О вас, ребята

Власов Александр Ефимович

Млодик Аркадий Маркович

Лицом к лицу

#i_029.jpg

 

 

В грозные годы Великой Отечественной войны два мира очутились лицом к лицу: мир социализма и мир капитализма в самой его страшной форме — в форме фашизма.

Гигантская битва требовала полного напряжения сил. «Все для фронта!», «Все для победы!» — этими призывами партии жил советский народ. И каждая жизнь была подвигом.

Никакая книга не вместит в себя героическую летопись тех лет, написанную кровью коммунистов и беспартийных, комсомольцев и пионеров.

И их жизнь — жизнь пионеров тех лет — была подвигом.

 

Под землей

В сумерках разведчик Смоляков добрался до зарослей малины и залег. Надо было дождаться полной темноты и тайком перемахнуть через передний край и нейтральную полосу — к своим.

Задание он выполнил. За трое суток исползал на животе не один километр захваченной врагом земли и нанес на карту расположение штаба и огневых средств противника. Это был большой успех.

Последнее время разведчикам их роты не везло. Сведения об обороне противника оставались неточными, хотя разведрота почти каждую ночь проводила операции. Потери были велики. Смоляков знал, что и его уже записали в список погибших. Он ушел с рацией. От него ждали сообщений по радио. Но за трое суток он ни разу не выстукал ключом свои позывные. Не на чем было выстукать. Шальная пуля в первый же день прошила рацию. Смоляков утопил ее в ручье.

Лежа в кустах малины, разведчик представлял радостную встречу с боевыми товарищами, которые уже перестали его ждать.

Темнота сгущалась. Слева доносилось тяжелое урчание. Справа что-то скрипело громко и неприятно. Смоляков безошибочно распознавал звуки. Урчали машины на прифронтовой дороге — фашисты подвозили к передовой боеприпасы. Неприятный скрип долетал от колодца на лесистом бугре, где стояла старинная колокольня. За ее толстыми каменными стенами пряталась полевая кухня. Скрипучим воротом гитлеровцы поднимали ведра с водой и наполняли баки.

Впереди взлетали ракеты, неторопливо били пулеметы — там была передовая.

Выждав еще немного, Смоляков выполз из кустов, прислушался, встал и беззвучно пошел к передовой. Всегда осторожный, сейчас он был осторожнее втройне. Он не думал об опасности. Слишком часто и близко видел он смерть, чтобы бояться ее. Смоляков заботился о карте, которая во что бы то ни стало должна попасть по назначению.

Где пригнувшись, где ползком пробирался разведчик по лесу, пока не достиг блиндажей. Это был самый опасный участок — настоящий лесной городок с землянками вместо домов и траншеями вместо улиц. Расположенный метрах в трехстах от передовой, прикрытый надежным заслоном древесных стволов, пояс блиндажей был местом средоточия основных сил гитлеровцев. У землянок и по траншеям стояли и ходили часовые.

Когда Смоляков шел на задание, он нащупал удобную лазейку. В том месте блиндажи были вырыты почти вплотную друг к другу. Их охранял один часовой. Он непрерывно, как заведенный, шагал вокруг землянок. Если действовать быстро и смело, можно выбрать удобный момент и прокрасться между блиндажей. В тот раз Смолякову это удалось сделать, и сейчас он отыскал знакомое место и увидел темную фигуру часового. Гитлеровец скрылся за горбатым накатом правой землянки. Скользящими бесшумными бросками разведчик преодолел открытое пространство. Между блиндажами шел сквозной ровик. Смоляков вполз туда и вдруг зацепил плечом за какой-то предмет. Это было пустое ведро. Оно упало, громыхнув дужкой. Сразу же послышались приближающиеся шаги и окрик часового.

— Кто там?

В землянках раздались встревоженные голоса.

— Что у тебя, Карл? — крикнул соседний часовой.

Замелькали огоньки электрических фонариков. Смоляков понял, что ждать и прятаться бессмысленно. Он встретил часового короткой автоматной очередью и, не таясь, бросился обратно в лес. Опыт подсказал ему, что пробиваться в такой момент к передовой — значит идти на верную смерть. Только в тылу мог он рассчитывать на спасение. Разведчик бежал по лесу, прислушиваясь к нарастающему за его спиной шуму. Весь блиндажный городок всполошился. «Они и до утра не успокоятся! — подумал Смоляков. — Чертово ведро!..»

Где-то отрывисто пролаяла собака. Положение разведчика ухудшилось. От собаки в лесу не спрячешься. Смоляков круто взял вправо — к дороге, где все еще урчали тяжелые машины.

Он залег на обочине у поворота. Когда одна из машин, возвращавшихся в тыл, поравнялась с ним, разведчик подпрыгнул, уцепился руками за борт и влез в кузов.

Смоляков решил отъехать от передовой километров на десять. Он предполагал, что так далеко тревога не распространится. Машина прошла километров семь и стала тормозить. Смоляков выглянул из-за борта. Впереди на дороге роились огоньки. Один из фонарей сигналил срочную остановку. Водитель на секунду включил фары. Два луча осветили группу солдат и дома какой-то деревушки.

Через задний борт Смоляков спрыгнул на дорогу, скатился в канаву и второй раз за эту ночь услышал предательское громыхание железа. В канаве валялся лист жести. Разведчик метнулся к забору и лег под ним. Но ломкий хруст железа долетел до гитлеровцев. Они побежали к канаве, открыв на ходу беспорядочную пальбу из автоматов. Смоляков вскочил, в три прыжка достиг угла забора, завернул и помчался вдоль него. Еще угол… Еще поворот… И тут он наткнулся в темноте на кого-то. Руки вцепились в живое тело, подмяли его под себя. Уже падая, Смоляков почувствовал, что наскочил на какого-то подростка. Правая рука, подобравшаяся к горлу для мертвой хватки, ослабла и уперлась в землю. Он приподнялся над распростертой под ним фигуркой и услышал придушенный мальчишеский голос:

— Тикай! Тикай!

Но бежать уже было поздно: за углом слышался топот ног. Лучи фонариков жадно шарили по траве. Разведчик ухватился за забор, простонал от резкой боли в спине, но все же сумел перебросить туловище и ноги на другую сторону. Мешком плюхнулся он на землю, в какие-то колючие заросли, и выставил вперед автомат, зная, что настали последние минуты жизни.

Когда гитлеровцы появились из-за угла, свет их фонариков выхватил из темноты одинокого мальчонку. Он сидел на корточках под забором и растирал шею.

Паренька окружили. Он крутил головой и ничего не отвечал на яростные выкрики солдат, пока один из них не спросил по-русски:

— Ты бегал с дороги?

— Я-а…

— Что делал, русский свинья?.. Расстреляем! Приказ знал? Ночью только дом! На улицу — ни шаг!

Мальчишка встал во весь рост и, ослепленный фонарями, прикрыл глаза рукой.

— Чей? Откуда? — продолжал допрашивать солдат.

Другой сказал по-немецки:

— Похож на сына Стоедова… Спроси!

— Ты сын Стоедова?

Мальчишка оживился. Он знал, что у Стоедова — местного полицая, у которого жил лейтенант Мюллер, есть сын.

— Ага! — ответил мальчишка. — Сын…

— Что делал по ночам на дороге?

— Бегал за самогоном — батя послал! — лихо соврал мальчишка и добавил для верности: — Лейтенант Мюллер приказал! Только я не успел дойти до тетки Марьи — вас испугался… Побежал назад, а вы с автоматов — тр-р-р!

Солдаты знали и самогонщицу тетку Марью, и Мюллера. Все это было вполне правдоподобно, и гитлеровцы вернулись на дорогу — проверять проходившие по деревне машины. А мальчишка долго стоял под забором, а потом повернулся и шепнул в дырку между досох:

— Дядь! Ты еще там?

Разведчик привык молниеносно принимать решения, но на этот раз не знал, как поступить. Он понимал, что своим спасением обязан мальчишке, который случайно попался ему на дороге. И все-таки не торопился с ответом: мальчишка-то — сын полицая!

— Дядь! — снова услышал Смоляков тихий голос. — Не бойся: ушли они… А про меня не думай! Врал я все! Никакой я не сын Стоедова! Я Васька Прохоров. А батю у меня еще в сорок первом на фронте убили…

Была в этом тихом голосе такая подкупающая правда, что разведчик без колебаний поверил.

— Слышу! — отозвался он. — Лезь сюда!

Когда Вася осторожно перелез через забор и мягко, без единого шороха, прилег в зарослях рядом со Смоляковым, разведчик обхватил его за плечи, стиснул крепко и спросил:

— Ты деревню хорошо знаешь?

— Всю жизнь тут прожил!

— А вокруг?

— Что вокруг?

— Ну, леса, болота, тропки — знаешь?

— С закрытыми глазами куда хошь пойду! Хоть ночью… Мне темнота не мешает!

— Тогда вот что — подумай-ка, куда мне схорониться, да так, чтобы ни одна душа… Понимаешь?

Вася вскочил.

— Пошли!

Смоляков дернул его за рукав.

— Постой! Ты расскажи — куда? Потом еще одно дело… Держи бинт… Перевяжи — пуля задела.

Вася притронулся к спине разведчика и почувствовал мокрую гимнастерку.

— В крови все! — испуганно шепнул он.

— Ничего… Кости, кажется, целы… Царапнуло по самым лопаткам… Давай бинтуй! Бинтуй и объясняй, где надежное место.

Нащупав в темноте вспухшую кровоточащую борозду, след пули, Вася стал накладывать бинт.

Прикусив губы от боли, разведчик повторил:

— Объясняй, объясняй!..

— Я тебя в Короб сведу — там и с ищейкой не сыщут! Кивун и Сотенная ближе, но они неглубокие. А Короб никто до конца не знает. В седьмой «карман» только я да Ерема ходили.

Смолякову показалось, что от потери крови у него помутилось в голове. Он спросил:

— Это я брежу или ты чушь городишь? Что за коробы и карманы?

— Это пещеры, а не чушь! — обиделся Вася. — Я в них двести разведчиков запрячу, а тебя одного — и подавно!

— Откуда ты взял, что я разведчик?

— Не маленький! — недовольно проворчал Вася. — В деревне всех по тревоге подняли — тебя ищут!..

* * *

Как они очутились в седьмом «кармане», Смоляков помнил смутно. Сначала ползли бесконечными оврагами, шли лесом, затем пробирались какими-то узкими ходами и щелями. Темнота была здесь непроглядная, звуки глухие, как в запертой тесной комнате.

Наконец Вася остановился.

— Пришли… Ложись… — услышал Смоляков и будто провалился куда-то в беспросветную мглу.

Очнулся он от холода. Приоткрыл глаза. На каменном выступе горела свеча. Над головой нависал щербатый скалистый потолок. Вася сидел рядом, лил на бледный запрокинутый лоб Смолякова ледяную воду из консервной банки. Увидев, что разведчик пришел в себя, Вася опустил банку, пригладил мокрые волосы и сказал спокойно, будто продолжал только что прерванный разговор:

— Это и есть седьмой «карман». А вся пещера называется Короб. Там рукав был направо — мы его проходили, — он в курган ведет. Там скифы своих воинов хоронили. А налево — «карманы»: мешки каменные. Седьмой — самый дальний: до него от входа с километр будет. Никто не найдет — лабиринт настоящий!

— Как же ты провел меня сюда? — спросил Смоляков. — Без фонаря…

Глаза у Васи загорелись.

— В школе я руководил кружком спелеологов! — с гордостью сказал он. — А Еремка у меня вроде заместителя был!

— Спелеологов? — переспросил Смоляков. — Это что же такое?

— Разведчики пещер! Мы тут все излазили! И скифский курган — это мы отыскали. Даже специальная экспедиция приезжала по нашему вызову. Моему кружку грамоту выдали! Золотом написано: «Пионерам Дебеловской школы — юным спелеологам!» Благодарность от ученых объявили… Мы и еще одну тайну узнали, но разведать не успели — война…

Коснувшись любимой темы, Вася забыл все на свете. Смоляков видел, что мальчик перенесся в мыслях в далекий, довоенный мир. Ему было жаль возвращать Васю к суровой действительности. Он не прерывал его, но и не слушал — обдумывал свое положение, которое казалось ему безвыходным.

Какой толк оттого, что он спрятался? Пусть даже гитлеровцы не разыщут его в этом каменном мешке! Разве это сейчас важно? Долг разведчика — доставить сведения командованию, а не отлеживаться в пещере!

Смоляков пощупал карман, в котором прятал карту. Он не пожалел бы своей жизни, только бы карта попала к своим. Но как это сделать? До передовой семь километров. Десятки патрулей рыщут по дорогам, прочесывают лес, лежат в секретах. Сегодня на этом участке фронта не пройти никому. А завтра? Завтра будет спокойнее, но хватит ли у него сил одолеть эти семь километров? Рана, кажется, неопасна, но… слабость… Проклятая слабость!.. Вот и сейчас в глазах плавают круги…

Смоляков с усилием повернул голову и посмотрел на свечу. Язычок пламени окружало разноцветное кольцо. Оно то суживалось, то расширялось, переливаясь всеми оттенками радуги. Потом кольцо потемнело, надвинулось на огонь и потушило его.

Услышав глухой стон, Вася замолчал.

— Дядя, тебе плохо?

Не услышав ответа, он сдернул с себя курточку, подложил ее под голову Смолякову и заторопился к выходу из «кармана».

* * *

Еремка спал на сеновале. Осторожный скрип разбудил его и заставил прислушаться. Раздался шлепок в ладоши — условный сигнал. Это мог быть только Вася. Еремка нащупал рукой легкую стремянку и спустил ее вниз. Вася быстро забрался на сено, лег на теплый Еремин матрас, подтянул приятеля к себе и только тогда сказал:

— Разведчик… раненый! Я его в седьмом «кармане» спрятал… Надо достать еды, лекарства и отнести, пока темно!

— Разведчик! — удивился Еремка. — А как…

— Как-как! — перебил его Вася. — Ясно — через фронт! Чуть не поймали его… Еду, еду давай и лекарство! Живо!

— Еду достану, а лекарство… У нас только от мух какая-то дрянь есть. Надо к Любке бежать!

Они замолчали: Вася думал, а Еремка ждал, готовый выполнить любой приказ.

— Значит, так! — произнес Вася. — Ты заберешь еду, какую только сможешь, и дуй в Короб. Жди меня в пятом «кармане». В седьмой не суйся: он тебя не знает — испугается, а то и пристрелит! А я сбегаю к Любке и тоже туда, в пятый. Там встретимся. Осторожно — на улицах патрули!

Зашуршало сено, скрипнула дверь. Сарай опустел.

Еремка вспомнил про Любу не случайно. Это была единственная девочка, которая когда-то участвовала во всех походах юных спелеологов. Путешествие по пещерам — дело опасное. Люба выполняла обязанности врача. Она всегда брала с собой санитарную сумку и первая оказывала помощь пострадавшим: накладывала пластырь на «шишки», набитые в узких проходах подземелий, забинтовывала разбитые, исцарапанные руки и ноги.

Любу разбудило легкое постукивание. Кровать ее стояла на чердаке рядом с кирпичным стояком дымохода. Давно бездействовал этот тайный сигнал. В дымоход была спущена на проволоке гиря. Если дернуть снаружи за прут громоотвода, гиря начинала раскачиваться и постукивала о кирпичи: тук-тук, тук-тук! «Вставай! Выходи!» — требовал сигнал.

Люба накинула платье, спустилась во двор.

Вася встретил ее вопросом:

— Сумка цела?

— Кого ранили? — испугалась девочка.

— Кого — не важно! — отрезал Вася. — Ты бы лучше спросила, как ранили, и сказала, чем надо лечить. Вот слушай: пуля попала в спину, но не прямо, а вскользь: как ножом по лопаткам чирканула. Что нужно делать?

— Что нужно, ты сделать не сможешь! — ответила Люба. — Я сейчас захвачу сумку, и ты поведешь меня к раненому. И не спорь.

Но Вася заспорил. Он боялся, что вдвоем они не смогут незаметно пройти по деревне.

— Сами попадемся и разведчика погубим! — выпалил он.

— Разведчика?.. Настоящего? — девочка даже поперхнулась от волнения. — Нашего? Советского?

— Японского! — огрызнулся Вася.

— Где же он?

— В надежном месте! Я сам его спрятал…

— Знаю! Раз ты, — значит, в Коробе! Можешь теперь и не вести меня — сама найду!

Люба нырнула в темный коровник. Пока она ходила за санитарной сумкой, Вася решил взять ее с собой. Что сделаешь с этой упрямой девчонкой! Она еще и в самом деле одна пойдет в пещеру!..

* * *

Когда трое пионеров подошли к седьмому «карману», свеча, освещавшая каменный мешок, уже догорела. Раненый бредил.

Командование перешло к Любе.

— Ребята! Свету — и побольше! — приказала она.

Вася вытащил из ниши связку свечей, оставленных здесь летом 1941 года, запалил сразу три штуки, расставил их над разведчиком.

— Ерик, а ты будешь мне помогать, — продолжала Люба, раскрывая сумку. — Руки чистые? На-ка, оботри… Спирту нет, это валерьянка, но она на спирту.

Еремка послушно плеснул из пузырька в ладонь пахучую жидкость.

Раненый лежал на животе, разбросав ноги. Левая рука беспокойно металась по земле, а неподвижная правая сжимала автомат. Разведчик хрипло лепетал что-то бессвязное.

— Возьмите автомат! — сказала Люба. — Выстрелит еще в бреду…

Вася попробовал разжать задубевшие пальцы раненого, но они намертво вцепились в шейку приклада. Пришлось вынуть диск с патронами.

Еремка потихоньку закатал гимнастерку. Обнажились пропитанные кровью бинты.

Когда Люба сняла их и принялась промывать длинную рану, разведчик застонал.

— А кость-то задета, — произнесла девочка. — Левая лопатка…

— Не задета! — громко и внятно возразил разведчик. — Пустая царапина, товарищ капитан! Разрешите доложить…

Ребята переглянулись.

— Бредит! — шепнула Люба.

Вася схватил банку и сбегал в угол «кармана», где была выемка с холодной водой, капавшей с потолка. Люба попыталась напоить раненого, но из этого ничего не вышло. Он крутил головой и повторял одно и то же — про гаубицы, колокольню и колодец. Потом он долго и упорно проклинал какое-то ведро и, наконец, затих.

Люба закончила перевязку и еще раз попробовала напоить раненого. Он сделал судорожный глоток и опять застонал.

Ребята облазили «карман», нашли ровную глиняную площадку. Вася притащил откуда-то охапку старой, полугнилой соломы, постелил ее на глине. Сюда и перенесли раненого, а сами уселись вокруг него, молчаливые, сосредоточенные.

— Что же мы теперь будем делать? — спросил Еремка.

— Будем ухаживать, пока не вылечим, — ответила Люба. — Когда поправится, покажем, где передовая. Он и вернется к нашим.

— Он и сам знает, где передовая! — возразил Вася.

— Передовая! — повторил раненый. — Точно! Блиндажи рядышком — впритык… И ведро!.. Но я прошел, товарищ капитан! И карту принес… Разрешите передать!..

Разведчик негнущимися пальцами провел по карману гимнастерки, но рука бессильно упала на землю.

— Посмотрим? — спросил Вася.

Еремка кивнул. Вася расстегнул пуговицу и вытащил из кармана сложенную гармошкой карту. Это был подробный план знакомого ребятам района. Они увидели свое родное Дебелово, речку Быстрянку. Даже старая колокольня была отмечена на карте. За ней, рассекая леса, дороги, луга, тянулась извилистая жирная линия.

— Передовая! — сказал Вася. — Она, значит, сразу за колокольней. Чуете? — Голос у него странно дрогнул.

— А это что за значки?

Еремка показал на палочки и крестики, разбросанные по карте на западе от линии, обозначавшей передовую.

— Это то, ради чего послали разведчика! — объяснил Вася. — Он отметил здесь фашистские пушки и пулеметы. А около колокольни поставил две буквы «эн» и «пэ» — наблюдательный пункт. Эта карта нашим нужна до зарезу!

— Выздоровеет — и доставит ее к нашим! — сказала Люба.

— А когда он поправится? Скоро?

— Недели через три, если осложнений не будет.

Вася присвистнул.

— Вот и видно, что ты ничего в военном деле не понимаешь. Карта нужна там сейчас.

— Конечно, нужна! — согласился Еремка. — Но мы ее никак не сможем передать…

— Думаешь?

Вася склонился над картой, пальцем поманил к себе Любу и Еремку.

— Вот колокольня — на бугре. Та колокольня!.. Вот тут колодец. Тот самый!.. Чуете!.. А здесь развалины крепостной стены. Передовая проходит между колокольней и развалинами. А что нам говорил дед Михей?

* * *

Смоляков очнулся под утро. Придя в себя, он почувствовал, что лежит на животе. Чьи-то осторожные и умелые руки перебинтовывали ему спину. «Золотой парень! Чем я тебя отблагодарю?» — подумал разведчик и позвал:

— Василь!

— Я за Васю! — ответил ласковый девичий голос, заставивший Смолякова вздрогнуть и резко повернуться на бок.

— Ой! Так не надо — опять кровотечение откроется! Вы не бойтесь: что Вася, что я — одно и то же! Только Васька ничего в медицине не смыслит. Вот он и привел меня к вам. Сейчас я вас накормлю и пить дам. Лежите спокойненько.

Смоляков смотрел на девочку, и ему казалось, что все это сон или бред. А Люба уже развязывала узелок с хлебом и творогом. Еремка основательно подчистил запасы матери.

— Пить… Только пить! — произнес раненый.

— Сейчас и пить дам. А потом вам придется полежать одному. Скоро уже утро. Мне надо сбегать в деревню — предупредить, а то проснутся — нас нет, шум подымут.

Смоляков был так слаб, что не мог говорить, хотя десятки тревожных вопросов одолевали его. Он жестом подозвал девочку и с трудом выдавил из себя:

— Расскажи… Все…

Пока Люба говорила, он лежал неподвижно с закрытыми глазами. Когда девочка рассказала, как они обнаружили карту, разведчик схватился за пустой карман, и такая мучительная тревога засветилась в его глазах, что Люба наклонилась над ним и горячо зашептала:

— Не надо так… волноваться! Карта не пропадет!..

* * *

Родной край!.. В нем все твое и все служит тебе. Служит неизменно и верно. Здесь каждая рощица, каждый овраг, каждый пенек готовы дать тебе приют и скрыть тебя от глаз врага. А если ты еще и любознателен, если ты с детства привык бродить в лесной глуши чуть приметными тропами, то хоть тысяча фашистов будет ловить тебя, — не поймает! Родной край не выдаст, не подведет.

В ту ночь гитлеровцы были насторожены. Но ни один дозор не заметил, как двое мальчишек пробрались к самому переднему краю.

Рассвет застал Васю и Еремку в том самом малиннике, где вчера вечером лежал Смоляков.

Вася посмотрел на колокольню.

— Правее! — тихо сказал он Еремке.

И они поползли вправо, пока не достигли узенького ручейка. Там ребята свернули вверх по течению и вскоре очутились у пригорка, в самой гуще зарослей. Здесь был родничок, а наверху стоял одинокий чугунный крест. Он был обломан и напоминал массивную металлическую букву «т», изъеденную временем. Под крестом лежала большая каменная плита, заросшая цепкими ползучими растениями.

— Быстро! — приказал Вася.

Мальчишки ухватились за крылья чугунной буквы и попробовали повернуть ее. Крест не поддавался.

— Ну давай! Жми! — прошептал Вася, напрягаясь.

Еремка потянул со всей силы. Крест даже не дрогнул.

Где-то за кустами послышались голоса. Ребята упали как подкошенные. Подождали минут пять. А светлело быстро. Утро подгоняло. Ударили первые выстрелы — проснулись снайперы. Вдалеке, зло захлебываясь, проревел «ишак» — многоствольный немецкий миномет. Молчавшая ночью передовая ожила.

Заржавел, что ли? — произнес Еремка.

— Не мог! — отозвался Вася. — Помнишь, как мы его смазали? Дед Михей даже обругал нас — полкило масла стравили!

Вася посмотрел на крест, подумал и встрепенулся.

— Дураки!.. Мы же не в ту сторону крутили!.. Вставай!

Ребята опять ухватились за крылья креста, и он легко повернулся на 90 градусов. Тогда Вася потянул его на себя. Крест наклонился вместе с железным квадратом. Под ним открылся узкий лаз. Еремка ногами вперед юркнул в подземелье. Вася последовал за ним.

— Раз, два!.. Взяли! — послышалось из темного отверстия. Крест стал подниматься, принял вертикальное положение и повернулся, заперев тайный ход.

Зажгли свечу, прошли несколько шагов по узкому сухому коридору.

— Отдохнем? А? — взмолился Еремка.

— Отойдем еще немного, чтоб не услышали…

Еще несколько шагов — и ребята сели прямо на пол, полого уходивший вверх.

— И что это так устали? — сказал Еремка. — Всего-то километров семь…

— Если б шли, а то ползли ужами! — ответил Вася. — И потом — карта! Знаешь, как я дрожал… Не за себя — за нее!

— А чего за нее? Фашистам она без толку: они и сами знают, где у них пушки и склады. А про нашу армию там ни одного значка нету!

— Ну и что, что нету? Как схватили бы нас, так сразу — откуда карту взяли?.. И пошло бы! Иголку под ноготь запустят — заговоришь!

— А вот и нет! Я б себе язык откусил!..

Ребята замолчали. В подземелье наступила тишина. Здесь все оставалось таким, каким было два года назад, когда юные спелеологи впервые попали сюда. Но тогда каждый поворот, каждый уголок казался таинственным и романтичным. Сердца пионеров замирали от восторга в предчувствии чего-то неизведанного. А сейчас даже Вася не испытывал ни восторга, ни романтического трепета. Он поменял бы этот длинный подземный ход на безопасную дорожку, по которой можно было бы добежать одним духом до расположения своих войск.

— А мы все-таки дураки! — ругнулся Вася. — Надо было тогда до конца исследовать ход.

Еремка не ответил. Он хорошо помнил, что произошло это не по их вине. Они бы не отступили, да дед Михей заупрямился. А потом война принесла свои заботы — стало не до пещер и подземелий…

Когда-то дед Михей был звонарем. Перед войной он работал на колхозной пасеке. Он-то и открыл ребятам тайну обломанного креста.

Рядом с деревней находились три глубокие и длинные пещеры. Может быть, потому и передавались из рода в род разные небылицы о подземных кладах и тайниках. Школьный кружок спелеологов записывал эти рассказы в специальный журнал.

Дед Михей тоже тряхнул стариной.

— Про клады не слышал, — сказал он ребятам. — А вот как воду доставали, — знаю. И то сказать, иной раз вода дороже любого клада оборачивается. Русский человек попить любит, а место у нас сухое — не везде воду добудешь… Крепость старую знаете? Там хоть на версту землю буравь, — до воды не докопаешься. Так вот, от крепости к колодцу, что у колокольни, ход имеется. Да и под колокольней накопано немало: и к роднику, и к колодцу опять же. Литва иль татары обложат крепость — измором взять думают. А русский — он голодать привык, ему лишь бы вода была. Ходят себе под землей к колодцу — и живы!

Дед Михей показал ребятам сломанный крест, прошел с ними по тайному ходу до колокольни, а оттуда — к каменному колодцу. Мальчишки по очереди подходили к краю подземного коридора и рассматривали гладкие обточенные стены старого колодца. Где-то далеко внизу чернела вода, а вверху голубел лоскуток неба.

Дед сказал, что пятью аршинами ниже в стене колодца пробита еще одна галерея, и ведет она к развалинам крепости. Кто-то спросил, сколько это будет: пять аршин.

— Вас троих друг на друга поставить — как раз пять аршин и получится, — ответил дед. — Только туда не суйтесь: с фокусами галерея, а с какими, — сам не знаю… Говорили всякое…

Сейчас эти картины прошлого отчетливо припомнились и Васе, и Ереме. И оба разом почувствовали неуверенность и страх. А что, если проход обвалился? И вообще — есть ли он?

— Хватит сидеть! — сердито сказал Вася. — Возвращаться все равно не будем!

— Не будем! — ответил Еремка. — Только, наверно, надо было все-таки дождаться, когда разведчик очнется. Может быть, он как-нибудь по-другому мог карту переслать через фронт.

— Почтой, что ли?

— Ты те сердись, — сказал Еремка. — Я ведь отчего говорю… Просто боязно стало: взяли карту без спроса и вдруг не донесем.

— Надо донести! — оборвал его Вася.

* * *

Люба хорошо знала своих односельчан. Васиной сестре — Дарье Прохоровой — можно было сказать всю правду. Ей исполнилось двадцать три года, но выглядела она сорокалетней женщиной. Состарила ее беда, прочно поселившаяся в когда-то дружной и веселой семье. Накануне войны умерла мать. Через год под Москвой погиб отец. В 1942 году сгорел в танке жених Дарьи. А потом оккупация… И будто ушла молодость. Поблекла Дарья, увяла. Жила одной ненавистью к фашистам.

Выслушав Любу, она сказала отрывисто:

— Вечером сведешь меня к раненому. Негоже ему одному оставаться…

С родителями Еремки объясниться было труднее. Особенно с матерью. Не умела она сдерживаться я могла от страха за сына натворить бед. Люба пошла на хитрость. Она сказала, что Еремка на рассвете пошел на Быстрянку ловить раков.

— Еду забрал. Много… — добавила она. — Может, и на ночь останется…

— Что же он вчера ничего не сказал? — подозрительно спросила мать.

— Боялся, что не отпустят, — нашлась девочка. — Меня попросил передать.

Пока Люба улаживала семейные дела, в деревне назревали новые события.

Лейтенанту Мюллеру позвонили из штаба батальона.

— Вы офицер вермахта или алкоголик с задатками кретина? — загремел из трубки начальственный голос. — Вместо того чтобы ловить вражеского разведчика, вы изволили пьянствовать! Нам известно, что он вскочил в машину, а дорога идет через расположение вашей роты! Я спрашиваю: где он?

Мюллер не успел ответить — трубку на другом конце провода бросили. Взбешенный лейтенант швырнул трубку телефонисту. Удивительнее всего было то, что как раз вчера Мюллер не выпил ни рюмки. «Какой подлец донес, да еще наврал? — подумал лейтенант, сжимая кулаки. — Я до тебя доберусь!»

И началось дознание. Мюллер перешерстил всю свою роту и в конце концов узнал, что слух о его вчерашнем пьянстве пошел от патрульных, задержавших ночью сына полицая Стоедова.

Так обнаружилась ловкая выдумка Васи. Лейтенант жил в избе у. Стоедова и знал, что сын полицая никуда ночью не выходил. Значит, это был какой-то другой мальчишка.

— Не иначе как Васька Прохоров, — сказал Стоедов. — Отпетый малый и на выдумку горазд…

В избу к Дарье Прохоровой ворвались два солдата.

— Мальчишка где? — гаркнул один из них.

— А вам-то что за дело! — с нескрываемой ненавистью ответила Дарья.

Этот независимый, вызывающий тон ошеломил гитлеровцев. С ними никто в деревне не осмеливался так разговаривать. Солдаты переглянулись. Тот, что был повыше, и очках и умел говорить по-русски, дулом автомата пихнул Дарью в грудь и спросил удивленно:

— Ты кто такая?

Дарья сильно ударила по автомату и чуть не выбила его из рук гитлеровца. От этого удара очки сползли с носа, упали на пол и разбились.

Солдат наклонился, поднял оправу, спрятал ее в карман и взглянул на Дарью, подслеповато щуря наливающиеся злобой глаза.

— Будешь говорить?.. Где мальчишка — скажешь?

— Ничего я тебе не скажу! — с презреньем ответила Дарья. — И не щурься! Не боюсь я ни тебя, ни твоего автомата!

Второй солдат в это время подошел к стене и снял с гвоздя веревку.

— Руки назад! — приказал Дарье высокий гитлеровец.

Но Дарья бросилась к печке и схватила тяжелое полено. Размахнувшись, она швырнула его в солдата с веревкой. Не попала. Схватила второе полено, но автоматная очередь прошила ее насквозь. Падая, Дарья так и не выпустила полена из крепко сжатых пальцев.

Высокий гитлеровец прикладом автомата смахнул со стола лампу. Второй солдат зажег спичку и бросил ее в лужицу керосина, вылившегося из лампы.

Не оглянувшись, гитлеровцы вышли из избы…

* * *

Подземный коридор привел Васю и Еремку к колокольне. Здесь он суживался и шел дальше в толстом фундаменте, сложенном из плит дикого камня. Ребята не разговаривали — боялись, что их услышат. Вася двигался впереди. Дойдя до крутого поворота, он осветил одну из плит, отличавшуюся от других железной скобой.

Дед Михей раскрыл пионерам и этот секрет. Если потянуть за скобу, плита повернется — и откроется вход в подвал колокольни.

Вася приложил палец к губам и на цыпочках миновал опасное место.

Коридор свернул влево. Каменный фундамент остался позади. Подземный ход круто устремился вниз. Здесь тоже было сухо, но уже чувствовалось холодное дыхание колодца. Впереди тьма поредела, и ребята остановились у края коридора. До этого места дошли юные спелеологи с дедом Михеем.

Сверху долетали искаженные эхом звуки. Взвизгнул ворот, и вскоре мимо мальчишек промелькнула большая железная бадья. Внизу заплескалась вода, и бадья медленно проплыла обратно.

— Слушай, — шепнул Еремка. — Если мы найдем тот ход и дойдем до своих, то по этому ходу можно целую армию в тыл провести!

— Армию не проведешь, а вот разведчики будут ходить запросто!

— И как мы раньше не додумались!

— Я и говорю: круглые дураки! Мы бы и сейчас не достукали… Мне знаешь что помогло? Разведчик бредил про колокольню и про колодец, а потом — карта еще… Тут я и вспомнил про ход!..

Вася снял узловатую веревку, намотанную вокруг пояса, привязал к круглому каменному выступу, будто нарочно выточенному для веревочной петли, и сказал, готовясь к спуску:

— Ерик! Что бы ни случилось, надо добраться до своих!

Руки и ноги работали с привычной ловкостью. Вася не боялся ни глубины, ни темноты. Он верил, что обнаружит вход в галерею, ведущую к развалинам крепости. Когда его колени, касавшиеся каменной стены колодца, вдруг потеряли опору, Вася не удивился. Сделав еще два перехвата руками, он нащупал ногой острый край нижней галереи, которая выходила в колодец как раз под верхним коридором.

Небольшое усилие — и Вася встал на пол галереи. Он дернул за веревку. Ерема ответил сверху таким же коротким рывком и тоже начал спускаться.

Все остальное произошло в считанные секунды. Завизжал ворот. От этого звука Еремка замер. Только сейчас он сообразил, что может случиться. Он заторопился вниз, лихорадочно перебирая руками веревку. Но тяжелая бадья настигла его, ударила по голове, оглушила. Руки на секунду разжались. В следующее мгновенье он снова сжал пальцы, но схватил пустоту.

Упал он ногами вниз. Холодная вода вытолкнула его на поверхность. Еремка инстинктивно вцепился в край бадьи, которая, накренившись, наполнялась водой. Цепь, прикрепленная к дужке, начала натягиваться.

«Если держаться крепко, — вытащат!» — мелькнула мысль. «Вытащат — и узнают про ход!» — перебила ее другая. Вспомнились брошенные в мальчишеской запальчивости слова: «Я б себе язык откусил!» Они показались наивными, глупыми. «Фашисты и без его языка догадаются! Спустятся в колодец — и конец Васе и всему! Вместо своих по тайному ходу пойдут в тыл враги!»

Бадья отделилась от воды и потащила за собой мальчика. С огромным усилием он разжал пальцы и, погружаясь в ледяную воду, последний раз увидел высоко над головой небесную голубень, просочившуюся между бадьей и каменными стенками…

Долго лежал Вася над колодцем. Он не звал Еремку, не кричал — знал: не поможет. Не плакал. Он лежал, как мертвый. Потом встал, зажег свечу и пошел по галерее.

Он не был так осторожен, как раньше: шагал не глядя под ноги и окончательно пришел в себя только тогда, когда пол дрогнул и стал опускаться. В этот миг он подумал о карте и сделал отчаянный прыжок вперед.

Свеча потухла. Вася зажег ее и осмотрелся. Сзади него на полу почти во всю ширину коридора чернел зазор. Только справа и слева вдоль стен виднелись узкие безопасные обходы. Вероятно, это и был один из «фокусов», о которых предупреждал ребят дед Михей. Когда-то ловушка работала исправно. Каменная плита свободно вращалась вокруг невидимой оси. Стоило наступить на плиту, как она поворачивалась и человек падал вниз — в глубокую яму под полом. Со временем нехитрый механизм попортился. Плита подалась под тяжестью Васи, но не повернулась до конца. Это и спасло его.

Теперь он пошел у самой стены, освещая перед собой каменный пол.

* * *

Связной командира разведроты, пожилой солдат Добромамин, прозванный разведчиками Мамкой, нес в солдатском котелке завтрак для капитана Чухнина.

Землянка командира роты была выкопана под развалинами древней крепостной стены. Это было удобное место, надежно защищенное от прямых попаданий крутым валом замшелых камней.

Солдат держал котелок в вытянутой руке и, пробираясь между обломками, раскиданными недавним артналетом, по-стариковски ворчал:

— Не поешь — ноги не потащишь!.. А еще ругается! Вот откажись-ка от еды, так я не так с тобой разговаривать зачну!..

Эта угроза относилась к капитану Чухнину. Командир разведроты был на двадцать лет моложе своего связного. И солдат в бытовых вопросах не считался с воинской субординацией. Он любил командира, как сына, и по-отцовски отчитывал его за пренебрежение к таким важным вещам, как баня, еда и чистое белье.

Откинув плащ-палатку, прикрывавшую вход в землянку, солдат спустился вниз и увидел голову капитана, освещенную притушенной коптилкой. Чухнин спал, уронив голову на стол, собранный из трех ящиков из-под снарядов. В левой руке у капитана торчал обкусанный ломоть хлеба. В землянке пахло жженым волосом.

— Ах ты, беда какая! — воскликнул Добромамин и поспешно отодвинул коптилку, на которой подпалился жесткий всклокоченный чуб капитана. — Чисто младенец!.. Спит и ничего не чует!..

Чухнин не пошевелился.

Ефрейтор сокрушенно покачал головой и принялся убирать стол. Потом он вытер алюминиевую ложку, отрезал кусок хлеба, наложил в крышку кашу и протянул руку, чтобы разбудить капитана. Но что-то остановило связного. Рука не опустилась на плечо командира: уж очень сладко он спал.

Да и как было не спать. После того как стало ясно, что разведчик Смоляков погиб, капитан Чухнин не уходил с переднего края и почти не отдыхал. Он больше не мог рисковать людьми и пытался сам нащупать во вражеской обороне лазейку, которая была бы сравнительно безопасной. И, наконец, план новой операции созрел. Капитан позволил себе заснуть на часок, чтобы к ночи быть свежим и лично руководить сложной операцией.

Добромамин знал это и правильно рассудил, что сейчас сон более необходим, чем пища. Он посмотрел на нары.

— Хоть бы лег! Что за спанье сидя! — пробурчал он и вдруг увидел, что капитан сидит разутый. Запыленные сапоги и грязные портянки валялись рядом.

Солдат даже крякнул от огорчения. Схватив свою шинель, он постелил ее на пол и по одной переставил босые ноги командира с холодной земли на сукно. Затем, еще раз осмотрев капитана, буркнул: «Ну, спи!» — и на цыпочках пошел к выходу.

Когда он уже поднимался по земляным ступенькам, сзади раздался громкий скрип и грохот упавших ящиков. Связной обернулся. В землянке было темно. Капитан что-то мычал недовольным, сонным голосом. Над столом совершенно необъяснимым образом светилась широкая щель. На фоне этой светлой полосы показалась голова капитана.

— Пригнись! — закричал связной и бросился вниз. Ему казалось, что из светящейся щели сейчас раздастся выстрел и командир будет убит. Связной облапил полусонного капитана и силой пригнул его книзу.

— Ты… Ты, Мамка, чего? Обалдел? — рассердился Чухнин, окончательно придя в себя. — Почему темно? И что это все…

Он не закончил — увидел светящуюся в темноте щель. Свет мигнул, показалась чья-то тень, и кто-то крикнул из-за стены:

— Эй! Свои иль чужие?.. Отвечайте, а то гранатами закидаю!

Все это было настолько непонятно, что и командир и его связной ничего не ответили.

— Слышите? — снова раздалось из-за стены. — Считаю до трех!.. Раз!..

На последнем слове голос сорвался от напряжения, за стеной закашляли.

— Никак мальчишка какой-то? — удивился связной и закричал: — Я вот тебе дам гранаты, шельмец! А ну, вылазь живо!

За стеной замолчали. Свет пропал.

Вася задул свечу и прислушался к выкрикам, доносившимся из щели. Добромамин сыпал такими забористыми, чисто русскими словечками, что ошибиться было невозможно — подземный ход привел Васю к своим.

— Хватит! — остановил поток солдатского красноречия капитан Чухнин. — Дай, я поговорю… Эй, ты! Гранатометчик! Вылезай, пока не поздно!

— А вы помогите! — ответил Вася. — Заело камень… Подтолкните от себя!

— Действуй! — приказал капитан Добромамину. — И свету дай! Посмотрим, что за гость из тартарары!

Солдат нащупал потухшую коптилку, зажег ее, отодвинул от стены опрокинутые ящики, служившие столом, и потянул за скобу, торчавшую из камня. Плита со скрипом сдвинулась — щель расширилась. Капитан вынул пистолет из кобуры и приблизился к образовавшемуся лазу. Но Вася появился не сверху, а снизу, из-под камня, который встал ребром. Мальчик так торопился, что уткнулся головой в колени Добромамину. Тот отскочил с руганью, а Вася поднялся на ноги и огляделся.

— Верно… свои… — произнес он и вдруг разрыдался.

Разведчики долго ничего не могли добиться от него. Всхлипывая, мальчик повторял только одно слово: Ерик…

* * *

Наблюдательный пункт — место, как правило, неспокойное. Противник постоянно охотится за наблюдателями. Никому не хочется, чтобы чужие глаза выведали тайны обороны. Дом с высокой крышей, отдельные возвышающиеся над лесом деревья, высотки, господствующие над местностью, — все так называемые объекты, удобные для наблюдателей, почти ежедневно подвергаются обстрелу.

Был у гитлеровцев прекрасный наблюдательный пункт — колокольня. Расположенная на бугре, высокая, она давала возможность глубоко заглядывать в расположение советских войск. И, как ни странно, в эту колокольню ни разу не попал ни снаряд, ни мина. Фашисты не понимали, в чем дело, пока кто-то из офицеров не объяснил, что колокольня древняя и представляет для русских историческую ценность.

Наблюдатели и корректировщики поселились за старыми каменными стенами прочно и удобно. Они чувствовали себя в полной безопасности.

Когда взвод наших разведчиков проник подземным ходом в подвал колокольни, свободные от дежурства на НП гитлеровцы и повара трех кухонь, прятавшихся за колокольней, собирались ложиться спать. Один из фашистов уже лежал и пиликал на губной гармонике. Остальные подпевали хриплыми, нестройными голосами.

Капитан Чухнин подождал, пока последний солдат взвода не пролез через узкий лаз тайного входа. Разведчики бесшумно окружили центральный отсек, в который вели четыре низкие сводчатые арки.

— Прекратить концерт! — негромко, но внятно произнес по-немецки капитан, появляясь в центральном отсеке.

И разом все четыре арки ощетинились дулами автоматов. Фонари, висевшие под сводом, освещали спокойные лица разведчиков.

— Будет шум, — перестреляем всех! — просто, по-домашнему, предупредил капитан и добавил: — Руки!

Ошеломленные гитлеровцы подняли руки, а тот, что играл на гармошке, вытянул их перед собой. Гармошка осталась во рту и попискивала в такт порывистому испуганному дыханию.

Капитан посмотрел на гармошку, усмехнулся, ткнул фашиста автоматом в живот и спросил:

— Сколько солдат наверху?

Гитлеровец вытолкнул языком гармошку.

— Трое…

— А вокруг колокольни?

— Часовые… Два…

Капитан подал знак. Часть разведчиков исчезла в темноте. Оставшиеся собрали оружие гитлеровцев и вывели их из подвала в подземный коридор. Вскоре приволокли туда же двух часовых и трех наблюдателей. Ни одного выстрела не раздалось под сводами старинной колокольни. У телефонных аппаратов уселись переводчики, специально присланные из штаба дивизии для участия в операции. На редкие вызовы зуммера они отвечали по возможности односложно:

— Яволь!..

Разведчики капитана Чухнина заняли вокруг колокольни круговую оборону, а прибывшие саперы соорудили легкий помост, лестницу и все это опустили в колодец. Теперь переход из нижней галереи в верхнюю стал удобным и более надежным, чем веревка, привязанная Васей.

Операция началась ровно в полночь. А к двум часам в тылу врага сосредоточился довольно большой отряд автоматчиков. В 2 часа 30 минут дружно заговорила советская артиллерия. Били точно, первыми залпами накрывая цели, отмеченные разведчиком Смоляковым. В три часа началась атака. Гитлеровцы ожидали ее, зная, что артподготовка обычно предшествует штурму. Сотни осветительных ракет взмыли в небо над передним краем. Заработали фашистские пулеметы. Но неожиданный удар в спину, со стороны колокольни, заставил их замолчать. В гитлеровской обороне образовалась брешь, в которую устремились штурмующие подразделения советской пехоты.

С каждой минутой расширялся прорыв. Командир дивизии вводил в бой все новые и новые части.

* * *

Артиллерийская канонада долетела и до пещеры, где лежал Смоляков. Глухо, затаенно загудела земля. Разведчик приподнял голову.

— Стреляют! — успокаивающе произнесла Люба. — Может, даже и наши… Вася с Ериком, может, дошли…

Смоляков не верил в такую возможность. Да и Люба не верила. Когда фашисты застрелили Дарью и подожгли дом, девочка подумала, что Вася пойман. Но где же Еремка? Почему не тронули его родителей?

Люба ничего не сказала Смолякову. Она даже находила силы, чтобы подбодрить раненого.

— Как жиманут километров на десять, — мечтательно сказала она, — так мы с вами у своих и очутимся!

Разведчик вздохнул и опустил голову. Далекая канонада взволновала его. Ему не лежалось. Он проклинал свое бессилие. Чтобы хоть чуточку забыться, он попросил Любу рассказать что-нибудь.

— А что? — оживилась девочка. — Я, кажется, все вам рассказала! А выдумывать не умею… Вот Вася — тот на ходу может придумать любую историю.

— Это верно, — согласился Смоляков, вспомнив, как Вася ловко врал солдатам про самогон, про Стоедова. Мысли вернулись к событиям прошлой ночи. — Что же он делал на улице? — спросил разведчик.

— Вася?.. А это у него такая привычка: как шум в деревне, так он на улицу выбегает.

— Зачем?

— Так… На случай!.. Однажды солдаты еще за кем-то гнались. А Вася как заорет страшным голосом! Гитлеровцы побежали на крик. Вася — раз, и домой! А тот, за кем гнались, успел скрыться.

Под звуки спокойного голоса девочки Смоляков забылся тяжелым, тревожным сном. А Люба так и не прилегла всю ночь. Время от временя она подносила свечу к руке раненого я смотрела на часы. Ранним утром она собралась сходить домой. Подвинула поближе к разведчику узелок с едой, банку с водой и… замерла. Ей почудились отдаленные голоса. Она шагнула к раненому, чтобы разбудить его. Но Смоляков уже открыл глаза. Превозмогая боль в спине, он выставил вперед автомат. Люба подала ему диск. Разведчик выдохнул:

— Свет!

Девочка фукнула на свечку.

— Ложись за мной! — прошептал разведчик.

Голоса приближались и становились все отчетливее. Потом они затихли где-то неподалеку.

— Дядя!.. Это я, Вася! — долетело из темноты пещеры.

— Смоляков! — крикнул другой, странно знакомый голос. — Свои! Капитан Чухнин!.. Слышишь?

* * *

О смерти сестры Вася узнал от Любы здесь же, в пещере. Теперь у него не осталось в деревне никого. Даже изба и та сгорела дотла. Мальчик выслушал это известие с сухими глазами. Он пережил слишком много, чтобы плакать еще раз.

— И Ерика нет! — чуть шевеля губами, произнес он.

— Не грусти, парень! — грубовато сказал капитан Чухнин. — Сиротой не останешься… Будешь с нами жить, с разведчиками! У нас и Мамка есть. Он тебя в обиду не даст — по себе знаю!

 

Три семерки

Загер преклонялся перед астрологией, по вечерам составлял картотеку примет и любил высокую дородную Диану, носившую на ошейнике три медали. Во всем остальном он ничем не отличался от профессиональных палачей, возглавлявших фашистские концлагери.

Свою карьеру он начал в Польше, получил железный крест за руководство одной из «фабрик смерти» и был переброшен с повышением в Баварию. Ему предложили лагерь, где содержались только женщины и дети.

В центре баварских гор, вдали от населенных пунктов, строился подземный завод. Гитлеровское командование придавало ему огромное значение. Были приняты все меры, чтобы сохранить строительство в строгом секрете. Фашистам пришлось отказаться от даровой силы пленных мужчин. Они сочли это слишком рискованным. На стройку согнали женщин и детей, отобранных специальной комиссией в различных концлагерях Европы. Даже Загеру не сказали, что это за завод, какую продукцию он будет выпускать.

В Берлине ему дали подписать особые условия. Из них он узнал, что за побег из лагеря хотя бы одного человека он, Загер, будет лишен звания и предан военному суду. Но зато предотвращение побега расценивалось как высокая заслуга перед фатерландом.

Загер прибыл в лагерь днем.

Караул у временных казарм, выстроенных метрах в трехстах от густой колючей проволоки, встретил его машину привычными возгласами:

— Ахтунг! Ахтунг!

На дорогу высыпал весь офицерский состав охраны.

Загер встал в открытой машине, обвел холодным взглядом лица почтительно остановившихся в отдалении людей и гаркнул:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — проревели офицеры.

Когда он вышел из машины и направился к казарме, впереди пробежала кошка. Он остановился, как-то по-особому чмокнул губами. Диана выскочила вперед, в несколько прыжков настигла кошку, подмяла ее под себя и кусанула, звучно чавкнув челюстями. Выполнив приказ, она вернулась.

— Чья? — спросил про кошку Загер и, узнав, что она не имела определенного хозяина, но чаще всего обитала в четвертой комнате, произнес: — Всех из этой комнаты — на фронт. Завтра.

Затем Загер приказал офицерам идти вперед и только после этого вошел в казарму.

Кабинет нового начальника находился в конце длинного коридора. Справа и слева темнели прямоугольники дверей. Белые эмалированные номерки комнат поблескивали над каждой дверью. Дойдя до комнаты номер тринадцать, Загер попридержал шаг, бросил на ходу:

— Всех из этой комнаты — на фронт. Завтра!

Затем он выхватил из кобуры парабеллум и, не целясь, выстрелил в дверь. Осколки эмали с номерка брызнули на офицеров. Те отшатнулись. Загер чуть раздвинул губы, что означало улыбку, и произнес:

— Тринадцатых номеров в казарме быть не должно.

Когда за начальником и двумя его помощниками закрылась дверь кабинета, офицеры вздохнули с облегчением.

— Сумасшедший! — шепнул кто-то и, испугавшись своей откровенности, поспешно добавил: — Или гений! Даже наверняка гений: во-первых, крестом награжден, во-вторых, в приметы верит. Все гении суеверны!..

Загер не был ни сумасшедшим, ни гением. Он был расчетлив и хитер. Даже слабость к приметам он старался использовать в своих целях. Он любил лично отбирать подчиненных. Приказав отправить на фронт нескольких солдат и офицеров из старого состава охраны, Загер тем самым освобождал места для преданных ему людей.

— Сколько было попыток к бегству за последние семь недель? — спросил Загер и, узнав, что в этом лагере побег невозможен, остался недоволен. — Это значит, что ваша охранная служба не выполняет своих обязанностей! Нет такого лагеря, где не мечтают о побеге! Дайте список!

Загер заключил в кружок номера 13, 113, 213 и все другие, оканчивающиеся на число 13.

— Надеюсь, ясно? — спросил он. — Этих надо убрать в первую очередь… Конечно, при попытке к бегству… Регулярно уничтожать и тех, кто получит эти номера потом!

Загер снова посмотрел в список, полистал его, нашел цифру 777, подчеркнул ее тремя волнистыми линиями, сказал внушительно:

— Три семерки… Рекомендую запомнить. Никаких случайностей. Сохранить до особого распоряжения…

* * *

А в это время заключенный № 777, напрягая сухонькие, разрисованные синими жилками ручонки, втаскивал на гребень скалы большую ивовую корзину, наполненную камнями. Пошатываясь, он шел вверх по склону, и хриплое дыхание вырывалось из его открытого рта. Достигнув вершины, он вместе с корзиной упал на землю. Это у него получилось ловко: корзина перевернулась, камни перекатились через гребень и поскакали вниз — в пропасть.

Мальчонка подобрал корзину и поплелся обратно, уступая дорогу таким же маленьким рабам, поднимавшимся с ношей навстречу. Их было много. Длинной вереницей соединяли они строившуюся внизу дорогу с вершиной гребня. Нагруженные брели вверх, а вниз шли с пустыми корзинками.

На дороге с кирками и большими совковыми лопатами работали женщины. Они дробили куски известняка, выброшенного взрывом, и грузили щебень в корзины.

Вдали виднелось черное жерло туннеля, пробитого в горе. Там тоже копошились люди. От туннеля тянулась гладкая широкая автострада. Она обрывалась возле гребня, с которого спускался мальчонка под номером 777. Дальше громоздились дикие скалы. Сквозь них и прорубали дорогу. Ее прокладывали от строившегося подземного завода к ближайшей железнодорожной станции.

По краям готового участка автострады стояли металлические опоры, поддерживавшие маскировочную сеть.

На склоне горы, в которой был прорублен туннель, толстыми змеями лежали трубы. По ним в специальные улавливатели отсасывались пар и дым. Все предусмотрели гитлеровские инженеры. Завод даже дышал скрытно.

Солнце лениво ползло по небу. До высокого голого шпиля, за который оно пряталось, было далеко. Значит, еще не скоро раздастся команда строиться и идти в лагерь.

Номер 777 страдальчески сморщился и посмотрел на солнце. Он ненавидел его за медлительность, с которой оно передвигалось по небу. Он ненавидел и небо за его бесконечную протяженность. Все это было чужим и злобным. Он помнил свое родное солнце, которое ласкало его под Одессой, чудесное милое небо над Черным морем и, вопреки здравому смыслу, думал, что и солнце, и небо здесь другие, враждебные.

Мальчик попал сюда, в горы, два месяца назад. За это время он перетаскал не одну тысячу корзин с камнями. Каторжный, отупляющий труд отучил его надеяться и ждать. На что надеяться? Кто найдет их в этой горной глуши? Кто выручит? Чего ждать? Он прекрасно знал, чем кончится его жизнь: упадет обессиленный… Выстрел… Его тело перебросят через гребень, и оно покатится туда же, куда падают принесенные им камни, — в пропасть. И он ни на что не надеялся, ничего не ждал. Только ненависть еще жила в нем. Ненависть к солнцу и небу. К гитлеровцам была не просто ненависть, а что-то другое, огромное и безумное, не имевшее названия.

Продолжительные резкие свистки заставили мальчика очнуться. Все побежали прочь с дороги. Фашист с автоматом прошел в тупик, где, упершись в грудь скалы, обрывалась дорога. Он чиркнул колесиком зажигалки, поджег шнур и поспешно спустился в щель, прикрытую листом железа. Здесь прятались от осколков охранники, а пленные должны были сами заботиться о своей безопасности.

Подрывные работы были организованы с расчетом. Поджигали шнур тогда, когда большинство пленных находилось вблизи от места взрыва. До свистка никто не имел права прятаться. А когда раздавался свисток, до взрыва оставались считанные секунды. Поджигавший шнур гитлеровец успевал укрыться в щели, а пленные попадали под каменный град. Убитых и раненых тут же сбрасывали в пропасть, и работа продолжалась.

На этот раз большой щербатый осколок догнал номер 777. Камень угодил ему в ногу пониже колена. Мальчик не почувствовал боли, ему показалось, что он бежит на одной ноге, а вторая просто исчезла. Вытянув руки, он упал и сразу же посмотрел на ногу. Сквозь рваную штанину виднелась голая икра. Она набухала и синела, наливаясь свинцовым кровоподтеком.

Мальчонка подогнул ногу, попытался встать. Боль волной пробежала по телу, он выпрямился и затих. Теперь он по секундам мог предсказать свою судьбу.

После взрыва было тихо-тихо. Из укрытий показались гитлеровцы. Один из них лениво осмотрел глыбы развороченной скалы, скользнул взглядом по гребню, увидел лежавшего на склоне мальчика. Достав записную книжку и вычеркнув номер 777, фашист щелкнул пальцами, ткнул автоматом в двух ближайших женщин. Те бросили лопаты и пошли на гребень.

Одна взяла мальчика под мышки, прижала к иссохшей груди, спросила:

— Как звать-то тебя, родной?

Он не ответил. Он смотрел на другую женщину, которая склонилась над ним и осторожно, чтобы не сделать больно, подсунула руку под колени. Запавшими глазами осмотрела она вздувшуюся багровую ногу. Потом их глаза встретились, и мальчик прочитал в них такую ласку, что ему стало легче. Он даже попробовал улыбнуться, закрыл глаза, и лицо его стало спокойным и светлым, будто его несли не на гребень, не к пропасти, а в мягкую теплую постель. Треск отбойных молотков, доносившийся из жерла туннеля, казался ему рокотом мотоцикла, на котором катал его отец по крутым дорожкам. Настойчивый зуммер полевого телефона, укрытого в щели, напоминал жужжание шмеля, залетевшего в пришкольный сад, где пионеры выводили мичуринские сорта вишен и слив.

Но шмель не улетал. Он жужжал где-то внизу, пока гитлеровец не спустился в щель и не снял трубку. Туда он шел медленно, вразвалку, а оттуда выскочил как ошпаренный.

— Цурюк! — закричал он. — Цурюк! Цурюк!

Женщины остановились.

— Цурюк! — еще раз крикнул фашист и жестом приказал нести мальчика обратно.

* * *

Целую неделю номер 777 отлеживался в грязном смрадном бараке. Нога из синей превратилась в фиолетовую, в желтую. Ушиб проходил, боль уменьшалась. И ни разу за эту неделю никто из гитлеровцев не ударил мальчонку, не обругал, не заставил подняться на работу. Его даже не лишили еды. Произошло нечто необыкновенное.

Соседи по нарам каждое утро, поднимаясь под лающие выкрики солдат, и каждый вечер, возвращаясь после четырнадцати часов работы, с удивлением и опаской смотрели на своего товарища.

На восьмой день он выглянул из барака, ожидая услышать грозное «хальт!». Лагерь был пуст. Часовой, шагавший за колючей проволокой, покосился и не сказал ни слова. Другой часовой — на угловой вышке — тоже заметил мальчонку и тоже не окликнул его.

И тут номер 777 впервые подумал: «Что случилось? Почему не загоняют меня в барак, не грозят автоматом?» Какая-то отчаянная лихость овладела им. Ему захотелось сделать что-то вызывающее, захотелось заставить невозмутимо шагавшего фашиста остановиться, закричать. Но это ему не удалось. Даже когда он прошел между бараков и, обогнув зловонную яму, наполненную грязной водой, вступил в запретную зону кухни, никто не пригрозил ему.

Тогда номер 777 совершил величайший проступок — направился прямо к воротам концлагеря. Два автоматчика встретили его хмурыми взглядами.

— Цурюк! — негромко сказал один.

— Цурюк! — повторил второй.

Теперь все прояснилось. Значит, ему разрешено ходить только по территории концлагеря. Не велика свобода, но и ею никто из пленных не пользовался.

Номер 777 вернулся к своему бараку, присел у стены и прищурился на яркое солнышко. «Смешно!.. И чего это я ненавидел его? И небо… Разве они виноваты?»

Знакомый протяжный скрип прервал его размышления. Так скрипели ворота. Маленький пленник повернул голову и увидел солдата с мешком в руке. В мешке что-то трепыхалось и ворочалось. Солдат, насвистывая похоронную мелодию, миновал ворота и пошел к кухне.

Кроме помойной ямы, куда сливались всякие нечистоты, поблизости не было ни одного водоема. А Загер приказал утопить щенков. Не убить, не зарыть в землю, а именно утопить. Зная крутой нрав нового начальника, солдат не посмел ослушаться. Он хотел направиться горной тропой к далекому водопаду, откуда доставляли в лагерь воду, но кто-то напомнил ему о яме рядом с кухней.

Опустив в мешок пару камней покрупнее, гитлеровец швырнул его в яму и пошел назад, по-прежнему старательно высвистывая похоронный марш. Когда ворота закрылись за ним, к яме подошел номер 777. Среди осклизлых камней в сероватой жиже у берега копошился живой комочек. Это был единственный счастливчик, которому удалось спастись. Остальное потомство Дианы погибло.

Пронизанный острой жалостью, номер 777 подхватил щенка, завернул его в полу куртки и помчался в барак. Здесь он вытер щенка обрывками грязного тряпья, валявшегося под нарами, и засунул маленькое дрожащее тельце за пазуху.

— Куда же я тебя упрячу? — шептал он, прислушиваясь к тихому посапыванию пригревшегося щенка. — А кормить тебя чем буду, дурашка мой? Тебе ведь небось молоко и мясо нужно, а я забыл, какого они и цвета… Будешь есть бурду? Придут наши с работы, получат по плошке. И я получу… Будешь лакать, а?

Снаружи долетел громкий лай, прерываемый тоскливым призывным повизгиваньем. Щенок забился, заворочался. Номер 777 притих и насторожился. Он не догадался, что это мать ищет, зовет своих щенят.

Диана подбежала к воротам, выбрала лазейку пошире и перемахнула через колючую проволоку. Собака Загера могла бегать повсюду.

Обнюхав следы солдата, который утопил щенков, Диана бросилась к яме, заскулила, тыча носом в землю, покружилась около помойки и решительно направилась к бараку. Еле ощутимый запах безошибочно вел ее к сыну.

Когда Диана появилась между двух длинных рядов нар и радостно тявкнула, мальчонка вскрикнул, перевернулся на живот и прикрыл щенка. Собака с ходу прыгнула на нары и потянулась носом навстречу жалобному повизгиванью.

Через минуту щенок с блаженством повис на тугом соске матери, а Диана уставилась на мальчика умными желтоватыми глазками.

— Твой, да? — спросил он. — Какая же ты мать, если у тебя детей воруют и топят в помойке?

Диана моргнула глазами. Кожа на верхней челюсти собралась в складки и мелко задрожала. Казалось, что собака хочет произнести что-то горькое, печальное.

— Знаю, что ты не виновата, — продолжал мальчик. — Я сам, как твой щенок… Только ему лучше… Ты вот к нему прибежала… нашла… А меня…

И он заплакал, худенький маленький пленник с большим номером 777.

Накормив и облизав щенка, Диана выбежала из барака. Инстинкт подсказал ей, что лучше оставить своего сына здесь.

* * *

Тайна непонятной милости гитлеровцев к заключенному номер 777 открылась в ту ночь, когда Загер дал команду провести операцию «по пресечению первой попытки к бегству». Никакой попытки не было. Тринадцать человек, значившихся в списках под номерами 13, 113, 213 и так далее, были выведены ночью за пределы лагеря. Пленных окружили и срезали автоматными очередями.

Загер тотчас засел за донесение и подробно описал обстоятельства предотвращенной благодаря его бдительности попытки к бегству. Он не пожалел своего предшественника и намекнул на то, что пленные подготовили эту «акцию» при прежнем начальстве.

Пока Загер мечтал о будущих наградах, в углу одного из бараков собралась «центральная тройка» — три руководителя подпольной организации концлагеря. Входила в эту «тройку» и та женщина, ласковый взгляд которой запомнился мальчику номер 777. Они уже знали о расстреле пленных. Обсуждался не сам факт расстрела — это было слишком обычным явлением, а странная закономерность в выборе жертв и не менее странная подготовка к расправе. Раньше гитлеровцы не теряли времени на отбор обреченных и никуда их не уводили. А в ту ночь пленных по одному вызвали из разных бараков, выстроили и вывели за ворота.

— Сколько наших? — спросила одна из женщин.

— Только одна, — ответила седая старуха. — Остальные в организацию не входили.

Долго молчали, обдумывая положение.

Если бы гитлеровцы пронюхали о существовании подпольной организации, они попытались бы раскопать все до конца и не торопились бы с расстрелом. Значит, никакого провала? Случайность? Нет! Была тут какая-то закономерность. Но какая? Она открылась, когда женщины еще раз перечислили номера расстрелянных.

Старуха первая высказала догадку насчет числа тринадцать. Это было похоже на нелепую и страшную правду.

— Вспомните про мальчонку, — добавила она. — Номер у него — три семерки. Счастливое число… А тринадцать — чертова дюжина.

«Центральная тройка» пришла к выводу, что новый начальник концлагеря решил заменить хаотическое истребление пленных системой, основанной на бессмысленном суеверии.

На коротком ночном совещании решили использовать это в своих целях. А цель у подпольной организации была одна — взорвать строившийся завод. Все остальное уже испробовали. Бежать некуда — вокруг непроходимые горы, а на тропах расставлены заставы. Поднять восстание — значит пойти на бесполезную гибель сотен людей. Оставалось погибнуть, но с пользой.

Ясного плана у организации еще не было. В надежде на удобный случай по граммам накапливали взрывчатку. Делалось это с огромным риском. Закладывая взрывчатку в шурфы, просверленные в скалах, женщины иногда успевали отколоть кусочек тола от желтоватой плитки, похожей на мыло. Тол лежал в тайниках организации и ждал своего часа. Здесь же хранился обрывок бикфордова шнура и один детонатор. Не хватало лишь спичек…

* * *

Довольный ночной операцией Загер проснулся в чудесном расположении духа.

Воспользовавшись хорошим настроением начальника, его помощник осмелился, наконец, доложить о происшествии, которое вот уже два дня никому не давало покоя.

— Осмелюсь доложить, — вкрадчиво начал помощник, заранее обдумав каждое слово. — Сама судьба вмешалась в ваши приказанья. Щенки Дианы были утоплены, но один из них спасся каким-то чудом. Как прикажете поступить с ним?

— Что значит «спасся чудом»? — опросил Загер.

— Чудо заключается в том, что он оказался живым и невредимым у номера семьсот семьдесят семь. Диана бегает в барак, чтобы подкармливать своего щенка.

Загер нахмурился, но взгляд его упал на подготовленное к отправке в Берлин донесение об удачном «предотвращении побега», и хорошее настроение вернулось к нему.

— Действительно чудо… Пусть живет.

Офицер вытянулся.

— Еще один вопрос! Уточните, пожалуйста, режим для номера семьсот семьдесят семь.

— Общий… Но никаких случайностей. Сохранить до особого распоряжения.

На другой день мальчонку выгнали на работу вместе со всеми пленными. Придя на дорогу, он взялся за корзину, но гитлеровец, который обычно запаливал шнуры, выбил корзину из его рук и объяснил:

— Поджигайт!.. Пиф-паф!..

Первый шнур они запалили вместе. Когда с легким шипением загорелся фитиль и голубоватый дымок побежал к заряду, гитлеровец схватил маленького пленника и поволок в укрытие.

Дрогнула земля. По железному перекрытию щели отбарабанили осколки. Солдат вытолкнул мальчика из укрытия и приказал сидеть у дороги до следующего взрыва.

Второй шнур номер 777 поджег самостоятельно. Для этого он получил у солдата пустой коробок и одну-единственную спичку.

Так прошел весь день. Раздавался свисток, мальчик брал у гитлеровца спичку и, подгоняемый рычанием: «Шнелль!» — направлялся к скале, начиненной взрывчаткой, поджигал шнур и бежал к щели. Работа для него стала не такой тяжелой, как раньше, и безопасной. Но он не думал о себе. Чиркнув спичку, он всякий раз оглядывался на разбегавшихся пленных. Ради них он затягивал время и только после третьего или четвертого окрика «шнелль!» подносил огонь к шнуру.

Во время одной из таких затяжек, дававших пленным лишние секунды, гитлеровец взревел и пустил длинную очередь. Номер 777 присел, услышав над собой свист пуль. Зажженная спичка потухла. Он растерянно потер ее о коробок, посмотрел через плечо на гитлеровца и показал ему погасшую спичку. Солдат подскочил, обшарил его карманы, озверело дернул за ухо и сунул новую спичку.

— Зажигайт!

После этого взрыва был довольно большой перерыв — пленные подбирали и уносили разбросанные по дороге осколки. Номер 777 сидел рядом со щелью и радовался. В этот день никто из пленных не пострадал от взрывов. Отвоеванные им секунды давали возможность подальше убежать от града камней. Но такая помощь не могла продолжаться долго.

Женщины из «центральной тройки» понимающе переглянулись. Одна из них, сгребая лопатой раздробленный взрывом известняк, приблизилась к мальчонке. И снова он увидел ласковые глаза.

— Прекрати! — шепнула она. — Поджигай немедля!.. Будем возвращаться — пристройся ко мне…

Возвращались на закате.

Номер 777 шел сзади знакомой женщины, но потом кто-то легонько подтолкнул его в спину и он очутился в одном ряду с ней.

На горы опускался вечер. Голубая дымка окутывала вершины. Сгущались тени в ущельях. Миром и безмятежной красотой веяло от каждого камня. Природа собиралась отдыхать. Ей не было дела ни до войны, ни до людских страданий и забот. Ее не смущало громыхание башмаков с деревянной подошвой, не волновал вид многоликой и уныло однообразной толпы пленных, растянувшихся в длинную серую колонну.

«Др-р-р», — вразнобой гремели подошвы.

— Шнелль! — то и дело выкрикивали гитлеровцы.

«Др-р-р!» — раздраженно отвечали подошвы.

— Сынок, — тихо проговорила женщина. — Ты так и не сказал, как тебя зовут?

— Звали Федькой…

Давно у номера 777 не было нужды произносить вслух свое имя. Оно поразило его, как отголосок далекого счастливого прошлого.

— Не звали, а зовут! — возразила женщина. — Федя, ты должен достать спички.

О том, как использовать преимущества номера 777, «центральная тройка» условилась во время ночной встречи. Предполагалось осторожно переговорить с мальчиком и, если он окажется подходящим, дать ему какое-нибудь задание. Когда гитлеровцы поручили ему поджигать шнуры, женщины решили с его помощью раздобыть спички.

— Ты должен не раздражать солдат, — шептала женщина под дробный стук деревянных подошв. — Выполняй их приказания, пока спички не будут у тебя в руках и пока ты не передашь их мне.

Феде очень хотелось узнать, зачем понадобились спички, но он чувствовал, что лучше не спрашивать об этом.

— Достану! — ответил Федя.

— А если попадешься?

— Умру — не скажу!

«Др-р-р!» — гремели подошвы пленных.

— Шнелль! Шнелль! — покрикивали гитлеровцы.

Федя раньше других вбежал в барак. Там было уже темно. Нетерпеливыми руками обшарил он свои нары и, почувствовав прикосновение холодного влажного носа, сгреб щенка и прижал его к лицу.

— Мохнатка мой! Мы еще поживем!..

Щенок тыркался носом в его щеки, в уши, норовил забраться под куртку. Так они и заснули, два малыша.

* * *

Достать спички никак не удавалось. Проходил день за днем. Федя придумывал десятки способов завладеть хотя бы одной спичинкой, но все было напрасно. Гитлеровец неотступно следил за ним. А вскоре и вообще возможность добыть спички пропала. В укрытии фашистов появилась небольшая динамо-машина. Теперь Федю заставляли не поджигать шнур, а соединять провода. Детонатор срабатывал от электрической искры.

«Центральная тройка» еще раз обсудила положение. Женщины отказались от своего прежнего намерения вовлечь Федю в подпольную организацию. И не потому, что сомневались в нем. Все они считали себя смертниками, а у номера 777 была крохотная надежда выжить. Незачем подвергать его опасности, тем более что с появлением динамо-машины он уже не мог принести пользы.

Но Федя не знал об этом решении. Днем и ночью думал он о задании. Он бредил спичками, разговаривал о них с Мохнаткой, играл с ним в спички. В кармане у Феди сохранилось несколько обгоревших спичинок и одна совсем целая, только без серной головки. Он раскидывал их по нарам и приказывал Мохнатке:

— Пи!

Щенок не понимал. Но Федя настойчиво каждое утро и каждый вечер повторял занятия со щенком. И тот постепенно привык к такой игре — стал довольно охотно подбирать раскиданные спичинки.

Потом в словаре маленького дрессировщика появилось новое словечко — «цепи», то есть целая спичка. Он разбрасывал все спички и шептал Мохнатке на ухо:

— Це-пи! Цепи!

Ему хотелось, чтобы щенок принес негорелую спичку. Но эту премудрость Мохнатка никак не мог осилить. Зато Диана быстро поняла мальчонку. По утрам, до того как гитлеровцы поднимали пленных, она прибегала в барак кормить щенка. И Федя, и Мохнатка просыпались от прикосновения ее ласкового шершавого языка. Когда щенок наедался, Федя начинал с ним очередной урок. Диана наблюдала.

— Це-пи! — говорил Федя и подносил к носу Мохнатки необгоревшую спичку.

— Це-пи! — повторял он и разбрасывал все спички по нарам.

Щенок подхватывал первую попавшуюся спичку и тянул морду к Феде.

— Нет! Не то!

Он недовольно качал головой. Волновалась и подрагивала губами Диана. Однажды она удивила Федю своей сообразительностью. Оттолкнув носом Мохнатку, она сама подобрала негорелую спичку и выплюнула ее на колени мальчонке.

Охваченный радостью, Федя даже забыл приласкать собаку. Он несколько раз заставил Диану найти и принести негорелую спичку. Потом он спрятал спички в карман, указал собаке на дверь барака и шепнул горячим взволнованным голосом:

— Це-пи, милая! Це-пи!..

Диана посмотрела на него, соскочила с нар, открыла лапой дверь и убежала.

В то утро Федя не дождался возвращения собаки. Вскоре послышалась зычная команда, и пленных погнали на дорогу.

То же самое повторилось и на следующее утро и еще два раза. Диана послушно уходила из барака, но спичек не приносила.

На пятый день Федя уже перестал надеяться, но все же послал собаку, прошептав ей, как заклинанье, свое короткое «це-пи!» Диана вернулась с коробком в зубах.

Федя так обрадовался, что поцеловал собаку в шершавый холодный нос.

В тот же день спички были припрятаны в тайнике подпольной организации рядом с толом и обрывками бикфордова шнура. Теперь у пленных было готовое к действию оружие.

«Центральная тройка» наладила связь с заключенными соседнего концлагеря, которые выполняли работы внутри туннеля. Сведения, полученные оттуда, были неутешительны. Для тех, кто работал под землей и ближе соприкасался с секретами строившегося завода, фашисты установили еще более зверский режим. Их бараки стояли в глубоком ущелье, над которым нависала каменная громада скалы. От пленных даже не считали нужным скрывать, что по окончании работ скалу подорвут и все они вместе с бараками будут погребены под обвалом.

«Центральной тройке» удалось узнать, что основной запас взрывчатки, которая шла на строительство дороги и другие подрывные работы, был сосредоточен в каземате в десяти метрах от входа в туннель. Каземат был двойной: в передней части, отгороженной от туннеля железной решеткой, постоянно дежурили два автоматчика, а дальше виднелась бронированная дверь. За ней и хранились взрывчатые вещества. Добраться до них не представлялось никакой возможности.

Накопленного пленными тола не хватило бы даже на то, чтобы обрушить туннель. Но если с помощью этого тола подорвать основной запас взрывчатки, то завод заработал бы не скоро. И «центральная тройка» решила искать подступы к подземному каземату.

Одновременно с этим в соседний концлагерь передали запрос: как быть, если подвернется случай подорвать завод днем, во время работы? Иными словами, готовы ли пленные умереть от руки своих же товарищей? Ответ пришел через неделю. «Вызываем огонь на себя. Хоть сегодня. Координаты известны. Смерть фашистам».

Федю оберегали, но он чувствовал, что находится в центре каких-то больших событий. Ведь не случайно потребовались спички! Он догадался, что у женщин есть тол. И Федя мечтал о том часе, когда ненавистная казарма с гитлеровцами взлетит на воздух. Он был уверен, что подорвут именно казарму. «Только бы Дианы там не было!» — думал он и старался подольше удерживать собаку в бараке.

А Мохнатка рос с каждым днем. Он уже научился выполнять многие приказания своего маленького хозяина: бежал туда, куда указывал ему Федя, ложился, сторожил плошку с жидкой бурдой, по команде «ма!» несся к Диане. Уходя утром на работу, Федя внушительно говорил Мохнатке:

— Останешься один. Не балуй! Лежать!

Мохнатка послушно укладывался на нарах, протянув голову между передними лапами, и замирал. В такой позе и заставал его Федя, вернувшись вечером. Вставал ли Мохнатка в течение четырнадцати часов или спал все это время, оставалось тайной. К приходу Феди он всегда был сыт, а однажды на нарах оказалась обглоданная кость. Диана ли принесла ее, или сам Мохнатка раздобыл лакомый кусочек, — никто не знал.

За пределы концлагеря Мохнатка попал на четвертый месяц жизни.

Федя давно подумывал забрать его с собой, но не решался: боялся, что гитлеровцы пристрелят или отнимут собаку. Желание не расставаться с другом победило осторожность. Федю успокаивало одно соображение: лагерная охрана давно знала о щенке и не трогала его. Так Мохнатка появился в колонне пленных.

В тот день произошло еще одно событие. С севера, куда прокладывали дорогу, донеслась канонада. У многих дрогнули сердца от радости. О положении на фронте до концлагеря доходили весьма смутные и путаные слухи. Фронт казался недосягаемо далекой линией, до которой много тысяч километров. И все же сердца радостно забились: «А вдруг!» Глаза обратились в сторону охранников. Пленные хотели по их лицам определить, что означают эти звуки. Гитлеровцы были спокойны. По отдельным словам, которыми они обменялись, пленные поняли, что это не канонада, а отзвук взрывных работ. Дорогу прокладывали с двух сторон.

К осени два отрезка горной автострады соединились.

В полдень по новой дороге проехало начальство. В третьей машине сидел Загер. Над бортом торчала голова Дианы.

Мохнатка, который вместе с пленными стоял на обочине дороги, весело тявкнул и рванулся к машине.

— Лежать! — испуганно крикнул Федя.

Щенок замер, нервно подергивая хвостом. А Диана только повела головой и промчалась в машине мимо.

Федя не придал значения этому случаю. Но порыв Мохнатки был замечен другими пленными. Женщины из «центральной тройки» переглянулись.

Получилось так, что, возвращаясь в концлагерь, номер 777 опять оказался рядом со знакомой женщиной.

— Федя, — не глядя на него, проговорила она. — Слушай меня внимательно.

И Федя узнал все, что предстояло ему сделать.

В бараке он забрался на нары, обнял в темноте Мохнатку и зашептал ему в ухо, не чувствуя побежавших по щекам слез:

— Можешь кусить меня! Ну, куси! Со всей силы! До самой кости! Только не думай, что я нарочно… Я говорил, лучше сам пойду… И пошел бы! Да не пройти туда никому! Один ты сможешь!..

Мохнатка слизывал со щек Феди соленые слезы и беззаботно пощелкивал зубами, мягко хватая его за пальцы.

Когда барак заснул, Федя вытряс из кармана кучу мелких камешков, оторвал рукав от своей рубашки, ссыпал в него камешки, связал концы рукава и натянул этот хомут на шею щенка.

— Приучайся!..

* * *

С открытием дороги дел у Загера добавилось. На завод часто наведывалось высокое начальство. Приходилось встречать приезжих и сопровождать до туннеля. Там, у решетчатых железных ворот, гостей принимал начальник строительства. Загер возвращался в лагерь. В этих поездках с ним всегда была Диана.

На дороге заканчивались последние работы. Загер несколько ночей подряд наблюдал небо и сравнивал расположение звезд и планет с картами астрологического справочника. Он готовился к переезду и пытался узнать, что предстоит ему в будущем.

Готовилась к отъезду и лагерная охрана. Гитлеровцы знали, что лагерь ликвидируется. Пленных, работавших на строительстве дороги, должны были перегнать в соседний лагерь, расположенный в ущелье. Скала, нависавшая над бараками, давно была начинена взрывчаткой. Ждали приказа из Берлина.

Встречая офицеров генштаба и представителей различных военных ведомств, Загер каждый раз ожидал, что получит от кого-нибудь из них секретный пакет с последней командой. Но пакет задерживался.

Однажды после проводов очередного гостя до решетчатых ворот туннеля начальник концлагеря сел в машину. За ним прыгнула Диана. Но отказал мотор. Выругавшись, шофер выскочил и поднял капот.

В это время раздались пронзительные свистки. Пленные, работавшие невдалеке от жерла туннеля, бросились прочь с дороги. Из-за поворота выехали машины с предостерегающими знаками. Они везли взрывчатку.

Это был момент, которого так долго ждали пленные.

Укрывшись на склоне за кучу щебня, одна из женщин присела и вытащила из-под рваной кофтенки тот самый рукав от Фединой рубашки, который он когда-то наполнил камешками и привязывал на шею своему другу. К женщине подскочил Федя, Мохнатка не сопротивлялся — привычно подставил голову под хомут, в котором теперь лежали не камешки, а куски тола.

Вспыхнула спичка. Услышав повелительное: «Ма! Ма!» — Мохнатка побежал к Диане, которую он давно заприметил у входа в туннель.

Неудобный груз оттягивал голову книзу. Дымящийся шнур волочился сзади по земле. Но Мохнатка весело скакал по дороге вровень со второй машиной.

Гитлеровцы, охранявшие пленных, увидели его и заметили на шее странный тряпичный узел. Пока они раздумывали и удивлялись, машины со взрывчаткой и Мохнатка с тяжелым ошейником миновали их.

Загер почувствовал какое-то смутное беспокойство.

— Скоро? — зло окликнул он шофера, не спуская глаз с приближающихся машин и скачущего рядом с ними мохнатого комка. Потом рысьи глаза Загера приметили дымок, вившийся сзади собаки. А еще через секунду, холодея от ужаса, он вскочил, выхватил парабеллум и лихорадочно стал стрелять в Мохнатку.

Водитель передней машины прокричал что-то Загеру и, газанув, въехал в туннель. Вторая машина остановилась у входа.

— Взрывчатка! — испуганно заорал шофер, приоткрыв дверцу кабины. — Взрывчатку везем!

А Загер все стрелял, белый, обезумевший от страха. Одна из пуль царапнула Мохнатку. Он жалобно взвизгнул. Диана коротко гавкнула в ответ и бросилась сзади на плечи Загера. Сцепились и замелькали в машине два тела. Но тут земля дрогнула, у входа взметнулся огненный смерч. Его смяло огромным языком пламени, которое вырвалось из туннеля. А затем от еще более мощного удара качнулись скалы. Гора, в которой строился секретный завод, раскололась, раздалась и с грохотом осела вниз, засыпав и туннель, и дорогу.

 

Тайна синих бумажек

Миша Топорков возвращался из деревни в родной город. Вез килограммов шесть муки, выпрошенной у дальних родственников. Радостно прислушиваясь к перестукиванию вагонных колес, Миша представлял, каким теплом засветятся глаза матери, когда она увидит его целым и невредимым, да еще и с мукой! «А боялась отпускать! — подумал он. — Да я любого фашиста обведу!» И вспомнилось ему, как он полз по канавам, обходя стороной заставы, как врал полицаям, что живет в соседней деревне, как прятал от завистливых глаз мешок с мукой.

Сейчас этот драгоценный мешок лежал у всех на виду. Миша небрежно упирался в него грязным рваным ботинком. Ни один человек не мог заподозрить, что на заплеванном полу вагона под ногами у худого, замурзанного мальчика валяется такое сокровище.

Проезд по этому маршруту считался свободным. Билет у Миши был, и он не очень опасался контролеров и эсэсовцев, которые почти на каждой остановке заглядывали в вагон.

В семи километрах от города поезд остановился у зловеще красного глаза светофора, потом попятился и вполз задом в тупик.

Пассажиры заволновались. Неожиданная остановка ничего хорошего не предвещала. Фашисты могли устроить облаву и погнать всех на какую-нибудь срочную работу или даже отправить в том же составе в Германию. Не то еще бывало в годы «нового порядка», принесенного гитлеровцами.

Миша был решительным пареньком. Он не стал дожидаться и выяснять причину остановки. Подхватив мешок, он проскользнул в тамбур, спрыгнул на насыпь и, не оглядываясь, скатился по откосу в густой березняк, зеленым морем разливавшийся вдоль железнодорожного полотна.

Пробежав метров триста, Миша достиг кромки старого леса и залег в яму у вывороченной с корнем сосны. Спрятался он инстинктивно. Эта привычка выработалась в нем за два года жизни в оккупированном фашистами городе. Не успел Миша отдышаться, как из-за деревьев показался мужчина с корзинкой. Миша не удивился. Летом грибы были основной пищей многих жителей опустошенного города.

Мужчина шел прямо к упавшей сосне. Еще секунда — и он бы увидел мальчонку. Но справа раздался легкий треск, который отвлек внимание грибника. Из кустов вышел второй мужчина — тоже с корзинкой. Они посмотрели друг на друга. Первый спросил:

— Как дела, приятель?

— Плохо! — ответил второй. — Грибы как корова языком слизала!

— У меня не лучше… Есть закурить?

— Найдется самосад.

Они присели на ствол сосны. Миша услышал, как чиркнула спичка. Затем без всякого перехода один из мужчин заговорил быстро, но довольно тихо:

— Никаких заданий пока не будет. Продолжайте работать в госпитале. Человек вы новый; Самсон приказал врасти, корни пустить — и крепкие, чтобы ни одна свинья не подкопалась! Документы у вас добротные, никаких проверок не бойтесь. Для связи даем вам две урны: одна — на углу Первомайской и Белой, вторая — в сквере напротив ресторана «Летний». Бумага синяя. Бросать в семь утра. Приходите сюда седьмого и двадцать второго числа каждого месяца. Если потребуется, вас встретят или оставят записку в корнях этой сосны. Не торопитесь. В ближайшие недели от вас ничего не ждем. Но, если узнаете что-либо важное, — почтовый ящик в урне всегда работает. Ясно?

— Да.

— Все запомнили?.. Повторите.

— Две урны: в сквере напротив ресторана «Летний» и на углу Первомайской и Белой. Бумага синяя. Бросать в семь утра. Седьмого и двадцать второго приходить сюда, к сосне.

— Правильно. Теперь я тронусь, а вы уйдете через десять минут. Покурите пока… Ни пуха!..

Миша слышал весь разговор. Его охватило непонятное чувство: не то восторг, не то страх. Сначала ему стало жарко, а потом бросило в холод, точно ледяным ветром дохнуло на него от подслушанной тайны.

Случай давал ему то, чего он так долго добивался.

В городе знали, что где-то в лесу существует партизанский отряд. Было известно, что командира зовут Самсоном, что партизаны нередко появляются в городе. Сам Миша два раза находил листовки, разбросанные партизанскими разведчиками. Но что листовки! Мише и трем его бывшим одноклассникам хотелось увидеть живых партизан. И не только увидеть, но и сказать… Они знали, что сказать! У ребят была подготовлена речь, убедительная и короткая. Миша помнил ее наизусть:

«Мы, пионеры шестого класса двенадцатой школы, просим командира товарища Самсона дать нам боевое задание. Клянемся выполнить его или умереть!» Миша твердо верил, что, выслушав такую речь, партизаны обязательно примут их в отряд.

Но вот встреча произошла — Миша увидел партизан и… растерялся. Конечно, он мог подняться и заговорить с тем мужчиной, который все еще сидел на сосне. Но как он встретит неожиданно появившегося мальчонку? Что предпримет, когда узнает, что тайна подслушана? «Прикончит, как шпиона, — и правильно сделает! — подумал Миша. — Я бы поступил так же!»

Время шло, а Миша так и не смог ни на что решиться. Но вот мужчина встал. Скрипнула корзинка. Послышались удаляющиеся шаги. Через минуту все будет кончено. «Проворонить такой момент!» Эта мысль заставила Мишу забыть все страхи и опасения. Он вскочил, вскинул мешок на плечи и, заметив мелькнувшую между деревьев спину, хотел броситься за человеком. Но громкий, ненавистный, лающий голос окликнул его:

— Стой! Стой, стой!

К сосне шел высокий солдат. Красноватые пьяные глаза ощупали Мишу и остановились на мешке.

— Что? — спросил фашист. — Масло? Яйки?

Он потянулся к мешку. Миша увернулся. Вместо мешка солдат поймал мальчонку за плечо, затем пальцы соскользнули к локтю и ловко завернули Мишину руку за спину. От нестерпимой боли Миша закричал пронзительно и тонко, совсем по-детски. А солдат все выше и выше задирал его руку. Миша пригнулся лицом к самой земле и, теряя сознание, увидел перед собой чьи-то ноги.

— Чего вы хотите от него? — спросил спокойный голос.

Боль сразу утихла — фашист отпустил Мишу, и мальчик медленно выпрямился. Перед глазами таяли разноцветные круги. Миша узнал мужчину с корзинкой.

— Что вы хотите? — повторил свой вопрос мужчина.

— Кто ви есть? — заорал солдат.

— Я врач офицерского госпиталя.

Мужчина полез в карман за документами.

Если бы солдат не был пьян, эти слова, а тем более документы подействовали бы на него: с врачом офицерского госпиталя следовало считаться, пусть врач даже русский. Но хмель лишил гитлеровца остатков разума. Солдат воспользовался удобным моментом и ударил мужчину ножом в левый бок. Врач покачнулся и стал оседать. Колени его подгибались. Но он выпрямился с коротким стоном и всем телом обрушился на фашиста. Оба упали, сцепившись в клубок. Корзинка отлетела в сторону. После секундной борьбы солдат обмяк, вытянулся.

Мужчина тяжело перевалился на правый бок. Миша увидел на его пиджаке кровь.

— Вы ранены? — спросил он и сразу же почувствовал всю нелепость своего вопроса.

Мужчина застонал. Приоткрыл глаза.

— Беги… — услышал Миша, и все в нем перевернулось. Только сейчас он полностью пришел в себя.

— Нет! — почти крикнул он. — Нет! Я вас не оставлю!

— Беги! — повторил мужчина. — Я врач… Я знаю… Никто уж мне… Минуты остались…

— Нет! — вырвалось со слезами у Миши.

— Беги… — в третий раз сказал мужчина. — Помни на случай… Я врач… Кудинов…

* * *

Всех людей Миша делил на две группы: свои и фашисты. Фашистов он ненавидел. К своим, к советским людям без всякого исключения, относился с полным доверием. По его глубокому убеждению, между своими не должно быть тайн. И все же на этот раз Миша даже матери не рассказал о трагедии, в которой он участвовал.

Три дня хранил он тайну, обдумывал все, что произошло в лесу. Он повзрослел за эти дни, осунулся еще больше.

На четвертый день он встретился со своими друзьями. Мальчишки сразу заметили в нем перемену.

Разговор произошел на пустыре за рынком. Вначале Миша хотел только намекнуть на тайну. Но, посмотрев на друзей, он почувствовал стыд. Как можно не доверять им? Он вспомнил торжественный день, когда их вместе принимали в пионеры.

Прошло два года, а они так и не переступили порог шестого класса. Фашисты заняли школу под офицерский госпиталь. Из учителей в городе никого не осталось. Да и бывших одноклассников раз-два — и обчелся! Только и есть, что вот эти трое. Сидели они на груде битого кирпича, голодные, подавленные. А в глазах — крохотная искорка надежды на что-то чудесное. Разве устоишь перед такими глазами?

И Миша по-честному, ничего не скрывая и не приукрашивая, рассказал им о недавних событиях.

— Слушай! — прерывисто дыша от возбуждения, сказал Славик Семенов. — Значит, если мы придем в лес к той сосне седьмого августа, то найдем там кого-нибудь из партизан?

— Не знаю, — ответил Миша. — Может, и найдем. Только я бы сделал так: бросил бы в урну письмо на синей бумаге. Пусть узнают, что Кудинов убит.

— Э-э! Нет! — возразил Славик. — Тогда к сосне никто не придет, и мы останемся опять ни с чем!

— А ты понимаешь, что произойдет, если мы не сообщим? — загорячился Миша. — В отряде будут ждать секретных сведений, а их не будет. Что там подумают? «Предатель Кудинов и трус!»

— Спорите вы зря!

Эти веские слова произнес Гена Рубчиков. Когда-то в школе его дразнили «логиком». Учителя часто ставили его в пример другим и говорили, что ответы Рубчикова отличаются удивительной для пятиклассника логичностью.

— Совершенно зря! — повторил Гена. — Идти к сосне глупо: к нам все равно никто не подойдет. Кто мы такие? Кто нас знает? Увидят и не подойдут! Посылать письмо тоже неумно: у партизан без этого хлопот хватает, а им придется подыскивать нового человека. Я предлагаю заменить Кудинова и выполнить задание. Вместо одного погибшего разведчика партизаны получат четырех!

Предложение Гены показалось настолько правильным и таким заманчивым, что даже Миша не стал возражать. Один Гоша Зябликов — болезненный паренек с голубыми печальными глазами, обведенными густой синевой, — согласился не сразу.

— Чтобы выполнить задание, надо его знать, — сказал он. — А что нужно партизанам, — мы не знаем.

— Хе! Не знаем! — усмехнулся Гена. — Это каждый дурак знает!

* * *

Александр Гаврилович, прозванный партизанами Самсоном, был очень осторожным человеком. Обычно большая физическая сила не уживается с осторожностью. А в нем и то и другое находилось в прочном сочетании.

Первая весточка, присланная Кудиновым из города, привела Самсона в ярость. Во-первых, бумага была не синяя, а белая. Правда, прежде чем писать на ней, ее основательно заштриховали бледно-синим карандашом. И все же это было грубое нарушение условий. Связная — дворничиха Дарья с Первомайской улицы — могла не взять такую бумагу. Яркий синий цвет был нужен для того, чтобы не копаться долго в грязи. Высыпал мусор из урны — и сразу увидишь, есть ли что-нибудь синее.

Во-вторых, — размер листа. Слишком неосторожно использовать для секретной записки целый лист из тетради.

И, в-третьих, — сам текст. Он не был зашифрован. Прочитав его, Самсон выругался и потер ладонью могучий, обросший седой щетиной затылок. Вот что там было написано крупным ученическим почерком: «Донесение № 1. В эту среду из города повезут бомбы на поезде. Вагоны с красными крестами, будто идет санитарный состав. А во вторник с утра генерал Клюгер на машине будет делать объезд местных гарнизонов. Говорят, начнет со станции Бурино. Обязательно приходите 7 августа. Хотим, чтобы пришел сам товарищ Самсон, если он сможет. Кудинов».

Много секретных донесений читал Самсон, но такое впервые попало в его руки. Он еще раз перечитал записку и припомнил все, что знал о Кудинове.

Настоящая фамилия врача была Алтуфьев. Фашисты заставили его работать в концлагере. Несмотря на усиленную охрану и постоянную слежку, врач сумел наладить связь с ближайшим партизанским отрядом и организовал два побега из лагеря. Благодаря Алтуфьеву сорок пять пленных влились в партизанский отряд.

Гитлеровцы стали подозревать врача. Тогда партизаны снабдили Алтуфьева документами на имя Кудинова, шифром для связи и перебросили в другой город, сообщив при этом Самсону.

Кудинов устроился на работу в офицерском госпитале и вскоре был вызван на встречу с представителем нового партизанского отряда. Связной Самсона передал ему необходимые распоряжения. И вот на столе в землянке командира первое донесение, подписанное Кудиновым.

Эта подпись, вернее с усердием выведенная фамилия, совершенно сбивала Самсона с толку.

— Ведь надо же додуматься до такого!.. — гремел он, тяжело топая по землянке. — Идиот он, что ли?

Начальник штаба, уже читавший записку, категорически заявил:

— Провокация, Александр Гаврилович!

— Провокация? — переспросил Самсон. — Самый последний эсэсовец так грубо не работает! Пожалуйста — приглашает меня на встречу! И не приглашает, а приглашают! Заметь, как пишут: «Хотим, чтобы пришел сам товарищ Самсон». «Хотим», а не хочу! Сколько же их там? И кто это хочет?

После короткого раздумья Самсон спросил:

— Как думаешь, не болен ли Кудинов? В концлагере свихнуться недолго. После пережитых ужасов впал в ребячество, а мы голову ломаем!

Начальник штаба с сомнением покачал головой.

— Я лично считаю, что записка — чистая провокация. Надо дать задание в городе — проверить Кудинова, а пока всякую связь с ним прекратить.

— Все это так, — согласился Самсон. — Но, видишь, беда-то какая: завтра вторник. Проверить не успеем… А вдруг этот самый Клюгер действительно поедет на машине в Бурино? Шоссейка там по лесу петляет… Удобно… Прозеваем — волосы на себе будем рвать!

— Не узнаю тебя, Александр Гаврилович! — вспылил начальник штаба. — В засаду попадем!

— Зачем в засаду? Пощупаем предварительно, понюхаем — не попадем!.. А проверку Кудинова организуй. Особенно предупреди Дарью: если известен почтовый ящик, то не трудно поймать и почтальона. А теперь скажу тебе по совести: чует сердце, писал не враг. Доказать не могу, а чую!

Во вторник через заставы лесного партизанского лагеря к штабу проследовала необычная процессия. Впереди шли пять автоматчиков в зеленых маскировочных халатах. За ними куцая лошаденка весело тащила двуколку. В ней сидели двое: старик партизан с благообразной седой бородой и фашистский генерал в разодранной шинели. Одна нога у него была босая, перевязанная повыше щиколотки белым чистым бинтом.

Когда двуколку потряхивало на буграх и корнях лесной тропы, генерал кривил тонкие губы и приподнимал раненую ногу, а возница с седой бородой придерживал ходкую лошаденку и, любезно улыбаясь, говорил генералу:

— А зачем в бега пустился? Видишь: капут пришел — и сиди, не рыпайся! А то ишь — драпанул! Вот и пришлось подстрелить.

Одному из автоматчиков не понравился тон возницы.

— Ты еще извинись перед ним за беспокойство! — проворчал он.

— Отсталый ты человек! — ответил старик. — Теперь генерал — наше имущество. От него с нонешнего дня, кроме пользы, никакого вреда не будет. Мертвый фашист лучше живого, а пленный — лучше мертвого!

Автоматчики заулыбались. Напряжение короткой схватки с охраной генерала постепенно проходило. Потерь у партизан не было. И когда за деревьями показались первые землянки, лица конвоиров совсем разгладились.

После предварительного допроса генерала Клюгера Самсон остался вдвоем с начальником штаба.

— Ну, так что, товарищ начальник штаба? — скрывая довольную улыбку, спросил Самсон. — Будем разрабатывать план операции на завтра? Если не ошибаюсь, завтра среда?

Начальник штаба ответил не сразу. Самсон не торопил его. Он и сам еще не решил этот вопрос…

Подготовляя захват Клюгера, партизаны рисковали немногим. Они хорошо прочесали лес вдоль шоссе на станцию Бурино, удостоверились, что засады нет. Отряд в пять человек оседлал дорогу и ждал появления генеральской машины. В худшем случае Клюгер мог не появиться и партизаны потеряли бы даром день. С этим можно было мириться.

Другое дело — операция на железной дороге. Здесь риск был несравнимо больший.

— Что ж, — со вздохом сказал наконец начальник штаба, — Клюгер — веское доказательство. Вероятно, сведения не ложные…

Вечером Самсону принесли два новых сообщения. Оба были из города. Начальник штаба с каменным лицом положил их на стол перед командиром отряда.

Самсон, не читая, посмотрел на начальника штаба.

— Есть ясность?

— А ты почитай!

Первое шифрованное сообщение прислал человек, которому поручили проверить Кудинова. Самсон прочитал: «В госпитале ходят слухи, что врач Кудинов пошел за грибами, ввязался в драку с подвыпившим солдатом и был убит. Его труп обнаружен 23 июля недалеко от железнодорожного полотна, в семи километрах южнее города. Там же лежал задушенный гитлеровец. Попутно стало известно, что из госпиталя срочно выписывают всех легко раненных офицеров. Что-то готовится».

Второе сообщение, написанное знакомым детским почерком на синей бумажке, отклеенной от большого спичечного коробка, гласило: «Донесение № 2. Из офицерского госпиталя гонят всех залеченных фашистов. Говорят, их срочно отправят на фронт. Больше ничего интересного нету. Не забудьте про седьмое число. Кудинов».

— Может быть, отменим завтрашнюю операцию? — спросил начальник штаба.

Самсон хлопнул широченной ладонью по столу.

— Хорошо! Давай продумаем все сначала… Двадцать третьего обнаружили труп Кудинова, а убить его могли и двадцать второго, то есть в день встречи с нашим связным. Произошло это как раз в том месте, где была встреча. Опасное совпадение? Очень! Могли выследить, подслушать и сыграть под Кудинова. Но зачем детский почерк? Зачем эта нелепая подпись? И, главное, зачем такая крупная жертва, как Клюгер? Больно жирно для приманки! А не думаешь ли ты, что да, действительно, и Кудинов, и связной прошляпили: их выследили и подслушали! Но тайна попала к своим людям…

— И эти люди — наивные подростки? — спросил начальник штаба.

— Да! И почерк, и все говорит за такую версию.

— А скажи, пожалуйста, откуда у этих наивных подростков точные данные о Клюгере, о военных грузах, о госпитале?

— Это я объясню тебе седьмого августа! — решительно ответил Самсон. — Сам пойду на встречу!

Он сгреб донесения, сунул их в ящик стола, встал. И начальник штаба понял, что возражать бессмысленно.

— Значит, будем подрывать санитарный состав?

— Да!

* * *

Взрыв был такой силы, что в городе задребезжали стекла. Прохожие остановились. На минуту замерла рыночная толчея. Из окон повысовывались люди.

Миша Топорков хлебал суп из крапивы, приправленный горстью муки. Тяжелый, перекатывающийся грохот заставил его вздрогнуть и опустить ложку. Бледное лицо Миши расплылось в счастливую улыбку. Он выскочил из-за стола, и мать услышала донесшийся с лестницы дробный перестук его ботинок.

Каждый из четырех маленьких разведчиков догадался, что означает этот грохот. Мише не пришлось сообщать им радостную весть. Они тоже выскочили на улицу и поодиночке пошли за рынок на пустырь. Только тут, вдали от посторонних глаз, они решились заговорить.

— Порядок? — торжествующе спросил Миша. — А не верили!

В последние дни ребят одолевали сомнения. Они послали два донесения. А между тем ничего особенного не произошло. Может быть, Мишка что-нибудь спутал? Или не расслышал? Может быть, совсем не в урну для окурков и мусора надо бросать письма на синей бумаге?

Сейчас все сомнения рассеялись: только состав с бомбами мог взорваться с таким грохотом. Значит, письмо дошло! Значит, партизаны приняли его за сообщение Кудинова!

— Вот теперь можно написать все как есть! — сказал Гена, к которому незаметно переходила роль командира маленьких разведчиков. — Теперь даже нужно написать, чтобы нас седьмого числа не спутали с чужими.

Миша горячо поддержал его. Гоша Зябликов моргнул глазами в знак согласия. Даже Славка, для которого таинственность была важнее всего, на этот раз никаких возражений не высказал.

Увидев, что все согласны, Гена многозначительно погрозил указательным пальцем — точь-в-точь как школьный учитель математики — и произнес:

— Но… Партизаны ждут новых донесений. Надо постараться, чтобы вместе с письмом послать кое-какие сведения! Принято?

— Принято! — не задумываясь, ответили ребята.

— У кого что есть?

Ответа не было, да его и не могло быть. Два донесения полностью исчерпали запас секретных сведений, известных ребятам. И хуже всего, что они и не представляли, как раздобыть новые.

Про поездку Клюгера, про состав с бомбами и про госпиталь они узнали совершенно случайно. О срочной выписке выздоравливающих офицеров рассказала Мише мать. Она стирала госпитальное белье. Кое-какие слухи доходили до нее.

О поездке Клюгера проболтался генеральский шофер. Он вышел с какой-то развязной девицей из ресторана «Летний», а Славка в это время крутился в сквере вокруг урны, пытаясь разгадать, как работает секретная партизанская почта. Ему удалось подслушать хвастливую болтовню шофера, который расхваливал храбрость своего генерала.

Что касается состава с бомбами, то тут повезло Гоше Зябликову. Он жил у дяди, которого фашисты заставили работать на железнодорожной станции сцепщиком вагонов. От него-то и узнал Гоша о «санитарном» поезде.

Что же делать дальше?

Долго сидели ребята на пустыре и так бы ни до чего и не додумались, если бы не Славка. Его мысли вертелись вокруг взорванного состава с бомбами. Он рисовал себе чудовищное море огня и одинокого партизана, который гордо стоит на скале и смотрит сверху на величественную картину взрыва. А партизан этот был не кто иной, как сам Самсон. Потом Славка увидел себя в роли командира партизанского отряда. К нему приводят на допрос пленных фашистов. «Сколько было бомб?» — спрашивает Славка. «Десять тысяч…» — дрожа и корчась от страха, отвечает гитлеровец в генеральской форме. «Откуда везли?» Генерал молчит и вдруг исчезает… «В самом деле, — думает Славка, — откуда же везли бомбы?»

Заводов, где могли бы изготовлять бомбы, в городе не было. Санитарный состав формировали на станции и бомбы грузили там же. Значит, где-то близко есть склад! Вот что нужно узнать! Надо найти склад!

Славка уже открыл рот, чтобы сказать про склад ребятам, но зашевелилось в нем маленькое нехорошее чувство. А вдруг получится так, что его идею осуществит кто-нибудь другой? Тот же Гоша Зябликов. Он везучий: узнал про состав и про склад может узнать! А Славка останется с носом! Нет! Он сам доведет до конца это дело! А ребята пусть придумают еще что-нибудь! Партизанам от этого только лучше будет!

Заговорил Гена. Как всегда, он логично подошел к трудному вопросу.

— Миша, — сказал он, — напомни-ка нам, какое задание давали Кудинову?

— Ак… климатизироваться и сообщать о всем важном, — с недоумением произнес Миша. — А что?

— Мы взялись выполнить это задание вместо него! Верно? Так вот, давайте сейчас повторим наше обращение к партизанам. Я начну первый.

Гена вскочил, посмотрел по сторонам и торжественно, как на линейке, проговорил:

— Мы, пионеры шестого класса двенадцатой школы, просим командира товарища Самсона дать нам боевое задание!

Помолчав, он закончил:

— Задание получено! Оно заключается в том, чтобы добыть важные сведения. Клянусь выполнить задание или умереть!.. Поклянитесь и вы!

Славка отчеканил клятву с веселым и немножко загадочным видом. Кто-кто, а уж он-то сдержит ее!

Миша повторял слова клятвы спокойно, хотя лично он предпочел бы дожидаться седьмого числа, чтобы получить более ясные указания.

Гоша Зябликов от волнения запнулся на середине фразы, забыл слово «задание», судорожно прикусил задрожавшую губу, но все же произнес клятву до конца. Глаза его лихорадочно заблестели.

— А теперь разойдемся, — сказал Гена. — Встретимся в пять. Обсудим предложения. И пусть никто не ест, не пьет! Думайте и помните клятву!..

Ребята разошлись.

Дольше всех добирался до дому Гоша. Чувствовал он себя отвратительно. Какая-то болезнь подтачивала его с каждым днем. Далеко ли идти от рынка до дома, а в груди будто иголка зашевелилась: колет и колет!

Гоша тихо поднялся на второй этаж, вынул ключ, открыл дверь, вошел… и очутился в чьих-то крепких и грубых руках. Они схватили его сзади, быстро пробежали по карманам и втолкнули в комнату. Здесь Гоша увидел полный разгром. На полу валялись подушки, книги, одежда. В кресле сидел фашистский солдат с автоматом. Гоша обернулся. Сзади него стоял такой же гитлеровец. Они вдвоем с двух сторон стали обшаривать мальчика. А Гоша глядел на них печальными голубыми глазами, и ему было тоскливо-тоскливо.

Вначале он не испугался. Страх пришел потом, когда один из солдат, закончив обыск, ударил ребром ладони по тоненькой, в синих жилках, Гошиной шее. Мальчик упал боком на перевернутую кровать и раскашлялся. Вот тут и охватил его страх. Он испугался не боли и не смерти, а своей слабости: вдруг он не выдержит пыток и выдаст ребят?

Взбешенные похищением генерала Клюгера и взрывом состава с бомбами, гитлеровцы в тот день арестовали более ста человек. Особенно много забрали эсэсовцы железнодорожников. Среди них был и Гошин дядя. Его схватили на станции, а квартиру тщательно обыскали. Гоша пришел как раз тогда, когда солдаты закончили свое дело и собирались уходить. Обыск ничего не дал.

Чтобы не возвращаться с пустыми руками, гитлеровцы захватили с собой мальчишку.

Подталкиваемый сзади пинками, Гоша вышел на лестницу. Кашель у него прошел, но он чувствовал неприятную резь в горле. В сердце покалывало. Но зато страха Гоша больше не испытывал. Он принял решение. И это было единственное решение, какое он мог принять в такую минуту. Да, он умрет. Умрет раньше, чем ему начнут выворачивать руки и выкалывать глаза. Он умрет так, чтобы ребята получили предупреждение об опасности. Это решение созрело в нем еще там, в комнате, пока гитлеровцы переговаривались между собой.

Очутившись на улице, Гоша побежал в ту сторону, где был дом Миши. Побежал хитро, расчетливо — так, чтобы гитлеровцы второпях не открыли стрельбу. Хитрость удалась. Увидев, что мальчишка побежал, но не очень быстро, один из солдат крикнул что-то по-немецки и затопал тяжелыми сапогами вслед за Гошей. Фашисту казалось, что он догонит мальчишку в три прыжка. Но Гоша прибавил ходу.

Так они добежали до Мишиного дома. Гоша набрал побольше воздуха и закричал. Никаких слов он не произносил, чтобы никто не догадался, кому он кричит. Это был тоскливый, протяжный вопль. Гоша не видел прохожих, не заметил искаженного страхом Мишиного лица, показавшегося в окне. Он бежал и прислушивался к топоту солдатских сапог. Когда топот приближался, Гоша ускорял бег. Надо добежать до Гены и до Славки. Это еще семь домов! Хватит ли у солдата терпенья?

Но слишком близко был он от гитлеровца. Настолько близко, что тот пока и не думал воспользоваться оружием. Метр-два — и мальчишка попадет к нему в руки. Зачем стрелять! Вдруг он что-нибудь знает!

И Гоша продолжал бежать. У дома Гены он повторил свой отчаянный крик. Промелькнул еще один дом. Следующий — Славкин!

Мальчик собрал последние силы и сразу оторвался от солдата.

Когда-то Гоша хорошо бегал. У него все было здоровое: и сердце, и легкие, и ноги. А сейчас он смог сделать рывок только потому, что это было последнее усилие в его короткой жизни.

Под лопаткой так кололо, так звенело в ушах, что Гоша не услышал автоматной очереди, не почувствовал боли от пуль. Он упал у дверей Славкиного дома и даже не шевельнулся.

Славка не видел смерти своего товарища, потому что был далеко.

После того как ребята разошлись, Славка не пошел домой. Он сделал крюк, пересек несколько улиц и очутился в том сквере у ресторана, где ему повезло в прошлый раз. Он твердо верил в удачу. И она пришла. Только он присел на скамейку, мимо сквера, тяжело урча, проехала мощная машина с длинным кузовом. Славка вспомнил, что иногда видел на таких машинах красный флажок. Они обычно ехали по Институтской улице, и встречные грузовики поспешно уступали им дорогу, потому что флажок предупреждал: «Везу опасный груз!»

Институтская улица выходила на шоссе, по обе стороны которого тянулись до самого леса поля пригородного совхоза. Год назад Славка пробовал пробраться туда. Он хотел накопать прошлогодней картошки. Но сразу же за городом Славка натолкнулся на заставу. Ему дали подзатыльник и вернули назад. На других дорогах, ведущих к городу, застав не было.

Сопоставив все эти факты, Славка прищелкнул языком от удовольствия и побежал на Институтскую улицу. Попутная машина будто ждала его. Она выехала из-за угла на тихом ходу, а когда набрала скорость, — в кузове уже сидел непрошеный пассажир.

Не доехав до заставы, Славка свесился на руках с заднего борта и прыгнул не очень удачно — оторвалась подметка. Заниматься починкой было не время. Он нырнул в придорожный кювет, добежал до поперечной канавы, свернул в нее и только здесь осмотрел свой ботинок. Под руку попалась какая-то тряпица. Славка привязал подметку и высунулся из канавы.

Застава с полосатой перекладиной и будкой виднелась слева. Машина уже миновала шлагбаум. Двое часовых, проверявших пропуск, возвращались в будку. Перед Славкой расстилалось ровное поле. А дальше темнели длинные приземистые теплицы. Их было много. До войны совхоз славился на всю область своим парниково-тепличным хозяйством. Блестели на солнце ребристые стеклянные крыши. Кое-где стекла вылетели. В этих местах рамы были аккуратно закрыты железными листами.

«Если это и есть склад, то где же охрана? — подумал Славка. — Неужели только одна застава?»

Он не заметил четырех сторожевых вышек, пристроенных к угловым теплицам, не знал, что вся территория склада окружена минным полем, что по внешнему краю этого поля раз в полчаса проходит дозор. Патруль уже успел протоптать тропку, за которой в каждой рытвинке таилась смерть.

Посоветоваться Славке было не с кем. Да и не тот был у него характер. Он чувствовал, что перед ним — склад. Славке очень хотелось поскорее вернуться и похвастаться своим открытием. Но что-то мешало ему повернуть назад. Это «что-то» в конце концов вылилось в очень определенную мысль. Славка представил, как партизаны, получив новое письмо на синей бумаге, сообщают в Москву о складе боеприпасов. Оттуда вылетят самолеты, сбросят бомбы, а потом окажется, что никакого склада в теплицах не было.

И Славка решил убедиться…

Часовой на сторожевой вышке заметил мальчишку, когда тот подползал к минному полю. Это было настолько неожиданно, что гитлеровец пожал плечами и сделал брезгливое, недовольное лицо. Какой-то мальчишка днем по мелкой канаве среди чистого поля ползет к складу!

Часовой позвонил дежурному офицеру, который долго не мог понять, в чем дело, а потом спросил:

— Куда ползет?

— На мины! — ответил часовой и услышал повеселевший голос.

— Слушайте, Шпейер, никогда не мешайте самоубийцам! Это даже любопытно! Я сейчас выйду посмотреть!

И офицер вышел с большим черным биноклем. Отличные цейсовские стекла нащупали Славку и приблизили его к холодным, равнодушным глазам.

У тропки, проложенной ногами дозорных, Славка задержался.

— Смелей! Смелей! — вполголоса подбодрял его офицер и белым платком протер окуляры бинокля.

Славка переполз через тропку. Еще пять метров… Над полем поднялся угловатый колючий смерч земли. Через секунду второй.

Земля осела, дым рассеялся. Никто больше не полз к складу.

* * *

Убедившись, что ни один из вагонов «санитарного» поезда не уцелел, партизаны поспешно и скрытно отошли от железной дороги и тайными тропами направились в свой лагерь.

Самсон и начальник штаба возвращались вместе.

— По поводу осторожности… — прервал молчание Самсон. — Надо быть осторожным, чтобы не клюнуть на хитрость врага. Еще больше надо быть осторожным, чтобы не перехитрить самого себя и не увидеть провокацию там, где ее нет… Но это — так, между прочим… Главное сейчас — наши таинственные помощники! Если ждать седьмого числа, — пропадут они ни за что! Ты только подумай: группа каких-то конопатых мальчишек или девчонок с косичками рыскает по городу! Маленькие, наивные, неосторожные… Тебе не страшно за них?

— Последние дни я только и делаю, что боюсь: за отряд, за судьбу операции, а теперь… и за них!

— Так вот я и говорю, — продолжал Самсон. — Ходят, бродят глупыши, на каждом шагу их подстерегает страшное!.. И ты мне не возражай — не поможет! Сегодня же пойду в город! Сам! Никому не доверю! Разберусь на месте… Ждать седьмого — ждать беды и для них, а может быть, и для нас…

* * *

На следующее утро дворничиха Дарья — крепкая пятидесятилетняя женщина — начала подметать улицу на час раньше, чем обычно. Так же рано вышел на работу другой дворник — тот, который убирал площадь и сквер напротив ресторана «Летний». Оба получили определенные инструкции.

Усердно шаркая метлой, Дарья к семи часам оказалась рядом с урной на углу двух улиц — Первомайской и Белой. В этот утренний час народу еще было мало. Дарья не торопясь очистила урну. Ни одной синей бумажки ей не попалось. Дворничиха отошла в сторону, принялась очищать решетку над люком для стока воды.

Ровно в семь часов на улице показался мальчишка. Дарья заметила его и повернулась к нему спиной, а краешком глаза продолжала наблюдать за ним.

Поравнявшись с урной, паренек ловко бросил в нее что-то и вздрогнул, услышав негромкий окрик:

— Эй мальчик! Ты зачем мусоришь? Я только что подметала тут!

Миша хотел побежать, но, пересилив страх, посмотрел на дворничиху и невнятно пробормотал:

— Я… я же… в урну… а не… на тротуар…

— Все равно! Подбери сейчас же!

Дарья хотела для проверки увидеть цвет бумаги. Миша послушно полез в урну и сунул комочек синей мятой бумаги в карман.

— Привет от Самсона! — тихо произнесла дворничиха и, не ожидая, когда растерявшийся паренек опомнится, добавила: — Письмо передашь лично. Самсон ждет! Иди в дом три по этой улице, квартира семь. Позвонишь пять раз. Звонки короткие. Иди.

Дарья легонько подтолкнула его метлой и повторила:

— Дом три, квартира семь, звонков — пять коротких…

Она снова стала подметать улицу, а Миша, как во сне, дошел до дома номер три и свернул в подворотню, сжимая в кулаке записку, в которой было рассказано все, вплоть до вчерашних событий.

Выслушав сбивчивый рассказ Миши, Самсон понял, что медлить нельзя. Особенно насторожило его исчезновение Славки. Партизан думал, что Славка попал в гестапо, а это значит, что каждую минуту можно ждать новых арестов…

Через час из города исчезли Дарья и связной, обслуживавший урну у ресторана. Около полудня по дороге к лесу прошли четыре грибника с корзинами: две женщины и двое мальчишек. Они шли быстро, но часто оглядывались назад, потому что надолго покидали родной город. Это были Миша с Геной и их матери. В лесу их ожидали партизаны.

 

Бандероль

В одном сибирском городке жили три подружки-пионерки.

Вьюжным февралем 1942 года одно за другим пришли извещения с фронта. Девочки остались без отцов.

Были слезы. Были дни, когда все казалось потерянным. Но жизнь шла вперед. Она требовала сил. И силы нашлись — так уж устроен человек.

Горе не забылось. Оно просто отступило под натиском суровых военных будней.

Прошел год. Война продолжалась. Тыл помогал фронту.

После уроков все девочки оставались в школе — вязали для воинов теплые носки и варежки. Потом подарки упаковывали в ящик, и школьный сторож нес посылку на почту. Многие тысячи таких ящиков отправлялись тогда в далекий путь — на фронт.

Порой девочки работали по четыре часа в день и все-таки считали, что сделали очень мало. Чаще других так думали три подружки — Лида, Маша и Саша. Они бы сидели за вязаньем до ночи, но грубоватый и добродушный старик сторож, когда темнело, включал звонок, и дребезжащая трель не умолкала до тех пор, пока девочки не прекращали работу.

— Война войной! — философски говорил сторож, провожая их до выхода. — А уроки уроками!.. Домой — и за книжки!..

— Девочки! — сказала как-то Маша. — Иногда я вяжу и думаю: может, папка из-за такой вот варежки и погиб. Была рваная перчатка, отморозил палец, а тут атака — фашисты лезут. Стрелять надо, а палец не работает! Ну, и…

Она судорожно вздохнула, чтобы не всхлипнуть.

— Вот так и сейчас! — после минутного молчания продолжала она. — Нам уроки, видите ли, готовить надо! А кому-нибудь на фронте не хватает теплых варежек!..

— Кто нам мешает вязать дома? — горячо подхватила Саша. — Засядем хоть на всю ночь.

— А шерсть? — спросила Лида. — Где шерсть возьмешь?

— У нас коза есть! — ответила Маша. — Острижем — вот тебе и шерсть будет!..

Из шерсти козы много не свяжешь. Всего получилась пара варежек.

Подружки подумали, поспорили и решили послать на фронт бандероль.

— А кому? Раз бандероль, — на почте обязательно спросят, кому… Фамилию потребуют указать, — сказала Лена. — И адрес нужен точный. А у нас ничего нет.

— Нет, так будет! — возразила находчивая Маша. — В любой части найдется Сидоров! А номер части поставим такой: пять один пять девятнадцать… Сидорову Михаилу Алексеевичу.

И направилась бандероль с выдуманным адресатом на фронт.

* * *

Угрюмый он был и замкнутый. Никто не видывал на его лице ни улыбки, ни проблеска радости, ни простого мимолетного оживления. Все в роте звали его Сидором, хотя настоящее имя солдата было Михаил, а фамилия Сидоров. Знали, что в первые дни войны потерял он своих близких и остался совсем один. За два года не пришло ему на фронт ни письма, ни открытки. Он и не ждал никаких вестей, даже голову не поворачивал, когда старшина или писарь заходили в землянку и начинали выкрикивать фамилии солдат, которых осчастливила полевая почта.

Впрочем, он вообще редко поворачивал голову. И в атаку он ходил, хмуро глядя только вперед. И тут уж хоть с противотанкового ружья бей в него — он не повернется, а будет все так же идти и глядеть вперед.

Про него говорили:

— Сидор смерти ищет…

Многие чувствовали себя неловко, когда оставались с ним, потому что он мог молчать сутками, как немой. Самые отъявленные балагуры не открывали рта при нем. А когда он уходил, на его сутулую спину смотрели с сожалением, и кто-нибудь из новичков говорил со вздохом:

— Ух, тяжелый какой! Труп живой, да и только!

— Сам ты труп незарытый! — одергивали новичка старожилы роты. — Похорони всю родню да провоюй два года без единой весточки из дома — поймешь! Жизнь у человека наискосок пошла!

Однажды на рассвете выбивали гитлеровцев из деревушки. Трудный был бой. Особенно тяжко пришлось взводу, который наступал на левом фланге. Стоял тут сгоревший скотный двор. От него остался только каменный фундамент. Оттуда, из-за потемневших от копоти камней, торопясь и захлебываясь, летела смерть: били два пулемета, прижимая людей к талому снегу.

— Впере-е-ед! — надрывно кричал командир взвода.

Бойцы поползли, но пули так густо ложились вокруг, что движение сразу же приостановилось. Только Сидоров, услышав приказ, не остановился. Он полз прямо, как по линейке, и смотрел не мигая на желтые огоньки, плясавшие у дула пулемета, просунутого в узкую щель фундамента. Пули впивались рядом: и впереди, и сзади, и с боков. А он полз, далеко опередив бойцов взвода.

Замерев, вжавшись в снег, солдаты следили за ним.

А он полз.

Оба фашистских пулеметчика перенесли огонь на Сидорова.

А он полз!..

Были у него «лимонка» и граната РГД. Сначала он швырнул «лимонку». Не дожидаясь разрыва, вскочил и замахнулся гранатой. Рука, напружинившись в броске, повела гранату вперед, но пальцы не успели выпустить рукоятку. В каменной коробке сгоревшего коровника взорвалась «лимонка», но мгновением раньше несколько пуль попало в его руку. Она бессильно повисла, как плеть. Граната упала почти у самых ног Сидорова, вздыбив облако огня и земли.

Стало тихо. Пулеметы замолкли. Деревня была взята. Сидорова отнесли в медсанбат.

Здесь солдат застрял надолго. Его не могли эвакуировать. Состояние у него было такое, что никакой тряски он бы не вынес. Правую ногу ампутировали, из груди и руки извлекли десятки мелких осколков. Голова солдата превратилась в белый марлевый шар с единственным отверстием на месте рта.

Впервые Сидоров очнулся через пять дней. Не застонал, не заговорил. Сестра видела, как он вытянул из-под одеяла левую руку, медленно ощупал забинтованную голову, скользнул пальцами по правой руке в гипсе. Потом пошевелил ногой, понял, что второй нет, и, уцепившись пятерней за край кровати, сдернул себя на пол.

Это был не бред. Он поступил так, как ему хотелось, и потерял от удара сознание.

Его опять уложили на койку, перебинтовали, натянули сетку, чтобы раненый не упал второй раз. Подошел врач, тихо погладил руку, которая беспокойно ощупывала сетку, и сказал:

— Это чтобы не упал… Сетка… Лежи и не волнуйся — не таких на ноги подымали.

— Меня не надо… — хрипло ответил Сидоров. — Воевать не смогу, а жить незачем.

— Ты, солдат, в барышню не превращайся! — грубовато сказал врач. — Верно, ноги нет! А руки — это тебе что, пустячок? И жить, и есть, и работать сможешь!

Из черной прорези в марле раздалось бульканье — не то смех, не то плач. Потом Сидоров затих и больше ни на один вопрос не отвечал ни слова. Есть он не стал. Лежал неподвижный и безучастный ко всему. С ним заговаривали, пытались узнать, о чем думает этот человек. Но долго ли поговоришь с белой марлевой маской, которая ни словом, ни движением не дает понять, что слышит и живет.

Врач делал все, чтобы всколыхнуть это полумертвое тело, заставить его бороться за жизнь. Он даже пошел на крайние жестокие меры.

— За самострел судят! — резко сказал он как-то, просидев два часа без толку у койки Сидорова. — А ты что делаешь? Вспомни о воинской чести! Ты ведь, как злостный членовредитель, моришь себя голодом!

Но и эти слова не подействовали.

В начале апреля на имя Михаила Алексеевича Сидорова пришла бандероль. Сестра принесла пакетик в палату и, поправляя подушку, сказала:

— Бандероль вам, Сидоров… Может, вскрыть?

Она положила пакетик на тумбочку и хотела уйти, но раненый вдруг зашевелился, белый шар головы отделился от подушки.

— Что ты сказала? — долетело до сестры.

Она повторила, обрадованная, что солдат заговорил:

— Бандероль вам заказная! Хотите, я открою ее и скажу, что там?

— Бандероль? — переспросил Сидоров.

— Ну да! Пакетик такой, а в нем что-то мягкое…

— Кому?

— Вам! Тут так и написано: Михаилу Алексеевичу Сидорову… Пакетик голубенький, а почерк детский. Вскрыть?

Голова солдата опустилась на подушку.

— Нет… Оставь тут! — сказал он и махнул рукой: — Иди…

Весть о том, что Сидоров заговорил, мигом долетела до операционной. Закончив обработку очередного раненого, врач зашел в палату. Сидоров лежал в обычной позе — на спине с небольшим поворотом на левый бок, но он уже не казался мертвым телом. Грудь дышала глубоко, приподнимая серое одеяло, шея была напряжена, а пальцы осторожно мяли голубой пакетик у закрытого бинтами уха.

Хирург почувствовал, что этот голубой пакетик может оказаться для раненого целебным лекарством. Надо только придумать, как лучше воспользоваться им. Не говоря ни слова, врач вышел, созвал сестер и строго наказал не дотрагиваться до бандероли, даже если раненый попросит вскрыть ее.

Это была излишняя предосторожность. Сидоров не выпускал пакетик из руки, а когда пальцы уставали, прятал его под одеяло.

Во время утреннего обхода он отрывисто спросил у врача:

— Глаза как?

— Глаза как глаза… Видеть будут, но открывать их еще рано, — ответил хирург и радостно подмигнул сестре.

— А когда? — послышался взволнованный голос.

— А это, батенька, у себя спроси! Есть надо, пить надо, жить надо! Понял?

Врач хитрил. За день до прихода бандероли он думал как можно скорее освободить глаза солдата от повязки, надеясь, что свет подействует на него в лучшую сторону. Но теперь хирург решил подольше не снимать бинтов. Расчет был простой. Бандероль взволновала и заинтересовала солдата. Он хочет увидеть, кто прислал ее и что находится в ней. Значит, появилась цель в жизни. Пусть же она подогревает его!

Конечно, могло случиться, что, увидев содержимое бандероли, солдат еще быстрее пошел бы на поправку. Но хирург не хотел рисковать. Кто знает, что там? Вдруг опять найдет на раненого апатия! Лучше выждать, когда он окрепнет.

В тот день Сидоров дал себя накормить. А на третий день у него открылся такой аппетит, какой бывает только у выздоравливающих. Он по-прежнему молчал, но это молчание уже никого не пугало. С пакетиком он не расставался. Засыпая, клал его не просто под подушку, а засовывал в наволочку. Адским терпением обладал солдат: ни разу никого не попросил он вскрыть бандероль.

Однажды сестра, желая его подзадорить, спросила:

— Сидоров, когда же за бандероль возьмемся? Хотите, я…

— Сам! — оборвал ее солдат.

Наступил, наконец, день, когда опаленное взрывом и иссеченное осколками лицо освободилось от бинтов. Сидорова привели из перевязочной в палату. Щурясь от непривычного света, моргая сизыми веками, он в первую очередь нащупал под наволочкой пакет, достал его и, перестав моргать, твердым взглядом уставился на сестру. «Уйди!» — требовали глаза. И она ушла, а когда вернулась, Сидоров сидел на койке. На одеяле лежали варежки и записка в пять строк: «Дорогой Михаил Алексеевич! У нас у троих папы погибли на фронте. Мы хотим, чтобы никто больше не погиб. Посылаем вам варежки. Мы верим, что они принесут вам счастье. Лена, Маша, Саша. Только не думайте, кто мы такие: вы нас совсем-совсем не знаете».

Солдат смотрел в окно, на весну. И лицо у него было весеннее. Его не портили ни синие шрамы, ни красные узловатые рубцы…