Восставшие миры

Вилсон Фрэнсис Пол

Часть первая

НИГИЛИСТ

 

 

ГОД ЧЕРЕПАХИ

Глава 1

Нынче ночью должен умереть человек.

Худой светловолосый мужчина сидел в темноте и думал об этом. Задолго до прибытия на Трон он знал, что кому-то суждено погибнуть, но обещал — клялся всеми святыми, — что никто не погибнет от его руки и по его приказу. А сегодня, в этот вечер, все переменилось.

Он приказал убить человека. Не важно, что это убийца, которого надо убить, пока он снова кого-нибудь не убил. Не важно, что уже слишком поздно искать другой способ остановить его и что в результате будет спасена другая жизнь.

Он приказал убить человека. Ужасно.

Пока Канья и Йозеф, тени среди теней, разминались у него за спиной, светловолосый мужчина сидел неподвижно, глядя перед собой в окно. Окно находится невысоко. Города во внешних мирах растут вширь, а не ввысь, и города на Троне, в старейшем из внешних миров, исключения не составляют. По вечерам круглые фонари заливают улицы бледно-оранжевым светом, накопленным за день от солнца. Люди нескончаемыми потоками движутся к Залу Свободы на торжественную церемонию в честь Дня Революции. Вскоре он с двумя своими компаньонами присоединится к ним.

Светловолосый мужчина глубоко вдохнул, задержал дыхание, медленно выдохнул, надеясь слегка разрядить внутреннее напряжение. Ничего не вышло. Его родной мисё на подоконнике, реагируя на тугую пружину этого напряжения, высунул из глиняного горшка прямой ствол, застыв в позе токкан. Оглянувшись на прыгавшие, изгибавшиеся, кувыркавшиеся позади него тени, мужчина открыл рот, но слова не шли с языка. Ему вдруг захотелось вообще все бросить. План ничего подобного не предусматривал. Хорошо бы его отменить, да только невозможно. Начался ход событий, завертелись колеса, люди поставлены в щекотливое и опасное положение. Через это надо пройти. План принесет плоды через годы, но нынешние действия одного-единственного человека могут все погубить. Его необходимо остановить.

Светловолосый мужчина сглотнул — оказалось, горло пересохло.

— Пора.

Тени остановились.

В доимперские времена зал именовался Земным; планета, где он находился, носила название Целум. После революции его переименовали в Зал Свободы, а планету — в Трон, центр новой Империи внешних миров. Впрочем, на сводчатом потолке по-прежнему изображались созвездия так, как видятся из материнского мира, и сейчас к этим самым созвездиям кондиционеры гнали жаркий воздух, пропитанный зловонием спрессованной внизу толпы.

Дэн Брунин не обращал внимания ни на жару, ни на празднующих, толкавшихся вокруг. Мысли его были заняты совсем другим. Он старался держаться позади, что довольно легко удавалось, ибо каждый присутствующий стремился пробиться вперед, чтоб поближе увидеть Метепа VII. Отмечался День Революции — годовщина разрыва внешних миров с Землей.

Брунину не составляло труда смешаться с толпой. Ростом он был около метра восьмидесяти; черные волосы и бородку коротко стриг по современной тройской моде; обладал плотным сложением, близким к пухлости; носил повседневный засаленный и поношенный комбинезон. Единственная отличительная черта — треугольный, размерами с ноготь большого пальца, шрам на правой щеке, с виду то ли от ожога, то ли от пореза. Только ему самому известно, что шрам образовался на месте жестоко сорванного отцом куска кожи, пораженного нолеветолским лишаем, когда Дэну было пять лет от роду.

Толпившиеся вокруг него добропорядочные граждане не замечали, что его внимание, в отличие от них, обращено не на трибуну. Метеп VII, «правитель внешних миров», произносил ежегодную речь в честь Дня Революции — двести шестого, — и Брунин точно знал, что она ничем не отличается от всех прочих, которые он с большим трудом выслушивал за прошедшие годы. Вместо этого он внимательно разглядывал резные колонны, обрамляющие Зал Свободы. Между колоннадой и наружной стеной оставался узкий проход, и, хотя Брунин никого не видел, ему было точно известно, что наверху прячется один из его повстанцев, готовый положить конец карьере и жизни Метепа VII.

Выбить дыру в верхней части колонны было не так-то просто. Колонны сделаны из тройского камня вроде гранита, и нишу, куда поместился бы человек, пришлось три дня выжигать высокоэнергетическим лазером. Гигантский амфитеатр почти всегда пустовал, предназначаясь для редких государственных событий. Тем не менее ежедневная отправка туда четырех человек с необходимым оборудованием изрядно истрепала всем нервы.

Вчера утром убийцу запрятали в нишу, заделанную потом термостойким эпоксидным клеем. Обеспечили небольшой запас еды, воды, воздуха. Утром в День Революции, просвечивая зал инфракрасными лучами, имперские силы безопасности его не заметили.

Сейчас он уже вылез, размялся с радостным облегчением, собрал легкое лучевое ружье с дальнобойным прицелом. Сегодня великий день, говорил он себе. Метеп в последнее время старается не появляться на публике, а при редких явлениях его со всех сторон прикрывают. Нынче, в День Революции, позволил себе по традиции на несколько минут остаться без охраны. Убийца хорошо знает, как этим воспользоваться. Метеп должен умереть — это единственный способ покончить с Империей.

За себя киллер не боялся. Они с Брунином пришли к общему мнению, что убийце Метепа нечего опасаться официальной кары. Империя мгновенно развалится, в лучшем случае его объявят героем, в худшем — он затеряется в воцарившемся хаосе. Так или иначе, выйдет из переделки целым — если сумеет убить Метепа, прежде чем его обнаружит охрана.

Он поставил простой телескопический прицел. На такое оружие устанавливается и самый современный самонаводящийся прицел, но такой вариант был отвергнут из-за слабой возможности датчиков уловить ничтожное количество энергии, потребляемое подобным устройством, после чего охрана его засечет. Выбрав удобную позицию, он установил ружье на двуноге на краю узенькой перемычки. Метеп стоит перед ним метрах в шестидесяти. Простое дело — не надо делать поправок на расстояние, не надо целиться. Протонный луч ударит прямо в цель со скоростью света.

Убийца посмотрел вниз на толпу. Он чуть-чуть высунулся, но виден был только тем, кто стоял в дальнем конце зала, а все они глядели на сцену. Кроме одного. Возникло неприятное ощущение, будто при каждом взгляде на толпу кто-то внизу — не разберешь, мужчина или женщина, — поспешно отворачивается. Наверняка не Брунин, который стоит позади в ожидании смерти Метепа. Нет, его кто-то заметил. Почему ж нет сигнала тревоги? Возможно, сочувствующий или зевака, принявший его за охранника.

Лучше покончить с делом. Один выстрел… и все будет кончено, больше ничего не потребуется. Как только он выпустит лучевой заряд, взвоют сирены тревоги, сканеры за микросекунды засекут позицию, к нему мигом бросятся силы безопасности. Один выстрел — и он снова спрячется в нише в колонне. Но Метеп уже будет мертв с аккуратненькой дырочкой, выжженной в черепе.

Он почти против собственной воли глянул направо и вновь испытал нехорошее ощущение, будто кто-то на краю толпы поспешно отвернулся. Кто — не смог разглядеть. Вроде бы стоит у стены… мужчина или женщина — невозможно сказать.

Нервно передернувшись, он опять устремил взгляд вперед, приник правым глазом к прицелу, навел самую чуточку — так! В перекрестие прицела попало лицо Метепа с серьезнейшим выражением и застывшей улыбкой. Подняв голову, чтоб оглядеться вокруг, убийца вдруг почувствовал острый укол справа в шею. Вокруг все внезапно окрасилось красным — руки, ладони, оружие… ярко-красные. С затуманенным взглядом он попытался подняться с перемычки, которая стала скользкой и липкой, потом полыхнул ослепительный белый свет, а за ним последовала полная вечная тьма.

Женщина внизу, в толпе, ощутила на левой щеке что-то мокрое, дотронулась для проверки. Средний и указательный пальцы слиплись, приобрели алый цвет. На левое плечо упала другая крупная капля, потекла непрерывная красная струйка. Женщина закричала, окружавшие тоже, церемония прервалась, Метеп VII поспешно убрался со сцены.

Из подсобки доставили выдвижную платформу, подняли к перемычке. Под аккомпанемент испуганных вздохов присутствующих на пол спустили обескровленное тело потенциального убийцы вместе с неиспользованным оружием. Причина смерти была очевидна: диск в форме звезды размером с ладонь с пятью закругленными лезвиями вонзился в горло, перерезав правую сонную артерию.

Когда труп унесли, голос в динамике объявил об отмене дальнейшей вечерней программы и попросил очистить зал. Имперская охрана, обученная обращаться с толпой, начала подгонять стадо к выходу.

Брунин быстро влился в людской поток, пристально взглянул на павшего соратника, когда толпа двигалась мимо.

— Кто это сделал? — тихонько пробормотал он сквозь зубы. И громче повторил: — Кто это сделал?

Прозвучавший справа голос заставил его испуганно вздрогнуть:

— Мы не знаем, кто стоит за покушениями на убийство, сэр. Но не бойтесь, найдем злоумышленников. А теперь проходите, пожалуйста, не задерживайтесь.

Это был один из имперских охранников, молодой парень, случайно услышавший и ошибочно истолковавший вопрос. Брунин кивнул и отвернулся, пряча лицо. Его подпольная организация не имеет названия, и о ней никому не известно. Империя даже не думает о существовании какой-нибудь единой революционной силы. Редкие отдельные случаи с заложенными бомбами и покушениями на Метепа привели специалистов к выводу, что это выходки не связанных между собой злоумышленников. Внезапное учащение инцидентов объясняется подражательством — один террористический акт нередко влечет за собой другие.

Тем не менее Брунин отвернулся. Осторожность никогда не мешает. Выйдя на холодную темную улицу, он сразу выбрался из толпы и быстрым шагом направился к Имперскому парку. Дойдя, плюнул в табличку с названием заповедника.

Имперский парк! Кругом все имперское. Неужели всех и каждого на планете от этого не тошнит, в отличие от него?

Он отыскал любимое дерево, под которым часто размышлял, и уселся под ним, прислонившись спиной к стволу, вытянув ноги. Надо посидеть, успокоиться. Оставаясь на ногах, обязательно сделал бы глупость, скажем, бросился в озеро под холмом. Прижавшись к твердому дереву кирни, Дэн Брунин закрыл глаза, борясь с отчаянием, которое практически всегда поджидало поблизости. Вся его жизнь была яростной долгой борьбой с этим самым отчаянием, и он предчувствовал, что сегодня проиграет битву. Тьма подступала, сгущалась в душе, пока он сидел и старался найти хоть какие-нибудь основания дождаться завтрашнего дня.

Хотелось разрыдаться. В груди застрял огромный комок, который никак не удавалось вытолкнуть.

Революция кончена. Прервана. Мертва. Организация обанкротилась. Последние финансовые средства ушли на приобретение инструментов для сверления колонны и оружия по подпольным каналам. Хотя, будь Метеп VII сегодня убит, окупилась бы каждая марка.

Услышав шаги на дорожке, бегущей вверх от озера, Брунин разогнал тьму усилием воли и слегка разлепил веки. По тропинке бесцельно брела фигура, явно убивая время. Он на секунду закрыл глаза, потом снова открыл, слыша, что шаги остановились. Праздный гуляка стоял перед ним, ожидая, пока его заметят.

— Дэн Брунин, если не ошибаюсь? — спросил незнакомец, удостоверившись, что добился внимания.

Тон спокойный, уверенный, произношение какое-то гнусавое, непонятно знакомое, но не поддающееся идентификации. Мужчина высокий — на пять-шесть сантиметров выше самого Брунина, худощавый, с вьющимися, почти курчавыми светлыми волосами. Встал он так, что ближайший круглый фонарь светил у него за правым плечом, и черты лица полностью оставались в тени. Фигуру тоже не особенно разглядишь под плащом до колен.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил Брунин, стараясь найти в мужчине что-нибудь знакомое, хоть как-нибудь его опознать.

Он подобрал под себя ноги, готовый в любую минуту вскочить, как пружина. Ничего нет хорошего в незнакомце, который пытается заговорить с тобой в такой час в Имперском парке. Тут что-то не то.

— Я много чего знаю, кроме вашего имени.

Снова этот дразнящий акцент…

— Мне известно, что вы с Нолеветола. Известно, что появились на Троне двенадцать стандартных лет назад и за два последних года организовали несколько покушений на жизнь нынешнего Метепа. Я знаю, сколько человек в вашем маленьком партизанском отряде, знаю их имена, адреса. Знаю даже, как звали убитого нынче вечером человека.

— Может быть, и убийцу его тоже знаете?

Пока незнакомец говорил, Брунин протянул правую руку к щиколотке, крепко схватившись за рукоятку виброножа.

Силуэт головы незнакомца кивнул.

— Его убил один из моих помощников. А я сейчас ненадолго встретился с вами, чтобы уведомить — покушений на Метепа VII больше не будет.

Быстро извернувшись, Брунин выхватил из чехла оружие, привел в действие, вскочил на ноги. Линейное лезвие шириной в два сантиметра и толщиной в шесть ангстремов вибрирует с частотой в шесть тысяч герц. Режет не все, но никакой органический материал определенно не устоит.

— Интересно, что подумают твои «помощники», — выдавил он сквозь стиснутые зубы, бросившись в полусогнутом положении к незнакомцу и взмахнув у него перед лицом ножом, — когда найдут голову в одном конце Имперского парка, а тело в другом?

Незнакомец пожал плечами:

— Пусть сами скажут.

Брунина внезапно схватили сзади за обе руки, ловко вывернули вибронож, крепко приперли спиной к тому самому дереву и придержали на месте, ошеломленного, трясущегося, абсолютно беспомощного. Взглянув вправо-влево, он разглядел две фигуры — мужскую и женскую — в каких-то черных хламидах. У обоих волосы собраны на затылке в узел, а на лбу нарисован красный кружок. Грудь и талия сплошь перепоясаны и перекрещены ремнями, на которых висит всякая всячина… Брунина вдруг отчаянно затошнило. Он понял, кто это такие… Видел голограммы несчетное множество раз.

Флинтеры!

 

Глава 2

Метеп VII развалился в кресле с высокой спинкой во главе стола заседаний. Четверо молчавших мужчин сидели вдоль длинной стороны в похожих креслах меньшего размера, поджидая последнего члена Совета. Официальная жесткая властная маска спала с лица «правителя внешних миров». Расшитое белое одеяние застегнуто только наполовину, умеренно тронутые сединой темно-каштановые волосы небрежно падали на лоб, рельефные черты лица обмякли от усталости, белки голубых глаз, которые он без конца протирал, покраснели от раздражения. Правитель был жутко напуган.

Стены, пол, потолок помещения отделаны панелями из кирни, стол тоже изготовлен из этого зернистого твердого местного дерева. Так пожелал Метеп И, при котором оформлялся зал заседаний. Сменить оформление — все равно что изменить историю. Поэтому зал остается в прежнем виде.

Заставив себя расслабиться, Метеп откинулся на спинку кресла, поднял глаза к потолку, где в воздухе парили голографические изображения шести его предшественников. Взгляд остановился на Метепе I.

«Кто-нибудь когда-нибудь пробовал тебя убить?» — мысленно спросил он у помятого, почти живого лица.

Настоящее имя Метепа I — Фриц Рендерс. Родившись фермером и сознательно став революционером, он собрал вокруг себя оборванцев и бросил их в безнадежную, казалось бы, атаку на представительство земных властей на Троне, тогда называвшемся Целумом. Его ждал успех. Фриц Рендерс провозгласил независимость внешних миров от Земли, а себя — их правителем. Было это двести шесть лет назад, в первый День Революции. Потом на других планетах восстали другие колонии, свергая своих надзирателей. Кончились времена господства Земли над далекими звездными колониями. Родилась Империя внешних миров.

Впрочем, в точном смысле слова совсем не «империя». Колонисты не потерпели бы ничего подобного. Однако считалось, что монархическая личина психологически важна, когда имеешь дело с Землей с ее колоссальной экономической мощью. Само название — Империя внешних миров — внушает ощущение вечности и монолитного единства. С ней нельзя шутить шутки, по крайней мере номинально.

В действительности же Империя представляет собой просто демократическую республику, пожизненно избирающую главу — разумеется, при возможности отзыва. Каждый руководитель получает титул Метепа с соответствующим порядковым номером, что подкрепляет впечатление власти и неприкосновенности.

Но как изменилось положение дел! Первое заседание Совета вроде нынешнего состоялось сразу после революции с участием компании крепко битых, сильно пьющих революционеров и примкнувших к ним радикальных мыслителей. Из них целиком состояло правительство.

А теперь посмотрите: за два кратких столетия Империя внешних миров превратилась из горстки рассерженных победоносных звездных колоний в… деловое предприятие. Вот именно, в производственное предприятие. Которое ровно ничего не производит. Правда, на нем занято больше народу, чем на любом другом предприятии внешних миров, и валовой доход гораздо выше, хотя обеспечивается не за счет свободной торговли и оказания услуг, а главным образом благодаря налогам. Это производственное предприятие никогда никому не докладывает о прибыли и вечно остается в долгах, постоянно делая займы для покрытия дефицита.

Миловидное лицо Метепа VII, мужчины среднего возраста, на миг озарила скорбная улыбка, когда он довел мысль до конца: предприятию повезло, что оно распоряжается печатными станками, с которых текут деньги, иначе давно бы уже обанкротилось!

Он не сводил глаз с портрета Метепа I, который в свое время знал каждого члена правительства в лицо, по имени и фамилии. А нынешнему Метепу хотелось бы знать хотя бы представителей исполнительной власти. Быть Метепом — нелегкое дело. Тяжкий и утомительный труд, наделяющий, тем не менее, властью и славой, достойной любого мужчины. Говорят, будто этот высокий пост дает больше власти, чем добрый человек пожелает и чем дурному нужно. Впрочем, это твердят занудные пророки судного дня, пристально наблюдающие за каждым шагом великого мужа. Да, он обладает властью, но не один принимает решения. Каждый цивилизованный отколовшийся мир, кроме нескольких совсем свихнувшихся, присылает своих представителей в законодательное собрание. У них есть номинальная власть… пустячная, если честно сказать. Реальная власть над внешними мирами принадлежит Метепу и Совету Пяти. Когда явится Хейуорт, все истинные вершители судеб Империи соберутся в этом зале.

В общем, быть Метепом очень даже неплохо. По крайней мере, было до недавнего времени… до покушений. До сих пор было только одно покушение на Метепа IV, который издал закон об официальных платежных средствах. Дурацкая история: чиновник из Министерства сельского хозяйства, не получив повышения, полностью возложил вину на царствовавшего Метепа.

Здесь и сейчас происходит совсем другое. Нынче вечером предпринята третья за год попытка. В двух первых случаях были заложены бомбы — одна в его личный флитер, другая в главный выход с посадочной площадки на крыше дворца, где жил каждый Метеп, начиная с Третьего. Слава Ядру, обе вовремя обнаружили. А вот третья, сегодняшняя попытка… действует на нервы. Неприятна уже сама мысль, что кто-то сумел протащить в Зал Свободы лучевое ружье и приготовился выстрелить. А обезвредивший его способ — перерезанное каким-то смешным примитивным орудием горло — привел в ужас главу государства.

Не только некая неизвестная, ничем не проявившая себя группа старается лишить его жизни, но еще и другая, столь же неизвестная, ничем себя не проявившая, старается сохранить ему жизнь. Не знаешь, какой больше бояться.

Тут вошел Дейро Хейуорт, глава Совета Пяти, разом прервав тихое бормотание за столом и раздумья Метепа VII. По слухам, ходившим в некоторых кулуарах, этот уроженец Дерби, получивший образование на Земле, обладает на Троне и во всей Империи не меньшей властью, чем сам Метеп. Подобная болтовня раздражала Метепа VII, в последнее время отчасти утратившего уверенность в себе. Впрочем, приходится признать дьявольски блистательный ум Хейуорта. В любом своде законов и правил он всегда умудряется найти лазейку такого размера, чтобы пропихнуть любой проект, задуманный Метепом с советниками. Не обращая внимания ни на дух, ни на букву конституционных сдержек и противовесов, изобретает способы сделать законным практически все — по крайней мере, придать окраску законности. При редких неудачах заставляет законодателей переписать неудобный закон, что они делают с большой охотой. Замечательный человек.

И внешность примечательная: дотемна загорелая кожа контрастирует с чисто-белыми волосами — декадентская черточка, которую он подхватил на Земле, сохранив навсегда. По ней его узнают с первого взгляда.

— К сожалению, не могу сказать ничего нового об убитом убийце, Джек, — сказал Хейуорт, садясь в кресло справа от Метепа.

Как все члены Совета Пяти, он называл Метепа VII по имени, данному ему родителями сорок семь стандартных лет назад, — Джек Милиан. Близкие друзья, давным-давно его знавшие и помогавшие занять нынешнее положение, тоже так к нему обращались, хотя исключительно наедине. На публике он для всех оставался Метепом VII.

— Не надо его так называть. Ему не удалось стать убийцей. — Метеп выпрямился в кресле. — Говоришь, ничего нового?

Хейуорт отрицательно покачал головой:

— Мы знаем его имя, фамилию, адрес, знаем, что он был безработным. Относительно всего прочего складывается впечатление, будто он существовал в полном вакууме. Никаких сведений ни о знакомствах, ни об образе жизни…

— Проклятые безработные! — проворчал кто-то на дальнем конце стола.

— Не проклинайте их, — молвил Хейуорт в привычной воспитанной хладнокровной манере. — Они составляют значительный слой избирателей. Оставьте у них в карманах чуточку денег, дайте им продуктовые карточки, чтоб набить брюхо, и никаких перевыборов никогда не случится… Но вернемся к несостоявшемуся убийце. Мы непременно найдем к нему ниточку, после чего покончим с компанией, которая стоит за всеми этими покушениями.

— А что за штуковина его убила? — поинтересовался Метеп. — Никто не догадывается, откуда она взялась? Я никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже, — ответил Хейуорт. — Хотя мы выяснили, что это такое. Далеко не новинка. Фактически этому орудию пара тысяч лет. — Он в нерешительности помедлил.

— Ну?

Сидевшие за столом с нетерпением слушали.

— Нечто вроде бумеранга. Им пользовались на старушке Земле, когда люди еще не летали в воздухе.

Четверо других советников что-то забормотали.

— Древняя вещь? — уточнил Метеп.

— Нет. Новая. Изготовлена несколько лет назад. — Хейуорт вновь запнулся. — На Флинте.

За столом воцарилось полное глубокое молчание, как в открытом космосе. Его нарушил Кратер, раздражительный маленький тучный старый политик.

— Флинтеры? Здесь?

— Видимо, да, — подтвердил Хейуорт, барабаня перед собой по столу тонкими пальцами. — Или кто-то хочет навести нас на мысль о присутствии на нашей планете флинтеров. Так или иначе, судя по аккуратности, с какой было сделано дело, я бы сказал, мы столкнулись с реальной угрозой.

Лицо Метепа VII приобрело пепельный цвет, почти в тон костюму.

— Почему они на меня ополчились? Что флинтеры против меня имеют?

— Ничего, Джек, — успокоил его Хейуорт. — Ты не понимаешь. Бросивший бумеранг спас тебе жизнь. Разве не видишь?

Метеп видел только одно — роли полностью переменились. Тот, кто считал себя гроссмейстером, вдруг оказался пешкой на доске между двумя противостоящими друг другу силами — неизвестными и совершенно ему неподвластными. Самое страшное, что он утратил контроль над развитием недавних событий. В конце концов, затем он и Метеп, чтобы управлять событиями.

Он хлопнул по столу ладонью:

— Не имеет значения, что я вижу! Предпринимаются целенаправленные попытки меня уничтожить! До сих пор мне везло, но я не стану доверять удаче. Мне хотелось бы полагаться на опытную охрану. Уже были заложены две бомбы…

— …которые обнаружили, — тихо напомнил Хейуорт.

— Действительно, обнаружили. — Метеп VII понизил тон до уровня главного советника. — Хотя, в первую очередь, это следовало предотвратить! А нынешнее происшествие вовсе недопустимо! — Он снова перешел на крик. — Как мог кто-нибудь нынче внести лучевое ружье в Зал Свободы? Тем не менее кто-то внес. Как мог кто-нибудь взять меня на прицел? Тем не менее кто-то взял. И кто же не дал ему выстрелить? — Метеп оглядел сидевших за столом. — Не охранник, а некая неизвестная личность, как я теперь слышу, с Флинта! С Флинта! Тогда как без моего ведома на Троне вообще не должно быть ни единого флинтера! Вся моя охрана — чистый фарс, и хотелось бы знать почему!

К концу своей речи он буквально вопил. Совет Пяти уважительно внимал гневным крикам, замкнувшись в почтительном молчании.

Первым заговорил Хейуорт, озабоченно, по-деловому:

— Слушай, Джек. Нас это точно так же тревожит. Мы обеспокоены нисколько не меньше тебя. Сделаем все возможное для усиления и переобучения охраны, только для этого нужно время. Признаем: подобная угроза просто нам незнакома. Раньше таких проблем не было.

— Почему ж они возникли в данный момент? Почему на меня покушаются? Вот что мне хотелось бы знать!

— Пока не могу ответить на этот вопрос. Раньше нам всегда удавалось переадресовать любое недовольство к Земле, ткнуть пальцем в Солнечную систему и объявить: «Вот враг». Этот прием прекрасно срабатывал. Теперь я в нем не слишком уверен.

— Будь уверен, сработает.

Метеп VII уже взял себя в руки и снова развалился в кресле.

— Отчасти, конечно, сработает. Только кто-то здесь этого явно не слышит. — Хейуорт окинул взглядом остальных членов Совета. — Кто-то здесь думает, будто враг — это ты.

 

Глава 3

Проворные пальцы пробежали по волосам, ощупали одежду, обувь. Не найдя оружия, выпустили.

— Справа от вас Йозеф, — мужская фигура отвесила едва заметный поклон, — слева Канья. — Очередной поклон. — Канья собственноручно прикончила убийцу в Зале Свободы. Как я уже говорил, она бесподобно орудует бумерангом.

В данный момент Брунин думал только одно — все кончено. Если Метеп сумел заручиться подобной охраной, об убийстве нечего даже думать.

— Как же это ему удалось? — спросил он, обретая наконец дар речи. — Сколько он отвалил флинтерам, чтоб они сюда прилетели для грязной работы?

Светловолосый мужчина — лица так и не разглядишь — рассмеялся от чистого сердца:

— Бедненький Дэн Брунин! Никак не примирится с тем фактом, что и кроме него есть люди, не продающиеся ни за какие деньги! — После короткой паузы голос зазвучал сурово: — Нет, дорогой мой революционерчик, мы сюда прибыли не по просьбе Метепа. Мы сюда прибыли, чтоб его уничтожить. Причем не столько конкретного человека, сколько то, что он олицетворяет.

— Неправда! — воскликнул Брунин со всей громкостью, на какую осмелился. — Иначе не помешали бы нынче вечером!

— Даже не верится, что человек, сумевший создать столь эффективную террористическую группу прямо под носом имперской охраны, имеет столь наивное представление об Империи. Друг мой, вы столкнулись совсем не с монархией, несмотря на все внешние театральные признаки. Империя внешних миров — республика. Тут нет никаких кровных наследников. Метеп VII носит титул пожизненно, но, когда его не станет, преемника изберут, как когда-то его самого. А если Метепа VII убьют, его место до выборов займет временный заместитель.

— Нет! Империя рухнет! Народ…

— Народ придет в ужас! — резко, отрывисто перебил собеседник. — Ваша плохо законспирированная террористическая организация так его запугает, что он потребует ужесточить законы и принять более строгие меры против недовольных. В конечном счете вы только укрепите строй, против которого боретесь. Это надо немедленно прекратить!

Незнакомец умолк, давая собеседнику уяснить его мысль, а потом продолжал:

— В данный момент вы живы только потому, что мне нужна кое-какая помощь определенных членов вашей организации. Поэтому предлагаю выбор: либо вы действуете по моему плану, либо возвращаетесь на Нолеветол. Если предпочтете первое — встретимся сегодня вечером в самой последней кабинке таверны «Белый олень» на бульваре Роклинн. Если последнее, то должны сидеть к тому времени на борту орбитального челнока. Если попробуете выступить против меня, не проживете одного стандартного дня.

Незнакомец коротко быстро кивнул и направился туда, откуда пришел. Флинтеры с легким шорохом исчезли в темноте, и Брунин вдруг снова остался один под своим деревом. Как будто ничего не было. Как будто состоявшаяся беседа почудилась…

Ему внезапно захотелось вскочить, выбраться на яркий свет, замешаться в толпу. Покидая парк, он с шага перешел на бег в такт суматошно несущимся в голове мыслям. Флинтеры на Троне… хотят свергнуть Империю… Надо бы радоваться, но никакой радости это не вызывает. Прибыло подкрепление, хотя лучше бы вместо флинтеров его составили какие-нибудь инопланетяне из другой галактики.

О флинтерах никто ничего точно не знает, кроме того факта, что каждый представитель этой цивилизации вооружен до зубов и мастерски владеет практически любым оружием, которое изобрело человечество на протяжении своей письменной истории. Они тихо сидят в своем маленьком мире, иногда поступая, по слухам, в наемники. Когда и где — не засвидетельствовано ни в одном документе. Торговцам запрещено приземляться на Флинте, все сделки заключаются на орбите. Флинтеры не имеют сношений с Землей и вообще не признают законной имперскую власть. По всем общепринятым стандартам нездоровое общество, которое, однако, оказалось жизнеспособным и на удивление неагрессивным.

Дойдя до хорошо освещенного торгового квартала, Брунин замедлил шаг. По улицам слонялось немного народу. Даже здесь, в Примусе, центре Империи, столице самого космополитического из внешних миров, люди рано ложатся спать. Известия о попытке убийства Метепа прогнали их с улиц еще раньше. Разумеется, за исключением безработных. Любые волнения их оживляют, а поскольку завтра им нечего делать, можно шляться по городу сколько угодно. Иногда из-за этого возникают проблемы. Довольно серьезные, связанные с насилием. Невезучего чужака, а то и своего могут побить, пырнуть виброножом, подстрелить из бластера ради нескольких марок или просто развеивая тоску серого повседневного существования.

В любой другой вечер Брунин чувствовал бы себя неуверенно без оружия, проходя мимо кучек скучающих безработных. Однако подозрение, что из темных углов за ним следит флинтер, пересиливало все прочие страхи. Впрочем, юнцы на него внимания не обращали. Он сам безработный, живет и греется за счет ссуд на оплату жилья и покупку одежды, питается по бесплатным талонам. Вид потрепанный — вполне можно сойти за одного из них. Добравшись в конце концов до переулка, где находилась его однокомнатная квартирка, он крепко запер за собой дверь, рухнул на плоский надувной матрас в углу и затрясся.

Он больше не невидимка. Игра в партизана, неуловимого террориста, который наносит удар в темноте, бежит, снова бьет и стреляет, радостно возбуждала. Можно было оставаться тенью, безымянным символом бунта. Можно было пойти в публичное заведение, где есть видео, и, смешавшись со зрителями, посмотреть репортаж о собственных последних террористических актах в полном голографическом великолепии.

Теперь со всем этим покончено. Кому-то известно, как его зовут, откуда он и что делает. То, что знает один человек, вполне могут узнать и другие.

Флинтеры! Ничего не понятно. Для чего флинтерам рушить Империю? Они никогда не вмешивались в межпланетные дела. Им глубоко плевать, даже если б Земля вместе со всем освоенным космосом провалилась в галактическое ядро. Зачем теперь сюда явились?

А тот самый светловолосый мужчина… не с Флинта. Акцент почти узнаваемый, вот-вот вспомнится. Ну ладно. Не это сейчас волновало Брунина. Самая нехорошая деталь недавней сцены в Имперском парке заключается в том, что, похоже, светловолосый мужчина командует флинтерами. А флинтерам никто не указ. Они категорически не признают никакого намека на власть, едва помня о существовании прочего человечества… пожалуй, за исключением обитателей планеты Толива…

Толива! Брунин сел. Вот какой акцент у светловолосого мужчины — толивианский! Вот что связывает его с флинтерами. На память пришли школьные уроки истории внешних миров, умножая ассоциации.

Все началось с успр — непоколебимо индивидуалистической анархо-капиталистической философии, которая родилась на Земле еще до образования союза Востока и Запада. Ее приверженцы начали уходить из перенаселенного коллективистского мира, образуя крошечные замкнутые анклавы, стараясь отгородиться от окружающего глухой стеной. Невыполнимая задача. Вездесущее мировое правительство просачивалось в каждую щелку в их обороне, почти уничтожив движение.

Его спасла программа межзвездной колонизации. Любая достаточно крупная группа перспективных колонистов, отвечавшая установленным требованиям относительно среднего возраста и рудиментарных трудовых навыков, получала разрешение на свободное безвозвратное переселение на любую планету земного класса. Ей давали понять, что дальнейших контактов с Землей не будет и колония, попав в трудное положение, помощи не получит. Выплывай или тони — вот такое предложение. Земля без того по уши занята управлением собственным жутко умножившимся населением, колониями Солнечной системы и своими официальными звездными колониями. Она не имеет ни средств, ни возможностей взять на себя роль охранника только что образованных поселений.

Отклик оказался ошеломляющим. Приверженцы каждой утопической философии на Земле принялись отправлять на звезды делегации для строительства идеального общества. Отколовшиеся колонии, как их начали называть, множились во всех направлениях. Где бы разведывательная экспедиция ни обнаружила планету земного класса, там вскоре высаживалась отколовшаяся команда. Трагично, но вполне предсказуемо, что многим не удалось пережить полного оборота планеты. Впрочем, немалый процент удержался и выжил, превращая человечество в межпланетную расу в самом истинном смысле этого слова.

Программа служила двум целям. Во-первых, разнообразным философским теориям предоставлялась возможность проверить себя на деле. Если их создатели считают, будто они спасут человечество, пусть попробуют создать колонию в отколовшемся мире и посмотрят, что выйдет. Вторая цель непосредственно обеспечивала интересы нового единого земного государства — отправляя диссидентов на звезды, Земля выигрывала какое-то время на глобальную консолидацию. План работал прекрасно. Смутьяны получали непреодолимо заманчивое предложение, Земля вновь превращалась в теплое гнездышко для бесчисленной бюрократии. Решение необычайно легкое, на редкость эффективное… хотя Земле в будущем предстояло очень дорого за него заплатить.

К началу осуществления программы отколовшихся колоний успристы разделились на две отдельные, но абсолютно дружелюбные фракции. Каждая самостоятельно подала заявку на статус колонии, и обе были удовлетворены. Первая группа из рационалистов и чистых интеллектуалов вела себя тихо, замкнувшись на планете, которую они назвали Толивой. Вторая высадилась на суровую каменистую планету под названием Флинт. Ее составляли главным образом выходцы из Восточного Союза, которым как-то удалось привнести в успр пережитки древних азиатских культур. Каждый приверженец этой веры сам по себе представлял настоящую армию.

Обе эти отколовшиеся колонии, как и многие прочие, в первое столетие существования сталкивались с тяжелыми проблемами и одерживали победы; обе выжили, сохраняя в неприкосновенности свои версии философии успр. Именно эта самая философия позволила обеим планетам стоять в стороне, когда остальные отколовшиеся колонии принялись устанавливать связи с Землей, которая налаживала сеть торговых контактов с внешними мирами, а потом не участвовать в революции против экономической удавки, наброшенной на них той же самой Землей. Ни Толива, ни Флинт не присоединились к Империи внешних миров, игнорируя ее на протяжении двухсот лет.

А теперь, как прекрасно известно Дэну Брунину, обратили на нее внимание. Теперь Флинт и Толива изо всех сил стараются свергнуть Империю. Почему? Две планеты всегда поддерживали между собой культурные связи, чего не понимали и не разделяли другие отколовшиеся миры. Может быть, их сближает какая-то суть философии? Об успр Брунин не имел никакого понятия, не знал даже значения этого слова.

Или что-то еще? Похоже, у светловолосого незнакомца повсюду имеются соглядатаи. Может, ему известны какие-то тайные планы Метепа и Совета Пяти, чем и объясняется неожиданное появление на Троне толивианцев и флинтеров? Может быть, зреет что-то очень серьезное, раз они изменили многовековой политике невмешательства?

Брунин притушил свет, опрокинулся на спину на матрас. С Трона он улетать определенно не собирается. Ни за что — после таких трудов, потраченных на уничтожение Метепа. Впрочем, не собирается и случайно пасть жертвой какого-то дикарского флинтерского оружия.

Нет, завтра вечером он будет сидеть в «Белом олене», внимательно слушать, соглашаться на любые условия светловолосого мужчины, всячески ему подыгрывать, пока это соответствует его собственным целям. Так или иначе Дэн Брунин остается в живых.

 

Глава 4

— Это еще что такое?

— Листовки. Кажется, никто не знает, откуда они взялись, только ими обклеен весь город. По-моему, они тебя должны позабавить.

По рангу Метеп удостоился просмотреть листок первым, после чего Хейуорт раздал по столу экземпляры остальным членам Совета Пяти. После прошлой раздраженной вспышки Метепа за столом заседаний царила гораздо более спокойная атмосфера. Правитель смягчился, видя искреннюю заботу о его безопасности. В конце концов решено было свести к минимуму его и без того редкие появления на публике.

— Робин Гуд? — сардонически ухмыльнулся Кратер, просмотрев листовку, а потом взглянув на Хейуорта. — Неужели это…

— Верно. Старая земная легенда, — кивнул в ответ Хейуорт. — Робин Гуд грабил богачей и отдавал добро беднякам.

— Интересно, каких богачей он теперь собирается грабить.

— Надеюсь, не меня, — рассмеялся Беде, тощий министр путей сообщения. — А что это за эмблема внизу? Похожа на омегу со звездой внутри. Какой-нибудь красноречивый символ?

Хейуорт пожал плечами:

— Омега — последняя буква греческого алфавита. Если листовки выпустила некая революционная группа, возможно, она означает «последнюю революцию» или что-нибудь не менее драматическое. «Последняя революция звездных колоний»! Неплохо звучит?

— Очень плохо, — заявил Метеп. — Особенно если они совершают по вечерам покушения.

— Ох, сомневаюсь, что одно с другим связано, — медленно протянул Хейуорт. — В противном случае заранее отпечатанные листовки оповещали бы о твоей смерти. Тут же речь не идет ни о твоей гибели, ни о катастрофе. Может, кучка наркоманов, севших на земмелар… В любом случае я велел службе безопасности разобраться.

Беде вздернул брови.

— Но ведь омега к тому же обозначает ом — единицу электрического сопротивления. Сопротивления…

— По-моему, да, — подтвердил Крагер. — Даже если группировка Робина Гуда, которая, по всему судя, вообще может состоять из одного-единственного человека, считает себя революционной, листовка имеет чисто экономический смысл. И вполне компетентно составлена. Посмотрите на индекс цен. Прискорбно, но правда. Для покупки того, что в сто пятнадцатом году стоило сотню марок, нынче уходит сто пятьдесят. Марка сильно обесценилась за восемьдесят лет.

— Я бы, собственно, не сказал, будто сильно, — вставил Хейуорт, оторвав взгляд от записок, разложенных перед ним на столе.

— Конечно, — буркнул Крагер почти с явственным раздражением. — Земляне успели привыкнуть к инфляции.

— Земля недавно взяла под контроль экономику…

— …а мы, жители внешних миров, с прежней опаской относимся к этому.

Советник, старше Хейуорта по возрасту, перебил его, повысив тон и, пожалуй, чрезмерно подчеркивая местоимение «мы». Земное образование последнего до сих пор вызывало определенное раздражение в определенных имперских кругах.

— Ну и вам лучше бы привыкать, — посоветовал Хейуорт, не обращая внимания ни на какие подначки, — ибо нам еще долго придется мириться с инфляцией.

В поднявшемся за столом гуле прозвучал голос Метепа VII:

— Значит, как я понимаю, перед нами новые неприятные экономические перспективы.

— Далеко не приятные, — подтвердил Хейуорт. — Нынешний экономический спад — не циклический эпизод в экономике внешних миров, которые происходят время от времени на протяжении последнего десятилетия. У нас медленно, но неуклонно сокращается экспорт товаров на Землю при неснижающемся объеме импорта. Не стоит вам растолковывать, как это опасно.

Все слишком хорошо это знали.

— Есть у кого-нибудь светлые мысли насчет изменения положения дел, кроме наращивания инфляции? — спросил Крагер, вновь вернувшись к нейтральному тону.

— Есть. Только к этому я перейду позже. Тем из вас, кто следит за событиями, известно, что мы оказались меж двух развивающихся в данный момент тенденций. Жесткий контроль Земли над численностью населения наконец окупился. Она перестает нуждаться в зерне, в драгоценных металлах, причем гораздо быстрее, чем кто-нибудь думал. С другой стороны, население внешних миров умножается такими темпами, что имеющаяся ныне техника нас уже не спасает. Поэтому мы все больше нуждаемся в ее поставках из Солнечной системы.

— По-моему, ответ вполне ясен, — с полной уверенностью заявил Метеп VII. — Надо вкладывать в наши технические предприятия больше денег, чтобы они успешно конкурировали с земными.

— Может, форвардные субсидии? — предложил кто-то.

— Или налог на импортируемые с Земли товары? — добавил другой.

Хейуорт замахал руками:

— Надо действовать с предельной осторожностью, джентльмены. Если выделить кому-то субсидию, ее будут ждать и другие предприятия. А налог на импорт взбудоражит всю экономику — цены на технику взлетят на недосягаемую орбиту. Впрочем, Джек прав. Надо вкладывать деньги в полезное производство, но тайно. В полной тайне.

— Где же взять эти самые деньги? — снова встрял Крагер.

— Найдутся.

— Надеюсь, не с помощью очередного налога. Нынче мы забираем в среднем одну марку из каждых трех — семь из десяти по большому счету. Все видели, что случилось на Нике после объявления о повышении налога. Бунт. Девушка погибла. Здесь, на Троне, мне не хотелось бы этого видеть, большое спасибо!

Хейуорт снисходительно улыбнулся:

— Налоги — полезная, но жестокая вещь. Как всем вам известно, я предпочитаю регулировать денежную массу. Чистый итог тот же самый — у нас больше дохода, у денег меньше покупательной способности, — однако сам процесс почти незаметен.

— И очень опасен.

— Нет, если действовать правильно. Особенно сейчас, когда имперская марка еще сильна на межзвездном валютном рынке. Пока никто ничего не заметил, можно вкачивать в экономику гораздо больше денег, получая прибыль. Добрые граждане будут счастливы, видя лишние деньги в кармане. Цены, естественно, быстро будут расти, однако вину за это всегда можно свалить на безрассудные требования гильдий по повышению заработной платы или на стремление корпораций к прибыли. А можно и на Землю — обитатели внешних миров готовы винить ее в любой неприятности. Конечно, надо соблюдать осторожность. В первую очередь держать инфляцию на приемлемом уровне.

— Она уже около шести процентов, — буркнул Крагер, раздраженный назидательным тоном Хейуорта.

— Можно поднять до десяти.

— Слишком рискованно…

— Бросьте свои бессмысленные возражения, старина! — рявкнул Хейуорт. — Столько лет прожили при шестипроцентной инфляции — собственно, сами ее и устроили! А теперь протестуете против десяти. На кого вы работаете?

— Как вы смеете… — брызнул слюной побагровевший Крагер.

— Десять процентов безусловно необходимы. Чуть меньше — и экономику вообще оживить не удастся.

Метеп VII и остальные члены Совета Пяти переваривали данное заявление. Под руководством Хейуорта все они стали мастерами экономических манипуляций, хотя десять процентов… отмечают некую невидимую границу. Двузначная цифра инфляции как-то сильно пугает.

— Есть такая возможность, — заверил Хейуорт. — За нее, разумеется, надо благодарить Метепа IV. Если бы восемьдесят лет назад он не пробил закон об официальных платежных средствах, каждый внешний мир до сих пор пользовался бы своей валютой вместо имперской марки, и мы были бы бессильны. Теперь переходим к следующему вопросу…

Он открыл лежавшую перед ним папку, вытащил пачку банкнотов по одной марке и бросил на стол.

Метеп VII взял бумажку, внимательно присмотрелся. Чистая, ярко-оранжевая, только что с печатного станка, лоск атласный, благодаря специально обработанной пульпе дерева кирни, чтоб не салилась и не пачкалась отпечатками пальцев. По периметру с обеих сторон затейливая гравировка, на лицевой стороне красуется бюст Метепа I, на обратной — гордая крупная единица. После принятия в последние дни царствования Метепа IV закона о платежных средствах пробовали разные полимеры и от всех отказались. Только бумага из древесины кирни годилась почти идеально и обходилась гораздо дешевле. Он поднес бумажку к носу — хорошо пахнет.

— Надеюсь, ты не собираешься полностью перейти на электронные платежи по примеру Земли, — обратился он к Хейуорту.

— Как раз собираюсь. Это единственный способ поистине тонкого управления экономикой. Подумайте: центральный компьютер учитывает буквально каждый платеж! Мы говорим о субсидировании некоторых предприятий? С полной электронной системой расчетов можно дать, сколько нужно, тому, немножечко отнять у другого… Единственный способ действий на таких межзвездных расстояниях, с какими мы имеем дело. И с Землей тоже.

Метеп VII с продуманной рассчитанной медлительностью покачал головой. Насколько ему известно, именно в этом экономическом вопросе он разбирается лучше Хейуорта.

— Ты долго жил на Земле, Дейро, до тонкостей освоив управление экономикой. Но забываешь, с каким народом имеешь здесь дело. Во внешних мирах живут главным образом простые люди. Прежде они лишь обменивались товарами, пока кто-то не начал чеканить монеты из золота, серебра и прочих материалов, имеющих ценность для данной конкретной колонии. Метеп IV чуть не накликал на свою голову полномасштабный бунт, когда начал проталкивать законы о платежных средствах, превращая имперскую марку в единственную валюту, имеющую хождение во внешних мирах.

Он поднял бумажку достоинством в одну марку:

— Теперь ты даже ее хочешь у них отнять, обменяв на короткий гудочек в компьютерной банковской памяти? Хочешь объявить, что людям уже не позволено иметь деньги, которые можно держать в кулаке, пересчитывать, передавать из рук в руки, может быть, даже где-нибудь схоронить? — Метеп VII скупо, мрачно усмехнулся и вновь покачал головой. — Нет. И без того возникла кучка безумных маньяков, которые пытаются со мной покончить. Благодарю, с меня вполне достаточно. При одном намеке на твое предложение на меня ополчится каждый обитатель внешних миров, у которого имеется бластер. — Другой рукой он взмахнул «Хрестоматией Робина Гуда». — Лучше бы автор этой листовки предсказал мою смерть, чем повышение налогов. Нет, друг мой. Я не намерен стать единственным Метепом, свергнутым революцией. — Он поднялся, глядя прямо в глаза Хейуорту. — Считай свою идею запрещенной.

Хейуорт отвел глаза, осмотрел стол в поисках поддержки. Ничего не нашел. На заседаниях Совета Метеп обладал правом вето. Вдобавок досконально понимал психологию обитателей внешних миров — поэтому и стал Метепом. Так или иначе, вопрос закрыт. Хейуорт снова взглянул на Метепа VII, готовясь красиво пойти на попятный, но заметил на лице правителя изумленное озадаченное выражение. Метеп держал в руках два листка бумаги — в левой марку, в правой листовку Робин Гуда, — пристально их рассматривая и ощупывая.

— В чем дело, Джек? — спросил советник.

Метеп поднес к носу одну бумажку, другую, понюхал.

— Не было никаких краж гербовой бумаги? — обратился он к Крагеру.

— Нет, конечно. Мы храним бумагу столь же строго, как отпечатанные купюры.

— Листовка напечатана на гербовой бумаге, — объявил Метеп.

— Быть не может! — Министр финансов, схватил со стола листовку, помял, понюхал, рассмотрел на свет.

— Ну?

Старик кивнул ошеломленно и озабоченно, откинулся в кресле, которое принимало форму тела.

— Точно, гербовая бумага.

Надолго воцарилось полное молчание. Присутствующие вдруг поняли, что автор листовки, к которой они только что так легкомысленно относились, не обезумевший радикал, потеющий в каком-то грязном подвале где-то в Примус-Сити, а, скорей, человек или группа людей, которым удалось незаметно для всех украсть гербовую бумагу. И в высшей степени презирающих имперскую марку.

 

Глава 5

«Белый олень» стал совсем другим, понял худой светловолосый мужчина по имени Питер Ла Наг, переступив порог. Оформление прежнее: роскошные стенные панели, стойка бара из цельного дерева кирни, дощатый пол… В этом смысле все в целости и сохранности, наряду с запрещением допуска женщин. За пять стандартных лет, прошедших после его последнего приезда на Трон, когда он выпивал и закусывал в «Белом олене», с виду ничего не изменилось и не обновилось.

Изменилась атмосфера и уровень шума. Завсегдатаи не замечали, что за стойкой бара стихли разговоры. Никто не обращал на это внимания, кроме Ла Нага после пятилетнего отсутствия. С годами болтовня стала тише, паузы дольше. Дело не в увеличении среднего возраста посетителей и не в том, что старым знакомым практически уже нечего рассказать. Видны новые лица, кое-какие прежние исчезли. Тем не менее молчание неотвратимо расползалось.

В открытых барах это не так бросалось в глаза. Присутствие женщин как бы поднимало настроение, вносило в залы определенный оптимизм. Общаясь с противоположным полом, мужчины надевали другие маски, изображая крутых настоящих ребят, благополучных, уверенных, у которых все под контролем.

Но в заведениях вроде «Белого оленя», где не бывало женщин, маски оставались дома. Какой смысл пускать пыль друг другу в глаза? Поэтому атмосфера мрачнела, сперва незаметно, к концу вечера ощутимо. Отчаяния, безусловно, не чувствовалось. Времена не так плохи. Вряд ли назовешь хорошими, но и наверняка не плохие.

Плохим было будущее. Никто уже не ждет завтрашнего дня с решимостью и отвагой, не собирается выжать его до капли, чего-то добиться, бросившись в бой. Завтра придется бороться за то, что имеешь, или стараться отдать поменьше, с неохотой, с максимальным сопротивлением.

У каждого мужчины есть мечты: первостепенные, второстепенные и так далее. Мужчины, собравшиеся в баре «Белый олень», от них отказались. Не среди ночи с мучительным воплем, а понемногу теряя надежды, понемногу утрачивая перспективы. Первостепенные мечты отброшены полностью, настал черед второстепенных… Может, еще чуть-чуть подержимся за третьестепенные.

Возникало невысказанное, но уверенное впечатление, будто некая гигантская машина неустанно пожирает, перемалывает, преобразует в никому не нужную энергию все стремления, волю, отвагу и никто не знает, как ее выключить. Иногда в тишине люди действительно слышат, как крутятся шестеренки.

Ла Наг выбрал кабинку в дальнем конце зала, уселся один в ожидании. Пять лет назад он недолгое время был завсегдатаем этого бара, главным образом слушая окружающих. Сведения, собранные разведчиками, которых Тол ива издавна засылала на Трон, не шли ни в какое сравнение с тем, что можно было услышать за один вечер от собиравшихся здесь людей, изнутри досконально знающих местную общественную систему, общественные настроения, государственную политику. Сегодня некоторые постоянные посетители с долгим стажем бросали на него внимательный вопросительный взгляд, чуя что-то знакомое, но угадывая, что в компании он не нуждается.

Если Ла Наг все правильно понял, на что он надеялся, Дэн Брунин с минуты на минуту должен шагнуть в парадную дверь. С ним надо вести себя осторожно. Разумные доводы бесполезны. Страх — вот что на него подействует. Правильно отмеренная доза поставит на место; чуть переборщи — и он либо сбежит, либо ринется в атаку, как загнанный в угол зверь. Опасный, взрывоопасный человек, но, чтобы план осуществлялся по расписанию, помощь Брунина жизненно необходима. Удастся ли удержать его от отчаянного безумства? Наверняка не скажешь, и это очень плохо.

Ла Наг начал припоминать все, что знал о Брунине. Родился на обширных сельскохозяйственных землях Нолеветола, почти не получил образования, целыми днями собирал урожай на инопланетной родительской ферме. С отцом возникли трения, усилились и достигли пика, после чего юный Дэн Брунин бежал — предварительно избив отца до потери сознания. Он как-то умудрился добраться до Трона, где прожитые на улицах Примуса годы закалили и приучили его к городскому образу жизни.

По пути Брунин пришел к заключению, что Империю необходимо свергнуть, причем свергнуть ее должен именно он — любыми средствами, — и признал самым прямым путем к цели убийство правившего Метепа. Его обязательно надо остановить, ибо это грозит гибелью планам Ла Нага.

Когда Брунин вошел, и без того тихое бормотание у стойки бара совсем смолкло, как обычно бывает при вторжении чужака в обособленную компанию. Зная, что вид у него неуверенный и растерянный, он крепко стиснул под бородкой губы, обшаривая зал острым взглядом, и заметил в углу махнувшего рукой светловолосого незнакомца. Разговоры за стойкой постепенно вернулись к прежнему уровню громкости.

Напрягшись каждой мышцей, готовый в любую секунду отпрянуть при первом признаке опасности, Брунин осторожно прошагал к кабинке, уселся напротив Ла Нага.

Теперь он впервые по-настоящему его увидел. Вчера вечером разговаривал с неопределенной тенью — сейчас перед ним фигура из плоти и крови… по правде сказать, не слишком впечатляющая. Худое лицо с угловатыми чертами, с орлиным носом, торчащим между зелеными глазами с внимательным твердым взглядом, все это обрамлено непослушными, почти лохматыми светлыми волосами. Длинная шея, длинные ноги и руки с длинными тонкими, почти изящными пальцами. Без вчерашнего широкого плаща заметна чуть ли не болезненная худоба; на незнакомце только комбинезон и жилетка — то и другое темно-зеленого цвета.

— А дружки твои где? — поинтересовался Брунин, оглядывая помещение.

— На улице.

Незнакомец, уже заказавший себе темный эль, сделал знак бармену, который принес отставленный в сторону поднос, поставив перед Брунином рюмку с бесцветным крепким самогоном из тройского гибридного зерна и кувшин с водой.

Брунин вытер губы тыльной стороной ладони, стараясь скрыть потрясение: ему предложено выпить именно то, что он предпочитает! Один этот маленький фокус безнадежно лишил его всякой надежды держаться со светловолосым мужчиной на равных. Он был сокрушен полностью и хорошо это понял.

— Хочешь передо мной выпендриться?

— Безусловно надеюсь. Хочу, чтоб ты почувствовал полный и всеобъемлющий благоговейный страх перед моей организацией и мной самим… переменив… отказавшись от собственных планов и присоединившись ко мне.

— Не вижу особого выбора.

— Можешь вернуться на Нолеветол.

— Ничего себе выбор! Все равно что связаться с твоими прихвостнями флинтерами. — Брунин поднял рюмку. — За «новый порядок», или что ты там задумал.

Незнакомец приподнял за ручку свою кружку с элем, но пить не стал. Вместо того дождался, пока собеседник проглотит спиртное, и провозгласил свой собственный тост:

— За то, чтобы не было никакого «порядка».

— Выпью за это, — согласился Брунин, снова хлебнув из рюмки огненной жидкости, тогда как собеседник осушил пол кружки. Такой тост ему по душе. В конце концов, может, все будет не так уж и плохо.

— Меня зовут Ла Наг, — представился незнакомец. — Питер Ла Наг. — Он вытащил и положил на стол маленький кубик. — Мне его дали флинтеры. Устройство создает сфероидную оболочку, которая искажает любые звуковые волны, проходящие по периметру. В радиусе около метра. Вряд ли здесь кто-то сильно заинтересуется нашей беседой, но нам предстоит обсудить кое-какие деликатные вопросы, а после всех недавних покушений… — Тут он сделал паузу, неодобрительно скривив тонкие губы. — Нежелательно, чтобы какой-нибудь слишком бдительный гражданин обвинил нас в подстрекательстве к бунту.

Ла Наг нажал сверху на кубик, и разговоры у стойки внезапно смешались, заглохли. Нельзя разобрать ни единого слова.

— Очень хорошая вещь, — одобрительно кивнул Брунин, мигом вообразив десятки ситуаций, когда кубик весьма пригодился бы.

— Да, знаешь, флинтеры просто помешаны на обеспечении неприкосновенности личной жизни. Собственно, в технологическом смысле ничего нового. Кроме карманных размеров. Ну…

— Когда свалим Империю?

Вопрос Брунина, перебившего собеседника, звучал наполовину шутливо, наполовину смертельно серьезно. Он обязательно должен был это знать.

— Не через пару лет, — чистосердечно ответил Ла Наг.

— Слишком долго! Мои ребята ждать не могут!

— Лучше пусть обождут.

Фраза повисла в воздухе, как раскачивающаяся петля. Брунин ничего не сказал, глядя в рюмку, покачивая бесцветную жидкость. Напряженный момент миновал, и Ла Наг снова заговорил:

— Как я полагаю, почти все твои люди — тронцы.

— Все, кроме меня и еще одного.

— Для определенного очень важного пункта моего плана понадобится именно такая группа. Нужны местные жители. Согласятся помочь?

— Конечно… особенно если не будет другого выбора.

Голова Ла Нага быстро, энергично дернулась. Один раз.

— Мне не надо такого сотрудничества. Я тебя сюда позвал потому, что счел умным мужчиной, и потому, что у нас с тобой одна цель — покончить с Империей внешних миров. Ты создал своего рода подполье — инфраструктуру из верных людей. По-моему, им не стоит отказываться от возможности сыграть свою роль. Только ты и они должны играть ее по-моему. Я рассчитывал на ваше содействие. Мой план должны осуществить хорошо осведомленные энтузиасты. Если тебе с твоей когортой это не по силам, тогда вообще не участвуйте.

Брунин нутром чуял — тут что-то не так. Чересчур мало сказано. Где-то проскальзывает обман, а где — не угадаешь. И еще что-то видно в худом мужчине, сидевшем напротив него за столом, — нетерпение? В других обстоятельствах Брунин уклонялся бы от ответов, хитро выпытывая, в чем, собственно, дело. А у этого типа флинтеры стоят настороже, ждут сигнала. Вовсе не хочется играть с ними в игры.

— Что у тебя за план? Зачем толивианец явился на Трон совершать революцию?

Ла Наг улыбнулся:

— Приятно, что я не ошибся, оценивая твою сообразительность. Наверно, акцент меня выдал?

— И акцент, и флинтеры. Прошу отвечать на вопрос.

— Боюсь, в данный момент ты доверия не заслуживаешь. Будь уверен — готовится сцена оглушительного крушения Империи, но без кровопролития.

— Значит, ты фантазер и дурак! Нельзя свалить Империю, не убрав со сцены Метепа и Совет Пяти. А единственный способ убрать это дерьмо — прожечь в тупых башках дырки. Тогда увидишь, как все мигом развалится! Любой другой способ — пустая трата времени. Напрасный труд! Бесполезно!..

Лицо Брунина гневно перекосилось, в уголках губ скопилась слюна, угрожая брызнуть во все стороны. Постепенно повышая тон, он к концу краткой пламенной речи кричал во все горло, стуча кулаком по столу. Потом с усилием взял себя в руки, вдруг обрадовавшись, что Ла Наг принес с собой глушитель.

Толивианец медленно многозначительно покачал головой:

— Иначе ничего не добьешься, кроме смены охраны. Ничто существенно не изменится, точно так же как ничто существенно не изменилось по сравнению с доимперскими временами, когда внешними мирами управляла Земля.

— Ты забыл про народ! — воскликнул Брунин, понимая, что как бы взывает к древнему богу. — Народ знает, что дело плохо. Империи всего двести лет, а она уже загнивает! После убийства Метепа народ восстанет…

— Народ ничего не сделает! Империя надежно себя оградила от народного бунта на Троне, тогда как только здесь революция будет реально хоть что-нибудь значить. Бунты в прочих мирах вообще никому не нужны. На расстоянии в несколько световых лет они ничуть не опасны для власти.

— Никакое правительство не способно надежно обезопаситься от революции.

— Абсолютно согласен. Но подумай: больше половины — половины! — населения Трона полностью или большей частью получает деньги от Империи.

Брунин фыркнул и осушил рюмку.

— Не смеши!

— Как ни смешно, это правда. — Ла Наг принялся загибать пальцы левой руки. — Безработные, пенсионеры, учителя, полиция, чиновники, все, кто служит в вооруженных силах или как-нибудь с ними связан, — в ход пошли пальцы правой, — уборщики и техники, монтеры и ремонтники, налоговые инспекторы и сборщики, тюремное начальство с подчиненными, пройдохи, задействованные в бесчисленных бюрократических программах… — Пальцы на обеих руках кончились. — Тошнотворно длинный перечень. Водораздел был тихонько достигнут и тихонько пройден одиннадцать стандартных лет назад, когда пятьдесят процентов населения Трона попало в финансовую зависимость от Империи. Событие тайно отпраздновали. Публику не приглашали.

Брунин с обмякшим лицом неподвижно застыл под напряженно-внимательным взглядом Ла Нага, чуть коснувшись нижней губой ободка рюмки. Потом поставил ее на стол.

— Клянусь Ядром!..

Толивианец прав.

— Ах! Дошло? — удовлетворенно улыбнулся Ла Наг. — Понял теперь, что я имел в виду под безопасностью: государство предохранило себя от побоев, превратившись в кормящую руку. Оно внедрилось в жизнь максимального множества граждан в неизменной роли помощника и благодетеля, однако неизменно стараясь, чтоб от него зависел их уровень жизни. Пускай их не заставишь любить государство, можно заставить сильней и сильней на него полагаться. А разбить цепи экономических потребностей гораздо труднее, чем настоящие рабские.

— Невероятно! — хрипло пробормотал Брунин. — Я никогда и не думал…

— Впрочем, тут Империя внешних миров вовсе не оригинальна. В истории человечества разные государства с разным успехом проделывали то же самое. Просто Империи лучше других удалось это скрыть.

Ла Наг выключил глушитель, махнул официанту — разговоры за стойкой стали чуть разборчивей. Дождавшись спиртного и снова включив аппарат, он продолжил:

— Империя больше всего заботится о гражданах Трона, держа их в телячьей сонливости. Другие внешние миры, за примечательным исключением Флинта и Толивы, не получают ровно ничего, кроме оккупационных отрядов — виноват, кажется, их называют «охранными гарнизонами». Чем объяснить подобную несправедливость? Тем, что разъярившихся граждан других планет можно проигнорировать, тогда как разъяренные тронцы могут свергнуть Империю. Логичный вывод: чтоб свергнуть Империю, надо настроить против нее граждан Трона. Против государства! А не против безумца, убивающего избранных представителей, вызывая тем самым сочувствие к государству. В результате чего врагом становится он, а не государство.

Брунин обмяк на сиденье, не пригубив стоявшей перед ним второй рюмки с выпивкой. В душе его в пляске смерти кружились противоречивые чувства. Он понимал, что момент, безусловно, критический. Ла Наг внимательно наблюдал за ним, стараясь догадаться, согласится ли он обрушить Империю косвенным способом. Если по-прежнему будет настаивать на лобовой атаке, возникнут проблемы.

— Ясно я выражаюсь? — спросил Ла Наг, переждав несколько мрачных минут. — По-прежнему думаешь, будто Империя рухнет после убийства Метепа?

Брунин сделал долгий глоток спиртного, не сводя глаз с рюмки в своих руках, и уклончиво пробормотал:

— Даже не знаю, что мне сейчас думать.

— Прошу честно ответить. Вопрос слишком важный, чтоб хитрить, сохраняя лицо.

Брунин, резко подняв голову, взглянул прямо в глаза Ла Нагу:

— Ладно — не думаю. Убийство Метепа не свалит Империю. Только я все равно хочу его убить!

— Почему? По каким-нибудь личным причинам?

Ла Нага явно удивляло упорство Брунина.

— Нет… По принципиальным. Он главный!

— Поэтому ты хочешь свергнуть Империю? Потому что он главный?

— Да!

После этого воцарилось молчание.

— Признаю, — согласился Ла Наг. — И почти понимаю.

А ты сам почему за это взялся? — допытывался Брунин, напряженно подавшись вперед. — Только не надо рассказывать о каких-нибудь личных причинах — у тебя есть деньги, силы, флинтеры. Толивианские «гномы» сроду не возьмутся за то, из чего нельзя извлечь прибыль. На что они рассчитывают? И как, скажи, ради Ядра, мы со всем этим справимся?

Ла Наг слегка наклонил голову, слыша местоимение «мы», полез в карман жилетки и вытащил три бумажки по пять марок.

— Вот что хранит Империю. Мы покажем верхам и всем, кто на них полагается, насколько они ненадежны и дешевы. Отчасти эту задачу вместо меня уже выполнила сама Империя. — Он выбрал самую старую бумажку и протянул Брунину. — Прочти, что написано в правом нижнем углу.

Брунин, прищурясь, прочитал с запинкой: «Банковский билет по требованию обменивается имперским Министерством финансов на золото».

— Посмотри на дату. Давно это было написано?

Брунин опустил глаза и вновь поднял.

— Двадцать два года назад.

Он был озадачен и одновременно сердился на собственную озадаченность.

Ла Наг протянул другую бумажку:

— А вот этой всего десять лет. Читай.

— «Банковский билет служит официальным средством оплаты любого долга, государственного и частного, и обменивается имперским Министерством финансов на законные платежные средства».

По-прежнему абсолютно неясно, к чему идет дело.

Ла Наг сунул третью бумажку:

— А вот эта попалась мне в руки сегодня — последний образец.

Брунин без всякой просьбы прочел:

— «Банковский билет служит официальным средством оплаты любого долга, государственного и частного». — Пожав плечами, вернул все три банкнота. — Ну и что?

— Боюсь, сегодня больше ничего не смогу рассказать. — Ла Наг взмахнул самой старой бумажкой. — Просто подумай: чуть больше двух стандартных десятилетий назад это было, несмотря ни на что, золотом. А это, — он махнул новым банкнотом, — простая бумага.

— И поэтому ты стараешься свергнуть Империю? — Брунин недоверчиво помотал головой. — Да ты еще дурней меня.

— Все объясню на борту корабля.

— Какого корабля? Не собираюсь никуда лететь.

— Мы полетим на Землю. То есть если пожелаешь.

Брунин потрясенно вытаращил глаза:

— Шутишь?

— Ни в коем случае, — с раздражением бросил Ла Наг. — Полет на Землю — не тема для шуток.

— Зачем же… — Брунин на полуслове умолк, глубоко вздохнул и прищурился. — Землян сюда лучше не впутывай! Иначе я тебе мигом шею сверну на этом самом месте, и никакая шайка флинтеров не поможет!

На лице Ла Нага выразилось недовольство возникшей проблемой с Землей.

— Не хами. Есть на Земле один человек, с которым я лично должен увидеться. Возможно, от его ответа на некое предложение всецело зависит успех или провал моих планов.

— Кто такой? Главный Администратор или какой-то другой крупный кусок дерьма?

— Нет. Он широко известен, но абсолютно не связан с правительством. И уже знает о моем приезде.

— Кто же это?

— Узнаешь, когда прилетим. Едешь?

Брунин передернул плечами:

— Не знаю… Просто не знаю. Встречусь сегодня вечером с товарищами, обмозгуем. — Он подался вперед. — Только ты растолкуй, к чему клонишь. Мне мало пары туманных намеков.

Брунин обратил внимание, что с той минуты, как он вошел в таверну, Ла Наг старательно следил за выражением собственного лица, на котором отражался небогатый небрежный и легкий мимический репертуар, рассчитанный на желаемый эффект. А теперь прорвались подлинные эмоции. Глаза вспыхнули, губы напряженно-яростно сжались.

— К революции, дорогой мой Брунин. Я предлагаю тихую революцию без крови и грома, которая, тем не менее, потрясет этот мир и мировоззрение всех внешних миров так, что с ней не сравнится никакая буря насилия. В истории полным-полно косметических революций, когда на старую физиономию накладывается немного грима или, если взять более разрушительные и насильственные примеры, на старое туловище насаживается новая голова. Моя революция совсем другая. По-настоящему радикальная… то есть ударившая в самый корень. Я хочу преподать внешним мирам урок, которого они никогда не забудут. Когда я покончу с Империей и со всем, что с ней связано, народы внешних миров поклянутся во веки веков не допускать такого положения, в каком они находятся в данный момент. Никогда!

— Как же это сделать, черт побери?

— Уничтожить вот это, — Ла Наг бросил на стол бумажные марки, — и заменить вот этим.

Он полез в другой карман жилетки и вытащил металлический круглый диск, желтый, достаточного размера, чтобы уместиться в глазнице покойника, и тяжелый — очень тяжелый. С обеих сторон на нем была отчеканена звезда, вписанная в греческую букву омега — символ ома, единицы электрического сопротивления.

Кружок должен был собраться нынче вечером в обычном месте. Вслух Брунин всегда называл представителей своих крошечных революционных кадров «товарищами», а в мыслях и в душе — «группой Брунина». Состав смешанный — профессор Закария Брофи из Университета внешних миров; Рэдмон Сейерс, многообещающий видеорепортер; Сеф Вулвертон, служащий центра связи; Грэм Хутр из Министерства финансов; Эрв Сингх, работающий в одном из региональных центров доходов. Еще несколько временных членов присоединялись и покидали группу в зависимости от настроения. Двое первых, Зак с Сейерсом, недавно ушли, не признавая убийство приемлемым способом, остальные остались, явно не без колебаний. А с другой стороны, кто у них еще есть?

На крыше сидел лишь один человек — Сеф Вулвертон.

— Где остальные?

— Никто не придет, — сказал Сеф, крупный костистый мужчина, первоклассный наладчик компьютерной техники. — Ни один.

— Почему? Я всех предупредил, оставил сообщения. Сказал, разговор очень важный.

— Они тебя покинули, Дэн. После вчерашнего все считают тебя сумасшедшим. Я с тобой уже давно знаком и с уверенностью не скажу, что они ошибаются. Ты без нашего ведома, без нашего согласия потратил общие деньги на наемного убийцу… Все кончено, Дэн.

— Ничего не кончено! Я создал группу! Вы не можете меня просто выкинуть…

— Да никто тебя не выкидывает. Мы сами уходим.

В тоне Сефа сквозило сожаление, но и непреклонная решимость.

— Слушай… Может быть, я начну новое дело. Совсем другое… — Язык Брунина не поспевал за лихорадочной мыслью. — Только что познакомился с одним типом, который может придать нашему делу другой поворот. Предлагает новый способ развалить Империю. От такого шанса даже Зак с Сейерсом не отказались бы.

Сеф покачал головой:

— Сомневаюсь…

— Уговори их поймать этот шанс!

— Чтобы они тебе снова поверили, шанс должен быть абсолютно надежным.

— Будет. Я гарантирую.

— Объясни, о чем речь.

— Не сейчас. Сперва кое-куда надо съездить.

— Ладно, — пожал Сеф плечами. — У нас вагон времени. По-моему, Империя никуда не денется.

Он повернулся, не попрощавшись, шагнул в спусковой пневматический желоб, оставив Брунина одного на крыше. Поведение Сефа ему не понравилось. Пусть бы лучше сердито кричал и махал кулаками. Сеф смотрел на него так, будто он совершил недостойный поступок. Нехороший взгляд.

Брунин посмотрел на звезды. Хочешь не хочешь, видно, придется лететь на Землю. Другого выхода не остается, нет иного способа сберечь разрозненные остатки «группы Брунина». С помощью Ла Нага он снова всех соберет и продолжит с того, на чем остановился. Стоит только раскусить новичка, обязательно найдется способ направить его в нужную сторону.

Почему бы не слетать на Землю? Кому еще выпадает возможность совершить подобное путешествие даром? Мало кто из жителей внешних миров вообще там бывал. А его в данный момент так интересуют замыслы толивианца, что ради разгадки он готов отправиться куда угодно.

 

Глава 6

Венсан Стаффорд праздно висел у борта «Веселой Тилы», не улетая в бесконечное пространство только благодаря тонкому тросу. Восхитительная, хоть и непредусмотренная задача контроля над всем наружным навигационным оборудованием модуля была возложена на него, как на второго помощника штурмана. Для этого требуется определенное практическое знакомство с техникой, превышающее способности регулярной команды наладчиков. На это способен только член гильдии навигаторов. Поскольку Стаффорд имел самый низший чин, какой только можно представить, впервые получив от гильдии назначение, для этой задачи выбрали его.

Заполнив первый контрольный бланк, он не испытывал никакого желания вернуться в шлюз, где можно было бы снять снаряжение, вновь ощутить вес тела. Вместо того свободно парил без движения, не сводя глаз с кольца грузовых гондол вокруг модуля управления — изящно закругленного ожерелья из редких камней удивительной формы, связанных невидимой нитью, отражающих далекий свет.

Груз зерна готов отправляться на Землю. Многие сельскохозяйственные миры используют это место в критической точке гравитационного поля звезды Трона в качестве отправного пункта для транспортировки на Землю экспортных товаров. Грузовые гондолы сбрасываются и соединяются друг с другом пересекающимися по полукругу силовыми лучами. Когда ромашка становится достаточно крупной, чтобы гарантировать прибыльный прогон, подключается контрольный модуль с командой, и можно пускаться в путь.

Впрочем, нынешний полет не совсем обычный. На Землю вместе с грузом летят два пассажира. Случай из ряда вон выходящий. С Землей не контактирует почти никто из внешних миров, за исключением дипломатов. Дипломаты летают на официальных крейсерах, а все прочие — на чем придется. Видно, эти два пассажира богатые: полет к Земле даже с грузом зерна недешев. Хотя с виду не скажешь. Один в темной одежде, с темной бородой, в мрачном расположении духа, другой — светловолосый, внимательный, крепко держит под мышкой деревце в горшке. Странная парочка. Интересно, задумался Стаффорд…

…и вдруг понял, что зря тратит время. Это его первый полет в качестве навигатора — надо быть в наилучшей форме. Гильдия долго не предлагала ему места. Потратив положенные шесть стандартных лет на ускоренное подсознательное усвоение всех аспектов межзвездных полетов от космологии до подпространственной физики, от тонкостей протон-протонной тяги до последствий отказа термостата командного модуля, он жаждал ринуться в межпланетную бездну. К сожалению, бездна его не ждала. Транспорты отправляются не так часто, как раньше, поэтому новоиспеченный навигатор немыслимо долго числился первым в списке претендентов на должность.

Венсан Стаффорд не многого просил от жизни. Хотел лишь получить возможность летать от звезды к звезде, чтобы заработка хватило на самого себя и жену, а со временем, при экономии, может быть, на покупку собственного дома и на содержание полноценной семьи. Ему вовсе не нужно богатство, кубышки, набитые золотом.

Когда почти отчаялся получить назначение, пришло известие, что отныне он официальный космолетчик. Вот и начало карьеры. Стаффорд рассмеялся под шлемом, подтягиваясь на тросе к шлюзу «Тилы». Жизнь прекрасна. Он даже никогда не догадывался, как она порой бывает прекрасна.

— А куст для чего? Таскаешься с ним, как с младенцем.

— Это не куст, а дерево, — поправил Ла Наг. — Мой лучший друг.

Брунин не нашел в этой шутке — если поправка задумывалась как шутка — ничего смешного. Нервы были на пределе, он дергался, злился. На пути к Земле «Веселая Тила» трижды запрыгивала и выпрыгивала из подпространства, что каждый раз сопровождалось любопытной, тщательно изученной, но практически необъяснимой мучительной тошнотой.

Ла Наг не реагировал, по крайней мере внешне, но для Брунина, не ступавшего ногой на борт межзвездного корабля после бегства с Нолеветола, каждый прыжок превращался в нервирующее физическое испытание. Он обливался потом, внутренности старались вывалиться наружу одновременно изо всех имеющихся отверстий. Фактически весь полет был для него тяжкой мукой. Вспоминался фермерский дом на Нолеветоле, где он вырос, крошечный островок, заросший деревьями, посреди моря хлебных полей; кругом никого, кроме матери, брата и того самого идиота, который называл себя его отцом. На ферме он часто чувствовал себя точно так же — пойманным в ловушку, запертым в стенах, за которыми нет ничего. Брунин ловил себя на том, что без конца расхаживает по проходам контрольного модуля с неизменно влажными от пота ладонями, нервно дергавшимися пальцами, которые словно жили собственной жизнью. Порой казалось, будто стены сдвигаются, грозя раздавить его в смородинный кисель.

Когда психическое состояние дошло до того, что при быстром незаметном взгляде вправо или влево он мог бы поклясться, будто действительно видит, как движутся стены — непременно сдвигаясь, никогда не раздвигаясь, — то сунул под язык пару таблеток торпортала, закрыл глаза и стал ждать. Таблетки быстро растворились, проникли в подъязычную слизь и почти сразу же в кровеносную систему. Сердце несколько раз хорошенечко стукнуло, активный продукт обмена веществ поступил в мозг, подействовал на лимбическую систему, облегчил напряжение. Стены разошлись, можно было спокойно сидеть и практически вести связную беседу. Что он теперь и делал.

Непонятно, как Ла Наг умудряется сохранять полное душевное равновесие в узкой крошечной тесной каюте. При грузовых перевозках пространство ценится на вес золота: сиденья и стол, на котором стояло дерево Ла Нага, поднимаются из пола нажатием кнопки, койка при необходимости откидывается из стены. И в каюте Брунина напротив точно то же самое. Общий туалет и умывальник располагаются ниже по коридору. Все рассчитано на максимальное использование имеющейся площади, то есть до безумия сжато и сплюснуто. Ла Наг, тем не менее, выглядит невозмутимо, и, если бы Брунин не принял успокоительное, этот факт взбесил бы его и толкнул на насилие. Интересно, принимает ли толивианец когда-нибудь психотропные средства?

— Его зовут Пьеро, — объяснял Ла Наг, указывая на дерево, стоявшее на столе между ними, почти под рукой у Брунина. — Это мисё, карликовая разновидность толивианского эквивалента цветущей мимозы. Он сообщает, что чувствует себя хорошо и приятно, приняв позу банкан.

— Ты так говоришь, точно он тебе какой-нибудь родственник или что-нибудь вроде того.

— Ну… — Ла Наг помолчал, уголки его губ поднялись в намеке на озорную улыбку. — Можно сказать, что действительно родственник — мой прапрадед.

Не зная, как реагировать, Брунин перевел взгляд с Ла Нага на дерево. Оно стояло в роскошном коричневом глиняном горшке фукуро-сикибати с затейливой резьбой, высотой примерно от кончика среднего пальца до локтя взрослого мужчины. От ствола отходили узкие пятипалые отростки, широко разветвлявшиеся и обрамленные крошечными листиками, образуя над горшком мягкий зеленый зонтик. Слегка изогнутый ствол придавал общей картине мирный и безмятежный вид.

Брунину пришла в голову столь безобразная мысль, что, застряв в мозгах, она все сильнее его привлекала. Он знал, что превосходит Ла Нага физической силой, а флинтеров нет на борту. Теперь толивианца нечего бояться.

— Что ты сделаешь, если я вырву с корнями твое драгоценное деревце и превращу в кучу щепок?

Побелевший Ла Наг привстал, но, видя, что Брунин не протянул пока руку к Пьеро, снова сел.

— Огорчусь, — сухо ответил он дрожащим голосом (от чего — от страха или от злости, Брунин не разобрался). — Может быть, даже заплачу. Похороню останки, а потом… не знаю. Пожелал бы убить тебя, только не знаю, решился бы или нет.

— Не дал мне убить Метепа, а меня убил бы из-за поганого кустика? — Брунин собрался расхохотаться в лицо собеседнику, но ледяной взгляд Ла Нага остановил его. — Можешь завести другое.

— Нет. Не могу. Пьеро только один.

Брунин взглянул на деревце и удивился, что оно выглядит иначе. Пальцевидные отростки поджались друг к другу, а ствол стал прямым, словно лазерный луч.

— Ты испугал Пьеро, и он принял позу токкан, — укоризненно заметил Ла Наг.

— Может, я разнесу тебя в щепки, — продолжал Брунин, отвернувшись от возмутительного дерева, менявшего позу в зависимости от настроения, и вновь глядя на Ла Нага. — Сейчас у тебя нету флинтеров для грязной работы… Легко хребет сломаю. С большим удовольствием.

Он не просто старался запугать Ла Нага. Приятно было бы причинить ему боль, искалечить, убить. В некоторые моменты Брунин чувствовал необходимость что-нибудь уничтожить — все, что угодно. В душе росла тяжесть, буйно требуя облегчения. На Троне, когда тяжесть становилась невыносимой, он отправлялся бродить по самым темным закоулкам, где ютились безработные, и горе какому-нибудь несчастному наркоману, сидевшему на земмеларе, который пытался напасть на него ради нескольких марок. Завязывалась короткая жестокая схватка, не учтенная и не зарегистрированная полицией. После этого ему становилось гораздо лучше. В данный момент исключительно торпортал в кровеносной системе удерживал его от прыжка на Ла Нага.

— Верю, — совершенно спокойно кивнул Ла Наг. — Только лучше бы обождать до обратного рейса. Не забывай — мы летим в Солнечную систему. Как только совершим посадку, тебя препроводят в тюрьму, передадут Криминальному управлению. А в земном Криминальном управлении сидят крупные специалисты по психореабилитации.

Кипевшая в душе Брунина ярость мигом растворилась в леденящем содрогании. Психореабилитация начинается с полного очищения памяти и заканчивается созданием новой личности.

— Ну тогда обожду, — буркнул он, надеясь, что ответ прозвучал не так слабо, как ему самому показалось.

Последовала продолжительная неловкая пауза — неловкая, видимо, лишь для Брунина.

— На Земле с чего начнем первым делом? — спросил он, силой принудив себя прервать молчание.

Ему не нравилась сама идея полета на Землю ради закладки фундамента революции. Очень даже не нравилась.

— Быстренько слетаем на Южный полюс, чтобы получить подтверждение нескольких сообщений, которые я получил от знакомых землян. Если они подтвердятся — а чтобы поверить, я должен своими глазами увидеть, — тогда встретимся с третьим по богатству человеком в Солнечной системе.

— Кто он такой?

— Увидишь, когда встретимся.

— Мне сейчас надо знать! — крикнул Брунин и сорвался с сиденья. Хотел пройтись, но в любую сторону можно было сделать всего два шага. — Ты любой мой вопрос отфутболиваешь! Я участвую в осуществлении плана или нет?

— В свое время будешь посвящен во все детали. Только надо двигаться постепенно. Ты должен получить определенное базовое образование, прежде чем до конца поймешь мой план и сможешь эффективно участвовать в его осуществлении.

— Мне своего образования вполне хватает!

— Да ну? И что тебе известно о торговле между внешними мирами и Солнечной системой?

— Достаточно. Известно, что для Солнечной системы внешние миры — хлебный мешок. Зерно идет потоками вроде того, с которым мы сейчас летим, и спасает Землю от голода.

— Эти потоки раньше Землю спасали от голода, — поправил Ла Наг. — Потребность во внеземном источнике белка быстро сокращается. Скоро Земля сама сможет себя прокормить. Не пройдет много времени, как подобные транспорты уйдут в прошлое. Внешние миры перестанут быть хлебным мешком.

— Ну и что? — пожал Брунин плечами. — Нам больше еды достанется.

Ла Наг рассмеялся с раздражающим снисхождением:

— Тебе многому надо учиться… Очень многому. — Он подался вперед на сиденье и продолжал, рубя перед собой воздух рукой с длинными пальцами: — Посмотри вот с какой стороны: представь себе страну, планету, планетную систему как фабрику. На ней трудятся люди, что-то производят на продажу другим людям, не связанным с фабрикой. На рынке выпускаемых ею товаров происходят постоянные изменения. Производители находят новых потребителей, теряют старых, в целом уравновешивая объем производства со сбытом. Но время от времени фабрика совершает ошибку, продавая единственному заказчику слишком много собственной продукции. Правда, это удобно и безусловно прибыльно. Однако со временем фабрика попадает в слишком большую зависимость от этого потребителя. Если он где-то заключит более выгодную сделку, что, по-твоему, станется с фабрикой?

— У нее возникнут проблемы.

— Вот именно, — кивнул Ла Наг. — Серьезные проблемы. Может быть, даже банкротство. Вот что происходит с внешними мирами. Исключая Толиву и Флинт, которые никогда не входили в торговую сеть, пока Земля командовала внешними мирами, предпочитая справляться собственными силами, что обеспечило нам независимость от торговли с Солнечной системой, все вы, жители Империи внешних миров, составляете колоссальную фабрику, которая выпускает один продукт для одного потребителя. А этот потребитель учится обходиться без вас. Вскоре вы по уши будете утопать в зерне, которое каждый выращивает и которого никто не станет покупать. Даже сами съесть не успеете!

— И когда это «вскоре» настанет?

— Через восемнадцать-двадцать стандартных лет.

— По-моему, ты ошибаешься, — возразил Брунин. Хотя в мысли о хаотичном экономическом коллапсе было что-то непонятно привлекательное, он не верил. — В смысле еды Солнечная система всегда будет зависеть от внешних миров. Сама не может производить столько продуктов, чтобы всем хватило, а где их еще брать?

— Земляне нашли новый источник белка… да и голодных ртов у них становится меньше, — объяснил Ла Наг, откинувшись на спинку сиденья.

Загрязнение давно исключило земные моря из перечня источников пищи. Человечеству пришлось есть то, что можно растить на земле и на многоэтажных искусственных фермах. Но поскольку кривая численности населения по-прежнему круто шла вверх, ненадолго время от времени замедляясь и все-таки неуклонно ползя еще выше, земледельческие угодья сокращались. Пока число голодных ртов росло, занимая все больше и больше жизненного пространства, земное Сельскохозяйственное управление изо всех сил старалось выжать максимальные урожаи из меньшего количества акров. Несколько помогали спиральные орбитальные плантации, но потребности голодных людей превосходили все ожидания. Синтетические продукты, которые можно было бы производить в изобилии, с негодованием отвергались; приемлемых продуктов питания жестоко недоставало.

Тогда и была создана сеть торговли с внешними мирами. Колонии были поставлены на службу Земле, превратившись в гигантские фермы. Когда выяснилось, что переброска в подпространстве целого кольца груженных зерном гондол обходится не намного дороже, чем прыжок одной, начались поточные поставки зерна из внешних миров в Солнечную систему. Казалось, наконец найдено приемлемое решение.

Какое-то время система работала. После восстания внешних миров положение переменилось. Солнечная система по-прежнему получала зерно, только по справедливым рыночным ценам. Земля, потерпевшая слишком тяжкий удар, перестала устраивать новые поселения, создавать новые фермерские колонии, замкнулась в себе и принялась наводить порядок в собственном доме.

Первым делом была введена генетическая регистрация. Каждый, у кого обнаруживался дефектный и даже потенциально дефектный генотип, включающий в себя мириады рецессивных характеристик, подвергался стерилизации. Поднялись вопли, грозя домашней революцией, однако на сей раз земное правительство не уступило. Новое Управление по контролю над численностью населения было наделено полицейскими полномочиями и получило приказ их использовать в полном объеме.

Примером послужила Арна Миффлер: женщина, в генотипе которой не выявилось никаких отклонений. Молодая бездетная одинокая идеалистка организовала кампанию протеста против политики Управления, на первых порах успешную, быстро набравшую силу. Тогда Управление снова исследовало генотип Арны Миффлер и отыскало определенный признак одного из редких дефицитов мукополисахаридов. В один прекрасный вечер ее взяли в собственном доме и доставили в клинику Управления. На следующее утро она вышла оттуда стерилизованной.

Адвокаты, генетики, активисты, поднявшиеся на ее защиту, вскоре узнали, что их собственные генотипы наряду с генотипами родственников проходят тщательную перепроверку. Когда некоторые сторонники Арны начали попадать в клинику Управления и подвергаться стерилизации, движение протеста споткнулось, остановилось и умерло. Всем стало ясно, что у Управления по контролю над численностью населения есть сила и оно не боится ее применять. Сопротивление стихло до шепота.

И опять завопило после объявления о следующей мере: ограничении воспроизводства до уровня статус-кво. Двоим людям разрешается произвести на свет лишь двоих новых людей. Мужчине позволено стать отцом двоих детей, и не больше; женщине разрешено родить или отдать яйцеклетку для производства двоих детей, и не больше. После рождения второго живого ребенка они оба обязаны добровольно стерилизоваться.

Стерилизация отца и матери, родивших второго ребенка, была почти столь же добровольной, как земная система добровольной уплаты налогов: соглашайся или пожалеешь. Генотип каждого новорожденного вводился в компьютер для перекрестного анализа родительских генов. Как только анализ указывал на существование второго ребенка с данным генотипом, запрашивался индивидуальный номер того и другого родителя, которых немедленно обнаруживали и препровождали в ближайшую клинику Управления, где единственная инъекция навсегда лишала их возможности выработать хоть одну жизнеспособную половую клетку.

Управление считало подобный подход мастерским компромиссом. Каждому гражданину по-прежнему предоставлялась возможность произвести на свет ребенка, который со временем его заменит, что многие — слишком многие — объявляли своим неотъемлемым правом. Однако допускалась лишь единоличная замена. Рождение ребенка было тяжким проступком; мать или отец по жребию обрекались на смерть, «освобождая место» для новорожденного.

Население начало сокращаться. Редкая смерть от болезней все-таки кое-кого выкашивала, несчастные случаи уменьшали численность более быстрыми темпами. Умерших новорожденных, даже нескольких секунд от роду, заменять не позволялось. Правило «один человек — один ребенок» догматически соблюдалось. Добровольно стерилизованным, которые не произвели на свет новой жизни, предоставлялись налоговые льготы; те, кто настаивал на рождении ребенка, облагались повышенными налогами.

Закон принес свои плоды. Благодаря строжайшему контролю на протяжении двухсот лет, население материнского мира все быстрей таяло. В мегаполисе еще время от времени вспыхивали голодные бунты, но далеко не так часто, как прежде. Вновь возникла возможность дышать — не особенно, но после пережитого планетой кошмара казалось, будто кругом открылось широкое пространство.

— Солнечная система быстро движется к самообеспечению, — продолжал Ла Наг, — когда имеющихся сельскохозяйственных земель, орбитальных плантаций и нового источника протеина будет достаточно, чтоб прокормить сократившееся население. Тогда прекратится импорт зерна из внешних миров. Тогда начнет разваливаться Империя. От наших действий в ближайшие дни, недели и годы будет зависеть, останется ли от нее хоть что-то, заслуживающее спасения.

Брунин ничего не сказал, стоя у своего сиденья, обдумывая услышанное. Как ни противно признать, Ла Наг говорит разумные вещи. Империя так или иначе развалится. Теперь точно видно. Тут, по крайней мере, можно с ним согласиться.

А вот насчет чего-то, заслуживающего спасения, он с толивианцем поспорит. Ничего не намерен спасать от полнейшего краха.

 

Глава 7

Иглу выдернули из пальца Ла Нага, и на месте укола выступила капелька крови. Лаборантка ее промокнула, смазала палец стат-гелем, останавливающим кровотечение.

— Все в порядке, сэр. Впрочем, проведем небольшую проверку, чтобы наверняка убедиться. — Она набрала несколько цифр на консоли слева от себя, потом указала на небольшое отверстие вроде трубы. — Вставьте сюда палец.

Ла Наг повиновался, и на мониторе вспыхнул зеленый огонек.

— Получилось?

Лаборантка кивнула:

— Прекрасно. Теперь вы официально зарегистрированы в кредитной сети Солнечной системы.

— С виду, может быть, не похоже, — пробормотал Ла Наг, скривив губы, — но душа моя ликует в беспредельном экстазе.

Брунин наблюдал за улыбнувшейся лаборанткой. Очень милая улыбка, хорошенькая девушка. Правильно истолковала бормотание Ла Нага. Он повернулся к гигантской прозрачной плоскости, которая представляла собой основную часть наружной стены промежуточной станции. За ней висела Земля.

«Веселая Типа» завершила последний прыжок в подпространстве с опережением расписания, выскочив к северу от вращающегося диска планет, газовых гигантов и всяческих обломков, составляющих Солнечную систему. Гондолы с зерном вывели на околоземную орбиту, а двух пассажиров доставили на Бернардо де ла Пас — орбитальную станцию для людей и грузов, отправляющихся с Луны. В данный момент людей там было мало: кроме группы отдыхающих, направлявшихся в Вулавиль на зимней границе северной ледяной шапки Марса, Брунин с Ла Нагом почти все время оставались на станции в одиночестве.

Прежде чем спускаться вниз на планету, Ла Наг первым делом оформил на себя кредит. Отдал чиновнику в бюро обмена стопку толивианских агов, чтобы открыть балансовый счет в земной электронной денежной системе. Серебряные монеты были охотно приняты, пересчитаны в солнечные кредитки, введены в компьютерную сеть. С помощью иглы с восемнадцатью шипами Ла Нагу имплантировали закодированный именной чип под кожу толстой подушечки большого пальца правой руки. Пока счет открыт, можно купить все, чем на Земле легально торгуют. Когда будет исчерпан, на такой же панели, что стоит рядом с миленькой лаборанткой, вспыхнет красный огонек.

— Скажешь, не гениальное изобретение? — спросил Ла Наг, любуясь своим большим пальцем и подходя к Брунину, стоявшему у обзорной стены. — Я даже ничего там не чувствую.

Брунин оторвался от созерцания планеты внизу.

— Чего такого гениального? Отхвачу тебе палец, сразу стану таким же богатым.

— Тут тебя, к сожалению, предупредили. Маленький чип реагирует на изменение кровотока в пальце. Наверно, поэтому спрашивали, не страдаю ли я болезнью Рейно. Его дезактивирует даже слишком надолго наложенный жгут.

Брунин вновь всмотрелся сквозь стену. По обыкновению невозмутимый Ла Наг успел учесть и отбросить вероятность отрезанного пальца. Брунин поклялся, что когда-нибудь найдет способ его достать. Единственный раз удалось пробить броню, пригрозив уничтожить проклятое деревце. В данный момент даже это невыполнимо, ибо оно находится в карантинном отделе промежуточной станции. В один прекрасный день он своего добьется…

А пока просто стоит, завороженный вертевшимся за окном материнским миром.

— Подумай, — произнес Ла Наг у него за плечом. — Вот здесь человечество впервые выбралось из тины и стало прокладывать дорогу к звездам.

Брунин, посмотрев, увидел нечто вроде синей ягоды нолеветолского крыжовника в коричневых пятнах гнили, со струпьями белой плесени. И чуть не шарахнулся от окна.

После прибытия в челноке в космопорт на мысе Горн большой палец Ла Нага быстро пошел в ход. Багаж сдали на хранение, взяли напрокат двухместный флитер. Только когда поднялись в воздух и направились дальше на юг, Брунин осознал щекотливость собственного положения.

— Думаешь, ты сильно умный, да? — буркнул он.

— Что имеется в виду?

— Твой большой палец. Получается, ты богач, а я нищий. Летишь куда хочешь, по своей свободной воле, а я должен следом тащиться. Вот что задумал…

В душе его крепла злоба.

— По правде сказать, никогда и не думал, — с абсолютно невинной миной признался Ла Наг. — Мы тут пробудем всего пару дней, поэтому нет никакого смысла открывать два счета. Кроме того, — он вздернул большой палец, — это никакой свободы воли не обеспечивает. Ровно наоборот. С помощью имплантатов и электронной кредитной системы земное правительство порабощает население гораздо эффективней любого режима в истории человечества.

— Не старайся сменить тему…

— Я и не стараюсь. Просто пойми, что делает встроенный чип. При каждом его использовании — беря напрокат флитер, расплачиваясь за обед, снимая жилье — в сети регистрируется мое имя, фамилия, потраченная сумма денег, отмечается, где, на что, когда она потрачена! — Он сунул большой палец под нос Брунину. — Причем на всей планете это единственное законное платежное средство! Монеты и бумажные деньги объявлены вне закона — запрещено расплачиваться оставшимися настоящими деньгами. Видишь, что это значит?

Изумленный столь страстной тирадой, Брунин запнулся.

— По-моему…

— Это значит, что вся твоя жизнь записана голографической видеокамерой, причем, располагая определенными связями, запись может просмотреть любой, кого она интересует. Это значит, что где-то фиксируется каждый обыденный повседневный шаг. Сведения о том, где и как ты проводишь свободное время и что покупаешь, позволяют сделать заключение о твоих вкусах, сексуальной ориентации, любимой одежде, любимых напитках, привязанностях и изменах!

Ла Наг опустил руку, откинул голову на мягкий подголовник кресла, закрыл глаза и заметно расслабился. Через какое-то время глубоко вздохнул, не раздвигая веки, купаясь в тускневших лучах заходившего солнца, игравших на острых чертах лица.

Наконец он молвил:

— Если действительно хочешь, открою небольшой балансовый счет на твое имя, как только прибудем на полуостров.

— Не надо, — ответил Брунин, ненавидя себя за покорный бараний ответ. — Куда летим?

Ла Наг открыл глаза.

— Я взял курс на Южный полюс, хотя нам до него не добраться. Нас остановят задолго до Южного полюса.

Флитер нес их через пролив Дрейка, над краешком Антарктического полуострова, вдоль западного побережья моря Уэдделла. Понятия «восток» и «запад» постепенно теряли смысл с приближением к точке, где смысла не имело даже понятие «юг» — со всех сторон был один север. Тьма поглотила их в холодном воздухе над однообразной белой пустыней шельфового ледника Роне. Когда все кругом объяла безликая чернота, Брунин наконец признался в душе, что боится. Сомнительно, что они проживут даже час в этой тьме, на ветру, если флитер вдруг рухнет.

— До чего же дурацкая мысль, — пробормотал он.

— Какая? — по обыкновению невозмутимо переспросил Ла Наг.

— Взять напрокат флитер. Надо было лететь обычным пассажирским рейсом. Вдруг мотор заглохнет?

— Пассажирский рейс не доставит нас в нужное место. Я уже говорил, что должен увидеть новый источник белка собственными глазами, прежде чем поверю.

— Какой белок ты ищешь во льдах? Тут же все вымерзает!

С каждой минутой полет представлялся все более идиотским.

— Не все, уверяю тебя, — возразил Ла Наг, вытянув шею и вглядываясь в небо сквозь пузырчатый смотровой колпак. Потом ткнул пальцем вверх, на пятнадцать градусов влево по борту. — Смотри. Как по-твоему, что это?

Брунин почти сразу увидел. В черном небе неподвижно висели три эллипса, длинных, узких, необычайно ярко светившихся, призрачных.

— На какой высоте, как ты думаешь? — допытывался Ла Наг.

Брунин прищурился. Казалось, очень высоко, почти на самом небе.

— Я бы сказал, на орбитальной.

— Верно. На строго полярной орбите.

— А свет откуда?

— От Солнца.

— Ядро мое! — охнул Брунин.

Теперь ясно, что это такое — зеркала. Солнечные рефлекторы действовали на орбите почти с момента рождения самой идеи орбитальных зеркал. До начала межзвездных полетов их использовал пояс богатых заснеженных городов для смягчения зимних жестоких метелей. С разработкой климатических технологий способ устарел, большинство зеркал разбилось или было забыто.

— Понятно! Они топят лед, чтобы можно было выращивать хлеб на Южном полюсе?

Ла Наг отрицательно покачал головой:

— Близко, но не точно. Вряд ли подо льдом найдется достаточно плодородной почвы. А если найдется, мне ее не удастся увидеть собственными глазами. Как же…

Контрольный монитор вспыхнул красным, из динамика регулировки движения раздался голос:

— Запретная зона! Запретная зона! Если вы не имеете специального допуска, поворачивайте! Запретная зона! Запретная…

— Повернем? — спросил Брунин.

— Нет.

Ла Наг покрутил какие-то ручки на панели управления.

— Тогда, может, выключим?

Монотонно повторяющееся в записи предупреждение действовало Брунину на нервы. Уяснив, что регулятор громкости звука не приглушает гнусавый голос, он замахнулся кулаком на динамик. Ла Наг остановил его:

— Динамик нам еще понадобится. Не надо ничего ломать.

Брунин раскинулся в кресле, накапливая нараставшую злость. Заткнув пальцами уши, смотрел, как солнечные зеркала выпячиваются посередине, принимают вместо эллипсоидной круглую форму, с приближением флитера к югу приобретают почти нестерпимую яркость.

Кабину неожиданно залил ослепительный свет, однако не зеркальный. Прямо над ними завис милицейский перехватчик, двигавшийся с такой же скоростью. Голос в динамике наконец умолк, чей-то новый сказал:

— Вы незаконно проникли в запретную зону. Следуйте на юг на одиннадцать километров двести метров, приземлитесь на освещенной площадке рядом с постом охраны. При отклонении от указанного курса я буду вынужден остановить ваш корабль.

Ла Наг выключил запрограммированный автопилот, перейдя на ручное управление.

— Сделаем как приказано.

— Видно, тебя это не удивляет.

— Нисколько. Это единственный способ добраться до плато на Южном полюсе, не будучи сбитым из бластеров в воздухе.

Перехватчик летел над ними всю дорогу до поста охраны, вися над смотровым пузырем даже после посадки.

— Высаживайтесь и идите на пост, — велел голос в динамике.

Ла Наг с Брунином без всяких возражений открыли герметичный пузырь, неловко спрыгнули на землю и помчались как сумасшедшие на ледяном ветру к дверям. Через минуту их догнал охранник, молодой, представительный и одинокий. По мнению Брунина, шансы были на их стороне, однако у Ла Нага явно имелись другие идеи.

В кабине сторожевого катера было гораздо просторней. Брунин вытянул ноги и задремал.

— Не спи! — встряхнул его Ла Наг. — Мне надо, чтоб ты тоже все видел.

Брунин с трудом выпрямился в кресле, испепелив взглядом толивианца. Он устал, раздражался сильнее обычного, вообще не любил, чтобы кто-то к нему приставал по какому бы ни было поводу. Впрочем, раздражение быстро утихло при воспоминании, с какой ловкостью Ла Наг разобрался с патрульным.

— Всех землян так легко подкупить? — спросил он.

Ла Наг улыбнулся — невесело.

— Ничего удивительного. Я ему сунул две упаковки монет, толивианских агов, в каждом из которых содержится одна тройская унция чистого серебра девятьсот девяносто девятой пробы. Этими серебряными монетами он сможет расплачиваться, минуя электронную денежную систему. Официальный обменный курс составляет примерно шесть солнечных кредиток за аг, а на черном рынке монета в десять раз дороже. Причем, уверяю тебя, по масштабам и разнообразию с земным черным рынком ничто не сравнится.

Брунин помнил, как патрульный таращил глаза на серебряные монеты, чуть не облизываясь от предвкушения. Похоже, даже не слышал Ла Нага, который растолковывал, чего просит взамен.

— На черном рынке товары дороже, — заметил он. — Зачем туда ходить?

— Конечно, дороже. Потому что там есть что продать. Смотри: на Земле все цены и зарплаты фиксированы, все товары нормированы. То, что выбрасывается на рынок по официальным ценам, мигом уходит, как правило, в руки родных и друзей тех, у кого имеются политические связи. Родные и друзья сбывают добычу барышникам с черного рынка, а те уже — простым людям. Цена вырастает на каждом этапе.

— И я говорю то же самое…

— Нет. Ты сути не понял. В государственном магазине трехмерный монитор для домашнего компьютера стоит «икс» солнечных кредиток. Это фиксированная продажная цена, но в государственном магазине подобного монитора днем с огнем не найдешь. А у барышника с черного рынка их полным-полно, только он просит за каждый «икс, помноженный на два». В успристской экономике есть аксиома: чем жестче контролируется экономика, тем черный рынок крупней и богаче. Земная экономика полностью управляется сверху, поэтому нет такой вещи, которую нельзя купить на земном черном рынке. Он самый большой и богатый! Кроме того, на здешнем черном рынке никто за тобой не следит. Можешь приобрести все, что хочешь, причем ни одна душа не узнает что, где и когда. Естественно, патрульного было легко подкупить! Ему ничего не стоило нас пропустить, а смотри, что он получил взамен…

Патрульный с ними не полетел. Не счел нужным. Обыскал на предмет оружия, видеокамер, не нашел ни того ни другого, посадил их в катер, запрограммировал бортовой компьютер на низкий маршрутный полет. Гости из внешних миров медленно без остановок облетят интересующий их район. Любой, кто проследит за флитером, ничего необычного не заподозрит — рутинный дозорный полет. Возможность, что катер с чужаками на борту остановят, практически нулевая. Ничуть не рискуя, патрульный набил себе полный карман серебром.

Солнечные зеркала теперь выглядели почти идеально круглыми и невыносимо яркими на ночном небе. Ла Наг ткнул пальцем в легкое свечение на горизонте:

— Вон… Наверно, оно!

Свечение усиливалось, ширилось влево и вправо, пока весь горизонт перед ними не окрасился мягкой желтой дымкой. Они вдруг оказались над ней, в ней, нырнув в пушистые облака светового тумана. А когда туман рассеялся, увидели далеко внизу огромное зеленое поле. За ним стояла стена чистого льда, образуя с обеих сторон гигантские ледяные арки.

— Клянусь Ядром! — тихо охнул Брунин. — Долина прямо во льду вырезана!

Ла Наг возбужденно кивнул:

— Да! Большой круг диаметром тридцать километров, если верны мои сведения — а информаторы никогда еще меня не подводили. Хотя настоящий сюрприз внизу.

Брунин внимательно присматривался, пока катер медленно снижался ко дну долины. Тонкая дымка, накрывавшая сверху гигантскую рукотворную выемку на плато Южного полюса, рассеивала свет солнечных зеркал, равномерно распространяя его в воздухе. Действуя как прозрачный экран, туман задерживал максимальную долю теплового излучения. Долина была колоссальной теплицей. Глядя вниз, Брунин увидел, что казавшийся сплошным зеленый ковер на дне в действительности представляет собой густую рощицу из каких-то гигантских однолистных растений. Потом заметил, что у растений есть ноги. И некоторые передвигаются.

— Правда! — изумленно шепнул Ла Наг. — Первые эксперименты начались несколько веков назад, и теперь наконец землянам удалось получить результат!

— Какой? Ходячие растения?

— Нет. Фотосинтетический скот!

Такого скота Брунин никогда в жизни не видел. Сплошь сине-зеленые слепые восьминогие животные постоянно наталкивались и терлись друг о друга. Носов не видно, маленькие рты, похоже, предназначены лишь для питья воды из бесчисленных ручейков, пересекавшихся на дне долины. Тела в виде длинного, сужающегося на концах цилиндра увенчаны огромной зеленой скошенной назад ромбической лопастью длиной около двух метров. Несметные тысячи лопастей расположены так, что широкая плоскость все время обращена к солнечным зеркалам, улавливая как можно больше света. Похоже на тихую бесконечную регату яхт с зелеными парусами…

— Добро пожаловать в Изумрудный город, — тихо пробормотал Ла Наг.

— Чего?

— Ничего.

Патрульный катер завершал низкий медленный облет долины, пролетев в конце над стадами зеленых телят поменьше, которые содержались в загонах отдельно от основного стада, пока не подрастут, чтоб держаться наравне со взрослыми. Катер легко поднялся, долина скрылась под туманным покрывалом.

— По-моему, вряд ли одна костлявая скотина много народу накормит, — сказал Брунин, когда улеглось изумление от увиденного.

— Ты не поверишь. В официальных докладах сказано, что даже кости съедобны. А таких потайных долин много.

— Где ж тут выгода?

— Скот не надо пасти и кормить! Понял, что отсюда следует? Он не занимает землю, на которой можно выращивать продукты, не съедает зерно, которое могут съесть люди. Ему требуется только вода, солнечный свет и температура воздуха от пятнадцати до двадцати градусов.

— Да ведь он же совсем худосочный!

— Таково обязательное условие фотосинтеза. Для питания хлорофиллом необходимо, чтобы площадь тела значительно превосходила массу. Не забывай, на них практически нет жира — ты ешь то, что видишь. Когда зеленое стадо достигает зрелости, его забивают, смешивают полученный белок с наполнителями и поставляют на рынок, как сорт мяса. Потом клонируется новое стадо, проходя тот же путь.

Брунин кивнул, подтверждая, что понял, однако с лица его не сходило озадаченное выражение.

— Все равно не пойму, почему это держится в строгом секрете. По-моему, Земле надо хвастаться достижением перед всем освоенным космосом.

— Она пока не хочет, чтобы об этом стало известно во внешних мирах. Земля хорошо понимает, что зеленые коровы, которых мы видим внизу, сулят внешним мирам экономическую катастрофу. А чем дольше держать их в неведении на сей счет, тем хуже им придется после полного прекращения импорта зерна.

— Зачем…

— Затем, что Земля никогда не теряет надежды снова прибрать внешние миры под свое крыло.

— Собираешься рассказать об увиденном?

— Нет.

Какое-то время они молча летели в полярной тьме, каждый про себя задумавшись.

— По-моему, — сказал в конце концов Ла Наг, — как только просочатся слухи — не позже чем через несколько стандартных лет, — земляне переведут стада в менее гостеприимные пустынные районы, где они, может быть, будут быстрее расти. Воды, разумеется, больше потребуется из-за высокого испарения. Но именно тогда Земля начнет реально сокращать поставки импортного зерна. Быстро сможет прокормить свои миллиарды.

Впереди показались огни дозорной станции.

— Кстати, — спросил Брунин, — где эти миллиарды? Космопорт забит не был, тут внизу ничего, кроме снега. Помнится, ты мне рассказывал, что на Земле использован каждый сантиметр жилого пространства. А здесь на целом континенте никого нет. Лапшу вешал на уши?

— Побережье континента на Южном полюсе сплошь заселено. Антарктический полуостров битком набит. Только, как я понимаю, в центре запрещено селиться. Жить можно. — Ла Наг бросил взгляд на безликую пустошь, проносившуюся под катером. — С помощью современной технологии можно сделать эти места пригодными для обитания, хотя пришлось бы активно плавить слои льда.

Брунин пожал плечами, умудрившись выразить в этом жесте враждебность:

— Ну и что?

— А то, что расплавленные массы льда приведут к затоплению низких земель, где живут миллионы и миллионы людей. Из-за нескольких тысяч квадратных километров жилого пространства мир лишится огромной площади. Невыгодный обмен. Кроме того, здесь хранится восемьдесят процентов запасов питьевой воды. Поэтому Антарктида остается нетронутой.

Катер замедлил ход, завис над станцией, спустился. Приготовившись выходить, Ла Наг повернулся к Брунину:

— Хочешь видеть миллиарды людей, друг мой? То, что я тебе покажу, превзойдет всякое воображение. Следующая остановка — Восточный мегаполис Северной Америки. Там ты сильно пожалеешь об одиночестве в той самой каюте, в которой прилетел из внешних миров.

 

Глава 8

— Точно знаешь, куда летишь?

— Абсолютно. А что?

— Я как-то не думал найти в таком месте «третьего по богатству человек а в Солнечной системе».

— Правильно. Мы просто делаем крюк.

Такой давки Брунин никогда даже не представлял. Под слабым оком полуденного солнца люди были везде и повсюду, шли по дорогам, проталкиваясь на запруженные тротуары, только когда по проезжей части осмеливался проползти самый мощный наземный автомобиль. Упитанных не видно, на самих улицах безукоризненно чисто в соответствии с этикой голодания, согласно которой все подлежит вторичной переработке. В воздухе стоял гул, густой запах — ощутимые признаки спрессованного в тугой комок человечества. Даже за высокими, быстро и дешево возведенными квартирными стенами из пористого бетона, каньонами обрамлявшими улицу, явственно чувствовались невидимые миллионы.

— Мне чего-то не нравится, — сообщил он Ла Нагу.

— Я тебя предупреждал.

— Да я не про то. Чую что-то нехорошее.

— Просто толпа. Не обращай внимания.

— Что-то не так! — крикнул Брунин, схватив Ла Нага за рукав и дернув к себе.

Тот внимательно, пытливо взглянул на него:

— Что именно?

— Не могу объяснить. — Брунин в испуганном отчаянии вытер потные ладони. Подмышки вспотели, во рту пересохло, шея окостенела так, что натянулась кожа. — Скоро что-то случится. Толпа что-нибудь выкинет.

Ла Наг вновь окинул его долгим взглядом и резко кивнул:

— Хорошо. По опыту знаю — не следует игнорировать инстинкты бывшего уличного мальчишки. Сейчас быстро управимся и уберемся отсюда. — Он посмотрел на диск указателя координат у себя на ладони и махнул направо: — Сюда.

Вернувшийся на оконечность южноамериканского континента флитер сел в кейптаунском космопорту. Оттуда стратосферный лайнер стрелой помчал их на север к космопорту Бозиоркингтона в дальнем конце Лонг-Айленда, носившего прежде название Хамптон. Дальше триста километров на другом флитере к северо-западу до жалкого ручейка, по-прежнему именовавшегося рекой Делавэр, над непрерывной бесконечной сетью забитых битком улиц с ущельями многоквартирных домов до самого неба. С виду все так тщательно спланировано, так хорошо продумано и исполнено… Почему же Брунину казалось, будто они спускаются в первый круг Ада, когда флитер садился на крышу муниципального гаража?

В космопорту Ла Наг приобрел указатель координат, пользовавшийся огромным спросом у туристов и у желающих отыскать свои корни. Последним модным увлечением на Земле были поиски точного места, где когда-то жил чей-нибудь родственник, родилась или скончалась какая-нибудь знаменитость, произошло какое-нибудь историческое событие. С помощью голограммы или сенсорно-когнитивной кнопки можно отдать дань почтения, оживить исторический момент.

— Так куда мы теперь, если не к твоему богачу? — нетерпеливо допытывался Брунин.

Атмосфера стала такой напряженной, что дышать было трудно.

Ла Наг не отрывал глаз от указателя.

— В докосмические времена в этих местах жил мой предок по имени Гарни. В своем роде мятежник, первый в истории нашей семьи. Подпольный торговец жирами. Из чистого упрямства и задиристости не признавал родное правительство — а тогда было много правительств, не одно земное, как нынче. — Он улыбнулся каким-то своим мыслям. — Тот еще был типчик.

Немного прошли пешком дальше на север. Там вроде бы было меньше людей, но напряжение не ослабевало. Ла Наг, кажется, не замечал ничего.

— Вот и пришли! — объявил он, и вместо улыбки на его лице появилась негодующая гримаса при виде все тех же однообразных фасадов с битком набитыми людьми квартирками, которые так угнетали их после выхода из муниципального гаража.

— Ладно. Нашел, и отваливаем. — Брунин тревожно оглянулся вокруг.

— Некогда здесь была прекрасная сельская местность, — задумчиво сказал Ла Наг, — с деревьями, живой дикой природой, с дождями, туманами. А теперь посмотри-ка: сплошной синтестон. Согласно моему указателю, универмаг Гарни стоял прямо посреди этой улицы. Весь район был национальной зоной отдыха, заповедником под названием «Делавэрское ущелье». Как же…

Он прервался, услышав какой-то звук, издаваемый человеком, человеческими голосами, на которые накладывалось столько других голосов, что нельзя было разобрать ни единого слова. Источник определить невозможно… Голоса как бы шли отовсюду, невидимо их обволакивая. Однако эмоциональная окраска безошибочно злобная.

Люди кругом начали разбегаться, подхватывая детей на улицах. За ними плотно смыкались раздвижные двери многоквартирных домов. Ла Наг бросился к закрывавшемуся магазину по левую руку, но не успел — дверь заперлась и не пожелала открыться, несмотря на отчаянный стук. На глазах у Брунина фасадная стена магазина растаяла, быстро превратившись в ровную плоскость, слившуюся с синтестоновыми стенами соседних домов. Теперь Ла Наг словно бился в прочную стену.

— Что творится? — завопил Брунин, слыша неуклонно усиливающиеся голоса, быстро приближавшиеся неизвестно откуда, кажется с севера.

— Голодный бунт! — крикнул Ла Наг, возвращаясь к нему. — Видно, крупный. Надо уносить ноги. — Он вытащил из кармана жилетки справочник величиной с игральную карту, набрал код. — Гараж чересчур далеко, хотя рядом, по-моему, квартал успристов. — На плоском мониторе вспыхнула запрошенная информация. — Точно! Бегом успеем.

— Почему туда?

— Потому что никто больше нам не поможет.

И они побежали на юг, останавливаясь на каждом перекрестке, где Ла Наг сверялся с указателем. Переполненные минуту назад магазины исчезли, замаскированные голографическим изображением сплошных синтестоновых стен, прячась от приближавшейся толпы. Их обнаружил бы только мятежник, досконально знакомый с кварталом.

— Догоняют! — пропыхтел Брунин, когда они снова остановились для уточнения координат.

Он почти двадцать лет прожил на Троне, мышцы за это время привыкли к тяготению приблизительно на пять процентов ниже земного. Разница не играла роли, пока он сидел, дремал, прохаживался. А когда пришлось бежать, сильно чувствовалась.

Ла Наг, весивший на Земле примерно на семь килограммов меньше, чем на Толиве, бежал с легкостью.

— Уже близко… Осталось всего…

Тут из-за угла у них за спиной выкатилась толпа, с ревом устремляясь вперед. Несчастный пустой наземный автомобиль тормознул у тротуара, мятежная масса набросилась, разнесла его в клочья. Оторванные куски металла превратились в орудие, с помощью которого бунтовщики били витрины, обнаруженные под голографическим камуфляжем. Витрины были крепкие, эластичные, антиударные. Чтоб ворваться в магазины, надо было сначала расколотить их вдребезги.

Ла Наг с Брунином зачарованно застыли на месте, во все глаза глядя на горстку мятежников, атаковавших синтестоновую с виду стену — импровизированные тараны и колья проваливались в пустоту, будто перед ними вообще никакой стены не было. Что фактически соответствовало действительности. С внезапным воплем первые ряды прорвались сквозь воображаемую стену и исчезли из вида. Наверно, сразу нашли голограммный проектор, так как камуфляж испарился, и толпа радостно навалилась на стену, которая вновь превратилась в фасад. Изнутри вдоль по улице полетели товары, растоптанные под одобрительный рев.

— Там не еда! — заметил Брунин. — Кажется, ты говорил про голодный бунт.

— Просто общепринятое выражение. Ради еды уже никто не бунтует. Бунтуют просто так. Согласно теории, толпа иногда подвергается временному помешательству.

Мятежники вновь покатились вперед — слепо, жадно, быстро, убийственно.

Брунин вдруг понял, что больше ничего не боится, чувствуя вместо страха непривычное возбуждение.

— Пошли с ними!

Воющая кровожадная ярость подстегивала. Ему тоже хотелось сквозь что-то пробиться. Обычно после этого самочувствие улучшается.

— Они тебя в клочки разорвут! — воскликнул Ла Наг, оттаскивая его от толпы.

— Нет! Пойду с ними!

— Дурак, ты ж пришелец из внешних миров! Они сразу поймут. А когда тебя схватят, никто не поможет. Бежим!

И они побежали. Конкретно за ними толпа не гналась, просто двигалась следом. Бунт одной улицей не ограничился. На перекрестках Ла Наг с Брунином видели добавочные толпы слева и справа. Начинались поджоги, дым густел в воздухе.

— Скорей! — крикнул Ла Наг. — Если окружат, нам крышка!

Лишнее замечание. Брунин летел изо всех сил. Мышцы возмущенно вопили, из перенапряженных легких шел дым. Ла Наг замедлял бег, держась с ним наравне, подгонял его криками. Брунина злила легкость, с которой несся тощий толивианец. Дойди дело до последней крайности, бросил бы его толпе, которая находилась в каких-нибудь сотнях метров, и взял бы ноги в руки.

— Уже рядом! — предупредил Ла Наг. — Не спеши теперь. — Он глянул на указатель у себя в руке. — Давай прямо!..

Сначала Брунин не заметил ничего особенного, а потом разглядел, что улица за вторым перекрестком другого цвета… желтая… на ней люди… дети играют. На углах выстроились мужчины. И женщины. Те и другие вооружены до зубов.

Успристы стояли небольшими мирными кучками, со спокойным любопытством глядя на двух бегущих представителей внешних миров. Не считая дальнобойных бластеров на плечах и ручных на бедрах, они с виду ничем не отличались от остальных землян, встреченных после приземления. Оживились, когда точно поняли, что Ла Наг с Брунином рвутся к желтому тротуару.

На них сразу нацелился десяток бластеров. Брунин посмотрел на детей, бросивших игры. Некоторые постарше тоже вытащили маленькие ручные бластеры. Ла Наг махнул рукой, веля спутнику переходить на шаг, потом вышел вперед, вытянул перед собой руки и вне поля зрения Брунина, кажется, начал сигналить стоявшим на правом углу успристам. Те переглянулись и опустили оружие. Один вышел навстречу, они быстро переговорили, коротко кивнули друг другу, и Ла Наг повернулся к Брунину:

— Скорей! Нам предоставляют убежище.

Брунин быстро шмыгнул за ним на желтый тротуар.

— Где спрячемся? — еле слышно спросил он, тяжело пыхтя.

— Нигде. Просто встанем вон там, у стены, и отдышимся.

— Останемся на улице?

Ла Наг кивнул:

— Иначе пришлось попросить бы, чтобы нас впустили к кому-нибудь в дом. Это слишком.

Толпа надвигалась неуклонно, неудержимо, выплескиваясь из узкой улочки на перекресток. Успристы сомкнулись, сдернули с плеч, вытащили из кобуры оружие, в спокойной готовности глядя на стремительную человеческую волну.

Хотя Ла Наг, стоя рядом, вроде бы не тревожился, Брунин никак не мог успокоиться. Прижался спиной к стенке, уперся ладонями, задыхаясь, готовясь при необходимости рвануть вперед. Точно знал: скоро придется. Толпа приближается, несколько взрослых и ребятишек с бластерами ее не остановят. Она намерена прорваться на желтый тротуар и уничтожить все на своем пути.

Выяснилось, что Брунин был прав только наполовину. Толпа не остановилась, но и не хлынула на улицу успристов. Она раскололась. Вылившись на перекресток, половина бунтующих повернула направо, половина налево. Ни одна нога не ступила на желтый тротуар.

Дэн Брунин только глаза таращил.

— Я же сказал, что мы в безопасности, — самодовольно напомнил Ла Наг.

— Но почему? Огневой силы на улице не хватило бы, чтоб даже припугнуть толпу, а тем более остановить!

Ла Наг оглянулся на окружающие дома:

— Ну, не думаю.

Брунин проследил за его взглядом. На крышах, в каждом окне на каждом этаже стояли успристы с оружием. Вновь посмотрев на толпу, которая по-прежнему выливалась и расплескивалась в конце улицы, он не видел ни малейшего признака сомнений или колебания бунтарей, огибавших желтый тротуар. Видимо, неприкосновенность квартала считалась сама собой разумеющейся. Почему?..

— Долгие годы гибло множество бунтовщиков, — ответил Ла Наг на невысказанный вопрос, — прежде чем люди вспомнили так называемое «чувство общности», давно позабытое на Земле и во внешних мирах. Мы, успристы, отличаемся от других своим образом жизни и принципами, составляя тесно связанную семью… У нас есть даже тайная система жестов, по которым мы узнаем друг друга. С помощью такого жеста я попросил убежища. — Он указал на толпу, которая наконец начинала редеть. — Нам не хочется общаться с людьми, которые наших принципов не разделяют, поэтому мы собираемся вместе в подобных кварталах или на таких планетах, как Толива и Флинт. Но это добровольная изоляция. Стены наших гетто возводятся изнутри.

— Разве Криминальное управление разрешает…

— Здесь никто не спрашивает разрешения Криминального управления. Девиз Восточной секты успристов гласит: «Оружие в обеих руках, свобода со всех сторон». Они охраняют и патрулируют улицы, не одно столетие предупреждая, что в обиду своих не дадут. Публичные беспорядки вроде тех, что нас нынче чуть не раздавили, в их кварталах не допускаются. Давно было сказано: в своем обществе делайте что хотите, но, вторгшись в наше, рискуете смертью.

Брунин наконец отдышался, оторвался от стены.

— Иными словами, они защищаются, совершая убийство.

— Это называется самообороной. Их оставляют в покое и по другим причинам. Тебя, к примеру, не удивляет, что ни один патруль Криминального управления не прилетел для подавления бунта? На Земле пока еще слишком много народу. Пара-тройка бунтовщиков убита — меньше голодных ртов надо кормить. Что в полной мере относится к глупым бунтовщикам, осмелившимся вторгнуться в подобный квартал. Преступников среди самих успристов карает свое правосудие, быстрее и часто гораздо жестче, чем тюрьмы Криминального управления. И наконец, с чисто прагматической точки зрения, помни — наши люди растут, обучаясь сражаться любым способом, любым известным оружием. — Ла Наг мрачно усмехнулся. — Не хочешь пойти и попробовать кого-нибудь арестовать?

— Прямо какая-то банда флинтеров, — проворчал Брунин, оглядываясь вокруг и вновь чувствуя ту же тревогу, которая на него накатила в Имперском парке на Троне.

— Действительно! — рассмеялся Ла Наг. — Просто они не сбежали на Флинт. В конце концов, флинтеры на самом деле пуристы Восточной секты в церемониальных одеждах, прибравшие к рукам целиком всю планету. А толивианцы — успристы Западной секты на собственной планете.

— Где живут на Земле эти типы из Западной секты?

Улыбка погасла.

— Почти все погибли. Мы… они… сторонились насилия… и поэтому были проглочены… уничтожены. Толива остается чуть ли не единственным местом, где жива Западная секта успристов. — Ла Наг повернулся. — Пошли.

Кратко переговорив на углу с небольшой кучкой взрослых — видимо, поблагодарив за помощь, — он направился к опустевшей улице, жестом поманив за собой Брунина.

— Вперед. Пора встретиться с богачом.

Поднявшись на три километра в затянутое тучами небо, они на полной скорости мчались к юго-востоку. Мегаполис Бозиоркингтон остался позади вместе с тесными поселениями на побережье и несметными флотами плавучих домов. Теперь внизу ничего не было, кроме супа из зеленых водорослей, который по-прежнему именовался Атлантическим океаном.

— Он на яхте живет?

Ла Наг отрицательно помотал головой.

— Тогда куда летим? — допытывался Брунин, переводя взгляд с карты на видеоэкране на высококучевые облака, которые флитер пронзал, как игла бусинку. — Тут ничего нету, одна вода. А до другого берега сроду не долететь.

Ла Наг взглянул на приборы.

— Смотри вперед.

Брунин глянул вниз на океан.

— Нет, — поправил Ла Наг, — вперед смотри. Прямо вперед.

Прямо спереди только туч и. Нет… еще что-то… Флитер вырвался на открытое место, и прямо перед глазами, о чем твердил Ла Наг, возник просторный тюдоровский особняк с идеальным газоном, затейливо, на манер лабиринта, обсаженным английским кустарником, подстриженным до двухметровой высоты. Композиция парила в небе на высоте трех километров.

— Ах, — тихо вздохнул Ла Наг рядом с Брунином. — Вот и скромная хижина Эрика Бедекера.

 

Глава 9

Дом Эрика Бедекера стоял в углублении на продолговатом диске в шесть акров, по краям которого располагались батареи противовоздушных орудий. Широкая публика считала воздушные усадьбы глупыми игрушками бесстыдных богачей, лишенными всякой практической ценности. Широкая публика, как всегда, ошибалась.

— Похоже на крепость, — заметил Брунин на подлете.

— Так и есть.

Представители высших слоев наивысшего земного класса давно стали привычной мишенью организованных преступных картелей, политических террористов и просто голодных людей. Сезон охоты на богачей был объявлен открытым, их с пугающей частотой принялись отлавливать, требуя за освобождение выкуп. Конечно, электронная платежная система ограничивала возможность денежного выкупа, поэтому баловней судьбы держали в плену и обменивали на имевшие спрос на черном рынке товары, золото, серебро, говядину.

Гигантские небесные острова на низкой высоте давно служили местом отдыха с гарантированно хорошей погодой в любое время года, не подверженным ни штормам, ни зимним морозам. Получая заявки от богачей, некая предприимчивая компания начала конструировать острова поменьше для их новых жилых домов, обеспечивая беспрецедентную безопасность. Приблизиться к острову можно только по воздуху, защитить его от нападения очень легко.

Были, конечно, и неудобства — в первую очередь удаленность от населенных мест, то есть вообще от любого клочка земли на планете. Острова удерживали в воздухе мощнейшие антигравитационные поля, а никто не знал, как продолжительное воздействие такого поля отражается на человеческой физиологии. Добровольцев для проверки не нашлось. Поэтому все воздушные острова висели над открытым морем.

Перед флитером Ла Нага внезапно вспыхнуло голографическое предупреждение. Строгие крупные буквы приказывали не приближаться под угрозой расстрела в небе. Для пассажиров флитера освобождена частота, если они пожелают представиться. Ла Наг вышел на указанную частоту и сказал:

— Меня зовут Питер Ла Наг. Мне хотелось бы лично встретиться с Эриком Бедекером по вопросу, представляющему взаимный интерес.

Видеоответа не последовало, с пустого экрана кратко прозвучал мужской голос:

— Одну минуту.

После недолгой паузы голос снова сказал:

— В аудиенции отказано.

— Передайте, я привез известие с Флинта! — поспешно добавил Ла Наг, пока не прервалась связь, и кисло взглянул на Брунина. — Отказано в аудиенции! Не будь наше свидание жизненно важным, я бы…

На крыше низенькой постройки слева от главного корпуса замигал ярко-красный свет. Вновь заговорил мужской голос, на сей раз сопровождаемый изображением молодого человека, слегка озадаченного, если верить выражению его лица.

— Можете совершить посадку на красный маяк. Не выходите из флитера до прибытия сопровождения.

Они праздно бродили по огромному залу копии тюдоровского особняка в ожидании Бедекера. После тщательного сканирования в целях обнаружения любого спрятанного предмета, способного служить оружием, их впустили сюда, где им предстояла счастливая встреча с великим человеком.

— Не сильно он спешит с тобой встретиться, — заметил Брунин, разглядывая роспись позолоченного потолка, роскошные стенные панели, действующий, но не разожженный камин — никто на Земле не сжигает уже настоящее дерево.

— На самом деле сильно, — равнодушно ответил Ла Наг. — Только изо всех сил старается этого не показывать.

Он прошелся по залу, скрестив на груди руки, рассматривая собрание картин, главным образом изображавших сатиров и нимф.

— Ты, наверно, считаешь Бедекера героем? — сказал Брунин, стараясь уловить реакцию Ла Нага и не видя ничего ожидаемого.

Ла Наг дернул головой и злобно стиснул губы еще крепче, чем раньше.

— Чего ты добиваешься? Хочешь меня оскорбить? Если…

— Даже я слышал об Эрике Бедекере, — перебил Брунин. — Единолично заправляет всей горнорудной промышленностью на астероидах Солнечной системы. Богатый, могущественный, крупный предприниматель… как раз то, что нравится толивианцам!

— Ах, вот что, — быстро остыл Ла Наг, даже не потрудившись ответить.

Брунин решил его еще немножечко завести.

— Разве он не конечный продукт того, к чему вы изо всех сил стремитесь, — свободной торговли, свободной экономики, отмены всяких запретов и ограничений? Не идеальный капиталист? Не идеальный толивианец?

Ла Наг вздохнул и заговорил с расстановкой, как бы объясняя очевидное слабоумному ученику. Брунин разозлился, но слушал.

— Эрик Бедекер никогда в жизни не выходил на свободный рынок. С помощью взяток, вымогательства и насилия пробил определенные законы, которые наделили его и принадлежащие ему компании особыми возможностями и правами в области добычи полезных ископаемых. Заставил земное правительство раздавить почти всех независимых старателей, фактически принудив их продавать руду только через компанию Бедекера. На свободном рынке ничего подобного не выйдет. Он побеждал своих рыночных конкурентов не с помощью новых решений и методов — друзья в правительственных ведомствах нашли способы выкинуть их из дела. Он испоганил все, что дорого толивианцам! Это не капиталист, а экономический роялист! — Ла Наг прервался, чтобы перевести дух, потом улыбнулся. — Впрочем, есть на Земле один закон, который даже ему никакими хитроумными путями не удалось обойти: один ребенок на одного человека.

— По-моему, его легче всего обойти.

— Нет. Из этого закона нет исключений. Он касается каждого и применяется к каждому. Он абсолютен и непререкаем, насколько себя помнит любой живущий. Разреши одному завести лишнего ребенка — независимо от обстоятельств, — и как только об этом прослышат, мигом рухнет вся тщательно выстроенная, строжайше соблюдаемая программа контроля над численностью населения.

— Да у него ведь двое детей, правда? Зачем ему еще один?

— Первенцем был сын, очередной Эрик, от второй жены. При разводе они боролись за опеку над ребенком. Бедекер дернул за ниточки, не дав жене ни малейшего шанса оставить у себя сына, хотя по земным законам он по праву принадлежал ей, выносившей его в утробе. В приступе отчаяния она отравилась и отравила ребенка.

Женившись в третий раз, он вторично стал отцом — девочка по имени Лайза была зачата в пробирке во избежание потенциальных юридических проблем в случае расторжения третьего брака, которое со временем и последовало. Дочка должна была стать гордостью всей его жизни, он заботливо готовил ее к роли императрицы своей горнорудной империи…

— Девчонку? — удивленно переспросил Брунин. — Отдать в руки девчонки управление промышленными предприятиями Бедекера?

— Жизнь заставила первопроходцев внешних миров навязать женщинам роль домохозяйки-наседки, от которой они не скоро откажутся. На Земле совсем другое дело. Так или иначе, Лайза встретила и полюбила мужчину по имени Фрей Кирович, и они решили отправиться во внешние миры. Только прибыв на Нику в целости и сохранности, она известила об этом отца, послав ко всем чертям предприятия Бедекера. Эрик старался вернуть ее всеми возможными способами. Пошел бы, наверно, и на похищение, если б Лайза случайно не погибла во время выступления против имперского гарнизона на Нике.

— Помню! — вставил Брунин. — Почти два года назад…

— Точно. Это была дочь Эрика Бедекера. Теперь у него нет наследников. С момента бегства Лайзы он пытался добиться для себя исключения из закона «один ребенок на одного человека», но даже за свои деньги не смог его купить. И не мог улететь во внешние миры, чтоб родить там ребенка, который считался бы их гражданином, не имеющим права на частную собственность в Солнечной системе. У него осталась единственная возможность спасти свою честь.

— Какая же, позвольте спросить? — сказал Эрик Бедекер, войдя в дальнюю дверь.

— Месть.

Подобно большинству землян, Бедекер был чисто выбрит. Брунин оценил его возраст в шестьдесят-семьдесят стандартных лет, хотя двигался он как совсем молодой человек. Вид и манеры типичные для людей, попадавшихся им на глаза после прибытия из внешних миров. Отличался он только объемом. Видно, магнат астероидной горнорудной промышленности обладал не меньшим аппетитом к еде, чем к деньгам и власти. Усевшись, занял почти половину старинной банкетки, указав гостям на два кресла перед холодным камином.

— Вы оба не похожи на флинтеров, — заметил он, когда Брунин с Ла Нагом сели напротив.

— Мы не флинтеры, — подтвердил Ла Наг. — Я — толивианец, связанный с представителями Флинта.

— Как я догадываюсь, Флинт передумал насчет моего прошлогоднего предложения.

— Нет.

— Значит, нам говорить больше не о чем.

Бедекер приподнялся с диванчика.

— Разве вы не желаете свергнуть и уничтожить Империю внешних миров? — быстро спросил Ла Наг. — Разве не предлагали жителям Флинта немыслимо крупную сумму за помощь в этом деле?

Магнат снова сел, озабоченный и встревоженный.

— Это секретные сведения.

— Флинтеры рассказали о сделанном предложении группе, в которую я вхожу, — объяснил Ла Наг, передернув плечами. — Поэтому я сюда прилетел. Я могу вам помочь, хотя мне не нужны ваши деньги. Хочу только узнать, желаете ли вы стать участником и свидетелем краха Империи?

Бедекер дважды медленно кивнул:

— Желаю. Сильней, чем когда-либо думал. Она меня лишила единственного оставшегося ребенка. Теперь у меня нет наследников, нет возможности продолжить династию и начатое дело.

— И все? Вы задумали свергнуть двухсотлетнюю власть исключительно из-за несчастного случая?

— Да!

— Почему же не думали свергнуть земное правительство после смерти первого сына?

Бедекер прищурился:

— В ней я считаю виновной бывшую жену. Кроме того, земную бюрократию не свергнешь… Чтобы развязать этот узел, нужна планетарная бомба.

— Наверняка есть другие причины. Я должен знать какие, ибо мой план во многом зависит от вас. Вдобавок я рискую своими людьми и собственными средствами…

— Вы не поймете.

— Попробуем.

— У вас есть дети?

— Дочка.

Судя по выражению лица, Бедекер удивился не меньше Брунина.

— Никогда не думал, что у революционеров имеются семьи. Ну ладно… В таком случае вам будет ясно, что значит всю жизнь готовить к предназначенной роли дочь, которая удирает на ферму на самом краю мироздания!

— Дочь — не собственность. Вы от нее отреклись?

— Она не обращала на это внимания! Без конца твердила… — Голос магната прервался.

— Старалась помириться?

Бедекер кивнул:

— Приглашала приехать ее навестить, как только они заведут собственное хозяйство. — Глаза его наполнились слезами. — А я отвечал, что до моего приезда она успеет умереть и лечь в могилу…

— Понятно, — тихо пробормотал Ла Наг.

— Теперь хочу видеть Метепа с его толстой задницей и прогнившей Империей мертвыми и забытыми! Похороненными, как моя Лайза…

Брунин смотрел, слушал и восхищался Ла Нагом, умело свернувшим беседу в нужное ему русло. Он пришел к чрезвычайно могущественному человеку и все-таки полностью контролировал ситуацию.

— Значит, мы это устроим, — с ошеломляющей дерзостью объявил Ла Наг. — Но для успеха мне нужно ваше содействие. То есть, я имею в виду, полное содействие. Которое может вам стоить всего состояния.

Бедекер в свою очередь передернул плечами:

— Мне некому что-нибудь оставлять. Когда я умру, родственники накинутся на предприятия Бедекера, разорвут их в клочки и утащат остатки домой. Я с большим удовольствием им вообще ничего не оставлю. Пусть предприятия Бедекера послужат мне памятником. Долго еще будут жить после моей смерти. Ну что же…

— Предлагаю сделать вашим памятником рухнувшую Империю. Нравится?

— Может быть. — Бедекер пристально посмотрел на Ла Нага. — Только, прежде чем отдавать свои деньги, мне хочется услышать гораздо, гораздо больше громогласных обещаний.

— Мне не нужны ваши деньги, ни единой солнечной кредитки. Вам просто надо будет перераспределить активы, которые навсегда останутся вашими.

— Любопытно. Как именно перераспределить?

— Охотно объясню в конфиденциальной беседе, — ответил Ла Наг, бросив взгляд на Брунина. — Не хочу тебя обидеть, но ты пока еще не имеешь допуска к подобной информации.

— То есть ты мне не доверяешь? — Брунин сорвался с места.

— И так можно сказать, — согласился Ла Наг с равнодушием, доводившим до бешенства.

Брунин с трудом сдержал желание вцепиться в тощую шею толивианца и придушить, пока глаза не вылезут из орбит. Однако сумел повернуться и выйти.

— Дорогу сам найду.

Впрочем, ничего искать не потребовалось. За дверью большого зала ждала вооруженная охранница, показала, где выход, оставила его одного, хоть он знал, что за ним все время наблюдают из окон.

Снаружи было холодно, ветрено, ясно, но тяжело дышалось разреженным воздухом. Все равно, назад нельзя возвращаться. Надо подумать, а думать окутанным злобным туманом непросто.

Шагая по самому краю сетчатой ограды по периметру, Брунин поглядывал вверх и вниз на облака вокруг воздушного острова. Внизу в просветах то и дело мелькал океан. Вдали на западе, куда двигалось солнце, виднелось темное пятно — должно быть, земля, где люди вроде него живут в такой тесноте и давке, что периодически переживают позывы к насилию, краткие взрывы безумия, после чего опять ведут себя нормально. Брунин их понимал. Отлично понимал.

Он оглянулся на особняк и площадку, стараясь вообразить невообразимое богатство, олицетворяемое воздушной усадьбой. Ненавидел богачей за то, что у них всего больше, чем у него. Посмотрел в сторону мегаполиса, который совсем недавно угрожал лишить его жизни, и сообразил, что равно ненавидит и бедняков… Потому что терпеть не может неудачников, всегда испытывая желание вытащить их из нищеты.

А больше всех ненавидит Ла Нага. Обязательно убьет самодовольного выскочку на обратном пути. Лишь один из них вернется во внешние миры живым. Как только совершится первый прыжок в подпространстве…

Нет. Ла Нага поджидают флинтеры. Не хочется объяснять им смерть толивианца от его руки.

Остыв, Брунин убедился, что не верит Ла Нагу. Если, как тот утверждает, грядущий экономический крах Толиве и Флинту ничем не грозит, для чего им ввязываться в революцию? Почему попросту не сидеть у себя, ни во что, по обыкновению, не вмешиваясь, пока дела идут своим чередом?

Было ощущение, что Ла Наг его хитро куда-то подталкивает. Так хитро, что он не имеет понятия, в какую сторону… хотя чувствует, как тот его направляет. Если толивианец все держит под полным контролем, зачем тратит столько времени на Брунина? Что ему готовит?

— Мистер Ла Наг ждет вас у флитера на взлетной площадке.

Брунин вздрогнул, услыхав за спиной голос. Это была та же самая женщина, которая провожала его из дома.

— В чем дело? — спросила она.

Он ее проигнорировал и зашагал к площадке.

— Обратно полетишь один на «Пентоне и Блейке», — объявил Ла Наг.

Брунин вмиг преисполнился подозрений.

— А ты?

— А я на «Адзеле» лечу на Толиву. Надо сделать там одно дело, прежде чем возвращаться на Трон.

Они сидели у обзорной стены на промежуточной станции Бернардо де ла Пас, глядя на проплывавший под ними земной шар. Ла Наг забрал свое дерево из карантина и теперь держал его на коленях.

— Что мне до тех пор делать?

— С тобой свяжутся вскоре после прилета.

— Флинтеры?

Ла Наг улыбнулся испугу Брунина, но без насмешливой гримасы. Он вообще казался спокойным, уверенным, чуть ли не дружелюбным. Словно перспектива возвращения в родной мир превратила его в другого человека.

— Флинтеры на Троне составляют лишь малую часть моей армии. И на глаза никому стараются не попадаться. — Он придвинулся и тихо спросил: — Слышал когда-нибудь про Робин Гуда?

— Он в Примусе живет?

Ла Наг тихо, добродушно рассмеялся:

— В определенном смысле — да! Думаю, вы станете близкими друзьями. И если все пойдет хорошо, люди вас примут за одну и ту же личность.

— Это еще что значит?

Новый, легкомысленный и веселый Ла Наг озадачил Брунина. С ним трудней иметь дело, чем со скрытным суровым всеведущим мудрецом-заговорщиком, с которым он непрерывно общался после отъезда с Трона. Какой из них настоящий?

— Всему свое время. — Ла Наг поднялся на ноги. — Мой корабль отправляется раньше, чем твой. Счастливого пути. Увидимся на Троне.

Брунин смотрел вслед удалявшемуся толивианцу с чертовым кустом под мышкой. Ла Наг явно собирается его использовать. Ну и ладно. Охотно будем какое-то время подыгрывать в ожидании своего шанса. Пусть живет, пока приносит пользу. В подходящий момент Брунин выйдет вперед и опять возьмет верх. А потом разберется с ним раз навсегда.