* Из всех моих предыдущих заметок едва ли не ясно то, что мне, как участнику и близкому свидетелю всего, происшедшего, ясно как Божий день, что Император Николай II, вступивши на престол совсем неожиданно, представляя собою человека доброго, далеко не глупого, но не глубокого, слабовольного, в конце концов человека хорошего, но унаследовавшего все качества матери и отчасти своих предков (Павла) и весьма мало качеств Отца, не был создан, чтобы быть Императором вообще, а неограниченным Императором такой Империи, как Россия, в особенности. Основные Его качества - любезность, когда Он этого хотел (Александр I), хитрость и полная бесхарактерность и безвольность.

Вступивши на престол, будучи насыщен придворными льстивыми уверениями, что Он самим Богом создан для неограниченного управления русским народом для его блага, что Он является таким образом орудием Всевышнего, посредством которого Всевышний управляет Российскою Империею, Он по наущению Победоносцева - Дурново на привет местных людей, явившихся поздравить Государя со вступлением на престол и намекнувшим на необходимость привлечь общественные силы к высшему управлению, ответствовал, что нужно бросить эти "напрасные мечтания".

И если бы Император Николай II обладал, как Государь, более положительными качествами, нежели Он обладает, то действительно желания местных людей, вероятно, на долго остались бы "напрасными мечтаниями". Очень может быть, что если бы Он, как Государь, удачно женился, т. е. женился на умной и нормальной женщине, то Его недостатки могли бы в значительной степени уравновеситься качествами Его жены.

290 К сожалению, и этого не случилось. Он женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей Его в руки, что было не трудно при Его безвольности.

Таким образом, Императрица не только не уравновесила Его недостатки, но напротив того в значительной степени их усугубила, и Ее ненормальность начала отражаться в ненормальности некоторых действий Ее Августейшего супруга. Вследствие такого положения вещей с первых же годов царствования Императора Николая II начались шатания то в одну, то в другую сторону и проявления различных авантюр. В общем же направление было не в смысле прогресса, а в сторону регресса; не в сторону начал царствования Императора Александра II, а в сторону начал царствования Императора Александра III, начал выдвинутых убийством Императора Александра II и смутою, от которых Император Александр III Сам в последние годы начал постепенно отходить.

Такое положение вещей подрывало престиж власти, усилило деятельность революционно-анархических элементов, которые не встречали дружного и искреннего отпора в благоразумных и имущих классах населения. Все как бы жили под давлением убеждения или идеи: "Так жить дольше нельзя, нужно что то переменить, нужно обуздать "бюрократию". А что такое "бюрократия"? Не что иное, как неограниченное правление, как неограниченный Император, неограниченный выборными общественными элементами. Отсюда до конституции не один шаг, а один вершок. Этот вершок и ускользнул, когда Император, склонный к советникам с заднего крыльца, втянулся в японскую войну и легкомысленно подверг жизнь сотен тысяч своих подданных и благосостояние Империи уничтожению, а престиж Империи позорному умалению.

Явился акт 17 октября 1905 года. Этот акт, конечно, не был добровольный в том смысле, что Николай II никогда не согласился бы осуществить "напрасные мечтания", если Он не видел, что в данный момент у Него нет другого выхода, обещающего успокоение. Этот выход мною Ему был указан, и под влиянием силы не только русского, но мирового общественного мнения Он заставил меня и принять бразды правления. Должен сказать, что как ни несоблазнителен был выход 17 октября для Императора и особливо для всей дворцовой клики и той части дворян, которая издавна состояла нахлебником достояния народа, Николай II исполнил бы данные 17 октября 291 обещания, если бы культурные классы населения выказали благоразумие и сразу отрезали бы от себя революционные хвосты. Но этого не случилось; культурные классы населения оказались не на высоте положения, которое, впрочем, приобретается большим политическим и государственным опытом.

17 октября дало повод культурным либеральным классам населения предъявить крайние требования, до которых можно доходить лишь постепенно, приспосабливая к ним государственную жизнь, двигающуюся преемственно, иначе водворяется хаотическое состояние. Крайние левые революционные партии продолжали анархические выпады и бесчинства. Это с прекращением войны вызвало создание правых революционных партий, которые нашли оплот в дворцовых сферах и в конце концов у самого Императора. Сначала эта поддержка была тайная или, вернее, не демонстративная, а с моим уходом сделалась явною, ни чем не стесняющейся. Постепенно начали на поверхность влияния и власти выходить деятели "чего изволите", а особенно всякого рода политические хулиганы вроде Дубровина, Пуришкевича и прочая братия.

Первое время после 17 октября Его Величество меня слушал, затем по мере того, как смута начала успокаиваться и страх перед внезапной революцией начал проходить, Государь начал избегать меня слушать, хитрить, принимать различные действия помимо меня и даже в секрете от меня.

Его Величество не хотел, чтобы министром внутренних дел был Дурново, так как Дурново в то время либеральничал и соперничал с Треповым, когда они оба были товарищами у Булыгина: Трепов по полиции почти диктатор, а Дурново в загоне по управлению почтами и телеграфами и в качестве умного человека.

Когда же Его Величество увидел, что хотя Дурново был назначен по моему желанию, но он готов для своей карьеры подставлять мне ножки или вообще отречься от меня и сблизиться с Треповым, то Государь уже начал меньше стесняться моими мнениями. Уже 31 января Его Величество на одном из моих докладов изволил написать:

"По Моему мнению роль председателя совета министров должна ограничиваться объединением деятельности министров, а вся 292 исполнительная работа должна оставаться на обязанности подлежащих министров", а так как исполнительная часть может производиться непосредственно по докладам Государю или непосредственным указаниям Государя, то этим путем главу правительства во всех случаях, когда желали обойти несговорчивого премьера, оставляли в стороне и делали желаемое помимо его.

Стремление обходить меня при моей несговорчивости все усиливалось по мере успокоения, но все таки боялись со мною расстаться, боялись государственного банкротства и отсутствия войск в Империи. Я с своей стороны чувствовал, что при таких условиях я оставаться на посту полуноминального главы правительства не могу.

Как то раз я виделся с Треповым и передал ему, что должен буду просить Его Величество освободить меня, на что Трепов через несколько дней мне передал, что Государь на это никак не согласится. С тою же целью я виделся с Великим Князем Николаем Николаевичем, и на заявление мое, что я желаю, чтобы Государь меня освободил, так как я готов отвечать перед Poccией за свои действия, но не желаю отвечать за действия, совершаемые помимо меня, Великий Князь отмолчался. Я говорил с Треповым и Великим Князем Николаем Николаевичем потому, что в это время это были два лица, наиболее доверенные у Его Величества. Наконец, на ту же тему я несколько раз заводил разговор с Государем, и Его Величество или ускользал от этой беседы, или давал мне понять, что еще есть важные дела, которые я должен сделать и прежде всего совершить заем, дабы спасти наши финансы. Когда мне удалось перевести значительную часть войск в Империю и тем усилить правительство и совершить колоссальный заем, то в виду крайне ненормального положения, в которое я был поставлен, я решил официально просить Государя освободить меня.

Ранее того я передал о моем решении некоторым из моих коллег и в том числе морскому министру Бирилеву. Бирилев на другой день приходил меня отговаривать, причем для меня было ясно, что впрочем он не скрывал, что он имел такое поручение от Императрицы, благоволением которой он пользовался в то время. Но мое положение сделалось невыносимым и при всей преданности моей Государю я решился положить этому положению конец.

В беседе с Бирилевым по этому предмету я ему между прочим сказал:

293 Я от своей линии не отступлю, мои отношения к Государю уже теперь, вследствие моего несогласия идти на веревочке, которая номинально находится в Царской руке, а в действительности дергается то одною, то другою рукою, совершенно ненормальны; коль скоро я деньги достал и войско начало возвращаться из Забайкалья, то как только почувствуют, что без меня могут обойтись, отношения эти станут еще более анормальны. Вы говорите, что я должен остаться, если не для Царя, то для родины. Оставаться пешкой в руках генерала Трепова, Вел. Кн. Николая Николаевича и целой фаланги нарождающихся черносотенцев я не могу, так как тогда я буду бесполезен и Царю и родине, а все равно, как только Государь почувствует, что меня можно спустить, то Он спустит на первом моем сопротивлении, которым еще ныне Он уступает, боясь опять того, что было до 17-го октября.

Адмирал Бирилев не согласился со мною в определении отношения дворца к людям с самостоятельными убеждениями. Он мне сказал :

- Когда Государь меня назначил министром, я поставил Ему одно условие сказать мне откровенно, когда Он перестанет мне доверять, и Он обещал это сделать.

Мне случалось несколько раз слышать такие суждения, что я должен был сразу, как только Государь не соизволил согласиться со мною в какой либо важной мере, сейчас же бросить и уйти. Я этого не сделал и если бы пришлось вторично находиться в том же положении, я бы это все таки не сделал бы.

По моему убеждению это было бы с моей стороны непорядочно ни по отношению России, ни по отношению Его Величества. По отношению России потому, что я тогда принес бы ей непоправимое или трудно поправимое зло, а по отношению Государя потому, что я связан с Императорским домом не только тем, что мои предки были ему верные слуги, но и тем, что я был одним из любимых министров Отца Императора Николая II, знаю его с юности, был при нем долго министром и высшим сановником. Мой долг был сделать от меня все зависящее, чтобы не создавать для Императора непреодолимых или тяжких затруднений. Я родился монархистом и надеюсь умереть таковым, а раз не будет Николая II при всех Его плачевных недостатках, монархия в России может быть поколеблена в самой своей основе. Дай Бог мне этого не видеть...

294 Хотя через три, четыре месяца после 17 октября я внутренне решил уйти с поста премьера, как только я окончу главнейшие задачи, на меня упавшие, что должно было быть сделано к открытию Государственной Думы никак не позже мая месяца, я тем не менее все время с своей стороны делал все от меня зависящее, чтобы приготовить к открытию Государственной Думы все необходимые законопроекты, истекающие из преобразования 17 октября и являющиеся последствием потрясения, которому Россия подверглась от войны с Японией и смуты.

Об этом неоднократно велась речь в заседаниях совета. Специально же этому вопросу было посвящено заседание 5-го марта. В этом заседании я снова поднял вопрос о необходимости подготовить и своевременно обсудить в совете законопроекты, подготовляемые для Государственной Думы, при этом я высказал, что необходимо сразу направить занятия Государственной Думы к определенным, широким, но трезвым и деловым задачам и тем обеспечить производительность ее работ. В соответствии с этим правительству необходимо вступить перед выборными людьми во всеоружии с готовой и стройной программой. Совет в этом заседании между прочим высказал, что наиболее важным является скорейшее окончание подготовительных работ по крестьянскому делу, так как вопрос об устройстве быта крестьян является бесспорно наиболее жизненным и насущным.

В виду этих суждений уже к середине апреля был приготовлен в Государственную Думу целый ряд законопроектов по различным отраслям государственного управления и была разработана подробнейшая программа крестьянского преобразования, изложенная в виде вопросов. Этот труд и послужил Столыпину для составления закона 9 ноября о крестьянском преобразовании со внесением в него к сожалению принудительного уничтожения общины для создания полу- если не совсем бесправных крестьян - частных собственников.

Так как каждое представление нужно было доставить в Государственную Думу в нескольких стах экземплярах по числу членов, то шутили, что мое министерство приготовило для Думы целый поезд представлений.

14-го апреля 1906 года я послал Его Величеству следующее письмо:

"Ваше Императорское Величество. Я имел честь всеподданнейше 295 просить Ваше Императорское Величество, для пользы дела, освободить меня от обязанностей председателя совета министров до открытия Государственной Думы, когда я кончу дело о займе, и Ваше Величество соизволили милостиво выслушать мои соображения. Позволяю себе всеподданнейше формулировать основания, которые побуждают меня верноподданнически поддерживать мою вышеизложенную просьбу.

1. Я чувствую себя от всеобщей травли разбитым и настолько нервным, что я не буду в состоянии сохранять то хладнокровие, которое потребно в положении председателя совета министров, в особенности при новых условиях.

2. Отдавая должную справедливость твердости и энергии министра внутренних дел, я тем не менее, как Вашему Императорскому Величеству известно, находил несоответственным его образ действия и действия некоторых местных администраторов, в особенности в последние два месяца, после того, когда фактическое проявление революции скопом было подавлено. По моему мнению, этот прямолинейный образ действий раздражил большинство населения и способствовал выборам крайних элементов в Думу, как протест против политики правительства.

3. Появление мое в Думу вместе с П. Н. Дурново поставит меня и его в трудное положение. Я должен буду отмалчиваться по всем запросам по таким действиям правительства, которые совершались без моего ведома или вопреки моему мнению, так как я никакой исполнительной властью не обладал. Министр же внутренних дел, вероятно, будет стеснен в моем присутствии давать объяснения, которые я могу не разделять.

4. По некоторым важным вопросам государственной жизни, как например: крестьянскому, еврейскому, вероисповедному и некоторым другим ни в совете министров, ни в влиятельных сферах нет единства. Вообще, я не способен защищать такие идеи, которые не соответствуют моему убеждению, а потому я не могу разделять взгляды крайних консерваторов, ставшие, в последнее время, политическим credo министра внутренних дел.

5. В последнем совещании (Совещание было под председательством Его Величества.) об основных законах член Государственного Совета граф Пален и считающийся в некоторых сферах знатоком крестьянского вопроса член Государственного Совета и председатель крестьянского совещания Горемыкин высказали свои 296 убеждения не только по существу этого вопроса (О недопустимости ни в каком случае возмездного отчуждения земли в пользу крестьян.), но и по предстоящему образу действия правительства (Горемыкин заявил, что если Дума поднимет вопрос о принудительном отчуждении в пользу крестьян (возмездном), то ее следует немедленно распустить.). Крестьянский вопрос определяет весь характер деятельности Думы. Если убеждения их (Палена и Горемыкина). правильны, то казалось бы, они должны были бы иметь возможность провести их на практике (Государь как бы по моему указанию и назначил Горемыкина.).

6. В течение шести месяцев я был предметом травли всего кричащего и пишущего в русском обществе и подвергался систематическим нападкам имеющих доступ к Вашему Императорскому Величеству крайних элементов. Революционеры меня клянут за то, что я всем своим авторитетом и с полнейшим убеждением поддерживал самые решительные меры во время активной революции; либералы за то, что я по долгу присяги и совести защищал, и до гроба буду защищать, прерогативы Императорской власти; а консерваторы потому, что неправильно мне приписывают те изменения в порядке государственного управления, которые произошли со времени назначения князя Святополк-Мирского министром внутренних дел (Я очень сочувствовал этому назначению, к князю Мирскому питая дружбу и уважение, но он был назначен без всякого моего участия, ибо я тогда был в опале, занимая пост председателя комитета министров.). Покуда я нахожусь у власти, я буду предметом ярых нападок со всех сторон. Более всего вредно для дела недоверие к председателю совета крайних консерваторов дворян и высших служилых людей, которые естественно всегда имели и будут иметь доступ к Царю, а потому неизбежно вселяли и будут вселять сомнения в действиях и даже намерениях людей, им неугодных.

7. По открытии Думы политика правительства должна быть направлена к достижению соглашения с нею или же получить направление весьма твердое и решительное, готовое на крайние меры. В первом случае изменение состава министерства должно облегчить задачу, устранив почву для наиболее страстных нападок, направленных против отдельных министров и в особенности главы министерства, по отношению которых за бурное время накопилось раздражение той или другой влиятельной партии, в таком случае все соглашения будут достигнуты гораздо легче. При втором решении правительственная 297 деятельность должна сосредоточиться в лиц министров внутренних дел, юстиции и военных властей и при таком направлении дела я мог бы быть только помехою и, как бы я себя ни держал, в особенности крайние консерваторы будут подвергать меня злобной критике.

Я бы мог всеподданнейше представить и другие, по моему мнению, основательные доводы, говорящее в пользу моей просьбы освободить меня от поста председателя совета министров до открытия Думы, но мне представляется, что и приведенных доводов достаточно, чтобы моя просьба была милостиво принята Вашим Величеством. Я бы гораздо раньше обратился с этой просьбою, уже тогда, когда я заметил, что положение мое, как председателя совета министров, было поколеблено, но я не считал себя в праве этого сделать, пока финансовое состояние России внушало столь серьезные опасения. Я сознавал свою обязанность приложить всё мои силы, дабы Россию не постиг финансовый крах или, что еще хуже, чтобы не создались такие условия, при которых Дума, пользуясь нуждою правительства в деньгах, могла заставить идти на уступки, отвечающие целям партий, а не пользам всего государства, неразрывно связанным с интересами Вашего Императорского Величества. Все революционные и антиправительственные партии не даром ставят мне в особенную мою вину мое преимущественное, если не исключительное участие в этом деле. Теперь, когда заем окончен и окончен благополучно, когда Ваше Императорское Величество можете, не заботясь о средствах для ликвидации счетов минувшей войны и при наступившем, до известной, по крайней мере, степени успокоении, обратить все Высочайшее внимание на внутреннее устроение Империи, направив в надлежащее русло деятельность Думы, я считаю за собою некоторое нравственное право возобновить перед Вашим Величеством мою просьбу. По этому осмеливаюсь повергнуть к стопам Вашего Императорского Величества всеподданнейшее мое ходатайство о всемилостивейшем соизволении на увольнение меня от должности председателя совета министров".

Вечером того же 14 апреля я созвал совет министров и прочел им уже посланное мною прошение об увольнении. П. Н. Дурново выслушал его спокойно. Всем министрам, а в том числе Дурново, был, видимо, неприятен этот мой шаг, так как это ставило вопрос о том, как будет с ними. Некоторые из министров выражали желание также немедленно послать просьбу об увольнении, 298 я их отговаривал это делать (Вариант. - Никто из министров одновременно со мною не подал прошения об увольнении, да если бы они и вздумали подать, то я бы настаивал на том, чтобы они этого не делали, так как я не хотел, чтобы перед созывом Думы водворился порядок парламентского ухода всего министерства вместе, предпочитая, чтобы они остались на своих постах.). Министр народного просвещения граф И. И. Толстой высказал свое удовольствие, что я принял этот шаг, сказав, что ему известно, какая интрига все время шла против меня во дворце, и что все равно, как только Государь почувствовал бы, что он может справиться без меня, Он бы сейчас это сделал в виду моей несговорчивости.

16 апреля, уже на другой день к вечеру, я получил от Государя следующее, собственноручное письмо:

"Граф Сергей Юльевич, вчера утром я получил письмо Ваше, в котором Вы просите об увольнении от занимаемых должностей. Я изъявляю согласие на Вашу просьбу.

Благополучное заключение займа составляет лучшую страницу Вашей деятельности. Это большой нравственный успех правительства и залог будущего спокойствия и мирного развития России. Видно, что и в Европе престиж нашей родины высок (Вероятно, Государь думал, что наш престиж особенно высок в Азии после только что кончившейся позорной русско-японской войны. Мне, впрочем, несколько придворных лиц говорили, что Его Величество выражал им мнения, что русские расколотили японцев.).

Как сложатся обстоятельства после открытия Думы, одному Богу известно. Но я не смотрю на ближайшее будущее так черно, как вы на него смотрите (Дальнейшие обстоятельства едва ли не подтвердили, что я имел основание смотреть на будущее не радужно.). Мне кажется, что Дума получилась такая крайняя не вследствие репрессивных мер правительства, а благодаря широте закона 11 декабря о выборах, инертности консервативной массы населения и полнейшего воздержания всех властей от выборной кампании, чего не бывает в других государствах. (Правительство действительно совсем не вмешивалось в выборы, во первых потому, что я принципиально против тех приемов вмешательства, которые практиковал Столыпин, а теперь Коковцев, а во вторых потому, что как только было опубликовано положение о Государственной Думе, 6-го августа последовал циркуляр министра внутренних дел Булыгина, чтобы по Высочайшему повелению администрация не вмешивалась в выборы; было бы совсем безответственно затем после 17 октября тайно влиять на выборы.). Благодарю Вас 299 искренно Сергей Юльевич за Вашу преданность мне и за Ваше усердие, которое Вы проявили по мере сил, на том трудном посту, который Вы занимали в течение шести месяцев при исключительно тяжелых обстоятельствах. Желаю Вам отдохнуть и восстановить Ваши силы. Благодарный Вам Николай".

На другой день я видел Государя, и Государь спрашивал меня, кого бы я Ему посоветовал назначить вместо меня; я Ему указал на Философова (гос. секретаря, а затем при Столыпине министра торговли) или Акимова (министра юстиции) в зависимости от того, какую Он желает вести политику - в духе ли осуществления 17 октября или в духе его ограничения. Государь, как потом я узнал, предлагал это место Акимову, но этот уклонился. В это время с заднего крыльца при помощи Трепова Горемыкин развернул интригу вовсю. 22-го апреля последовал следующий Высочайший рескрипт на мое имя:

"Граф Сергей Юльевич. Ослабление здоровья от понесенных Вами чрезмерных трудов побудило Вас ходатайствовать об освобождении от должности председателя совета министров. Призвав Вас на этот важный пост для исполнения предначертаний Моих и привлечения моих подданных к участию в делах законодательства, Я был уверен, что Ваши испытанные государственные способности облегчат проведение в жизнь новых выборных установлений, созданных с целью осуществления дарованных Мною населенно прав. Благодаря настойчивым и просвещенным трудам Вашим, эти учреждения ныне образованы и готовы к открытию, несмотря на препятствия, чинимые крамольниками, в борьбе с которыми Вы проявили отличающую Вас энергию и общительность. Одновременно своею опытностью в финансовом деле Вы содействовали упрочению государственных ресурсов, обеспечив успех заключенного Pocсией займа. Снисходя на принесенную Вами всеподданнейшую просьбу, Я испытываю сердечную потребность выразить Вам Мою искреннюю признательность за многочисленные услуги, оказанные Вами Poссии, в воздаяние коих жалую Вас кавалером ордена Святого Благоверного Александра Невского (собственноручная приписка) с бриллиантами. Пребываю неизменно к Вам благосклонный (далее собственноручно) и искренно благодарный Николай".

300 На другой день я официально в мундире явился благодарить Государя за исполнение моей просьбы, причем я имел случай явиться откланяться также Государыне. Государыня и Государь были со мною очень любезны, хотя Ее Величество никогда ко мне не была расположена и, говорят, что, когда Она узнала о моем уходе, то у Нее вырвалось восклицание: "Ух", в знак облегчения.*

Государь просил меня, чтобы я занял первый открывшийся пост посла Его Величества заграницей. Опасаясь, не имеет ли в виду Государь назначить меня в Токио, и будучи по своему здоровью не в состоянии принять пост посла в столь отдаленном месте, я спросил Государя, не думает ли Его Величество послать меня в Токио? На что Государь сказал мне: что он желает, чтобы я был послом где-нибудь в Европе и прибавил: "Пожалуйста, как только откроется первый пост посла, вы мне напомните, так как я непременно вас назначу" (Через год я это сделал, но никогда никакого ответа от Государя не получал. *).

Когда я был у Его Величества, чтобы откланяться, т. е. как раз в то мое представление, когда Государь предложил мне пост посла, то Его Величество, между прочим, сказал:

- Я остановился, чтобы назначить на ваше место, на ваших врагах, но не думайте, что это потому, что они ваши враги, а потому, что я нахожу в настоящее время такое назначение полезным.

Тогда я спросил Государя:

- Ваше Величество, может быть Вам будет угодно мне сказать: кто это такие мои враги, ибо я не догадываюсь о том.

Тогда Его Величество мне ответил:

- Председателем совета министров я назначу Горемыкина.

На это я Государя Императора спросил:

- Какой же, Ваше Величество, Горемыкин мой враг? Во всяком случай, если все остальные лица такого калибра, как Горемыкин, то они мне представляются врагами очень мало опасными.

Государь на это улыбнулся.

О том, что Председателем совета министров будет Горемыкин, я знал ранее, нежели услышал это от Государя Императора, и для меня было ясно, что назначение это делается главным образом по рекомендации всесильного в то время дворцового коменданта, а, в сущности говоря, полудиктатора Трепова.

301 Должен сказать, что недели за две, за три до того времени, когда я решился просить Его Величество о моем увольнении, я говорил об этом моем решении Трепову, причем Трепов меня убеждал не делать этого, указывая на то, что Его Величеству это будет крайне неприятно.

Я хорошо понимал, что Трепов действительно не желал, чтобы я ушел; он желал только, чтобы я творил многое вопреки моим убеждениям, по указке из Царского Села, а инспиратором всех этих указок - или по крайней мере большинства их - всегда был Трепов.

Вот, на эту то роль я и не хотел соглашаться; это порождало постоянные недоразумения и недовольство на меня со стороны Государя Императора, и это привело меня к твердому решению оставить пост председателя совета министров, если не будут приняты те условия, которые мною были изложены и которые изложены в сказанном моем письме к Его Величеству, в котором я просил Государя Императора освободить меня от поста председателя совета министров.

Когда Его Величество мне сказал, что думает назначить меня послом на первую открывшуюся вакансию в Европе, на что я ответил Государю, что готов исполнить приказание Его Величества и буду рад этому назначение, дабы хоть несколько лет пробыть вне России, - то Государь спросил меня:

- А вы не встретите препятствий в том, что министр иностранных дел будет гораздо моложе вас?

Я не понял этого намека и сказал Государю, что граф Ламсдорф по производству в действительные тайные советники несколько моложе меня, но по службе он старше. Наконец, у меня такие дружеские отношения с Ламсдорфом, что это обстоятельство не может иметь никакого значения.

На это Государь ответил:

- Да ведь министром иностранных дел будет не граф Ламсдорф, а Извольский

Тогда я Государю сказал:

- Раз Вашему Величеству угодно меня назначить послом, то ведь послы от министра иностранных дел не зависят, а зависят непосредственно от Вашего Величества.

Государь Император сказал: "конечно, так". 302 Вследствие этого разговора, когда я оставил Его Величество и вернулся в Петербург, то я сейчас же предупредил графа Ламсдорфа о том, что вот имеются такие предположения.

Еще ранее, когда я подал прошение об увольнении, граф Ламсдорф спрашивал меня: подавать ли ему прошение об увольнении или нет? Тогда я ему отвечал - не подавать, между прочим и потому, что я явно видел, что сам граф Ламсдорф очень бы желал не покидать своего поста, хотя товарищ его и закадычный друг, князь Оболенский, - думал обратно, - очень настаивал на том, чтобы Ламсдорф подал прошение об увольнении с поста министра иностранных дел.

(*После барон Фредерикс (министр Двора) мне откровенно говорил, что увольнение графа Ламсдорфа было неизбежно, так как было необходимо "свалить на кого-нибудь последствия японской катастрофы".*).

Теперь же, после слов Государя, вернувшись из Царского Села в город, я, напротив, советовал графу Ламсдорфу немедленно послать прошение об увольнении, дабы уход его был совершен по его инициативе.

Граф Ламсдорф так и сделал и получил увольнение перед отправлением моего письма Его Величеству о моем увольнении от службы. Государь его милостиво принял и, как мне Ламсдорф говорил, прослезился, прощаясь с ним.

Назначение Извольского последовало главным образом по тем же мотивам, по которым последовало назначение и гр. Муравьева, т. е. именно потому, что он был посланником в Дании.

Так как мой уход произошел отчасти вследствие того, что моя политика не сходилась с политикой Дурново, а политика Дурново была в соответствии и следовала исключительно желаниям генерала Трепова и тем указаниям, которые он получал в Царском Селе, то мне казалось несомненным, что во всяком случае, Дурново останется министром внутренних дел.

Между тем, к моему удивлению, все министры моего министерства, кроме военного и морского, и без их прошений об увольнении, были уволены вслед за моим увольнением.

303 Это вынудило меня писать Его Величеству и просить Государя, чтобы он устроил этих министров, в смысле дачи им соответствующего положения.

Но это сделано не было.

Министр финансов Шипов, человек весьма порядочный и, как его считали, мой человек, - хотя он человек с совершенно самостоятельными мнениями, получил место члена совета в Государственном Банке.

Министр путей сообщения Немшаев - возвратился на свое прежнее место начальника юго-западных дорог.

Главноуправляющий землеустройством и земледелием Никольский, который в некоторой степени пользовался протекцией и Трепова, получил место сенатора.

Министр народного просвещения граф И. И. Толстой - не получил никакого места, и до настоящего времени не получил никакого назначения, хотя через несколько лет после моего ухода - Шипов, Никольский, а в этом году и Немшаев - сделаны членами Государственного Совета.

Государственный контролер Философов был сделан сенатором.

Министр юстиции Акимов - получил назначение членом Государственного Совета.

Что же касается Дурново, то в его карьере произошло неожиданное течение.

После моего ухода, при первом докладе министра внутренних дел Государю Императору, Его Величество объявил ему свое желание, чтобы он остался министром внутренних дел. Дурново, конечно, этому был чрезвычайно рад.

Я не видел Дурново, но его жена в тот же самый день заезжала к моей жене и говорила о том, что Государь просил ее мужа остаться и что вот теперь она едет на Аптекарский Остров осматривать дачу министра внутренних дел, так как они намерены в самом непродолжительном времени туда переехать.

Но через два дня после этого последовал указ об увольнении Дурново, причем в утешение Государь Император повелел ему выдать 200.000 руб.

Вообще, Петр Николаевич Дурново за время его министерства, - в то время, когда я был председателем, - получил целый 304 ряд наград: он был сделан статс-секретарем, действительным тайным советником, членом Государственного Совета; дочь его была сделана фрейлиной и, наконец, на прощание Дурново получил 200.000 рублей.

Из этого перечня видно, что П. Н. Дурново был вполне вознагражден за его довольно коварное поведение в отношении меня, как председателя совета министров, хотя я, в сущности, и назначил его министром внутренних дел. Из этого видно, что коварство не всегда наказуется, но иногда и щедро награждается судьбой.

Министром финансов вместо Шипова был назначен Владимир Николаевич Коковцев; (должно быть - "Коковцов", ldn-knigi) это было вполне соответствующее назначение, так как В. Н. Коковцев несомненно являлся одним из наиболее подходящих кандидатов на пост министра финансов.

Вместо государственного контролера Философова был назначен Шванебах. Ну, назначение Шванебаха государственным контролером ничем оправдываться не могло, так как Шванебах точно так же мог быть назначен и митрополитом, как он был назначен государственным контролером. Вся его заслуга заключалась в том, что он угодил черногорским принцессам.

Вместо Никольского - был назначен Стишинский. Стишинский представляет собою лицо ненадежного характера и реакционных тенденций. Как чиновник, - он человек подходящий, но имеет все свойства ренегата. Я не сомневаюсь, что или он, или его близкие предки были поляками.

Министром юстиции был назначен Щегловитов. Это - самое ужасное назначение из всех назначений министров, после моего ухода, в течение этих последних лет и до настоящего времени; Щегловитов, можно сказать, уничтожил суд. Теперь трудно определить: где кончается суд, где начинается полиция и где начинаются Азефы. Щегловитов в корне уничтожил все традиции судебной реформы 60-х годов. Я убежден в том, что его будут поминать лихом во всем судебном ведомстве многие и многие десятки лет.

Место министра народного просвещения занял - Кауфман. Почему он был назначен министром народного просвещения - догадаться трудно. К этому министерству он никогда не имел решительно никакого касательства. Будучи сам лицеистом - Кауфман 305 об университетской жизни понятия не имел; от всякой науки он был довольно далек. Кауфман служил в государственной канцелярии, а затем товарищем начальника учреждений Императрицы Mapии, генерал-адъютанта Протасова. Только в этой должности Кауфман несколько касался учебных заведений, но и то главным образом институтов, воспитанницы которых едва ли имеют до своего выхода из институтов, что-нибудь общее со студентами. Впрочем, все-таки Кауфман человек не глупый и весьма порядочный, что уже доказывается тем, что ни он не мог ужиться со Столыпиным, ни Столыпин не мог переварить его направления, чуждого полицейского сыска и полицейского воздействия; а потому Кауфман, против своего желания, должен был оставить министерство Столыпина.

При последнем моем представлении Его Величеству, когда я покинул пост председателя совета и когда я узнал, что граф Ламсдорф должен будет покинуть свой пост, я говорил, между прочим, Государю, что я бы посоветовал Его Величеству, когда будет уходить граф Ламсдорф, просить его, чтобы он представил Его Величеству все документы, лично у него хранящиеся, так как я знал, что Все документы, касающиеся пресловутого договора, заключенного в Биорках в 1905 году, находятся лично у него.

Его Величество сказал мне, что будет иметь это в виду, хотя все документы остались у графа Ламсдорфа и после того, как он оставил пост министра, и были взяты лишь после его смерти.

По поводу этого разговора Его Величество меня спросил: где находятся документы, которые я имею, как председатель совета министров?

Я сказал Его Величеству, что Все документы, которые я счел возможным отдать в канцелярию, находятся в канцелярии, - это составляет большинство документов, - а некоторые отдельные документы, большею частью записки Его Величества, находятся лично у меня.

Тогда Его Величество мне сказал :

- Я бы вас очень просил: не можете ли вы вернуть Мне все эти Мои записки? 306 Я сказал Государю, что, конечно, исполню в точности Его приказание и что я сделал бы это даже и в том случае, если бы Государь мне об этом не сказал.

(Вариант: * Тут же Он просил меня вернуть Ему Его письма, которые Он мне писал во время моего председательства. Я их Ему вернул, о чем потом очень сожалел. Там потомство прочло бы некоторый рисующие характер Государя мысли и суждения.*).

Как только последовал указ о моем увольнении, я в тот же день переехал из запасной половины Зимнего дворца к себе на Каменноостровский проспект, а поэтому ни в этот, ни в следующий день не мог разобрать моих бумаг.

На третий день ко мне приехал министр двора барон Фредерикс и напомнил мне о документах. Я в тот же самый день Все эти документы опечатал и отправил лично на имя Его Величества.

Таким образом, я лишился многих документов, которые в значительной степени объясняли бы мои действия, служившие впоследствии предметом критики, при чем критики, исходящей, большей частью, из дворцовых сфер.

Председателем нового Государственного Совета был назначен граф Сольский, который был и Председателем старого Государственного Совета; граф Сольский был назначен на пост председателя после Великого Князя Михаила Николаевича.

На пост вице-председателя был назначен Фриш. Оба эти лица - были лица в высокой степени почтенные.

Я должен еще прибавить, что на место Немшаева был назначен инженерный генерал Шауфус, бывший в то время начальником Николаевской железной дороги, человек очень почтенный. Я знал Шауфуса еще с молодых лет, когда он был только начальником ремонта Курско-Киевской жел. дор., а я был начальником движения Одесской дороги.

Шауфус - был человек порядочный, знавший железнодорожное дело, но очень узкий с отсутствием всякой инициативы и всякой государственной жилки.

Почему он был назначен министром путей сообщения - я не знаю; думаю потому, что у Горемыкина имение в Новгородской губернии, и поэтому он часто ездил по Николаевской железной дороги вероятно, по поводу своих поездок он имел различные сношения с начальником этой дороги - Шауфусом.

307 Обер-прокурором Святейшего Синода, вместо князя Оболенского, был назначен князь Ширинский-Шахматов; тот самый Ширинский-Шахматов, который был товарищем обер-прокурора Святейшего Синода при Победоносцеве и, когда я сделался председателем совета министров, он должен был покинуть пост товарища обер-прокурора Святейшего Синода, вместе с Константином Петровичем Победоносцевым; это тот самый Ширинский-Шахматов, которого даже Победоносцев считал реакционером.

Затем остался из министров моего министерства только управляющий министерством торговли Федоров, который управлял министерством после увольнения Тимирязева. Федоров - это в высокой степени почтенный культурный человек, но культурный с точки зрения чисто русской, мало знакомый с заграничной жизнью и мало причастный к заграничной культуре постольку, поскольку она не отражалась и не отражается в наших университетах и в нашей литературе, человек чрезвычайно рабочий, умный, скромный и во всех отношениях человек безусловно чистый. Горемыкин не только предлагал, но и просил его сделаться министром торговли, но Федоров отказался, предпочитая выйти в отставку, так как заявил, что он взглядов ни Горемыкина, ни других его министров, судя по тому, как эти взгляды ими выражались в прошедшем, безусловно не разделяет и поэтому с ними служить не может.

На пост министра внутренних дел был назначен Столыпин. В то время я Столыпина считал порядочным губернатором.

Судя по рассказам его знакомых и друзей, почитал человеком порядочным и поэтому назначение это считал удачным.

Затем, когда ушел Горемыкин, и он сделался председателем совета министров, то я этому искренно был рад и в заграничной газете (я в то время был заграницей) высказал, что это прекрасное назначение, но затем каждый месяц я все более и более разочаровывался в нем.

Что он был человек мало книжно-образованный, без всякого государственного опыта и человек средних умственных качеств и среднего таланта, я это знал и ничего другого и не ожидал, но я никак не ожидал, чтобы он был человек настолько неискренний, лживый. беспринципный и вследствие чего он свои личные удобства и свое личное благополучие и в особенности благополучие своего семейства и своих многочисленных родственников поставил целью своего 308 премьерства. Впрочем, о нем мне придется говорить еще несколько раз и далее.

До моего выезда заграницу последовало опубликование всех важнейших государственных актов, которые служат ныне основою существующего государственного строя, а именно: основные законы, положение о Г. Совете и Г. Думе со всеми дополнениями, временные правила о печати, о собраниях и сходках, все положения о выборах и т. д. Только более или менее второстепенные государственные акты или законы, которые были выработаны еще в мое министерство до созыва Г. Думы, были опубликованы после моего ухода. Точно также до моего ухода был опубликован указ о функциях комитета финансов, а равно и комитета министров. Хотя все основные и капитальные законы, которые были выработаны в мое министерство, при моем главенствующем участии и почти исключительно по моей мысли, в настоящее время служат основою государственного строя, тем не менее некоторые из частей этих законов, не будучи отмененными, или не исполняются, или толкуются совершенно неправильно. И для того, чтобы лишить Г. Думу, а равно и все русское общество возможности представить неоспоримые доказательства неправильности толкований всех этих законов, все журналы бывших заседаний, в которых участвовал или граф Сольский, или сам Его Величество, а равно и протоколы этих заседаний составляют государственную тайну.

В свое время, никогда не подозревая, что это может случиться, я на эти журналы и на эти протоколы не обращал должного внимания и не сохранил у себя их копий. Теперь, как мне передавали, все эти журналы и протоколы имеются в нескольких только экземплярах и находятся под особым тайным хранением. Так, в прошлом году по поводу одной неправильной ссылки в Г. Совете на происходившее в одном из заседаний под председательством Государя Императора, когда я, как бывший председатель совета министров, хотел просмотреть журнал или протокол этого заседания и, вследствие моего письма, мне открыли архив Г. Совета, я там ни журнала, ни протокола не нашел. Когда я спросил, имеется ли этот журнал и протокол, мне сказали, что такого журнала и протокола не имеется; а между тем, через несколько месяцев товарищ министра внутренних дел, а ныне государственный секретарь Крыжановский мне передал, что все это имеется и в 3 экземплярах, но держится в тайне, так как если бы публиковали все журналы и протоколы бывших заседаний, когда разрабатывали все основные законы или законы о Г. Думе и Г. Совете, то пришлось бы многие из этих законов 309 толковать в другом смысле, сравнительно с теми толкованиями, какие им были даны лицемерным министерством Столыпина.

Когда я еще был премьером, был возбужден вопрос об упразднении комитета министров, что и имело известное основание, так как раз был образован совет министров, то комитет министров сам собой как бы упразднялся, потому что дела Верховного управления должны были рассматриваться в совет министров, а дела законодательные - в Г. Думе и Г. Совете. Но я был против упразднения комитета министров до тех пор, пока все дела нового государственного преобразования не настроятся, так как имел в виду, что придется все-таки, может быть, некоторые мероприятия, имеющие наполовину характер административный и наполовину законодательный, проводить через комитет министров, как учреждение полу-административное, полу-законодательное.

Когда я ушел, последовал указ о полном упразднении комитета министров. С теоретической точки зрения эта мера была правильной, если бы затем совет министров не брал на себя решения многих вопросов, имевших характер законодательный, которое ранее проводилось через комитет министров и, таким образом, вышло, что та маленькая гарантия, которая существовала при рассмотрении подобных дел в комитете министров, так как комитет министров состоял не из одних министров, но из председателей департаментов Г. Совета и других лиц, Его Величеством назначенных, эта маленькая гарантия отпала, и дела, имеющие законодательный характер, начали произвольно вершить в совете министров.

Покуда я устраивал финансы Империи и не упрочил ее кредит до степени, соответствующей Великой Державе, на что я употребил одиннадцать лет упорного труда, хотя часто шел против течения и гладил против шерсти, меня переносили; когда увидели, что финансы Империи упрочены, а между тем я назвал настоящим именем (ребячеством) дальневосточную авантюру и всячески удерживал от последних приступов этого ребяческого беснования, приведшего к войне, меня от дел уволили, посадив на почетный пост председателя комитета министров, по выражению Его Величества, когда Он мне предложил занять этот пост: "высшее место в Империи".

Когда нужно было выйти из постыдного положения, явившегося последствием позорной войны, и никто не хотел брать на себя тяжелой миссии заключить мир, то Государь должен был в конце 310 концов обратиться ко мне с просьбою поехать в Америку Его первым, чрезвычайным и уполномоченным послом. Отказывались от этой тяжелой миссии (Нелидов, Муравьев, В. С. Оболенский) по очевидной причине. Какой бы мир ни был заключен, затем сказали бы: "а если бы мир не был заключен, то мы разнесли бы японцев, как раз заключили мир, когда мы собирались силами. Виноват, значит, тот, кто заключил мир". И Государь по обыкновенно Сам тем, которые говорили, что напрасно заключили мир, давал впоследствии понять, что мы Его подвели (понимай, как хочешь).

О том, что Государь это говорил, было напечатано в "Новом Времени" за подписью самого А. С. Суворина. А. С. Суворин (родоначальник направления чего изволите"), конечно, не написал бы такую вещь, если бы он не был уверен, что так желательно. Если же мир не был бы заключен и потом последовали еще большие бедствия, то сказали бы: "да это он виноват всем этим бедствиям, потому что не заключил мира, когда это было своевременно и возможно".

По моему глубочайшему убежденно, если бы не был заключен Портсмутский мир, то последовали бы такие внешние и внутренние катастрофы, при которых не удержался бы на престоле дом Романовых.

Далее, когда потребовалось спасти положение в октябре 1905 г. и все отказывались от власти, то конечно, опять Государь обратился ко мне. Вошло как бы в сознание общества, что несмотря на мои самые натянутые отношения к Его Величеству или, вернее говоря, несмотря на мою полную "опалу", как только положение делается критическим, сейчас начинают говорить обо мне... Но забывают, одно - что всему есть конец... *

311