О вас, ребята

Власов Александр Ефимович

Млодик Аркадий Маркович

Мы будем жить при коммунизме

#i_039.jpg

 

 

Стремительны и величавы наши дни. XXIV съезд Коммунистической партии, как прожектором, осветил дорогу к заветной цели — коммунистическому обществу. Советский народ строит свое будущее. Вместе со всеми в этом строительстве активно участвуют пионеры и школьники.

В коммунистическое общество вступят смелые, честные, трудолюбивые люди — нынешние мальчишки и девчонки, которые уже сегодня под руководством старших товарищей — комсомольцев воспитывают в себе качества, необходимые для граждан эпохи коммунизма.

 

Остров Кленовик

Изота Моржика освободили от должности председателя колхоза, вывели из состава правления, а дело о его злоупотреблениях передали в прокуратуру.

Трудный колхоз достался новому председателю, но вскоре его крепкую руку почувствовали все, даже ребята. Председатель зашел в школу, осмотрел ее, познакомился с учителями, обратил внимание на преподавателя русского языка Степана Моржика — брата бывшего председателя. От Степана несло спиртным перегаром. Были случаи, когда он по неделе не являлся в школу.

Новый председатель пристально посмотрел на Степана Моржика и многозначительно кашлянул. А через месяц в школу прислали нового учителя. Директор представил ребятам Алексея Александровича и сказал, что он будет преподавать русский язык и литературу.

Весь класс — семнадцать пар любопытных глаз — уставился на коренастую, чуть сутулую фигуру пожилого учителя.

— Давайте знакомиться! — сказал он.

Так начинали почти все новые учителя. Ребята ждали, что Алексей Александрович подойдет к столу, раскроет классный журнал и начнет вызывать их по алфавиту. Но получилось совсем по-другому.

— Пусть те из вас, у кого есть друзья или подруги, подымут руки! — предложил учитель.

Поднялось семнадцать рук.

— Отлично! — продолжал учитель. — У всех!.. Опустите. А теперь попрошу поднять руки только тех, кто хорошо знает своего друга или подругу.

Поднялось семнадцать рук.

— Значит, все могут выполнить мое первое задание. Оно заключается в том, чтобы вы помогли мне получше познакомиться с вами. Откройте ваши тетради и запишите тему сегодняшнего сочинения.

Выждав, когда утихнет шелест бумаги, Алексей Александрович закончил:

— Тема такая: «Мой друг» или «Моя подруга». В вашем распоряжении сорок минут.

В классе удивленно зашушукались. Кто-то хихикнул. С задней парты донесся громкий шепоток:

— Маша! Я — про тебя, а ты — про меня! Ладно?

Учитель не пытался унять шумок. Он подошел к окну, заложил руки за спину и отвернулся от ребят, давая понять, что предоставляет им полную свободу. И шум утих сам собой. Ученики заскрипели перьями…

В этот день было пять уроков: история, география, урок русского языка, на котором ребята писали сочинение, потом арифметика и последний — литература. За свободный час между третьим и пятым уроками Алексей Александрович успел прочитать сочинения и, снова войдя в класс, ошеломил ребят неожиданной фразой:

— Ну вот мы и познакомились!

— Прочитали? — послышалось несколько голосов.

— Прочитал. Вы добросовестно выполнили задание. Отметок я ставить не буду. Мы просто побеседуем о ваших сочинениях. Начнем вот с этого. — Учитель вытащил нижнюю тетрадь: — Сочинение называется «Мой друг», но слово «друг» заключено в кавычки, а это, как вы знаете, придает слову противоположный смысл. Читаю дальше: «Фамилию моего друга в кавычках я называть не буду. Но если бы я была в два раза сильнее, я бы обязательно отколотила его, потому что он самый плохой человек в деревне: жадный, как Изот Моржик, и хулиганистый. Маленьких бьет, ягоды и грибы отнимает у них в лесу…»

Алексей Александрович закрыл тетрадь и спросил:

— О ком здесь написано?

— Свахин это! — загудел класс. — Свахин!

— Встань, Свахин! — сказал Алексей Александрович.

Крышка передней парты хлопнула. Митяй Свахин поднялся.

— О тебе написано? — спросил Алексей Александрович.

— А я почем знаю, — ломким баском ответил Свахин и неуклюже переступил с ноги на ногу.

Алексей Александрович не стал его расспрашивать.

— Садись… А теперь поговорим об авторе сочинения. Он с сожалением пишет: «Если бы я была в два раза сильнее его…» А на самом деле автор не в два, а в десять раз сильнее своего друга в кавычках, потому что все остальные мальчики и девочки на стороне автора. Так ведь?

— Так! Так! — одобрительно зашумели в классе.

— А кто это писал? — угрюмо, в нос, спросил Свахин.

Алексей Александрович посмотрел на него и ответил:

— Автор сейчас почувствовал свою силу, и, я надеюсь, он не побоится назвать себя. Так кто же это писал?

У стены поднялась из-за парты сухонькая девочка с двумя забавными косичками.

— Это… моя тетрадь, — тихо сказала она и потупилась.

Учитель встал, подошел к ней.

— Вера Никитина, ты написала хорошее, полезное сочинение. Садись. Оно поможет твоему «другу» снять с себя кавычки!

Алексей Александрович вернулся к столу, отобрал сразу несколько тетрадей. Ребята вытянули шеи, чтобы увидеть, чьи тетради взял учитель. С передней парты послышалось:

— Кукушкин… Петухов…

— Правильно! — произнес Алексей Александрович. — Кукушкин и Петухов. Посмотрим на них… Где они?

Два друга, сидевшие за одной партой, встали.

Учитель разрешил им сесть.

— Ваши сочинения, как говорят литературоведы, типические. Половина класса писала сочинение так же, как и вы: Петухов про Кукушкина, а Кукушкин про Петухова. Очень хорошо, что дружба у вас обоюдная… Почитаем, что же получилось… «Мой друг — Захарчик Кукушкин. Мы никогда с ним не расстаемся и все делим пополам. Мы даже в колхозе работаем вместе — пасем лошадей. А какая беда случится, — у нас есть лозунг: «Не выдавать друг друга!» И я лучше умру, чем скажу плохое про Кукушкина…»

Алексей Александрович сделал паузу.

— И так далее, все в том же чисто дружеском духе… А вот начало из сочинения Кукушкина. «Мой лучший друг и товарищ — Андрюша Петухов. Мы будем дружить навеки, потому что он самый верный человек. У меня от него нет никаких тайн. И он их никому не расскажет до гробовой доски…»

Несмотря на то, что Алексей Александрович не скупился на иронические интонации, ребята не увидели в этих отрывках ничего смешного. Тогда учитель спросил:

— Какую басню Крылова напоминают эти сочинения?

Вопрос был неожиданный. Класс притих. В наступившей тишине отчетливо прозвучал торжествующий голос Свахина:

— «Кукушка и Петух»! Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку…

Так в классе еще никогда не смеялись — до слез, до колик в животе: уж очень уморительным показалось ребятам совпадение фамилий их товарищей с героями басни Крылова. Даже Кукушкин и Петухов не выдержали — смеялись вместе со всеми.

— А знаете, почему мы смеемся? — повысив голос, спросил учитель. — Не потому, что дружба Петухова и Кукушкина смешная. Нет! Она не столько смешная, сколько нетребовательная. Может быть, в действительности это и не так, но, судя по сочинениям, получается: «Ты про мои проделки помалкивай, а я тебя не выдам». Вот она — основа их дружбы! Шаткая, неустойчивая основа! Тут у меня восемь парных сочинений, и все они на одно лицо: сплошные Кукушки и Петухи! Но зато есть у меня для вас настоящий сюрприз! Как вы думаете, у кого в классе больше всех друзей?

Посыпались фамилии. Ребята назвали почти всех. Но ту фамилию, которую надеялся услышать Алексей Александрович, так никто и не назвал.

— Странно! — вслух произнес учитель. — А ему посвящены пять сочинений. И пишут о нем откровенно, не по-кукушечьи! Даже прозвище его сообщают. Прозвище не очень приятное, и я пока не понял, откуда оно появилось… Не догадываетесь, о ком идет речь?

Ребята молчали. У многих были прозвища, и все они не отличались нежностью и благозвучием.

— В таком случае, — продолжал учитель, — я прочитаю не то, что пишут о нем, а его собственное сочинение. Слушайте: «У меня шестнадцать друзей, то есть весь класс. Бывает, мы ссоримся, даже деремся, но это все ничего, потому что мы пионеры. В главном — мы все друзья. А главное — это помочь колхозу встать на ноги».

После короткого молчания Алексей Александрович спросил:

— Догадались?

Ответил все тот же Свахин. Он был старше всех, не страдал застенчивостью и не боялся ошибиться.

— Пашка Непутевый — вот кто! Так только он может…

— Да, это сочинение Павла Строева! Встань, Паша!

Строев встал. Это был высокий стройный мальчуган с широко расставленными, немного печальными глазами. Стоял он спокойно, плотно сжав губы, прямо смотрел на учителя.

— Хочу тебя поздравить! — сказал Алексей Александрович. — Пятеро назвали тебя своим другом. Это не случайно! Это надо заслужить! Из сочинений я понял, как ты заслужил дружбу. Одно осталось неясным — прозвище. Ты не обидишься, если мы поговорим о нем?

— Нет, не обижусь! — твердо ответил Паша.

Алексей Александрович стал осторожно, с помощью наводящих вопросов распутывать историю появления прозвища «Непутевый». Ученики говорили вначале об этом неохотно, но разговор был такой непринужденный, задушевный, что скоро урок превратился в интересный пионерский сбор, на котором многое предстало перед ребятами в ином, не привычном для них свете.

Паше было двенадцать лет, когда его впервые назвали непутевым.

Возвращались ребята из лесу с ягодами. Спорили, кто больше собрал черники, и не заметили, как очутились у сплошной желтой стены ржи.

Один из мальчишек не колеблясь полез прямо в колхозный хлеб. Паша остановил его и предложил обойти поле. Крюк был порядочный, и ребята поленились.

— А чего жалеть-то? — сказал кто-то. — Все равно Моржик пропьет-прогуляет!

Подминая колосья, ребята пошли напрямик. А Паша один обошел поле. Мальчишки поджидали его на другой стороне и встретили насмешками. Они успели отдохнуть, пока он добирался по кочкам и рытвинам.

— Эх ты, непутевый! — насмешливо сказал Митяй Свахин. — Черт-те с ней, с рожью! Если бы чья была, а то — колхозная!

В другой раз непутевым назвал Пашу отец.

В тот день заболел пастух. Колхозный и личный скот пасли двое подпасков. Они не рассчитали время и пригнали стадо с опозданием — после захода солнца. На лесной дороге почти у самой деревни произошел переполох. Коровы почуяли волка и бросились в разные стороны. Волк удрал, испуганный шумом. Скотина разбрелась по лесу. На розыски послали мальчишек. И получилось так, что каждый из них вернулся в деревню со своей коровой, а Пашка пригнал сразу половину колхозного стада. С другой половиной справились подпаски. В лесу осталась одна Краснушка — Строевых корова.

Вот тут Матвей Строев и назвал сына непутевым. Бросив обидное словечко, отец сам побежал в лес за Краснушкой. А словцо вцепилось в парня и все чаще и чаще напоминало о себе.

Осенью колхозники семьями выходили на приусадебные участки копать картошку. А Паша опять делал не так, как все. В деревне жили две одинокие старушки. Он часто помогал им.

— И верно! — вздыхая, приговаривала мать. — Непутевый ты какой-то!

Старухи отблагодарили Пашу — дали несколько царских серебряных рублей. Он был страстный коллекционер и не смог отказаться от такого подарка.

Коллекционирование — как оспа: один заболел — другим не миновать. Вскоре все деревенские ребята стали собирать старинные монеты. Но о такой коллекции, как у Паши, можно было только вздыхать. Мальчишки завидовали ему и часто приходили смотреть рубли, большие медные копейки петровских времен с непонятными церковнославянскими буквами вместо года выпуска.

Паша недолго оставался хозяином богатой коллекции. Вскоре произошел случай, после которого за ним окончательно закрепилось прозвище Непутевый.

Заболел воспалением легких один из его сверстников. Пришел Паша к нему, посмотрел на пышущее жаром лицо товарища, тихо спросил:

— Чего бы ты хотел, чтобы я тебе сделал?

— Дай мне твою коллекцию! — попросил больной.

Паша мигом сбегал за монетами, вернулся и с радостью рассыпал медные и серебряные кружки на одеяле перед самым носом товарища.

— На! Только поправляйся!..

Алексей Александрович выслушал рассказы, частично известные ему по пяти сочинениям, и долго молчал. Да и ученики притихли. Они впервые вспомнили все, что знали о Строеве. Каждый факт в отдельности казался им когда-то непонятным, вызывающим усмешку: экий, мол, парень-недотепа! А теперь почему-то никому не было смешно слушать и вспоминать разные истории про Пашку Непутевого. Наоборот, собранные вместе факты поразили их.

* * *

Пашу еще в начале учебного года выбрали в совет отряда. Но об этом уже успели забыть, потому что работал он тихо, незаметно, хотя и больше других пионеров. Когда распределяли нагрузки, Паше поручили заботу о почте.

Доставка писем и газет не входила в обязанности пионерского отряда. В колхозе был почтальон. За эту работу ему дополнительно начисляли пятнадцать трудодней в месяц. Но трудодни оплачивались плохо, и почтальон с превеликим удовольствием отделался бы от этой обязанности. Случай представился: почтальон заболел. Правление колхоза долго искало замену, а потом обратилось за помощью к пионерам.

Дело это хлопотное. Надо было каждый день ходить за четыре километра в почтовое отделение, возвращаться и разносить колхозникам письма, переводы, газеты.

Пионеры стали думать, кому поручить такую нагрузку, и придумали: Непутевому Пашке — он не откажется. Ему, как члену совета, полагалось составить переходящий график и следить, чтобы пионеры по очереди заменяли почтальона. Он так и сделал. Но график часто нарушался: у одного нога «разболелась» как раз в тот день, когда пришла его очередь, у другого открылся «скоропостижный насморк», третий «забыл» о своей обязанности.

Паша не ругался, не грозил «вытащить» симулянтов и страдающих слабой памятью на совет отряда. Он заменял их — сам ходил на почту и доставлял корреспонденцию.

Через месяц график перестал существовать, а Паша превратился в постоянного почтальона.

После разбора сочинений на тему «Мой друг» ребята вспомнили и этот факт. А на другой день председатель совета отряда Вася Щекин объявил, что после уроков будет пионерский сбор.

Слушали отчет Строева о выполнении возложенной на него нагрузки. Паша говорил недолго и нескладно. О чем говорить? Все просто, буднично… Ну, ходил на почту… Ну, разносил письма… Продавал марки… Раз десять притащил на спине посылки… Восемь легких, а с двумя пришлось попотеть… Вот и все!

Но у ребят уже открылись глаза. Они представляли, что скрывается за скупыми словами Паши. Когда он закончил говорить, Щекин так подытожил его отчет:

— Будем разбираться с цифрами в руках! Четыре километра туда, четыре обратно, километр по деревне. Всего девять. Шесть месяцев в среднем по тридцать дней — сто восемьдесят. Помножим на девять — тысяча шестьсот двадцать километров! Их прошел Павел Строев, выполняя пионерское задание!.. Предлагаю вынести Паше Непу… Паше Строеву благодарность!..

Пионеры долго хлопали в ладоши. Так же одобрительно приняли они предложение Васи Щекина — сообщить в правление колхоза, что задание выполнено, что почтальон поправился и что пионеры просят снять с них нагрузку.

Неожиданно с возражением выступил Паша. На этот раз он говорил лучше.

— А зачем снимать нагрузку? Мы уже привыкли к ней. В колхозе и так весь народ занят… И потом я один могу продолжать: колхоз-то наш! Какая это нагрузка? Это работа для колхоза. И я еще вот что хотел предложить… Вспомните, как плохо у нас с выгоном! Коров гоняют по лесу чуть не за десять километров. Им и поесть некогда… А трава под боком стоит и вода рядом…

— Где? — крикнул Свахин.

— На острове! На Кленовике! — ответил Паша.

— Ты что, коров на лодке туда возить хочешь?

— Не на лодке… Я брод знаю. Там только в трех местах навозить песку — и коровы пройдут свободно…

Уже темнело, когда закончился сбор. Пионеры составили график почтальонов и решили завтра осмотреть и озеро, и остров, и Пашкин брод.

Шумной толпой высыпали ребята из класса. В коридоре они встретились с Алексеем Александровичем, окружили его и вместе вышли на улицу.

От школы к дороге были настланы мостки. Каблуки гулко затопали по доскам. Вдруг впереди грохнуло: кто-то упал. Его подхватили, подняли и со смехом побежали дальше. Еще один зацепился носком за доску и крикнул:

— Алексей Саныч! Осторожно!

Подойдя к опасному месту, учитель перешагнул задравшуюся кверху доску и подумал: «Надо завтра же сказать завхозу, чтобы приколотил». Алексей Александрович пошел дальше, но его остановил негромкий стук, раздавшийся сзади. Учитель обернулся. Над доской склонился Паша. В руках у него был камень. Паша вколачивал гвоздь…

* * *

Ширина озера Степанец достигала трех километров. Ближе к южному берегу зеленел молодой листвой остров Кленовик.

Паша привел отряд к тому месту, где между островом и берегом озера было метров сто пятьдесят. Берег здесь врезался в воду узким полуостровом. А со стороны Кленовика вдавался в озеро зеленый язычок. Остров будто поддразнивал этим язычком: «И близко, а попробуй — достань!»

У берега, зарывшись тупыми носами в мелкий чистый песок, стояли ройки — два утлых челна, соединенных поперечными перекладинами. Паша указал на них Алексею Александровичу.

— Вы на ройках с девчатами, а мы — вброд! Хорошо?

— Как прикажешь! — шутливо ответил учитель. — Ты сегодня хозяин!

Алексей Александрович стал спихивать ройки в воду, а Паша объяснил ребятам, как надо идти по броду.

— Впереди пойду я, на меня и равняйтесь. А потом вот еще примета: брод — он ровный, как стрела. Когда идешь, не виляй: иди прямо вон на тот однобокий кленок. Справа он голый. Видите?

Воду в мае не назовешь теплой. Но Паша первый разделся до трусов, вошел в озеро и крикнул:

— Как парное молоко!

Он боялся, что от холодной воды у ребят погаснет вчерашний энтузиазм. Но он ошибся. Вслед за ним в озеро полезли Петухов и Кукушкин. Ежась и громко гогоча, чтобы разогнать свой страх, спустился с берега Вася Щекин. Он не умел плавать, но председатель совета отряда не мог не участвовать в таком мероприятии.

Только Митяй Свахин улегся поудобнее на пригретом солнцем песке, подсунул под бок чью-то одежонку и приготовился наблюдать за ребятами.

Никто не заметил, что Свахин остался на берегу. Было не до него. Перегруженные ройки плыли медленно. А мальчишки, стараясь не брызгать, осторожно брели за Пашей.

У самого берега дно круто уходило вниз. Шагах в пяти вода дошла до пояса, зато потом начиналось песчаное мелководье. Нащупав его ногами, Паша весело зашлепал вперед. Вода плескалась чуть повыше щиколоток.

— А вот теперь будет глубина! — предупредил Паша, почувствовав, что дно опять стало опускаться. — Я этот самый брод совсем случайно нашел. Пришел с удочкой. Смотрю — цапля между берегом и Кленовиком на одной ноге стоит и не тонет. Увидела меня — подскочила, раза два махнула крыльями — отлетела подальше и опять на воду опустилась — опять стоит! Тут уж я догадался, залез в воду и проверил. Плыть нигде не придется…

Паша не обманывал. Все мальчишки перебрались на остров. Только в одном месте вода покрыла плечи, а тем, кто пониже, добралась и до подбородка. Щекин пережил неприятные минуты, когда почувствовал холодное щекотание у самых своих губ, но он выдержал это испытание и выбрался на берег, довольный и собой, и Пашей, и всей затеей.

Ребята раньше плавали на ройках по озеру, заглядывали и на остров. По берегам попадались кусты малины, дикой смородины, росли орехи, осенью вылезали из-под земли ядреные грузди. Середина острова была царством некошеных трав и полевых цветов — настоящее пастбище площадью в несколько гектаров.

В колхозе знали о богатстве Кленовика, но оно так из года в год и оставалось нетронутым. О броде никто не слыхивал: озеро считалось очень глубоким. Лишь зимой, когда кончались корма, вспоминали про Кленовик, жалели, что летом не заготовили там сено. По льду его легко можно было вывезти с острова. Но приходила пора сенокоса, и снова до Кленовика не доходили руки.

Для Алексея Александровича остров был приятной неожиданностью. Предложение Строева вначале показалось ему интересным только с одной стороны — как проявление настоящего хозяйского отношения к колхозу. Проявление детское, наивное, непрактичное, но чистое и подкупающее. Отправляясь с ребятами на остров, учитель думал, как бы, не обижая Пашу, переключить внимание ребят на какое-нибудь другое полезное и посильное дело…

Осмотрев остров, Алексей Александрович понял, что мальчик прав. «Что за парень!» — с восхищением подумал учитель. Даже ему, городскому жителю, стало совершенно ясно, что идея Строева — не детская фантазия. Если коровы смогут пройти бродом, Кленовик действительно станет чудесным выгоном для скота.

Между тем ребята столпились вокруг учителя и ждали, что он скажет. Алексей Александрович не торопился с окончательным выводом, чтобы напрасно не обнадеживать своих учеников. У него возникло много вопросов, естественных для человека, не знакомого с сельским хозяйством. Он не побоялся показаться смешным и высказал свои сомнения.

— А пойдут ли коровы в воду? — спросил он.

— Их только один раз прогнать надо — потом сами пойдут! — ответил Вася Щекин. — Я прошел, а уж они-то пройдут!

— Но ямы надо обязательно засыпать песком, — добавил Паша. — А то побоятся! Нужно, чтобы коровам было не глубже, чем по брюхо.

— Та-ак! — в раздумье произнес Алексей Александрович. — А ты, Паша, не знаешь, широк ли брод? Коров в цепочку не выстроишь. Они стадом пойдут. Одни по мелкой воде, а другие на глубину попадут. Утонет какая-нибудь коровенка, — нам председатель спасибо не скажет!

Паша не знал ширины брода.

— Сейчас я проверю! — вызвался он.

Но Алексей Александрович остановил его.

— Это потом!.. Допустим, брод достаточно широк. Как же ты думаешь засыпать глубокие места?

Увидев, что учитель одобрительно относится к проекту освоения Кленовика, ребята заговорили наперебой. Одни предлагали таскать песок и землю на носилках, другие стояли за то, чтобы построить большой плот и на нем перевозить грунт. Паша и здесь оказался находчивее своих товарищей.

— Выпросить бы лошадь с телегой! — мечтательно сказал он. — Но нам не дадут! Вот если бы вы…

* * *

Председатель колхоза охотно выслушал Алексея Александровича и сказал:

— С лошадьми у нас туго, но… Под вашу личную ответственность…

Вот так и получилось, что утром в воскресенье к правлению колхоза, где временно в задней пустовавшей комнате поселился Алексей Александрович, подкатила телега. Правил Вася Щекин. Сзади него сидели пять девчат с лопатами. Учителю освободили самое удобное место. Каурый жеребец послушно свернул на дорогу, ведущую к Степанцу.

А на озере уже производились исследовательские работы. Мальчишки, с Пашей во главе, пришли сюда пораньше и «прощупывали» ширину брода. По бокам ставили вешки — втыкали в дно высокие жерди, вырубленные тут же, на берегу.

На острове горел костер. Ребята по очереди подбегали к нему погреться. Из котла, подвешенного над огнем, вкусно пахло ухой. Рыбу еще вчера наловил Паша, а варили уху Петухов и Кукушкин.

— Как только дотянем вешки до острова, так обедать будем! — говорил Паша всякий раз, когда ему казалось, что усердие ребят ослабевает.

Сам он давно не вылезал из воды, и руки у него посинели, но зато работа двигалась споро. Воткнутые в дно жерди образовали довольно широкий прогон, вполне достаточный для прохода стада. До острова оставалось метров двадцать, когда из леса донеслось глухое постукивание колес и на берег озера выкатилась телега. Ее встретили радостными возгласами. Кто-то из ребят замахал вешкой.

У Петухова не было в руках никакой палки. Он схватил с котла крышку, махнул ею, подпрыгнул и… нечаянно стукнул коленом по рогатине, на которой держалась поперечина с котлом. Рогатина покосилась и упала.

Котел боком шлепнулся в костер. Уха вылилась и зашипела на угольях.

Петухов и Кукушкин одновременно ахнули и уставились друг на друга.

В это время Вася Щекин, сложив ладони рупором, крикнул:

— Выходи на берег! Короткое совещание! Все выходите!

— Бежим, — сказал Кукушкин. — Скажем, что без нас свалилось!

Петухов согласился.

— Верно! И никто нас винить не будет! Мы-то здесь при чем? Нас позвали! Скажем, не надо от дела отрывать! Щекин и виноват будет! А?

— Конечно! — ответил Кукушкин. — Понадобилось ему это совещание! Бюрократ какой нашелся! Бежим!..

Друзья побежали к броду. Они ловко придумали свалить вину на Васю, но радости от своей выдумки почему-то не испытывали. Когда все собрались вокруг Алексея Александровича и Щекина, только у Петухова и Кукушкина были довольно кислые лица.

Вася поднял руку.

— Внимание!.. Будем говорить с цифрами в руках. На работу вышло шестнадцать человек. Нет одного: Свахина! Он и прошлый раз в воду не полез, а ушел домой, пока мы на острове были. Это я уже потом сообразил! Но о Свахине поговорим особо. А сейчас давайте распределимся. Бригада Паши ставит вешки — девять человек. Двух девочек переправим к костру — пусть уху доваривают. А Петухову и Кукушкину нечего там лодырничать! Они пойдут в мою бригаду — землю на телегу грузить. Ясно? Перерыв в двенадцать часов.

— И обед тогда же! — подсказал Паша. — По две рыбины на брата! А Алексею Санычу — налим! Во какой! Я его вчера под корягой зажал! Еле вытащил!

Петухов страдальчески посмотрел на Кукушкина и вдруг сказал:

— Не будет обеда… И налима не будет… Я пролил все… Нечаянно…

Если бы не смиренный вид, Петухову намяли бы бока. Но он стоял с опущенной головой, несчастный, бледный. И гневные глаза ребят уставились на Кукушкина. Он попятился, растерянно посмотрел на Алексея Александровича и заплетающимся языком произнес:

— Так получилось… Разлили… Больше не будем…

Учитель выручил провинившихся.

— Я считаю, что по такому случаю не грех и поголодать.

Ребята не видели ничего такого, что могло бы оправдать Петухова и Кукушкина. Тогда учитель объяснил:

— Вспомните басню Крылова… После сегодняшнего случая мы твердо можем сказать: Нет! Иван Андреевич писал не про наших ребят! Наши Петухов и Кукушкин — люди честные, принципиальные. Мы сейчас в этом убедились!.. Что касается обеда, — мы с девочками подумаем…

Увлеченные делом ребята забыли происшествие с ухой, а два друга помнили о нем весь день.

Кукушкина мучил вопрос: почему Петухов сознался? Ведь они так хитро придумали! Не подкопаешься! А он взял и сказал! Но Кукушкин не осуждал этот поступок. Где-то в нем жила тайная уверенность, что и он сам сегодня не сумел бы довести до конца задуманное. Не хватило бы духа врать ребятам.

До обеда расставили все вешки, подвезли и высыпали в озеро пять телег песку. За это время Вера — та самая девочка, которая писала сочинение о Свахине, успела сбегать в деревню и принесла из комнаты Алексея Александровича три банки мясных консервов и несколько килограммов картофеля. В котле забурлил суп.

За обедом вспомнили уху. Кукушкин и Петухов услышали немало шуток по поводу их неудавшейся поварской карьеры. Но шутки были необидные, добрые.

* * *

Две недели ребята с Алексеем Александровичем в свободное время работали на озере. Наконец глубокие места были засыпаны. Наступил день, когда по пастушьему рожку, прозвучавшему в пятом часу утра, проснулся и вышел на улицу весь пионерский отряд.

Мальчики и девочки были в галстуках.

Стадо, подгоняемое нетерпеливыми возгласами ребят, пыля и мыча, пошло по деревне. Заскрипели ворота хлевов. Женщины выгоняли своих коров, которые паслись вместе с колхозными. Маленькую бодливую коровенку выгнала на дорогу и мать Митяя Свахина.

Вася Щекин подошел к ней.

— Тетка Марфа! Сегодня на новое место идем. Буди Митяя — он должен помочь!

Марфа Свахина спросонья не поняла.

— Чего помочь-то? Пастух заболел, что ли?

— Пастух здесь, но гонит стадо на новое место! Осваивать его нужно! Не пришлешь Митяя, — и корову не примем: будет голодная стоять в хлеву!

Свахина поняла, что может остаться без молока. Она махнула рукой и ушла в избу.

Митяй появился на крыльце, когда стадо уже миновало деревню. Корова Свахиных обиженно стояла посреди дороги и сердито мычала, стараясь зацепить Щекина кривым зазубренным рогом. Но Вася, вооружившись хворостиной, не пускал ее дальше. Увидев Митяя, он сказал:

— Гони свою скотину… Сам гони, сам паси — где хочешь!

Митяй поморгал глазами. До него не дошел смысл сказанных Щекиным слов, но он почувствовал что-то недоброе и зло хлестнул корову. Та заупрямилась. Она уже не видела стада и норовила повернуть на привычную дорогу. Ее то и дело приходилось подгонять, и Митяй добрался до озера тогда, когда последние коровы, пугливо косясь на вешки, проходили брод.

Коровенка Свахиных, увидев четвероногих сородичей, перестала упрямиться и торопливо засеменила к воде. Ребята преградили ей дорогу.

— Ты куда ее гонишь? — спросил у Митяя Щекин. — Я же тебе сказал: паси где хочешь!

— А я вот здесь хочу — на острове! — упрямо ответил Свахин.

— Мало ли что ты хочешь! — вмешалась Вера. — Ты брод делал?

— Ну и что? — вызывающе сказал Свахин. — Вся земля колхозная! Не запретите!

Тут уж ребята не вытерпели. Над озером полетели гневные выкрики. Свахин стоял перед товарищами, и лицо его постепенно утрачивало нагловатое, вызывающее выражение. Он пытался еще огрызнуться, но его никто не слушал. И Свахин растерялся. Что же он будет делать с коровой? Гнать на старое пастбище — за семь километров? Больше некуда — кругом лес или засеянные поля! Возвращаться в деревню? Но мать… Крику будет! И отец… А он крутой — вожжи у него всегда под рукою!

И вдруг все увидели, что самый большой и самый сильный парень в классе — Митяй Свахин — грубиян и забияка, который не раз обижал многих, расплакался и стал маленьким и совсем не страшным.

— Ну куда же я с ней денусь? — запричитал он незнакомым, тоненьким голосом. — Я больше не буду…

Его слезы не были фальшивыми. Это подкупило ребят, и Щекин сказал:

— Ты не плачь! Ты делом докажи!

— Что хотите, ребята! — взмолился Свахин, пробежав быстрыми глазами по лицам товарищей. — Хотите, я в воду в одежде прыгну?

Девчата хихикнули. Вася улыбнулся, но сейчас же согнал с лица неуместную улыбку.

— В воду не надо… Ты возьмешь лопату и пойдешь на Высокую Ниву. Там каждый день наши колхозники работают, а пить им нечего. Был ключ, да засосало его грязью — одна муть осталась. Вот ты и очистишь его — один. Тогда поверим.

— А корова? — спросил Митяй и вытер слезы.

Ребята расступились, открыв проход к броду. Кто-то хлопнул коровенку ладонью. Она не стала ждать повторного приглашения и захлюпала по воде на Кленовик с такой уверенностью, будто никогда и не паслась в другом месте.

* * *

Высокой Нивой назывался огромный клин поля. Здесь было сосредоточено две трети колхозной земли. До войны на Ниве выкопали колодец. Со временем он обвалился, но родничок еще долго выносил на поверхность холодную чистую воду. В траве бежал ручеек. А сейчас на месте колодца осталась лишь ложбинка с мутной глинистой водой. В сухую погоду и она исчезала. Летом колхозники шли работать на Высокую Ниву с бидонами и кувшинами. К полудню запасы питья обычно иссякали. Приходилось посылать в деревню за водой.

Когда пионеры решали судьбу Свахина, Паша Строев предложил поручить ему очистку родника. Так Митяй ранним утром оказался один на Высокой Ниве. Тяжело вздохнув, он вонзил лопату в мягкую сырую землю ложбинки над бывшим колодцем.

Сначала он что-то ворчал под нос и сердито разбрасывал в разные стороны ломти земли. Потом распрямился на минутку, посмотрел на солнце, на жаворонков, висевших над головой, поплевал на ладони и взялся за работу всерьез. Ритмично опускалась и взлетала лопата. Вскоре Митяй по пояс углубился в землю. Под ногами проступила вода.

— Ведро бы сюда! — произнес он вслух.

— Держи! — тотчас ответил ему кто-то.

Митяй удивленно обернулся. К роднику подходили ребята. Впереди шел Паша с ведром.

— Тут одной лопатой не обойдешься! — сказал он и повторил, протягивая ведро: — Держи! Сейчас мы все подналяжем — доберемся до водички!

На дне ямы глубиной в два метра обнаружилась жила — забил родник. Грязные и мокрые ребята уселись на выкинутой земле и с гордостью смотрели, как поднимается уровень воды. Их внимание отвлек верховой. Он показался на бугре и направился к ним.

— Никак председатель! — удивился Вася.

И верно, это был председатель колхоза. Круто осадив коня, он соскочил на землю, подошел к роднику, осмотрел его.

— Вода?

Ему никто не ответил, потому что и так было ясно.

— Молодцы!.. — Председатель потер подбородок и добавил: — Ездил сейчас на Кленовик… Пасутся! Пасутся, леший их подери!

Он зачерпнул в пригоршню воды, отпил несколько глотков, пытливо посмотрел на ребят и спросил неожиданно:

— А что?.. Ведь выправим колхоз, а? Как думаете?

— А то как же, — ответил за всех Вася Щекин.

 

Исправленная ошибка

Год был богат событиями. Два из них особенно радовали восьмиклассников. Первое — это график дней рождения. Лучшие художники класса с любовью разрисовали большой лист белой бумаги, вписали в него все семнадцать фамилий, расставили числа и вывесили график на самом видном месте. С этого дня у пионеров появилось семнадцать новых праздников в году. Вернее, шестнадцать, потому что на третье февраля падало сразу два дня рождения — Вольта Ромоданова и Ани Шестеровой.

Второе событие — это мастерские. Два школьных шефа — паровозоремонтное депо и мебельная фабрика — подарили пионерам по комплекту оборудования для слесарной и столярной мастерской. Каждый вечер в школу приходили рабочие, спускались в подвальное помещение и занимались установкой станков, верстаков и предохранительных сеток.

Мастерские поступали в полное распоряжение всех учеников школы, но основными хозяевами считались восьмиклассники. Было решено, что организуют комбинат по ремонту школьного инвентаря и возьмут под свою опеку все пятнадцать городских детских яслей и садов: будут чинить старые игрушки и делать для ребятишек новые.

Больше всего разговоров и споров было по поводу кандидатур на руководящие посты комбината. Окончательно этот вопрос должен был решиться голосованием на общем собрании отряда. А пока каждый агитировал за своего кандидата. Чаще других в предвыборных потасовках и перепалках упоминалась фамилия Вольта Ромоданова.

Соберутся мальчишки на переменке, затронут злободневный вопрос, раскричатся, а Вольт стоит, спокойно поглядывает на них: «И чего, — мол, — волнуетесь? Придет время, проголосуете и выберете, кого нужно!»

Вольт за себя не ратовал, не шептался в уголках с приятелями, а их у него было порядочно. Но и других кандидатов на пост директора комбината он не выдвигал.

— Ну, а ты-то как думаешь? — приставали к нему.

— О чем? — спрашивал Вольт, приподнимая красивые, крылатые брови.

— Да о директоре! — злились ребята, не понимая его подчеркнутого спокойствия.

— Кого выберете, тот и будет директором.

— А если тебя?

— Я и буду…

— А может, другого?

— Так он будет! — отвечал Вольт, и в его больших карих глазах загоралась насмешливая искорка.

Увидев эту искорку, мальчишки почему-то переставали спорить. В самом деле: кто из них имеет столько же прав на почетную должность, сколько Ромоданов?

Во-первых, круглый отличник! Во-вторых, сам своими руками собрал двенадцатиламповый приемник. В-третьих, вообще душа-парень: спокойный, никого даром не обидит, а какие подарки он дарит одноклассникам в дни рождения! Ахнешь и закачаешься! В-четвертых… Да что там в-четвертых! И в-пятых, и в-десятых, Вольт неизменно оказывался лучше других!

Даже девочки и те склонялись на сторону Ромоданова. Он нравился всем: и классным модницам, которые восхищались острой складкой на брюках Вольта, и таким, как Шестерова.

У Ани не было возможности часто покупать новые платья и туфли. Но она без зависти смотрела на своих нарядных подруг, а на одежду мальчишек и вовсе не обращала внимания. Вольт нравился ей выдержкой, уверенными ответами на уроках, постоянным ровным отношением ко всем ребятам и девочкам. Это было особенно дорого для Ани, которая иногда чувствовала со стороны других одноклассников этакую холодную снисходительность. Все называли ее Анькой. А Вольт не признавал презрительных суффиксов. Он и ее называл вежливо — Аней и, здороваясь, учтиво пожимал большую грубоватую руку девочки.

29 января монтаж оборудования в мастерских был закончен. Оставалось установить кое-где деревянные перегородки, застеклить конторки, в которых будут работать директор и его заместители. Все это шефы обещали доделать к четвертому февраля. На тот же день пионеры назначили выборное собрание. А пока они упросили рабочих пустить их в подвал — осмотреть комбинат.

Вольт первый перешагнул порог. За ним весь класс втянулся в подвальное помещение. Залитый электрическим светом, перед ними раскинулся просторный цех с двумя рядами поблескивающих станков. Каждое рабочее место было заботливо огорожено металлической сеткой. Сомкнув стальные челюсти, ждали хозяев тиски. На верстаках лежали напильники, молотки, дрели, микрометры. В конце комнаты сквозь низкий проход с полукруглым сводом виднелся второй цех — деревообделочный. Там тоже поблескивали станки. В углу громоздился ручной пресс. А рядом, выставив проголодавшиеся по работе зубья, искрился диск электрической пилы.

Пожилой рабочий, руководивший монтажом, растрогался, подметив у ребят неподдельное восхищение.

— Вижу, — сказал он, снимая очки, — не зря мы старались!

Пионеры пошли между станков. Каждый в отдельности станок был знаком ребятам и не удивил бы их, но, собранные вместе, расставленные, как на настоящем заводе, они создавали впечатление могучей силы. И, главное, все это богатство принадлежало им — восьмиклассникам.

Вольт, переходя от одной линии станков к другой, по-хозяйски поглаживал станины, крутил ручки тисков и вдруг повернулся к шагавшим сзади пионерам.

— Тут не только игрушки чинить, — сказал он. — С таким оборудованием можно что хочешь сделать! И прибыль будет. Теперь любое предприятие должно быть рентабельным. А на игрушках и амортизацию станков не покроешь!

Вольт любил блеснуть знанием специальных терминов. Но старому рабочему в очках экономические соображения Вольта пришлись не по душе.

— У этих станков трудная задача! — произнес рабочий. — И рентабельность тут особая… Пустил станок, а фреза, она не только по заготовке пошла, а и по душе твоей проехалась! Ты думаешь, болванку на станке обтачиваешь, а на самом деле станок тебя шлифует, человека из тебя делает! Вот она, рентабельность-то! Ее не в рублях надо считать, а в людях, которые из школьной мастерской выйдут!

— Это само собой разумеется, — согласился Вольт, не уловив скрытого упрека в словах старого рабочего. — Но и деньги не помеха. Создадим общий фонд, накопим, а летом купим туристские путевки — и в поход! Разве плохо?

Пионеры одобрительно зашумели.

— На Кавказ! — крикнул кто-то.

— Можно и на Кавказ! — снисходительно отозвался Вольт.

— Ромоданов! Ромоданов! — позвал Олег Коротков. — Смотри! Это тебе кабинет соорудили!

Ребята гурьбой повалили в угол цеха, где на низеньком помосте высилась легкая деревянная пристройка — еще не застекленная конторка с фанерной дверью, на которой уже красовалась табличка с надписью: «Директор комбината».

— Почему же мне? — спросил Вольт, улыбаясь с легким смущением и радостью. — Это четвертого решится.

— Чего скромничаешь! — возразил Олег. — Проголосуем!.. Верно, ребята?

— Спрашиваешь!

— Решено!

— Хоть сейчас!

— Нет, сейчас не надо! — рассудительно сказал Вольт. — Потерпите. Придет четвертое — сразу выберем и директора и всех других.

— Неужели всех будем выбирать? — спросил Олег. — Даже уборщиц?

— Зачем же уборщиц? — удивился Вольт. — Это не та номенклатура!

— А кто же тогда пойдет в уборщицы?

Пионеры приумолкли. Потом чей-то голос бросил:

— Шестерова!.. Кому же, кроме Аньки?..

Все посмотрели на девочку.

— Я согласна! — ответила Аня. Сконфуженная общим вниманием, она спрятала руки под фартук и зарделась.

А пионеры пошли дальше, осматривая свое обширное хозяйство. И, где бы они ни останавливались, везде слышался спокойный рассудительный голос Вольта. Ромоданов невольно входил в роль директора…

* * *

Третьего февраля уроки начались с геометрии. Учительница Мария Федоровна неторопливо вошла в класс. Она не удивилась, увидев ребят в полной парадной форме.

Вместо обычного приветствия учительница подошла к столу, посмотрела на Ромоданова, затем на Шестерову и сказала:

— Сегодня у нас праздник… Двойной праздник… Мне очень приятно поздравить с днем рождения Аню Шестерову. — Мария Федоровна улыбнулась и поклонилась в сторону девочки. — И не менее приятно поздравить тебя, Вольт Ромоданов! Не знаю, что тебе и пожелать! Успехов в учебе…

— Успехов в руководстве комбинатом! — подсказал Олег Коротков.

— Ну что ж… — Учительница улыбнулась. — Прими мои самые искренние пожелания успехов на новом поприще!

В классе зааплодировали, протягивая руки к Вольту. О Шестеровой забыли. Да она и сама в эту минуту, подхваченная порывом, хлопала в ладоши, радуясь за Вольта. А тот медленно склонил гордую голову, поднял ее рывком, закинув темные волосы назад, и, неожиданно для всех, тоже зааплодировал, протянув руки к Шестеровой.

Это был красивый жест. Ромоданов щедро делился своим счастьем с Аней. Пришлось и другим вспомнить о девочке. Хлопки усилились. Шестерова расцвела. Она даже стала красивее от нахлынувших на нее чувств. Горячая благодарность наполнила ее сердце.

Все шесть уроков в ее ушах звучало эхо дружного рукоплескания. Она прислушивалась к нему, как к мелодии, отзвучавшей в воздухе, но не исчезнувшей в душе. И никто не помешал ей целиком отдаться светлой легкой радости. Ни один учитель не вызвал ее к доске.

В конце уроков решили так: в шесть часов пионеры соберутся у Вольта, а в девять — заглянут на часок к Шестеровой.

Аня примчалась домой, как метеор.

— Мамочка! Ты знаешь, как мне хлопали! — закричала она, вбегая в комнату.

Мама Ани, тяжело болевшая после смерти мужа, еще не совсем поправилась. Слабыми руками она обняла дочь и спросила:

— Почему хлопали?

— Какая ты смешная, мамочка! Ты разве забыла? Поздравляли меня и Ромоданова! У него тоже сегодня день рождения! Понимаешь, какое совпадение: он у нас самый лучший, а родился в один день со мной!

— Да ведь и ты у меня хорошая! Почему ты так говоришь? — Мама поцеловала девочку. — Значит, поздравляли тебя и хлопали?

— О-о! На всю школу!

— Ну и мы про тебя не забыли!.. Боря, Вика! Где вы там? Алеша!..

Дверь из соседней комнаты распахнулась, и оттуда показалась удивительная процессия. Впереди шел самый младший брат — карапуз Алеша. В вытянутых руках он держал плакат, написанный кривыми красными буквами: «Поздравляем нашу сестренку!» За ним, с трудом сохраняя выражение официальной торжественности, шагал Вика с серебряной ложкой. Неделю назад Аня сломала ее и даже всплакнула от огорчения. Вика спаял ложку и теперь дарил ее, целехонькую, с чуть приметным оловянным пояском на шейке.

И Борис поздравлял сестренку не с пустыми руками. Он переложил свои книжки и тетрадки в старую отцовскую полевую сумку, а новый портфель, купленный совсем недавно, подарил Ане. Собственно, этот портфель и предназначался ей. Но, когда скопили деньги на покупку, Аня запротестовала, потому что Борис бегал в школу с учебниками под мышкой, а у нее все-таки был плохонький портфелишко, требовавший чуть ли не ежедневного ремонта. Борис три недели ходил с обновкой, а перед днем рождения сестры забрался в сарай, перерыл груду старья и откопал полевую сумку. «От подарка не откажется!» — решил он.

И Аня не отказалась — не могла обидеть брата. Тронутая до слез, она расцеловала всех троих. Но Алеша считал, что еще не все сделано, и требовательно сказал:

— Делгать надо! Делгать!

Аня присела, и Алеша начал таскать ее за уши, громко считая:

— Лас, два, тли…

На седьмом счете он сбился. Тогда все хором стали считать, пока не дошли до пятнадцати.

— А это от меня! — сказала мама и протянула дочери веселое, нарядное платьице.

Аня узнала материал. Он лежал в шкафу с того времени, когда в семье все было хорошо.

— Сама сшила! — добавила мать.

— Мамочка, дорогая, а что врач сказал?

Аня хотела, чтобы в ее голосе раздался упрек; врач действительно запретил матери утомляться. Но платье было таким миленьким, что упрека не получилось.

— Ничего! Я теперь скоро совсем поправлюсь! — ответила мама. — Вместе будем вести хозяйство. Ох, наверно, тебе и надоели все эти завтраки, обеды и ужины! Я-то знаю, что значит накормить пять человек!

— Это, мамочка, не трудно! А вот сегодня!..

Аня помотала головой и зажмурилась.

— Сегодня одних гостей будет шестнадцать да нас пятеро — всего двадцать один! Но ты не волнуйся и не хлопочи!

— Неужели весь класс придет? — спросила мама.

— А как же! У нас так заведено! К шести пойдем к Вольту, а в девять — ко мне! Я все обдумала: сварим картошечки, а к ней сардельки! Потом чай с конфетами!

— А что ты Вольту подаришь? — спросила мама.

Она не знала, что Аня давно ломает голову над этим вопросом. Выдумки на интересный для пятнадцатилетнего мальчишки подарок у нее хватило бы, но всякая покупка требовала денег, а в семье каждый рубль был на счету. Аня перебирала в памяти все свои вещички, готовая подарить любую драгоценность, которая принадлежала лично ей, но ничего подходящего в ее распоряжении не было.

Вспомнился Ане день рождения Олега Короткова. Тогда тоже были мучительные поиски подарка. Ничего не придумав, она купила коробку конфет. Олег поморщился, принимая подарок, не очень тактично сказал, что конфеты попали не по адресу, и передал коробку девочкам. Те иронически улыбнулись, но конфеты съели, а Аня долго упрекала себя в глупости и краснела, встречаясь с Олегом в школе. Ей все казалось, что она обидела его.

— У нас есть рублей двенадцать до пенсии, — сказала мама, видя замешательство дочери. — Возьми рубля три-четыре… Как-нибудь доживем!

— Нет, мамочка! — возразила Аня. — Не купишь… Надо что-то такое… А три рубля — сама понимаешь… Он же настоящий человек! Подожди-ка, подожди!.. Знаю! Я подарю ему самую любимую книгу — «Повесть о настоящем человеке»! А? Это будет приятный намек!

Борису не понравилась идея сестры. Он знал, с какой любовью подбирает Аня книги для своей маленькой библиотеки. Повесть Полевого имела еще и особую ценность: отец когда-то читал ее вслух детям. Эти вечера запомнились и Ане, и Борису, и Вике. Один Алеша был еще слишком мал, чтобы понять суровую правду воинского подвига.

— Эта книга нам самим нужна! — сказал Борис.

— А разве дарят то, что самим не нужно? — спросила Аня. — Не жалей! Если бы ты знал Вольта!.. Себе мы потом купим. Вот поправится мамочка, заживем и купим обязательно!

Книгу сняли с полки, завернули в хрустящую белую бумагу, перевязали голубой тесемкой. Потом мама прилегла отдохнуть, а Аня дала братьям поручения. Вика побежал в магазин за сардельками. Борис направился к соседям — попросить вилок и тарелок для праздничного ужина. Даже Алеше нашлась работа — помыть картошку. Аня хотела сделать это сама, но братья дружно запротестовали.

— Ты давай наряжайся! — с грубоватой нежностью сказал Вика. — Без тебя управимся. Нечего руки пачкать!..

* * *

В семье Ромодановых тоже готовились к празднику. На длинном столе, покрытом накрахмаленной скатертью, красовались вазы с апельсинами, краснела на тарелках сочная кета, искрились серебром горлышки бутылок с сидром. В центре стола на широком блюде раскинулся крендель, выпеченный в форме буквы «В». Пятнадцать свечек желтели на нем.

В половине шестого раздался звонок. В прихожую ввалилась толпа мальчишек во главе с Олегом Коротковым. Он первый с жаром потряс Вольту руку и протянул объемистый сверток.

— Клади сюда, — Вольт показал на столик в углу. — Спасибо… Только напрасно вы, ребята!..

Одноклассники уложили подарки на столик, разделись и смущенно затоптались в прихожей.

— Что смутились? — покровительственно спросил Вольт. — Заходите! Сейчас радиолу закрутим, а ровно в шесть — за стол!

Из средней комнаты донесся приятный голос Георга Отса. Минута неловкости миновала. Все оживились. Праздник начался.

Аня появилась одной из последних.

— Я к тебе с настоящим человеком пришла! — пошутила она, мило улыбаясь. — Вот он!

Вольт взглянул на перевязанный тесемкой прямоугольник, догадался, что в нем, и ответил на шутку шуткой:

— С другим я бы тебя и не пустил!..

Аня посмотрела на груду подарков.

— Как? Прямо сюда?

— Да-да! Клади… Потом разберем эту всячину!

Девочка секунду раздумывала, глядя на небрежно сваленные в кучу свертки, и положила книгу на самый верх груды.

В это время большие часы солидно густым трезвоном возвестили о том, что настало шесть часов.

— Товарищи гости! Прошу! — мать Вольта открыла дверь в столовую, где уже пылали все пятнадцать юбилейных свечей.

Захлопали пробки, запенился в бокалах сидр. Отец Вольта произнес короткую поздравительную речь, и после первого тоста родители дипломатично оставили ребят одних.

Аня сидела на краю длинного стола у окна. Ей все здесь нравилось: и богатый стол, и щекочущий холодный напиток, и шутки Олега Короткова, который, обращаясь к Вольту, называл его товарищем директором и строил такую нарочито подхалимскую рожицу, что все покатывались со смеха.

А часы неуклонно отсчитывали время. Они били каждые пятнадцать минут и напоминали Ане, что скоро будет девять и вся эта веселая компания нагрянет к ней. Ее чуточку смущало, что после блестящего приема у Ромоданова ее угощение может показаться слишком скромным. Но опытным хозяйским глазом она подметила, что на столе у Вольта были одни холодные блюда. «Ничего! — успокоила она себя. — Прогуляются по морозу и с удовольствием съедят горячую картошечку с сардельками».

Подумав о морозе, Аня посмотрела в окно. На улице началась метель. Снег сердито бился в стекла. Завывание ветра доносилось даже сквозь заклеенные на зиму рамы.

— Смотрите, какая вьюга поднялась! — воскликнула Аня.

За столом притихли. Повернулись в сторону окна.

— Ну и что из этого! Пусть вьюга! — крикнул Вольт. — Нам тепло! Давайте танцевать!

— Танцевать! Танцевать! — подхватили остальные.

Мальчики и девочки выскочили из-за стола. Снова заиграла радиола. Аня прошлась два-три круга в медленном вальсе, потом выскользнула в прихожую. И здесь, и в столовой не было ни души. Она нашла клочок бумаги, написала: «Жду вас всех в 9», положила записку на нетронутый крендель в центре стола, оделась и потихоньку вышла на лестницу. Надо было проверить, все ли приготовили братья, хватит ли стульев для гостей, не переварилась ли картошка. Выйдя на улицу, девочка окунулась в снежное ревущее море и сразу же исчезла в буране.

А вечер у Вольта продолжался. Никто не заметил отсутствия Ани. Было весело и шумно. Танец следовал за танцем. Подбор пластинок у Ромодановых был удивительный. Свежо поблескивал паркетный пол. Ноги скользили, подхваченные легкой волнующей музыкой. Время исчезло. И только часы по-прежнему отбивали свои удары.

* * *

Двадцать одна тарелка с дымящейся картошкой и сардельками тесно сгрудились на круглом столе.

— Остынет, Аня! — говорила мама. — Подожди, когда придут!

— Что ты, мамочка! Знаешь, Вольт какой точный! У него все по минутам рассчитано. Вот увидишь, он и сюда приведет всех минута в минуту!.. Только мне не понравилось, как он с подарками… Я не так: я буду сама их брать и передавать Алеше. А ты, Алеша, разворачивай и укладывай их сюда — на диван. Всем будет интересно!

Аня птичкой облетела стол, заметила потемневшую вилку.

— Вика! Почисти скорей! Наждачная бумага в левом ящике буфета!..

Вика бросился с вилкой на кухню. Волнение сестры передалось всем.

— У нас стол поскромнее! — сказала Аня. — Но дело не в этом! Важно, чтобы все было чистенько и аккуратно!.. А картошка совсем не плохая… Вот посмотрите — как придут замерзшие, так еще и похвалят!.. А как платьице, мамочка? Хорошо сидит? Там некогда было рассматривать!

— По-моему, хорошо, — ответила мама.

— Хорошо! — подтвердил Борис. — В самый раз.

— Ну и чудесно! — Аня подпрыгнула, закружилась, выбежала из комнаты: — Дверь открою! Сейчас нагрянут!..

* * *

В половине десятого Вольт заглянул в пустую столовую. «Надо попросить маму накрыть стол к чаю!» — подумал он и заметил Анину записку. Прочитав ее, он приподнял брови, прислушался к завыванию ветра за окном, поежился и скомкал бумажку.

В десять сели за чай. Даже сейчас отсутствие Ани осталось незамеченным. Вольт ничего не сказал о записке: не хотелось нарушать праздничный вечер и идти сквозь вьюгу только для того, чтобы поскучать часок-другой. Стоило ли из-за этого ломать ноги?..

* * *

Аня во всем обвинила вьюгу: «Я сама еле добралась, а они, наверно, свернули не на ту улицу!» Она хотела одеться и выйти навстречу, но Борис взял пальто из ее рук, повесил на место.

— Подогревай сардельки… Я схожу.

Снова зашипел газ, забулькала кипящая вода. Стол опустел. Пришлось мыть тарелки. Картошку сложили в кастрюлю и поставили над паром. Алеша вздремнул на диване, отведенном под витрину для подарков. Мама и Вика помогали вытирать посуду.

— Ведь придут! А? — повторяла Аня. — Не может быть!..

— Конечно, придут! — утешала ее мама. — Задержались… Когда один, — быстро! А тут сколько их! Пока все оденутся… Пока идут.

* * *

Об Ане вспомнили в двенадцатом часу, когда стали собираться домой. Для Шестеровой тоже были припасены подарки. Они лежали у одних в кармане, у других — под шапкой и невольно бросились в глаза, когда ребята начали одеваться.

Настроение резко упало.

— Когда же она ушла? — негромко спросил кто-то, стыдливо пряча подарок за спину. — Хоть бы напомнила…

— Пошли сейчас к ней!

Никто не успел поддержать или отклонить предложение, — часы пробили полночь. Их трезвон, казавшийся раньше торжественным, величаво праздничным, сейчас раздражал своей тягучей неторопливостью.

— Поздно… — произнес Олег Коротков. — Ночь… А у нее мать больна… Завтра если… Извинимся, поздравим и… подарки тоже…

— А ты сам поспи ночь оплеванный!

— Не я виноват! — нервно ответил Олег. — Все хороши!

— Не будем спорить! — решительно сказал Вольт. — Зачем искать виноватых? Есть выход!

Он, как всегда, говорил спокойно и рассудительно. Услышав его голос, все почувствовали некоторое облегчение и даже не задумались, правильно ли они поступают, когда, по совету Вольта, стали складывать в чемодан приготовленные для Ани подарки.

Вольт сходил в столовую, принес несколько пирожных, апельсинов, кулек конфет.

— У нее три брата — пусть полакомятся! — объяснил он. — А теперь остается одно — доставить посылку по адресу. Я предлагаю поручить это дело Олегу. Он живет рядом с Аней. А мы проводим его до половины дороги. Кстати, и вьюга утихла. Закончим наш праздник коротким пикником. Как, Олег?

— Приказ директора — закон! Не будет ли еще каких указаний? — Олег изогнулся вопросительным знаком.

Шутку приняли холодно, без смеха. Даже Вольт недовольно поморщился.

Олег выпрямился, покраснел и, чтобы скрыть это, нагнулся, подхватил чемодан.

— Идемте, что ли!..

На улице было тихо. Снега намело видимо-невидимо. Казалось, что дома осели, опустились в землю на целый метр. На углу ветер набросал высоченный сугроб — до окон первого этажа. Звуки тонули в пушистых снежных завалах.

— Как пойдем? — спросил Олег.

— Через карьер, — ответил Вольт. — Там ближе…

Олег свернул налево — к карьеру, откуда вывозили песок для городских строек. По карьеру вилась дорожка — самая короткая между двумя концами города, раскинувшегося широкой подковой. Дорожку занесло вьюгой, но ребята столько раз ходили по ней, что не боялись сбиться с пути. Они растянулись длинной цепочкой и зашагали по глубокому снегу, стараясь ступать в следы, оставленные Олегом.

Вольт надеялся, что на улице ребята снова развеселятся. Он попробовал затеять игру: сгреб мягкий сыпучий снег, швырнул его через голову на идущих сзади и приподнял воротник, ожидая, что в его спину ударит ответный снежок. Но никто не ответил на заигрывание. Только снег хрустел под ногами.

«Промазал… Не заметили!» — подумал Вольт и опять запустил снежком.

— Хватит! — угрюмо сказал кто-то.

Вольту стало холодно от этого недружелюбного тона. Так с ним никогда не разговаривали. Он прислушался. Ему показалось, что сзади шепчутся. И он испугался: вдруг кто-нибудь видел, как он выбросил Анину записку! Ему представилось, как эта новость пробегает по цепочке одноклассников. Он не выдержал и обернулся… Нет, никто не шептался. Ребята шли молча, глядя под ноги, подавленные неприятным происшествием.

Вольту полегчало.

— Что приуныли! — крикнул он. — Не такая уж она чувствительная натура!

Ему не ответили.

* * *

Чтобы не расплакаться дома, Аня, несмотря на уговоры огорченной матери и братьев, вышла на улицу. Сначала она бродила по сугробам вдоль темных домов, останавливалась вдали от фонарей и, закусив губы, вытирала катившиеся градом слезы. Потом, увидев какого-то запоздалого прохожего и не желая встречаться с ним, она свернула в проулок и присела на бревно, лежавшее у дороги.

Она никого, кроме себя, не винила. Отец и мать с детства учили ее искать причину любого несчастья в себе. «Что же я такое сделала? Почему они не пришли? Чем я их обидела? — думала Аня и, наконец, нашла ответ на эти вопросы. — Ну, конечно! Ушла тайком, как дурочка! Спасибо даже не сказала, не попрощалась с родителями Вольта! Ребята подумали, что я не хочу приглашать их к себе!»

Эта мысль ужаснула ее. С какими глазами придет она завтра в школу? Что скажет товарищам? Про записочку?.. Но ее могли не заметить! Слетела и затерялась среди тарелок и блюд! Что делать? Как исправить свой поступок? Бежать к Вольту?.. Но все уже разошлись… Легли спать… Одна мамаша, наверно, убирает грязную посуду…

Аня вскочила с бревна. Да! Так и надо сделать! Она добежит до дома Вольта, посмотрит, светится ли окно на кухне, и, если свет горит, она позвонит и все-все расскажет! И Вольта попросит разбудить на одну коротенькую минутку…

Слезы у Ани высохли, и она побежала. «Только бы свет горел!» — твердила она про себя.

В карьере снег лежал таким толстым пластом, что девочка не смогла бежать. Идти и то было трудно. На каждом шагу она проваливалась по колено и чувствовала, как холодит ноги снег, попавший за голенища валенок.

До противоположного обрывистого края карьера по хорошей дороге можно было пройти минут за десять. Но Ане потребовалось полчаса, чтобы преодолеть заваленный снегом котлован. Дойдя до крутого подъема, она остановилась, чтобы перевести дух, и осмотрелась. Вьюга изменила знакомые очертания карьера. Слева и справа от дорожки раньше желтели отвесные песчаные стены. Теперь они пропали. Снизу их закрывали сугробы, а сверху ветер налепил толстый снежный козырек, который нависал над сугробами.

«Как он только держится? — удивилась Аня и прислушалась: ей почудилось, что козырек оседает под своим весом и скрипит. — Сейчас рухнет вниз!»

Но снежный карниз все так же висел в воздухе, чудом удерживаясь за верхнюю кромку котлована, а скрип продолжал доноситься до девочки. Что-то подхватило Аню, и она, скользя и увязая на засыпанной снегом дорожке, вбежала на гребень карьера. Навстречу ей двигалась вереница унылых фигур. Они, видимо, потеряли дорогу и медленно брели по целине. Передняя фигура тащила по снегу чемодан.

У Ани от счастья дрогнуло и замерло сердце. Она остановилась. Рой мыслей пронесся в ее голове. «Картошка еще не остыла — она на пару… Мамочка не рассердится, что поздно… Алешу только будить не стоит… А сардельки? Часть полопалась в кипятке… Сколько же можно их варить! Но ничего! Худые она оставит своим! Да! Еще чай… Это быстро!.. Но какие же молодцы! Все-таки пришли!.. Дорогие мои!»

— Ребята-а! — закричала Аня, прижав руки к груди.

Олег остановился.

— А-анька! — услышала она радостный возглас.

И сразу же закричала, замахала руками вся цепочка. Олег закинул чемодан за спину и побежал к Шестеровой, высоко вскидывая колени. Вдруг он как-то странно уменьшился и исчез вместе с чемоданом. Послышался глухой шум и приглушенный крик. Потом что-то зловеще зашуршало — и большой кусок снежного карниза обрушился вниз. Там, где только что белел снег, зияла пустота.

Когда на виду у всех гибнет человек, многие теряются, не знают, за что браться. Нужен какой-то толчок, чтобы привести людей в движение. В такие секунды первое слово часто решает судьбу попавшего в беду. Найдется смелый человек — и другие бросятся за ним спасать погибающего. Но стоит трусу опередить события и удариться в панику, как страх может передаться и остальным.

Шестнадцать человек замерли у обрыва. Первое слово выкрикнул Вольт.

— Наза-ад! — заорал он и попятился. — Здесь обрыв!

И все отпрянули назад, а кое-кто даже побежал прочь.

— Куда-а! — с отчаянием и упреком закричала Аня. — Вольт!.. Вольт!.. Что же ты? Куда?..

Не услышав ответа, Аня скатилась по крутой, почти отвесной стене котлована, обнажившейся после обвала. Завязнув по пояс в сыпучей смеси песка и снега, она разбрасывала, разгребала руками холодное месиво. Она забыла о других. Она думала только о нем — о засыпанном, задыхающемся Олеге. Ее рука задела за что-то твердое. Аня с головой, как крот, залезла в снег, раздвигая его плечами, грудью, лицом. Она потеряла валенок и не заметила этого. Не заметила она и то, что вскоре рядом с ней замелькали еще чьи-то руки.

— Вот он! — выдохнул кто-то.

Олега подхватили, отнесли подальше от стены котлована. Аня опустилась рядом на снег, выдернула из-под мокрого пальто подол своего нового платья и вытерла Олегу лицо.

— Дыханье!.. Искусственное дыханье надо!.. — пробормотал Вольт, стоявший за спинами пионеров.

Аня нагнулась к Олегу и подула в забитые снегом ноздри.

Потом шутили: «Аня, как бог, вдохнула в Олега жизнь!» А сейчас все хотели чуда. И оно свершилось: Олег открыл глаза и чихнул…

* * *

Собрание началось ровно в пять.

Старшая пионервожатая от имени пионерской дружины поблагодарила присутствовавших на собрании шефов за оборудование мастерских. Затем перешли к выдвижению кандидатур на руководящие должности комбината.

— Начнем с главного, — сказала она, — с директора. Прошу…

Ей не дали закончить.

— Шестерову! — закричало сразу несколько голосов.

Все вскочили и под отрывистые дружные, как салют, хлопки начали скандировать:

— Ше-сте-ро-ву! Ше-сте-ро-ву! А-ню! Ше-сте-ро-ву!

 

Три „мушкетера“

Плюс и минус, как известно, — знаки сложения и вычитания. Но этим не исчерпывается их значение. В школьной практике плюсы и минусы существуют как дополнительные показатели знаний учеников. Пять с плюсом, например — это сверхотлично, превосходно. Бывает и такая отметка — три с «вожжами», то есть с двумя минусами. Это даже скорее не отметка, а знак, определяющий отношение учителя к ученику. Такую оценку ставят в том случае, когда знаний нет, а есть симпатия. Она-то и заставляет учителя выводить вместо полноценной заслуженной двойки «вожжастую тройку».

Салов, Никашин и Орлов — или, как звали их в школе, три «мушкетера» — как раз и были теми счастливчиками, которым вместо двойки часто ставили три с двумя минусами. Веселые и дружные, они отвечали невыученный урок с такой храбростью, что зловещая двойка не решалась усесться в журнале напротив их фамилий.

— Видите ли, — вдохновенно начинал Салов, когда его спрашивали, к примеру, о климате Восточной Сибири, — Сибирь издавна славится своими морозами. Не случайно во время проклятого царского режима она являлась излюбленным местом ссыльных.

— Я не думаю, что ссыльные были влюблены в Сибирь, — с легкой усмешкой возражал учитель.

— Вы совершенно правы! — тотчас соглашался Салов. — Не то чтобы влюблены… Просто их любили туда ссылать. Морозы в Сибири доходят до… В общем, с ртутным термометром там делать нечего.

Класс хохотал. Учитель безуспешно пытался скрыть улыбку. А Салов продолжал с прежним вдохновением:

— В наши дни советский характер простых советских тружеников преодолел вечную мерзлоту Сибири. Из места ссылки она превратилась в цветущий край. Мичуринцы-биологи стремятся к тому, чтобы она стала богатым плодоносящим садом. В годы великих свершений, когда мы успешно штурмуем космос, где царствует абсолютный нуль, Сибирь с ее морозами не может являться непреодолимой преградой.

Салов умолкал и выжидательно смотрел в глаза учителю, будто ждал нового вопроса, уверенный, что ответит на него так же блестяще.

Учитель с грустью спрашивал:

— Не выучил?

— Не то чтоб совсем не выучил… Учил, но не очень, — признавался Салов и добавлял под веселый шумок товарищей: — Ведь я не ошибся… По-моему, все точно: и как раньше — до революции, и как сейчас…

— Берись, Салов, за уроки! — внушительно говорил учитель. — Пора! На одном языке не выедешь, хоть он у тебя и хорошо привешен…

Несколько секунд учитель и ученик вздыхали по очереди: учитель — огорченно, и Салов — с томительным ожиданием. Потом учитель ставил в журнал тройку о «вожжами», а Салов шел за парту.

На уроках русского языка «героем» обычно бывал Никашин. Он обладал внутренним чутьем на язык, и это позволяло ему иногда блеснуть интересной догадкой. Однажды, разбирая слово «берлога», он привел в умиление учительницу, сказав, что берлога происходит от немецких слов: «бер» — медведь и «леген» — лежать. В другой раз он увидел скрытое родство между словами «неделя» и «дело». С тех пор никакие глупости, которыми часто изобиловали его ответы, не могли поколебать учительницу. Даже в самых катастрофических случаях она ставила Никашину три с двумя минусами.

Третий из «мушкетеров» — Орлов — не обладал ни красноречием Салова, ни чутьем Никашина, но зато он был удивительно догадлив, имел кошачий слух и превосходную зрительную память. Когда его вызывали к доске, он поднимался из-за парты медленно-медленно и за это время успевал найти и окинуть взглядом страницу учебника с ответом на заданный вопрос. Если на странице попадались формулы или даты, он запоминал их мгновенно. Остальное приходило само собой в виде чуть слышных подсказок друзей и наводящих вопросов учителя, из которых Орлов умел извлекать очень многое. Его ответы строились приблизительно так:

— Двадцать шестого мая, шестого июня по новому стилю, тысяча семьсот девяносто девятого года, — растягивая слова, произносил Орлов первую цифру, которую он успел заметить на странице учебника по литературе. А в это время его чуткий слух улавливал шепот Салова: «Родился…» — и Орлов уверенно продолжал: — родился Александр Сергеевич Пушкин. В тысяча восемьсот одиннадцатом году… — следовала подсказка: «Лицей!» — Пушкин поступил в лицей.

— В какой? — спрашивал учитель.

— В царский, конечно! — добавлял Орлов.

— В Царскосельский, — поправлял учитель.

— Да-да! В Царскосельский! Я оговорился… В тысяча восемьсот двенадцатом году…

— Подожди, Орлов! — перебивал его учитель. — Ты о детстве поэта расскажи.

— А что именно? — допытывался Орлов. — Детство юного поэта было большое и интересное.

— Расскажи о том, что помогло стать Пушкину великим поэтом: интересовались ли в семье Пушкина литературой, может быть, у них была библиотека, может быть, к ним заходили поэты и писатели. Расскажи о няне, о ее сказках…

— Все ясно! — живо подхватывал Орлов. — В доме Пушкиных в Москве была библиотека. Родители юного Александра Сергеевича были большими любителями литературы. К ним приходили поэты и писатели. Они разговаривали на литературные темы. Была у Пушкина и няня Арина Родионовна. У нее были сказки…

— Как были? — удивлялся учитель. — Она рассказывала их поэту!

— Да-да! — поправился Орлов. — Она часто вечерами в свободное от работы время рассказывала их поэту… юному, конечно… Он тогда еще юный был…

После мучительного длинного и несвязного рассказа в журнале появлялась очередная тройка с «вожжами».

Двоечников прорабатывали на сборах отряда. Им помогали избавляться от хвостов. А троечники, даже если у них в дневниках красовались жирные «вожжи», не вызывали опасений. В ведомости в колонках оценок за четверть «вожжи» не выставлялись. Там писалось кисло-сладкое словечко «удовлетворительно». Оно обеспечивало переход в другой класс.

Получив ведомости, три «мушкетера» пробегали глазами по сплошным «удочкам», и Салов произносил с облегчением:

— Что и требовалось доказать!

Опасность снова отдалялась на целую четверть, и три друга со спокойной душой отдавались своему любимому занятию — фехтованью.

Эта страсть захватила их давно — в третьем классе, когда Салов впервые открыл книгу Дюма и познакомился с храбрым гасконцем Д’Артаньяном. В течение недели отважный мушкетер завоевал сердца еще двух мальчишек — Никашина и Орлова. А через несколько дней самодельные сабли, шпаги и рапиры скрестились в воздухе. Поединки возникали всюду: на лестничных площадках, во дворе дома, в школьных коридорах. Бои шли с переменным успехом.

Руки у друзей всегда были в ссадинах и синяках. Но их боевой пыл не угасал, несмотря на раны и постоянные нарекания матерей.

Однажды горячая схватка разгорелась в скверике у трамвайной остановки. Секундантом был Орлов. Бились Салов и Никашин. Шпаги так и мелькали. Разгоряченные мальчишки не заметили, как к ним подошел стройный, подтянутый мужчина. Он постоял, посмотрел и, когда Никашин, сделав неожиданный выпад, ткнул шпагой Салова в грудь пониже ключицы, сказал:

— Хорошо работаете!

Мальчишки расцвели от похвалы. Взрослые всегда их ругали за эти поединки, а тут раздались слова одобрения.

— Мы любого победим! — похвастался Никашин. — Втроем всю улицу вызвать можем!

— Ну-у! — удивился мужчина. — Дай-ка мне твое оружие!

Он взял у Орлова палку, отдаленно напоминающую тяжелый тевтонский меч, и произнес с вызовом:

— Нападайте! Вдвоем…

— Это вы… серьезно? — недоверчиво спросил Салов.

— Самым серьезным образом!

Мальчишки переглянулись и с двух сторон накинулись на мужчину. Первым нанес удар Никашин. Вернее, не нанес, а только хотел нанести, но его шпага, встретившись с оружием противника, выскользнула, как живая, из рук и упала метрах в трех. Через какую-то долю секунды туда же полетела и шпага Салова. Они лежали рядышком на земле, и мальчишки, разинув рты, смотрели на них, ничего не понимая.

— Деретесь вы напористо, смело, но кустарно, — подвел итог незнакомый мужчина. — А фехтованье — это искусство! Если хотите заниматься серьезно, — приходите ко мне завтра на стадион. Спросите Скуратова.

Ребята, конечно, приехали и с тех пор стали заниматься в секции фехтования у мастера спорта Скуратова.

Тренер относился к ним по-отечески, но требовал точного выполнения всех условий. А их было много: утренняя зарядка, ежедневная пробежка на три-пять километров, занятия различными видами спорта и хорошая учеба в школе. Все, что касалось физкультуры, мальчишки приняли безоговорочно. Но последнее условие они встретили без энтузиазма.

— А по-нашему мнению так, — высказался Никашин: — Если на второй год не остаешься, — значит, учишься хорошо!

Скуратов понял, что у ребят дела с учебой обстоят неважно.

— Чтобы не было недоразумений между нами, — сказал он, — запомните: за двойку — вон из секции!

— На неделю! — предложил Салов.

— Навсегда! — твердо ответил тренер. — Каждую субботу являться ко мне с дневником. И вообще я что-то не совсем понимаю ваше отношение к учебе. Может быть, вы мне растолкуете?.. Только начистоту!.. Помню, когда я учился, мы дрались за пятерки!

— Было когда-то! — согласился Орлов. — Только нам это не нужно!..

— Это как же так? Почему? — удивился Скуратов.

И мальчишки попытались объяснить ему свою точку зрения. Говорил больше Салов. Остальные дружно поддакивали.

— Нам пятерки не нужны — все равно на работу после школы пойдем. А там а плюс бэ в квадрате никому не потребуется. Пошел на работу — знай свое дело: вкалывай! И вся школьная премудрость тебе ни к чему!

— По-твоему, выходит, на работе никакие знания не нужны? — спросил Скуратов.

— Нужны, да не школьные, — ответил Салов. — Мне отец рассказывал, что он журналистом стал не в школе и не в университете. Там ему только диплом выдали, а писать он научился в газете, когда проработал два года… Или вот спорт… Ну на что спортсмену физика или химия? Мускулы нужны, ловкость, а не аш два о или формулы всякие!

Скуратов не стал переубеждать трех друзей, потому что видел: слова не помогут.

Тренер побывал в школе, разговаривал с учителями, очень внимательно посмотрел диктовки трех «мушкетеров» и выписал в блокнот все ошибки, допущенные ребятами.

* * *

Приближались первые внутрисекционные соревнования. Раньше юные фехтовальщики проводили между собой только учебные бои. Теперь пятнадцать мальчишек готовились к настоящим боевым схваткам, которые должны были выявить самого искусного фехтовальщика. Многие думали, что первенство завоюет Никашин.

Шансы Салова и Орлова тоже оценивались высоко. Им прочили места в первой пятерке.

За несколько дней до соревнования Скуратов неожиданно объявил, что в турнирную таблицу будут включены не все.

— Сначала проведем отборочные состязания, — сказал он. — Бег на три километра, прыжки в длину и метание диска. Кто окажется последним, тот лишается права участвовать в соревновании.

Бег, прыжки и метание диска входили в обязательный комплекс тренировочных занятий. Каждый член секции приблизительно знал свои возможности в этих видах спорта. Салов, Никашин и Орлов без волнения выслушивали Скуратова. Им ничто не угрожало. Многие уступали им и в беге, и в прыжках, а что касается диска, то трое друзей метали его дальше всех. Преимущество было небольшим — когда метр, когда полметра. Но никому в секции не удавалось преодолеть эти 50–100 сантиметров и догнать «мушкетеров».

В день отборочных состязаний стояла ясная, но ветреная погода. Когда мальчишки выскочили из раздевалки и выстроились, ветер вздыбил им волосы и так нажимал в спины, точно хотел вытолкать ребят из строя, закружить их и унести к заливу, где над пристанью с самого утра висели штормовые сигналы.

Яхтклуб и лодочная станция не работали: море разыгралось не на шутку. Да и стадион был безлюдным. Но ребята знали, что Скуратов не отменит состязание. Не было еще случая, чтобы погода помешала тренеру проводить очередное занятие. Мальчишки бегали в грозу и ливень, ходили на лыжах в любую метель, плавали в холодную погоду. Ничто не могло нарушить железный график Скуратова.

— Воля — как тело! — любил говорить он. — У воли тоже есть мускулы, и их надо тренировать!..

Начали с метания диска.

— Условия такие, — пояснил тренер: — Каждый самостоятельно определяет все, что касается метания, — и место, и направление. Кому как удобно… Метать один раз — никаких проб и повторов! Учтите ветер… Салов, начинай!

Салов для форса послюнил и поднял кверху палец, хотя направление ветра было достаточно очевидным. Диск удобно улегся на руке. Взмах, поворот — и тяжелая металлическая тарелка полетела в ту сторону, куда дул ветер. Салов рассчитывал на его помощь и надеялся сегодня перекрыть свой рекорд. Но безжалостные цифры рулетки показали, что диск упал на два метра ближе, чем обычно.

В строю зашушукались, а Скуратов сдержанно произнес:

— Я просил учесть ветер… Есть такая наука — аэродинамика. Спортсмену необходимо знать ее законы.

По строю опять пробежал шепоток.

Вторым тренер вызвал Никашина. Тот посмотрел на сконфуженного приятеля, пожал плечами и приготовился метать диск против ветра. Это противоречило здравому смыслу. Но после неудачи Салова и колких слов Скуратова приходилось идти против устоявшихся понятий. Никашин метнул диск и не поверил своим глазам: диск шел по воздуху легко, будто встречный ветер поддерживал его снизу. Рулетка подтвердила зрительное ощущение: Никашин улучшил свои показатели на два метра.

Когда все пятнадцать мальчишек метнули диск, самая маленькая цифра стояла против фамилии Салова.

Скуратов подошел к нему и с беспощадной прямотой сказал:

— До свиданья!.. Приходи после соревнований. Поучи… — он прищурился и закончил: — Аэродинамику в школе не проходят. Но и в школьной физике пытливый спортсмен найдет для себя немало полезного. Вот и поучи ее в свободное время.

Салов обиделся и ушел со стадиона. А состязания продолжались.

— Орлов! Готовься к прыжку! — произнес Скуратов.

Орлов вышел из строя и растерянно огляделся вокруг. Еще вчера он не задумываясь прыгнул бы по ветру. Но теперь, после метания диска, который, как выяснилось, необъяснимым образом летел против ветра дальше, Орлов заколебался. Мысли заметались, и он, чувствуя, что тянуть больше нельзя, разбежался против ветра, прыгнул и, ощущая каждым сантиметром своего тела упругое сопротивление, шлепнулся на песок.

Еще в воздухе он понял, что прыжок не удался. Приземлившись, Орлов даже не посмотрел назад — на расстояние, которое он пролетел над землей. Безнадежно махнув рукой, он отошел в сторону.

Скуратов вызвал Никашина.

— Прыгай по ветру! — предупредил его Орлов и больше до конца состязаний по прыжкам не произнес ни слова. Он стоял и смотрел на ребят, которые, один за другим пружинисто отталкиваясь от планки и поджав ноги, проносились над разрыхленным песком. В голове у Орлова роились обрывки каких-то правил, формул, параграфов. Вспоминалось, что когда-то в школе учитель рассказывал о сопротивлении среды, ставились опыты. Он силился восстановить все это в памяти, но она, как испорченный механизм, подсовывала другие, ненужные сейчас сведения.

Скуратов объявил результаты. Показатели Орлова были самые плохие. Тренер подошел к нему и так же, как Салову, сказал:

— До свиданья! Приходи после соревнований.

Орлов был так огорчен, что тренер невольно смягчился и подумал, не слишком ли сурово наказал он ребят. И все же Скуратов решил довести до конца свой план.

— Орлов! Пойдешь сейчас к Салову, — добавил он. — Сидите дома и ждите моих приказаний!

В глазах Орлова блеснула надежда.

— Иду! — с готовностью ответил он.

Трехкилометровую дистанцию последний из трех «мушкетеров» пробежал легко. Испуганный провалом друзей, он выжал из себя все, что мог, и пришел к финишу вторым. Но радости он не испытал. Ему было неловко перед товарищами, отправленными домой.

Когда Скуратов зачитал список допущенных к соревнованиям, у Никашина сжалось сердце. Обида за друзей оказалась сильнее всего.

— Если вопросов нет, — можно разойтись! — сказал Скуратов.

— У меня… Хотя это и не вопрос. Прошу не включать меня в соревнования, — заявил Никашин.

Ребята, все двенадцать человек, как один, уставились на него. Удивился и Скуратов.

— Почему? — спросил он.

— Если бы меня вызвали первым метать диск, я бы тоже метнул его по ветру. Вы должны были объяснить что и как… И вообще без Салова и Орлова я не могу! Это нечестно!

Скуратов выслушал Никашина, не ответил, но и не распустил ребят.

— Нале-во! — скомандовал он. — В раздевалку шаго-ом марш!

Когда все оделись, Скуратов усадил ребят вокруг себя.

— Вот теперь поговорим! — произнес он. — Из года в год вы только и делаете, что слушаете учителей. Вам объясняют, как надо писать, считать, рассказывают, из чего состоит воздух, вода, почему движется паровоз, летит самолет. Бесконечные объяснения! И это необходимо. Если бы каждый без объяснений, самостоятельно доходил до всего своим разумом и опытом, наука не тронулась бы с места. Одной человеческой жизни не хватило бы, чтобы сделать выводы, составить формулы, доказать теоремы, которые вы получаете в готовом виде за одну неделю, а иногда и за один день. Люди поколениями собирали их, выстраивали в систему, записывали, сохраняли для потомства, чтобы никому не пришлось открывать открытую Америку.

Скуратов оглядел приумолкших мальчишек, остановил свой взгляд на Никашине и продолжал:

— Вы привыкли к постоянным объяснениям. Они надоели вам. Некоторые из вас перестали их ценить. Вот почему сегодня я поставил двух ваших товарищей в положение первооткрывателей, чтобы они поняли, какой ценой достается личный опыт. Результаты вы видели: Салов провалился, метнув диск по ветру, а Орлов, не разобравшись что к чему, прыгнул против ветра и тоже очутился вне соревнования.

Скуратов снова посмотрел на Никашина и заговорил другим тоном:

— Теперь отвечу тебе. Я ценю твое отношение к товарищам и готов их простить. Можешь написать записку, что я разрешаю участвовать им в соревнованиях, но с одним условием: ровно в восемнадцать ноль-ноль они должны быть на углу своей улицы — там, где у вас аптека. Придут вовремя — получат амнистию! Подчеркни слово «аптека», а то спутают еще.

Никашин сидел и хлопал глазами, а когда понял, что Скуратов не шутит, вскочил.

— Разрешите, я сбегаю за ними! Скорее будет!

— Нет! Сделаем сюрприз — пошлем твою записку, а мы с тобой пойдем к аптеке и встретим их.

Никашина упрашивать не пришлось. Бумага и карандаш нашлись, и через минуту радостное послание было готово.

* * *

— Ты не спутал? — в который раз спрашивал Салов.

— Нет! — уверенно отвечал Орлов. — Он так и сказал: иди к Салову и жди моих приказаний.

— Почему же ничего нет?

— Почем я знаю… Что-нибудь будет!.. Наверно, он разрешит нам участвовать в соревнованиях.

— Ты думаешь?

— Думаю! Попугал — и хватит! Он ведь нарочно все подстроил, чтобы доказать!

— Слушай! — Салов потупил глаза. — Может, и правда тут эта самая аэродинамика есть… когда диск летит?

— А ты сомневаешься! Конечно, есть! А вот когда сам прыгаешь, — нету! Закон полета разный… Сопротивляемость среды… Помнишь?.. Против ветра я бы никогда не прыгнул… Сегодня просто чушь какая-то нашла… А с диском он тебя здорово подвел! На всю жизнь эту аэродинамику запомним! Надо будет почитать про нее…

Кто-то позвонил. Мальчишки подбежали к двери. На лестнице стоял незнакомый парнишка. Он протянул записку и молча пошел вниз.

Сначала Салов прочитал послание Никашина, потом Орлов. «Ребята! Виталий Михайлович сменил гнев на милость! Он разрешит вам участвовать в соревнованиях, если вы ровно в 18.00 придете на угол нашей улицы, где оптека. Будем вас ждать. Ура! Главное — не опоздайте, а то все пропадет!»

Мальчишки взглянули на часы и разом улыбнулись. Было без четверти шесть.

— Я говорил! — сказал Орлов. — Он только попугал! Давай скорей!

Во дворе Орлов ухмыльнулся, развернул записку, еще раз прочитал ее и подтолкнул локтем Салова:

— Смотри, какой ляп дал наш знаток русского языка «оптика» он пишет через «е»!

Друзья рассмеялись. Это была непростительная, по их мнению, ошибка. Магазин с вывеской «Оптика» находился рядом с их домом, на углу. Ребята проходили мимо броской вывески раз по десять в день. И после этого не знать, как пишется слово «оптика»!

Без десяти шесть мальчишки подошли к оптическому магазину, с большими синими очками над входом, и, как два швейцара, встали у дверей на углу улицы. За десять минут они до боли накрутили шеи, поворачивая головы то влево, то вправо. Прошло еще четверть часа… Ни Скуратова, ни Никашина!

Когда круглые часы над входом в магазин оптических товаров показывали половину седьмого, Салов сказал:

— Раз он выкинул такую шуточку, я ему больше не друг!

— Я тоже! — присоединился Орлов. — Пошли домой!

Мальчишки в последний раз оглядели улицу и побрели на свой двор. Медленно, точно больные, поднимались они по лестнице, а сверху раздавался отчаянный стук в чью-то дверь.

— Никак к нам барабанят?

Салов прислушался и побежал наверх. Орлов — за ним. Когда они добежали до площадки второго этажа, стук оборвался и навстречу им, чуть не плача от досады, скатился по лестнице Никашин.

— Где вас носит? — кричал он, потрясая кулаками. — Я думал, звонок испортился!.. Почему не пришли?.. Записку получили?

Салов сунул ему под нос мятый комок бумаги.

— Мы-то, дураки, пришли, — холодно произнес он. — При-шли! Понял? А теперь убирайся от нас! Мы тебе не друзья!

Никашин выпучил глаза.

— Ку… ку… да вы пришли?

Салов развернул бумажку, поднес ее к глазам Никашина.

— Ты писал?

— Я! А кто же еще?

— Так вот — туда и приходили!

— Не ври! — Никашин ощетинился, как еж. — Не ври! Мы вас ждали до четверти седьмого! И Скуратов ждал — может подтвердить! Ни на миг от аптеки не отходили!

Салов и Орлов переглянулись, а затем оба уставились на Никашина.

* * *

Два дня ребята дулись друг на друга. Салов и Орлов во всем винили Никашина и называли его насмешливо знатоком русского языка. А Никашин огрызался, доказывал, что и они не лучше.

— «Оптика» пишется через «и»! — убежденно говорил он. — Только дураки могли подумать, что я напишу это слово через «е», — значит, «аптека»! Осел и тот бы догадался! В крайнем случае, если вы уж такие тупоголовые, одному надо было идти к аптеке, а другому к оптике!

Ругались до хрипоты. А в душе все трое понимали, что Скуратов дал им хороший урок.

На третий день мальчишки помирились. Да и как можно было сердиться на Никашина, который ради друзей отказался от соревнований.

Обида на Скуратова держалась дольше. Но и она постепенно растаяла. После соревнований три «мушкетера» явились на стадион. Скуратов принял их с прежней приветливостью. Он ни словом не напомнил прошлое. Тренер смотрел в будущее.

— Теперь договоримся так, — сказал он: — За тройку — вон из секции!

Ребята не возражали.

 

Морские раковины

Вера Удальнова — звеньевая из шестого класса — была самой бойкой во всей школе. И звено у нее было горластое и ершистое, особенно девчонки. Чуть что — они мигом сбегались, и тогда обидчику приходилось несладко.

Вера была дочерью пограничника, погибшего в схватке с врагом. Шпион появился с моря. Вся школа знала место на городском пляже, где произошла трагедия.

После гибели отца девочка долго болела. Но характер у нее не изменился. Она не увяла, не обмякла. Наоборот — стала еще более решительной и бойкой.

Проходя по пляжу, Вера ревниво смотрела на место гибели отца. Если там располагалась компания, которая почему-либо не нравилась девочке, она без стеснения подходила и говорила прямо и резко:

— Здесь погиб пограничник, а вы расселись! Пройдите на другое место!..

И люди поспешно уходили, конфузливо поглядывая на странную девочку с алым галстуком.

Несколько месяцев назад у Веры появился отчим. Она отнеслась к этому довольно спокойно и рассудительно.

— Кто он? — спросила она у матери.

— Он, Верочка, тоже вроде пограничника… Нашего папу знал… Другом был ему…

— Хорошо, мамочка! Только не заставляй меня называть его папой. Если получится само, — пускай получится! А не получится, я буду звать его дядей…

— Петей… — робко подсказала мать.

— Дядей Петей, — повторила Вера.

Так в маленьком белом домике у городского парка снова после долгого перерыва поселился мужчина. Вера сразу же сравнила его с отцом. Сравнение было не в пользу дяди Пети. Невысокий, голубоглазый, с тихим голосом и плавными движениями, он ничуть не напоминал отца — настоящего вояку, с громовым голосом и густыми бровями, нависавшими над серо-стальными глазами. «Какой же он пограничник?» — подумала Вера про дядю Петю и недоверчиво посмотрела на его погоны с тремя звездочками.

Дядя Петя не делал Вере никаких приятных сюрпризов, ничего не дарил и даже не присматривался к девочке. По крайней мере, она не чувствовала обременительного внимания с его стороны.

Первый серьезный разговор между ними произошел на улице.

Звено Веры входило в состав добровольной дружины. Пионерский патруль каждый день до наступления темноты прогуливался по городу и следил, чтобы не топтали газоны, не рвали цветы, не мусорили на пляже.

Однажды девочки заметили маленького спекулянта морскими раковинками.

— Прямо со дна моря! — голосисто зазывал он покупателей. Побольше — руп, поменьше — пятьдесят копеек! Свеженькие! С морским прибоем! Так и гудят!

Звено Веры окружило продавца.

— Из какой школы? — сурово спросила Удальнова. — Пионер?

Мальчишка увидел вместо любопытных глаз приезжих, падких до экзотических даров южной природы, строгие глаза местных девчонок. Руки у него дрогнули, раковины посыпались из холщового мешка.

— Где живешь? — продолжала допрашивать Вера, но голос ее заметно потеплел. Пожалев растерявшегося мальчишку, она наклонилась и стала собирать упавшие раковины. Мальчишка воспользовался удобным моментом. Он подпрыгнул, как козел, и помчался вверх по улице, звонко шлепая босыми ногами по асфальту. Бежал он так быстро, что ни одна из девочек не попыталась его догнать.

— Упустили правонарушителя? — услышала Вера знакомый голос.

К пионерскому патрулю подошел дядя Петя.

— Кто же знал, что он такой длинноногий! — с досадой ответила Вера. — Ему физкультурой заниматься, а не спекуляцией!.. Все равно мы его поймаем!

— А других ловите? — спросил дядя Петя. — Взрослых, например?

— Со взрослыми спекулянтами труднее, — ответила Инга Внукова. — Мы, как увидим их, так милиционера зовем. Но милиция какая-то вежливая пошла. Дали бы нам власть, мы бы мигом навели порядок!

Дядя Петя прищурился, склонил голову, обнял девочек за плечи и сказал:

— Хотите, я дам вам один совет и помогу навести порядок?

Девочки переглянулись и выжидательно уставились на дядю Петю.

— Я достану вам акваланг, научу пользоваться им и покажу, где в море много раковин. Вы их будете раздавать без всякой платы. Вот и кончится спекуляция: никто не выдержит такой конкуренции!

Девочки запрыгали от радости. Даже Вера, поддавшись теплому чувству, ласково прикоснулась к рукаву дяди Пети. Между густыми, как у отца, бровями пролегла морщинка удивления. Акваланг был давней мечтой девочки, но Вера никогда не высказывала ее при дяде Пете. «Что это — случайное совпадение, или он сумел отгадать желание?» — подумала Вера.

Возгласы подруг не дали ей сосредоточиться.

— Когда?

— А где будем учиться плавать?

— До самого дна можно будет донырнуть?

Дядя Петя не успевал отвечать на все вопросы, но Верин вопрос он не пропустил. Она спросила, будут ли баллоны с кислородом или только одна маска.

— Конечно, будут! — ответил он. — И постараюсь, чтобы они никогда не пустовали!..

* * *

В воскресное утро из школы с чемоданчиками в руках вышли пионеры. Можно было подумать, что они собрались на прогулку. Выйдя за школьную ограду, они разошлись в разные стороны. Одни направились к базару, другие на пляж, третьи к дендрарию.

Вскоре в местах, облюбованных продавцами раковин, самшитовых безделушек и бутылок, окрашенных под цвет древесного ствола, появились пионерские патрули.

На этот раз они не пытались задерживать малолетних спекулянтов и не звали на помощь милиционера. Они раскрыли чемоданчики с отборными морскими раковинами и вывесили плакат: «Товарищи приезжие! Гости нашего города! Спешите получить на память о Черном море подарок от местных пионеров!»

Патрули вышли рано, когда торгаши еще были дома. Всякому, кто подходил, привлеченный ярким плакатом, пионеры задавали только один вопрос:

— Вы откуда?

Им называли самые разные города и области страны. После этого патрульный вежливо предлагал:

— Выбирайте любую и передавайте привет пионерам вашего города!

Запас раковин быстро истощался, но их все-таки хватило до прихода торгашей. Удивленные, они смотрели на плакат, на пионеров, на раковины и уходили. Одним стало неловко раскладывать свой товар, а другие решили переждать: не каждый же день будет повторяться такое безобразие.

Вера Удальнова с Ингой Внуковой раздавали раковины на углу той улицы, где от них убежал маленький спекулянт. Они уже давно забыли о нем. Но мальчишка сам напомнил о себе. Вера издали приметила его холщовый мешочек и подтолкнула подругу:

— Ну уж сегодня я его не упущу! Если придется бежать за ним, — побегу я, а ты оставайся с чемоданом!

Мальчишка, ничего не подозревая, приближался к перекрестку, беззаботно помахивая мешочком. Прочитав плакат, он не сразу понял, что это такое. Зато раковины в чемодане неприятно поразили его. Обычно перекресток никто другой не занимал. Это было его владение. Мальчишка посмотрел на непрошеных конкурентов, узнал их и мигом повернул назад.

Вера бросилась догонять его. Услышав, что за ним гонятся, мальчишка чаще засверкал пятками, свернул с тротуара на мостовую, проскочил под носом у такси и скрылся в аллее. Длинная вереница машин отрезала Веру от мальчишки. А когда улица освободилась, маленький торгаш был в конце аллеи.

«Сейчас обернется!» — подумала Вера и спряталась за стволом магнолии.

Беглец остановился, кинул быстрый взгляд назад и вошел в калитку.

Вера внутренне посмеялась над наивным мальчишкой и направилась к той же калитке. Она оказалась запертой. Большая серая овчарка, лежавшая по ту сторону железной ограды, недружелюбно уставилась на девочку.

Собака не лаяла, не скалила зубы. Она внимательно наблюдала. Когда Вера постучала в калитку, чтобы вызвать кого-нибудь из дома, овчарка прыгнула на высокое крыльцо и пропала за полуоткрытой дверью. Через минуту собака вновь показалась на крыльце. За ней вышла молодая красивая женщина с кистью в руке.

— Ты ко мне, девочка? — спросила она глубоким грудным голосом.

— К вам! — ответила Вера и добавила: — Может быть, и не к вам. Я пока не знаю… Мне нужно поговорить с мамой того мальчика, который только что вошел сюда. Это вы?

— Ты ошиблась, девочка! — возразила женщина. — Сейчас сюда никто не входил. Я с утра сижу за картиной — никуда не отходила от мольберта. У меня есть сын, но он болен — простудился, третий день не гуляет. Больше никого в доме нет. Ты что-то путаешь.

— Простите, пожалуйста! — сказала Вера. — Наверно, я недоглядела. А вы не знаете, нет ли в соседних домах мальчика с холщовым мешочком для раковин. Он их часто продает. Бегает босиком… И быстро бегает — не догонишь!

— Не знаю, как тебе и помочь! — женщина улыбнулась. — Мальчиков с морскими раковинами я встречала. Да и мой Николашка часто возится то с крабами, то с морскими раковинками. Ну, а насчет того, что босиком, то ведь летом это не редкость!..

Вера отошла от калитки, совершенно сбитая с толку. Она медленно прошлась по аллее. Слева и справа стояли похожие друг на друга домики с одинаковыми железными решетками, со стандартными калитками на двух петлях…

* * *

Поздно вечером, закончив неотложные дела, майор Драгин вспомнил о донесении одного из постов наружного наблюдения. Это донесение поступило в середине дня и заставило скупого на улыбку Драгина громко рассмеяться. Он и сейчас улыбнулся, достал из сейфа рассмешившее его донесение, перечитал скупые строки и приказал вызвать своего помощника — старшего лейтенанта Петра Смирнова.

Петр Захарович уже собирался домой. Там его должны были ждать приятные новости. «Как-то прошел у Веры этот день?» — подумал Петр Захарович. Он знал о всех приготовлениях и даже помогал пионерам составить текст плаката и наметить пункты раздачи раковин. «Будет сегодня рассказов!»

Неожиданный вызов к начальнику заставил Петра Захаровича отложить мысли о доме. Старший лейтенант подтянулся и прошел в кабинет майора.

Драгин встретил его вопросом:

— Помнишь, на днях мы приняли решение — снять наружное наблюдение с одного объекта?

— Помню!

— Долго наблюдали — ничего! Нынче был последний день. И что ты думаешь? Как раз сегодня пост засек интересного визитера!

Петр Захарович привстал. Голубые глаза его потемнели и сузились.

К этому объекту — маленькому одноэтажному домику, а вернее, к его хозяйке, молодой миловидной женщине, — тянулась тоненькая ниточка подозрения, возникшего три года назад.

Дело о трагической гибели пограничника Удальнова — отца Веры — и о самоубийстве шпиона вел Петр Захарович. Сведения достались ему скудные.

Друг Петра Захаровича — пограничник Удальнов — был в отпуске. В день своей гибели он с утра вышел на рыбалку. Дальнейшие события Петр Захарович восстановил со слов очевидцев.

Вероятно, Удальнов каким-то образом распознал шпиона и пошел за ним по пляжу. Трагедия разыгралась после того, как в группе местных мальчишек, загоравших у самой воды, раздался восторженный возглас:

— Пограничник идет!

Шпион обернулся и выстрелил в Удальнова. Пограничник бросился на него. Произошла короткая схватка. Шпион выстрелил еще раз. Удальнов упал. Убийцу обезоружили отдыхавшие на пляже мужчины. Они же рассказали, что пограничник перед смертью произнес несколько слов: «Он с моря… Ищите женщину…»

Пока перевязывали Удальнова, шпион сумел принять яд.

Вот и все факты, которыми располагал Петр Захарович. После долгого кропотливого труда он все-таки нащупал одну ниточку. Она была очень непрочной. Такая ниточка не могла дать простора для активных действий. Пришлось ограничиться пассивным наблюдением в надежде получить новые данные. Тщательное наружное наблюдение в течение длительного периода ничего не дало.

Женщина из маленького одноэтажного домика жила на пенсию, которую получала за мужа, погибшего в боях под Берлином. Был у нее и дополнительный заработок. Местная артель, выпускавшая цветные скатерти и покрывала, давала ей заказы на образцы рисунков.

Сразу после войны женщина усыновила безродного мальчонку. Но он умер. Тогда она усыновила второго. Он и сейчас жил с ней. Петр Захарович знал о том, что этот мальчонка торгует раковинками. Больше ничего предосудительного ни за ним, ни за женщиной не было замечено. Наружное наблюдение решили снять. И вдруг — в последний день — интересный визитер!

Вот почему привстал Петр Захарович и глаза у него потемнели.

— Очень интересный визитер! — повторил Драгин. — Его, конечно, не упустили. И вот что выяснилось: побывав на объекте, визитер купил два эскимо. Затем на углу соседней улицы он встретился с помощником, вручил ему одно эскимо, второе съел сам. Ну, а в конце концов этот визитер заявился… Куда, ты думаешь?

Петр Захарович смотрел на Драгина недоуменными глазами.

— В твой дом, — закончил майор. — И оказался этот визитер…

— Верка? — спросил Петр Захарович.

— Она самая! Твоя бой-девка!

Оба рассмеялись.

— Это я тебе в порядке шутки рассказал — на ночь, чтобы лучше спалось! — пояснил Драгин. — Наружное наблюдение, несмотря на новые данные, сняли. А ты все-таки ради любопытства поинтересуйся у своей дочери, что ее туда привело.

— Знаю, что ее привело. Мальчишка! Однажды этого спекулянтишку заметили, но он убежал. А сейчас, наверно, второй раз попался.

— А ты все-таки проверь! — сказал Драгин и попрощался с Петром Захаровичем. Но тут зазвонил телефон: Москва просила дать справку по срочному делу. Пришлось обоим задержаться.

Петр Захарович пришел домой совсем поздно и все пионерские новости узнал не от Веры, а от жены. Вера уже спала. Утром получилось наоборот. Петр Захарович еще не встал, а за Верой забежала Инга. Они забрали акваланг и пошли к морю: надо было пополнить запас раковин.

Добыча раковин в звене Веры была поставлена на широкую ногу. Работали в три смены по три человека. Двое сидели в лодке, третий опускался на дно. Такая работа никому не надоедала. Другие звенья настойчиво добивались, чтобы их включили в трудовой график. Но Вера была неумолима. Аквалангом пользовалось только ее звено.

В первую смену, кроме Веры и Инги, работала Рая Кленова. Лодка ее отца служила звену экспедиционным кораблем. Когда Инга с Верой прибежали к морю, лодка уже стояла у берега, а Рая в купальном костюме лежала на песке и от нечего делать смотрела на самоходную баржу, медленно выраставшую на горизонте.

— Как вода? — крикнула Вера.

— Теплынь! Двадцать четыре градуса! — ответила Рая. — И прозрачная, как стеклышко! Поехали быстрее! Нам сегодня сто штук норма.

Девочки сели в лодку. Берег медленно поплыл назад.

На море был полный штиль. Только легкая рябь шла от огороженной буйками купальни — там уже кто-то плескался. Солнце еще не жгло. Оно ласкало теплыми лучами. Вдали резвились дельфины. Они гонялись друг за другом, выскакивали на поверхность, изогнув колесом спину. И казалось, что это не стая, а одно длинное живое существо — гигантская водяная змея.

— Приручить бы одного дельфинчика! — мечтательно сказала Рая. — Как человек-амфибия у Беляева.

— Чего захотела! — возразила Инга. Она не любила читать фантастических книг. Беляев не был у нее в почете. — Ты лучше скажи спасибо, что у нас акулы не водятся! А то было бы, как в «Последнем дюйме»!

— Он сам виноват! — ответила Рая. — Из-за денег полез на гибель. У нас так не бывает! И вообще море у нас ласковое, добренькое. Оно беду не приносит!

— Приносит! — зло сказала Вера.

Девочки поняли, что случайный разговор больно задел Веру. Рая покраснела.

— Прости, Вера! Я не подумала! — смущенно сказала она.

* * *

Больше всего раковин было в трехстах метрах от купальни, принадлежащей санаторию. Здесь, на глубине, раскинулось настоящее царство моллюсков. Они густо расселились на сравнительно небольшом участке морского дна. Чтобы попасть на это место, надо было плыть по прямой так, чтобы нос лодки смотрел на маяк, а корма — на темную горловину железнодорожного туннеля. Двигаясь этим курсом, лодка достигала точки, с которой открывался чудесный вид на ледяную шапку одной из горных вершин. Тут и нужно было искать раковины.

Рая не сбилась с курса. Как только справа из-за зеленых отрогов гор показалась узкая белая полоска ледяной шапки, она остановила лодку. Подруги помогли Вере застегнуть ремни баллонов, подали сетку, с которой обычно ходят в магазин за продуктами. Девочка спустилась с кормы в воду и ушла под лодку.

На дне Веру окружил удивительный подводный мир. В призрачном свете дремали водоросли. Лениво перебирал угловатыми лапами краб, засевший между двух камней. Вяло двигали жабрами какие-то рыбешки, неподвижно повисшие в воде.

Когда Вера в первый раз опустилась на дно, подводный мир очаровал ее. Она забыла о раковинах и минут десять любовалась таинственными переливами красок. Теперь это было уже привычным. Девочка не стала тратить время. Она быстро приметила краешек раковинки, спрятавшейся за лиловым бугорком, — и первая добыча попала в сетку.

Вера собирала раковины, как собирают грибы в лесу. Только она не шла, а плыла, раздвигая скользкие космы водорослей. Одни раковинки были пустые, в других жили мягкотелые хозяева — моллюски. Девочка бросала в сетку и пустующие и занятые раковинки. Она радовалась, что груз с каждой минутой становится тяжелее.

Ничто не отвлекало ее от работы. Под водой стояла тишина. Лишь вверху несколько раз раздавались всплески. По дну, чередуясь, пробегали то светлые, то темные полосы. Вера поднимала голову и видела смутные очертания человеческого тела. Это ее не удивляло. Среди отдыхающих попадались хорошие пловцы. В спокойную погоду они заплывали далеко от берега.

Медленно продвигаясь вперед, девочка достигла невысокой каменистой гряды. В прошлый раз она собрала тут очень много раковин. Казалось, что моллюски задумали переселиться поглубже в море, поползли по дну, наткнулись на гряду, не смогли перебраться через нее и остались лежать около камней.

Но сегодня раковинки попадались реже. Вера поплыла вдоль гряды, а потом решила заглянуть на ту сторону каменистого вала и легонько оттолкнулась от дна ногой.

Когда ее глаза очутились на уровне верхнего камня, она увидела свое отражение: та же маска, те же баллоны за спиной, такие же зеленые ласты на ногах.

На самом деле за грядой плыл другой аквалангист, и девочка через мгновенье поняла это. Она ухватилась за камни и притаилась, сдерживая дыхание.

Вера не смогла бы объяснить, что заставило ее спрятаться. Просто встреча с человеком под водой не так обычна, как встреча на улице.

Прильнув к скользким камням, Вера несколько минут наблюдала за незнакомцем. Он плыл размеренно и экономно, не торопясь, но и не мешкая. Он не заметил девочку, а Вера успела его рассмотреть. Это был мускулистый мужчина с волосатой грудью. Его акваланг отличался от Вериного аппарата большим размером баллонов, между которых вдоль спины проходил длинный металлический стержень с утолщением на верхнем конце.

В метре от аквалангиста и чуть повыше его плыл какой-то круглый темный предмет, привязанный к поясу тонкой бечевкой. Вера долго не могла понять, что это такое. Потом она догадалась: за пловцом тянулся на привязи обыкновенный волейбольный мяч.

Мужчина доплыл до гряды, опустился на дно, поднес к маске руку, на которой блеснули не то часы, не то компас. Он осторожно перевернул несколько крупных камней, снял ласты и бросил их в одно из образовавшихся углублений. Затем он присел на корточки, отстегнул ремни и, не отвинчивая воздушного шланга, положил туда же баллоны с металлическим стержнем.

Вера удивилась: что за странный аквалангист, что он собирается делать? Но, прежде чем она нашла ответ на свои вопросы, незнакомец сдернул с лица маску, положил ее на баллоны, ловким движением накрыл все это парой плоских камней и стремительно поплыл вверх…

* * *

Трудное это дело — ждать. Но девочкам, оставшимся в лодке, скучать не пришлось. Сначала они разговаривали о Вере, о самоходной барже, медленно подходившей к причалу, а потом их внимание привлекла какая-то художница. Ее лодка проплыла мимо. На носу был укреплен широкий подрамник. На специальной скамейке лежал набор разноцветных тюбиков с красками. Холстина, натянутая на подрамник, с одной стороны белела, как парус, а с другой — на ней проступали контуры знакомого горного пейзажа с ледяной шапкой.

Женщина внимательно осмотрела девочек, улыбнулась им и, остановив лодку метрах в пятидесяти, пересела поближе к холсту и взялась за кисть. Ее движения были красивы. Сделав мазок-другой, она откидывала голову назад, отводила руку с кистью в сторону и подолгу вглядывалась в полотно.

Девочки не спускали с нее восторженных глаз.

А пляж и купальни постепенно наполнялись народом. Море оживилось. То здесь, то там над водой показывались плечи и головы купающихся. Мимо лодок стали проплывать люди. На девочек смотрели мало. Зато к лодке художницы сворачивал почти каждый пловец: не часто картины пишутся в море.

Рядом с лодкой девочек проплыл какой-то ватерполист. Он и здесь не расставался с мячом. Плывя кролем, он с профессиональной ловкостью подталкивал перед собой мяч. Поравнявшись с лодкой художницы, ватерполист ухватился рукой за борт. Женщина обернулась, что-то сказала. Мяч полетел в лодку. А мужчина подтянулся на руках и одним махом выпрыгнул из воды на корму.

Несколько минут ватерполист и художница сидели рядом и любовались картиной. Потом мужчина взялся за весла, и лодка стала удаляться.

— Помешал он ей! — недовольно сказала Инга.

— А может, это муж? — возразила Рая.

— Ну и что? Мужья только и делают, что мешают! Я, например, никогда замуж не выйду! Очень мне надо подчиняться кому-то!

— А ты в дочки-матери играла? — задала Рая каверзный вопрос, но Инга не успела ответить. Вода забурлила, и около лодки всплыла Вера. Ее подхватили под руки и вместе с сеткой перетащили через борт.

— Мало сегодня? Да? — участливо спросила Рая, определяя на глаз, сколько в сетке раковин.

Вера сдернула маску. Подруги разом ахнули. Лицо Веры поразило их.

— Девочки! — сказала она. — Шпион… А я — шляпа! Я его упустила… Не догадалась вовремя. Теперь он ушел… Уплыл… И мяч у него, а там — бомба!

— Мяч? — переспросила Инга.

— Волейбольный…

Рая нежно обхватила Веру за голову, прижала к себе и ласково, как больной, сказала:

— Успокойся, Верочка! Ты просто устала! А человека с мячом мы видели. Он, наверно, муж художницы. Во-о-он они плывут! Видишь, картина там белеет на носу?

— Художница? — переспросила Вера и долго смотрела вслед удаляющейся лодке.

* * *

Петр Захарович два раза звонил домой — спрашивал у жены, вернулась ли Вера.

— Как придет, обязательно пусть позвонит! — попросил он.

Его почему-то тревожил этот пустяк: он не поговорил вчера с Верой, не узнал, зачем она ходила в маленький домик, продолжительное время бывший под наблюдением.

Телефон долго молчал. Наконец он звякнул. Петр Захарович поспешно снял трубку, ожидая услышать Верин голос. Но звонила другая девочка.

— Петр Захарович! Это Рая… Я по поручению Веры. Она просила вам передать, что находится у дендрария. У нас тут подозрение маленькое есть. Может быть, вы приедете? Только потом не ругайте нас, если… по-пустому!

— Да! Сейчас! — ответил Петр Захарович, и ему вдруг стало не по себе.

Он созвонился по внутреннему телефону с майором Драгиным, вызвал трех сотрудников — и служебная машина помчалась к дендрарию.

Около кафе, в котором летом торговали мороженым, стояла Рая.

— Петр Захарович, они ушли! — сообщила она. — Было их двое — мужчина и женщина. Мужчина приплыл в акваланге, а женщина — художница. Она поджидала его в лодке. Вера ее узнала! Она вам адрес ее записала. Вот он!

Петр Захарович взглянул на мятую бумажку — это был давно знакомый ему адрес.

— Они пошли по той улице, — продолжала рассказывать Рая. — Вера — за ними. Инга побежала позвонить вам еще раз. А я ждала, когда вы приедете.

* * *

Мужчина и женщина, как старые и добрые знакомые, спокойно шли по улице. Мужчина нес подрамник с незаконченной картиной, а женщина беззаботно помахивала мячом, из которого воздух был уже выпущен.

Судя по оживленному, счастливому лицу женщины, мужчина говорил ей что-то очень приятное. Но это была маскировка, рассчитанная на прохожих.

— Прошу вас помнить, что провал Найфа не снят с вашей совести! — говорил мужчина. — Если со мной случится что-нибудь подобное, вас вычеркнут из списка. А что происходит с теми, кого Бэн вычеркивает из списка, вы знаете.

— Беспокоиться вам нечего! — ответила женщина.

— Надеюсь! — сказал мужчина. — После того провала прошло три года. Молодчина Найф — чисто вышел из игры! Думаю, вы сумели оценить его самоубийство и правильно использовали время. Три года мы вас не беспокоили. Вам повезло! В вашей стране такой длительный отпуск — фантазия!

Они помолчали. Мужчина галантно помог женщине сойти с тротуара на перекрестке и с той же изысканной вежливостью поддержал ее за локоть, когда она ступила на тротуар на другой стороне улицы.

— Значит, никаких опасений? — спросил он. — Не было никаких подозрительных вопросов, никаких странных визитов?

— Если быть придирчивой, то… — женщина запнулась. — Но это, право же, смешно! На днях приходила девочка. Вернее, вчера… Она, видите ли, из так называемого пионерского патруля. Заметила, что Николашка торгует раковинами, и решила поговорить с его мамой. Детские глупости! Они не опасны, но с Николашкой придется быть поосторожнее.

Мужчина до боли сжал руку женщине.

— Об этом надо было предупредить сразу же! То, что для вашего ума кажется детскими глупостями, может оказаться роковым!

— Мне больно! — произнесла женщина и указала глазами на его пальцы, впившиеся в руку.

— Дай бог, чтоб не было больнее! — с угрозой ответил мужчина и, дойдя до первого перекрестка, скомандовал сквозь зубы: — Направо!

Они свернули за угол и остановились.

— Сейчас я вам покажу ее! Узнайте и заговорите. Об остальном позабочусь я. Кстати, вы, проницательная женщина, девочка идет за нами от самого берега. После всего этого я не удивлюсь, если у вас в подвале окажется целый взвод пограничников!

Женщина отшатнулась, и маска беззаботности на ее лице пропала.

— В сознательном предательстве я вас не обвиняю, — презрительно добавил мужчина. — Для этого вы достаточно наивны. Учитывая вашу проницательность, пограничники могли устроиться там и без вашего ведома.

Они пошли обратно и на углу столкнулись с Верой. Мужчина почувствовал, как дрогнула рука женщины. Но его сейчас больше интересовала девочка.

Вера смутилась, но не настолько, чтобы это было подозрительно. Первое волнение, вызванное страшной догадкой, успело улечься в ней. Она довольно спокойно шла за мужчиной и женщиной и на всякий случай приготовила несколько невинных вопросов все о том же маленьком торгаше. Когда пара завернула за угол, Вера ускорила шаги, чтобы не потерять их из виду, и… попалась на примитивную уловку.

— Ой, простите, пожалуйста! — сконфуженно произнесла она. — Я за вами иду от самого моря. Но подойти было неловко — вы разговаривали… Хочу спросить, вы не встретили того мальчика?

— Какая ты упорная! — приветливо ответила женщина.

— Пионеры и должны быть такими! — вмешался мужчина. — Только ты, милая девочка, делаешь одну ошибку. Когда нужно разыскать кого-нибудь, обращаться надо к мужчинам: они более наблюдательны — видят сквозь землю. Я знаю, чего ты хочешь и кого ищешь.

Вера посмотрела на него невинными глазами и спросила:

— Вам уже рассказали?

— Да, рассказали…

Наступило молчание. У мужчины сложилось впечатление, что опасности нет. Поведение Веры и ее ответы несколько уменьшили его страх, возникший еще в кафе, когда он увидел у входа ту же самую девочку, которую приметил на берегу моря. Но осторожность требовала более тщательной проверки. Он колебался.

А Вера не колебалась. У нее рассеялись всякие сомнения. Теперь она твердо знала, что перед ней враг, хотя объяснить, откуда взялась такая уверенность, девочка не могла, да и не старалась. Ее волновало другое: как поступить, если мужчина скажет, чтобы она шла своей дорогой и больше не приставала к ним?

— Вот что! — произнес, наконец, мужчина. — Пойдем с нами. Ты мне расскажешь все подробно, и я постараюсь помочь тебе.

И они пошли: мужчина — справа, женщина — слева, а Вера — посередине.

* * *

Петр Захарович думал догнать Веру, посадить ее в машину и потом решать, как действовать. Но он опоздал. Вера шла между мужчиной и женщиной.

— Двое — за ними. Третий — со мной! Скорее всего они идут к дому… Брать будем там! На улице действовать лишь в крайнем случае!

Двое сотрудников вышли из машины, и светлая «Волга» помчалась вперед.

— В доме есть собака и может быть мальчишку, — раздельно, точно диктуя машинистке, говорил сотруднику Петр Захарович. — Ваша задача — отвлечь овчарку ровно на пять минут. Я проберусь через заднее окно. Мальчишку беру на себя. Когда они войдут в дом, будьте наготове. Мое объяснение с ними не затянется, и ваше присутствие не будет лишним.

К калитке, у которой Вера вчера разговаривала с женщиной, подошел сотрудник. Овчарка встретила его спокойным взглядом. Сотрудник подергал калитку. Собака встала, но к дому не бросилась. «Мальчишки нет!» — с облегчением подумал Петр Захарович, издали наблюдавший за овчаркой. Он решительно вошел в соседний двор.

Пять минут ходил сотрудник вдоль железной решетки забора, и умный пес неотступно и беззвучно следовал за ним с той стороны ограды. Когда время истекло, сотрудник исчез. Овчарка улеглась на свое обычное место и сладко зевнула, покосившись на горячее солнце. Раза два она настораживала уши и поворачивала голову в сторону дома: ей чудились какие-то еле уловимые звуки. Но они были так невнятны даже для собачьего уха, что овчарка успокоилась и встретила свою хозяйку с видом честно выполненного долга.

— Эста! Свои! — сказала художница, отпирая калитку и пропуская вперед Веру. За девочкой вошел во двор и мужчина. Внешне это был все тот же выхоленный, безукоризненно вежливый, приятный человек. Но внутри он весь дрожал от страха и злобы. Пока они шли по улице, он задал Вере много вопросов, которые могли запутать и взрослого. Девочка долго не попадалась в расставленные сети. Она оживленно, с юмором рассказала, как гонялась за мальчишкой, торговавшим раковинами, как пионеры организовали и провели бесплатную раздачу подарков.

— Откуда же вы берете такое количество раковин? — спросил мужчина.

— У нас есть акваланг, — ответила Вера и в ту же секунду поняла, что говорить об этом не следовало. У нее мелькнула мысль: броситься бегом к первому попавшемуся постовому милиционеру. «Но ведь и шпион побежит! — тут же подумала она. — И может скрыться! Нет, надо идти рядом, идти до тех пор, пока не подъедет дядя Петя!» И она продолжала вести этот неравный словесный поединок.

— Ах, акваланг! — произнес мужчина. — Ну, тогда все ясно! Попалась ты, девочка! Попалась!

— Разве аквалангом пользоваться запрещено? — наивно спросила Вера.

— Нет, не запрещено. Я говорю «попалась» в том смысле, что мне удалось проникнуть в вашу пионерскую тайну. Вы наверняка в секрете это держите?

— Никакого секрета! Все знают!

Мужчина продолжал разговор, но думал уже о другом: «Девчонка была в море и подсмотрела! Ее надо ликвидировать! И немедленно!.. А как быть с этой? — он метнул взгляд на художницу. — Прижмут — все расскажет! Даст приметы… Надо и ее убрать!»

Когда мужчина входил во двор, он уже знал, что выйдет отсюда один и к вечеру будет как можно дальше от этого дома.

Вера чувствовала опасность, но упорно шла. «Не может быть, чтобы дядя Петя не успел! — твердил ей внутренний голос. — Приедет! Вот-вот приедет! Ведь адрес у него есть! Надо потерпеть еще минутку!»

— Дверь не заперта, — предупредила женщина. — Входите!

— Нет уж! — усмехнулся мужчина. — Женщине, а особенно хозяйке, — дорогу!

Художница пожала плечами, вошла на крыльцо, толкнула дверь и шагнула за порог. Мужчина жестом предложил Вере следовать за ней:

— Пожалуйста!

Вера переступила высокий порог. Она не оглядывалась, но слышала, что мужчина идет за ней. Дверь захлопнулась. На секунду наступила полная темнота. Неожиданно под ногами дрогнул пол: чье-то тяжелое тело упало сзади Веры. Тоскливо, предсмертно визгнула во дворе собака. Вера обернулась — и одновременно вновь распахнулась дверь. Девочка увидела каких-то людей, ворвавшихся в коридор, и дядю Петю, который склонился над оглушенным шпионом.

— Обыскать! — приказал сотрудникам Петр Захарович и вдруг прыгнул с коротким отрывистым криком, на лету оттолкнул Веру в сторону и ухватился за крохотный пистолет, зажатый в руке художницы. Хлопнул негромкий выстрел. Пуля, предназначавшаяся Вере, вошла в грудь Петру Захаровичу.

Второй раз женщина не выстрелила. Подоспевшие сотрудники обезоружили ее.

* * *

В палату к Петру Захаровичу впустили только на третий день. Первой вошла Вера.

Петр Захарович лежал с закрытыми глазами. Лицо его было землистым, а руки, бессильно протянутые поверх одеяла, — неестественно белыми, бескровными.

Вера на цыпочках приблизилась к изголовью кровати, постояла, прижав к груди ладони, села на краешек стула, прислушалась к тяжелому дыханью. Потом она наклонилась к уху Петра Захаровича и с болью прошептала:

— Папка! Ты не умирай! Нельзя… Дважды терять отца нельзя!

Веки у Петра Захаровича дрогнули, но не открылись. Шевельнулись губы, и Вера услышала:

— Ну, раз… папка… не умру. Обещаю…

Петр Захарович выполнил обещание. В середине августа он впервые без посторонней помощи встал с кровати. Простреленное легкое требовало чистого воздуха, и он с утра до вечера сидел в лодке вместе с охотницами за морскими раковинами. Вера ни на секунду не отлучалась от него. Она даже отказалась спускаться на дно. За все это время она только один раз побывала под водой, чтобы показать водолазу место, где шпион спрятал акваланг.

Веру и девочек мучило любопытство. Но Петр Захарович не услышал от них ни одного вопроса. Он сам завел разговор о пережитых событиях.

— Ну, подружки мои дорогие, есть желание потолковать серьезно? — спросил он как-то. — Секреты вы хранить умеете, а подслушать нас некому: кругом море да солнце. А та баржа, — Петр Захарович кивнул на темное пятнышко вдали, — сегодня не в счет!

— Решай, папка, сам! — ответила за всех Вера.

— Тогда слушайте. На днях ваш старый знакомый — маленький спекулянт — опять будет торговать раковинами. Строго наказываю вам — не замечать его! Знаете, как это делается? Смотрите — и не видите, будто никого и нет! Так надо!.. Он выполняет наше задание…

А теперь взгляните на самоходную баржу! Идет она медленно, но каждую пятницу приходит к нашему причалу — возит бензин.

Где-то там, в море, враги сбрасывают в воду аквалангиста с большим запасом кислорода и с особым металлическим стержнем-щупом. На конце щупа смонтирован магнитный присос. Хитрое устройство! Приставишь щуп к днищу баржи — устройство срабатывает и так соединит щуп с дном, что не оторвать. Держись за стержень и плыви под баржей — никто не заметит!

Когда до берега недалеко, можно отцепить присос, проплыть под водой, сбросить акваланг, вынырнуть и смешаться с купающимися. А еще лучше, если в условленном месте ожидает лодка с каким-нибудь приметным сигналом, — например, с холстиной, натянутой на подрамник. Тогда спокойно забирайся в лодку, расшнуровывай покрышку мяча, разрезай камеру и доставай оттуда легкую одежду, документы, деньги и даже специальный облегченный пистолет.

Но, чтобы лодка появилась в условленном месте, нужен мальчишка. Он никого и ничего не знает. Он просто торгует раковинами и получает деньги. Его заставили запомнить, что все бумажные рубли он должен прятать в карман и сдачу рублями не давать.

Художница просматривала деньги и находила ту единственную рублевку, на которой имелась скрытая надпись. Так замыкался круг. Он существовал без изменения несколько лет. Только первые два года раковинами торговал другой мальчишка.

Три года назад шпион попытался пробраться в нашу страну. Но его встретил герой-пограничник. Враги на время законсервировали лазейку. Полтора месяца назад второй лазутчик пересек под водой границу. Его встретила дочь героя-пограничника.

Есть предположение, что появится и третий. Вот почему я прошу не замечать маленького продавца раковин. У вас и без него есть с кем воевать.

— Уже нет, папка! — возразила Вера. — Пока ты выздоравливал, спекулянты почти перевелись в нашем городе.

— Ну-у, — удивился Петр Захарович. — Вот так бы и со всякой нечистью!..

 

Беленький-Первенький

Шурика Белова одни звали в школе Первеньким, другие — Беленьким. И действительно, был он какой-то беленький, чистенький. Бледное лицо и руки, казалось, не знали, что такое загар и тем более грязь. Светлые волосы послушно лежали на голове, точно прилизанные.

Над такими беленькими чистюлями часто посмеиваются. Но над Шуриком не смеялись. Им гордились. На родительских собраниях, на педсоветах, на сборах пионерского отряда — везде его ставили в пример другим как отличного ученика и лучшего звеньевого.

Пионеры из звена Белова сидели плотной спаянной группой слева от преподавателя. Шурик с приятелем Ромкой — на передней парте, остальные четырнадцать человек — сзади.

После зимних каникул второе и третье звено взяли обязательство учиться без двоек. Пионеры из звена Белова и здесь оказались впереди: они дали слово не иметь ни одной тройки.

Шурик ввел ежедневные летучки. За несколько минут до начала занятий звено собиралось у окна в тупике школьного коридора. Каждый откровенно говорил, чего он «боится», иными словами — к какому уроку он сегодня не подготовился.

Сразу же намечались экстренные меры. К ученику прикрепляли наиболее подготовленного. На уроках и переменах происходило срочное «натаскивание».

В более серьезных случаях, когда тройка, а то и двойка неминуемо нависала над звеном, Шурка приказывал провинившемуся заболеть. Не думайте, что ученики из звена Белова самовольно пропускали уроки. Нет! Они шли в медицинский кабинет и жаловались на ухо, в котором вдруг застреляло, на зуб, который неожиданно заныл и задергал, на головную боль, подкрепленную намеком на то, что в квартире у них — повальный грипп.

Шурик отлично понимал, что злоупотреблять доверием медицинской сестры не следует. Он применял и другие тактические приемы борьбы за высокую успеваемость звена. В крайних случаях он принимал деловой и немножко скорбный вид, входил в учительскую и там, найдя нужного преподавателя, говорил ему доверительно и веско:

— Ко мне, как к звеньевому, обратился сейчас один пионер. Он не смог выучить урок по семейным обстоятельствам. Прошу вас…

Шурик скромно опускал глаза и называл фамилию своего подопечного.

Такое чистосердечное признание обезоруживало учителя.

И все же тщательно разработанная система однажды дала трещину. Только решительные действия и авторитет Белова спасли звено от позора.

Мария Павловна — учительница по истории — оговорилась самым роковым для звена образом. Вместо Лаврикова, который еще ни разу не отвечал за эту четверть, она вызвала Лаврова. А Ромка Лавров — приятель Шурика — позавчера получил пятерку по Парижской коммуне и никак не мог предполагать, что его вызовут и сегодня.

Когда Ромка встал с постной физиономией, Мария Павловна даже удивилась.

— Я хотела Лаврикова послушать сегодня, — сказала она. — Но раз уж ты встал…

— Я сяду, сяду, Мария Павловна! — торопливо выпалил Ромка. — Мне это совсем не трудно!

— Ничего, — возразила учительница. — Расскажи-ка ты нам о влиянии Парижской коммуны на общественную жизнь в других странах.

Ромке пришлось отвечать. И первая тройка чернильным пятном легла на звено Белова.

Ромка сел. Его лицо пылало жаром, как раскаленная печка. Но Шурик не пожалел приятеля.

— У-ух, ты-ы! — прошипел он презрительно и до конца урока не взглянул на Ромку.

На перемене Шурик демонстративно отвернулся от вопрошающих взглядов пионеров звена, и, одернув гимнастерку, пошел в учительскую.

— Мария Павловна! — с достоинством обратился он к учительнице. — На уроке произошел печальный факт. Я не хочу сказать, что Лавров знал историю больше, чем на тройку. Вы были объективны в оценке, но… Передовое вначале всегда с трудом прокладывает себе дорогу. Его легко высмеять и принизить… Мое звено борется за отметки не ниже четверки. Трудное обязательство мы взяли! Подняли важное начинание! И как будет жалко, если оно потухнет из-за какой-то случайной тройки!

На бледном лице Шурика было написано такое искреннее огорчение, так ярко отражалась боль за пошатнувшийся престиж звена, что Мария Павловна посочувствовала звеньевому и подумала: «Какой славный мальчик! Настоящий вожак растет! А как рассуждает!.. Может быть, он даже и прав. Получил Лавров тройку — обязательство не выполнено. Звено потеряет цель — и посыплются посредственные отметки. Никто больше не рискнет дать слово учиться только на хорошо и отлично. И все из-за одной-единственной тройки!»

— Хорошо! — сказала Мария Павловна. — Я поняла тебя. Это незаконно, но в виде исключения я буду считать, что Лавров сегодня не отвечал. Пусть он зайдет ко мне с дневником.

Когда в классе стало известно, что Шурик уладил конфликт, спас честь звена и выручил Ромку, даже в других звеньях не нашлось ни одного человека, который остался бы недоволен. Наоборот, Шурика хвалили на все лады. Ребята высоко ценят находчивость и умение постоять за товарища.

Если бы Белов ликвидировал подобным образом свою тройку, его бы назвали подлизой и не простили бы никогда. Но он вступился за Ромку, за звено. В таких делах прощается многое.

После уроков Шурик оставил своих пионеров в классе.

— У нас произошло чепэ! — звенящим голосом произнес он. — Произошло по вине Лаврова. В чем его вина? В том, что он не сумел выйти из трудного положения. Понадеялся на себя и чуть не опозорил звено! А зачем мы проводим летучки? Чтобы заранее, сообща предотвратить такие случаи!

Ребята слушали его с восторгом. Они видели в Шурике героя.

— Мне удалось ликвидировать прорыв, — продолжал Шурик. — Но где гарантия, что это не повторится? А вот где она: надо честно говорить перед лицом звена о своих слабостях!

Шурик помолчал, испытующе посмотрел на каждого и трагическим голосом спросил:

— Так от кого же надо ждать очередной неприятности? Кто чувствует, что может подвести нас?

Кающихся нашлось немало. Но большинство грехов либо не требовало немедленного вмешательства, либо не вызывало особых опасений. Встревожила Шурика только одна опасность — физкультура. Было известно, что на днях учитель проведет зачетный урок по ходьбе на лыжах на дистанцию три километра и выставит отметки.

Два пионера из звена Белова честно признались, что больше чем на тройку, они не вытянут.

— Увидим! — произнес Шурик и распустил звено, оставив одного Ромку.

Они вдвоем пошли в парк, где зимой проходили занятия по физкультуре, и направились к лыжне, пролегавшей вдоль крайних аллей.

Один круг равнялся километру.

— Значит, пойдем три круга? — спросил Шурик.

— Ага! — ответил Ромка.

— Увидим!.. Увидим!.. — задумчиво повторил Шурик, шагая вдоль скользкой наезженной двойной колеи.

— Ты что-нибудь придумал?

— Наивный вопрос! На то я и звеньевой!

Ромка почтительно посмотрел сбоку на приятеля.

— А правда, что тебя в комсомол скоро примут?

— Чего ж тут удивительного? Всех примут. Только еще не скоро. Показать себя надо! Проявить!.. Стой!

Они остановились у поперечной липовой аллеи, обсаженной по бокам кустами. Голые сучья образовали густую колючую изгородь, присыпанную снегом. Здесь тоже была лыжня.

— Видишь? — спросил Шурик.

— А чего? — не понял Ромка.

— А вот чего: кто плохо ходит на лыжах, будет заворачивать сюда, на малый круг. Основная лыжня — прямо, а они налево. В конце аллеи передохнут, дождутся тех, кто пойдет по большому кругу, и незаметно пристроятся к ним. На каждом кругу метров по триста сэкономят. Догадался теперь? За кустами никто не увидит, что они на малый круг сворачивают. К тому же физкультура первым уроком идет — в девять часов. Темно еще будет!.. Думать надо, думать, а не так, как ты, шлеп в лужу, а брызги на звено!..

Звеньевой рассчитал точно. Зимой светлеет поздно. Когда учитель физкультуры вывел лыжников в парк, еще можно было разглядеть на небе звезды.

— Внимание… Марш!

Заработал секундомер. Заскрипели лыжи. Пионеры один за другим выходили со старта на лыжню.

Шурик не стремился возглавить бег. Он шел хорошо, но не торопился. Сзади него, неловко перебирая палками, шлепали двое ребят, которые могли подвести звено. Их обгоняли, но в спешке никто не интересовался отстающими.

К липовой аллее Шурик и отставшая пара подошли последними. Впереди маячили удаляющиеся фигуры лыжников. Белов повернул налево. Сначала Шурик хотел только указать поворот на короткую дорогу, но, свернув в аллею и прикинув, насколько он отстал от класса, Шурик решил и сам воспользоваться малым кругом.

Дойдя до конца аллеи, ребята притаились у кустов и успели отдышаться. Наконец появились первые лыжники. Пропустив человек пять, Шурик снова вывел пару на общую лыжню.

Хитрость удалась и на следующих двух кругах. Все звено показало хорошее время. Для учителя это было приятным сюрпризом.

Когда разгоряченные пионеры сняли лыжи и выстроились, он сказал:

— Молодцы! Особенно радует меня звено Белова. У них были, прямо скажем, слабые лыжники. Я думал, что и к концу сезона их будет трудно подтянуть. А они прошли дистанцию не хуже других.

Учитель секунду помедлил, расправил грудь и торжественно, как на параде, прокричал:

— Лыжникам первого звена — физкульт…

— Привет! — понеслось по парку.

Веселое чистосердечное приветствие товарищей смутило звено Белова, и особенно двух пионеров, которые получили незаслуженную похвалу. У них перехватило дух не от радости, а от очень неприятного, тревожного чувства. Уж лучше бы не было этого торжественного приветствия.

Когда вернулись в школу и переоделись, Шурик подметил кислое настроение ребят.

— Что приуныли? — спросил он. — Радоваться надо — такую опасность миновали!

— Миновали, — уныло согласился Ромка. — Только оно, знаешь, как-то не то…

— Знаю! — нашелся Шурик. — И знаю, почему не то! Нет у вас настоящей целеустремленности. Борьбу украшает победа. А победителя не судят! Во всем нужна не только сила и уменье, а и хитрость! Примеры вам дать? Откуда? Из спорта? Пожалуйста!.. Идет соревнование велосипедистов. Лидер жмет, жмет… Финиш близко. Впереди — никого! А сзади пристроился второй велосипедист — за спиной лидера. Едет себе спокойненько! Ему легко: лидер воздух разрезает, а второй в этой струе и мчится! Лидер устал, а второй силы копит. Перед финишем — рывок! И второй приходит первым. Что это? Хитрость!

— Разрешенная, — буркнул Ромка.

Другого это замечание сбило бы и запутало. Другого, но не Шурика.

— Пушкину верите? — задал он неожиданный вопрос. — Вспомните, как зайка — меньшой брат Балды — бесенка обскакал!

Пионеры заулыбались. А Шурик разошелся и пустил в ход все свое остроумие. К звонку на урок он сумел переломить настроение ребят.

* * *

В конце февраля на одном из сборов отряда обсуждали два вопроса: как отметить окончание первого года пионерской двухлетки и как поздравить мам в день Восьмого марта.

По первому вопросу договорились быстро, потому что Шурик Белов выдвинул предложение, которое понравилось всем.

— Давайте собирать серебро! — сказал он. — Это не ржавое железо и не грязная бумага. Это драгоценный металл!

Кто-то недоверчиво хихикнул, но на него зашикали. Говорил не кто-нибудь, а Шурик. Он ерунду не скажет!

— Я слышу смех, — продолжал Шурик. — Это смеются отсталые люди, которые не читают газет. Специально для них объясняю свое предложение. Да будет вам известно, что на обыкновенной фотопленке и фотобумаге есть соли серебра. Когда проявляют пленку, пластинку или бумагу, часть солей остается в растворе. Будем собирать проявитель и закрепитель и сдавать на химический завод. Там сумеют получить настоящее серебро.

— А где их возьмешь? — раздался в тишине вопрос.

— В фотографиях и на дому у любителей, — ответил Шурик. — Но уговор — наше звено будет обслуживать фотографии. Второе и третье звенья займутся микрорайоном: обойдут квартиры, выявят фотолюбителей и наладят с ними контакт. И не пройдет месяца, как мы дадим стране целый килограмм серебра. А знаете, что это такое? Это большой слиток драгоценного металла! Уверен, что ни у кого дома нет килограмма серебра!

Предложение приняли под аплодисменты. Пионеров не смутило, что Белов поставил свое звено в лучшее положение. Никто не заспорил: Шурик выдумал про серебро — ему и условия устанавливать.

Прения разгорелись по вопросу подарков для мам. Все сходились лишь по двум пунктам: подарки надо сделать своими руками в пришкольной столярной мастерской и всем мамам подарить одно и то же. Но что?

Одни кричали:

— Вешалку для платья!

— Дощечку, на которой хлеб режут! — неслось из другого конца комнаты.

— Деревянный молоток — отбивать мясо!

— Подставку для цветов!

Но у одних не было дома цветов, у других мамы не увлекались отбивным мясом, а делали котлеты из фарша. Дощечка для хлеба и вешалки показались очень уж примитивными вещичками.

— Суп все едят? — крикнул Шурик.

Конечно, суп ели в каждой семье.

— Предлагаю — подставку для кастрюль!

Опять Белов попал в точку.

— Правильно! — загалдели пионеры, а Шурик выскочил к доске и набросал эскиз подставки.

— Верх круглый из пятислойной фанеры… В центре небольшое отверстие… Внизу четыре фигурные ножки.

— На клею! — послышалась подсказка.

— Нет! На винтах! Фанера будет прогреваться, и клей может отстать!..

Присутствовавшей на сборе пионервожатой ни разу не пришлось вмешаться и подправлять пионеров. Все шло удивительно хорошо. И она подумала: «Как приятно, когда имеется в отряде такой Белов! Инициативный, решительный и умный. Есть у него дар — расшевелить ребят, заинтересовать их!..» Вынув блокнот, пионервожатая записала на память: «1. Связаться с химическим заводом — выяснить подробности о серебре. 2. Переговорить в комсомольской организации о приеме Белова в члены ВЛКСМ. Пора!»

После этого собрания начались веселые хлопоты.

По вечерам столярная мастерская наполнялась смехом, шутками, задорными голосами. Работали побригадно. Звено составляло бригаду. Каждый пионер выполнял определенную операцию. Одни чертили на листах фанеры круги. Другие выпиливали их и шлифовали. Третьи вытачивали на станках фигурные ножки, напоминавшие массивные шахматные пешки. Четвертые занимались сборкой — привинчивали ножки к фанерному кружку. Начальниками ОТК были звеньевые. В их обязанности входила приемка новой продукции.

Первую подставку раньше всех сделало звено Белова.

— Ура-а! — во все горло закричал Ромка, привинтив четвертую ножку. — Смотрите, какая прелесть!

На минуту пионеры прервали работу и собрались у Ромкиного верстака. Подставка пошла по рукам, вызывая восхищение. Ее крутили и так и сяк — придраться было не к чему. Шурик поставил ее на пол и уселся на нее верхом, даже ноги приподнял над полом. Подставка выдержала испытание.

— Вот это продукция! — сказал он. — И учтите, мы первые освоили ее выпуск!

— Давайте теперь посоревнуемся, кто больше сделает подставок, — предложил звеньевой второго звена.

— Принимаем! — ответил Шурик. — Боюсь, что вам не догнать!

— Догоним!

— Зачем спорить! — возразил Шурик. — Ребята! По местам! Нас хотят догнать! — Он презрительно рассмеялся. — Покажем, как с первым звеном тягаться!..

И снова заработали станки, заерзали по фанере пилы. Шутки и смех умолкли.

Наиболее сложной операцией считалось изготовление ножек. Станок требовал умелых рук. Неточное движение — и круглую деревянную заготовку приходилось выбрасывать в брак. Шурик взял эту операцию под свой контроль. Он и сам иногда становился за станок.

И все же вскоре выяснилось, что в других звеньях ножки вытачивают быстрее.

В семь часов работа в мастерской прекращалась. К этому времени вторая бригада догнала звено Белова. Последнюю в тот вечер, четвертую подставку Ромка закончил одновременно со сборщиком из второй бригады. На счету у обоих звеньев оказалось по четыре подставки. Третья бригада успела сделать только три.

Во второй вечер две первые бригады собрали по шесть подставок, а третья — пять.

Наступил решающий день соревнования. Шурик чувствовал, что победа ускользает из его рук. И все из-за каких-то ножек! Он обдумывал разные способы, чтобы уйти от поражения, но лишь после третьего урока счастливая мысль осенила его. Он подозвал к себе Ромку.

Следующий урок начался без Ромки. Шурик торжествовал. Он представлял, как Ромка, запершись в пустой мастерской, вытачивает ножки.

Этот запас, сделанный тайком от всех, должен был решить исход соревнования.

И вдруг дверь отворилась и в класс вошел сконфуженный Ромка. Он извинился за опоздание и сел за парту. Оторопевший Шурик услышал взволнованный шепоток:

— Мастерская занята — там урок у шестиклассников!..

Ловкий замысел провалился. Но Шурик не сдался. Еще одна мысль мелькнула у него в голове. «Только бы не выкинули мусор!» — подумал он и весь урок просидел, как на иголках. Сразу же со звонком он выскочил из-за парты и раньше учителя вылетел из класса.

В мастерской шестиклассники сдавали инструменты. Верстаки пустовали. Шурик бросился к рабочему месту сборщика третьей бригады и запустил руки в большую корзину со стружками и обрезками. Он помнил, что вчера звеньевой третьего звена обнаружил трещинки в двух ножках и забраковал подставку. Ножки были заменены новыми, а бракованные выброшены в мусор. Их-то и искал он, роясь в пахучей стружке.

Пять ножек вытащил Шурик из-за корзины. Одну из них он с сожалением бросил обратно — она развалилась у него в руках на две половины. Остальные хотя и имели трещины, но еще держались. «Неделю-другую постоят!» — решил Шурик.

В класс он вернулся светлый и беленький, как обычно. Он даже руки успел вымыть перед уроком. Ни одной соринки не осталось на брюках и гимнастерке, будто и не рылся он в опилках и стружках.

Результат находчивости Шурика проявился в первые же минуты работы в мастерской. Сборщик второго звена, получив фанерный круг, нетерпеливо ждал, когда выточат на станке хотя бы одну ножку. А у Ромки простоя не было. Шурик выложил перед ним четыре готовые ножки.

— Осторожно! — предупредил он. — Не слишком жми! Аккуратненько! Я помогу…

Он приставил к фанере ножку, повернув ее так, чтобы предательская трещинка не бросилась в глаза.

— Привинчивай!

— Где достал? — спросил Ромка с восхищением.

— Где достал, там нет! — отозвался Шурик. — Побеждать любите, а думать дядя за вас должен! Что бы вы делали, если б не я?

Ромка схватил винт и засопел, усиленно работая отверткой. Трещинка расширилась. Он заметил ее и испуганно воскликнул:

— Смотри!

Шурик изо всей силы сжал ножку. Трещинка пропала.

— Закрепляй!

Ромка подналег на отвертку. Винт накрепко прихватил ножку к фанере. Шурик разжал пальцы. Трещина не расходилась.

— До Восьмого марта продержится! — прошептал он. — А там, в случае чего, починят… Трудно, что ли, заменить ножку!..

Ромка заморгал рыжими ресницами, но Шурик не дал ему задуматься.

— Давай-давай! Время — золото!.. Утрем нос второму звену!

И утерли…

В классе было сорок три ученика. Требовалось столько же подставок. В седьмом часу на столе, куда складывали готовую продукцию, лежало сорок две подставки. Сорок третью заканчивал Ромка. Это была шестнадцатая подставка, сделанная первым звеном. Второе звено изготовило пятнадцать, и третье — двенадцать штук.

— Ну как? — спросил Шурик, когда Ромка положил на стол последнюю подставку.

— Фокусник ты какой-то! — раздосадованно ответил звеньевой второго звена. — Счастливчик… И звену твоему везет! Мы знаешь как готовились к этому соревнованию? У нас Петька Гаврилов у мастера на фабрике практиковался ножки вытачивать. Думали, обгоним…

— Разве Первенького обгонишь? — крикнул кто-то, и прозвучала в этом голосе не то похвала, не то скрытая усмешка…

Пионеры купили плотную розовую бумагу, упаковали подставки и оставили их до Восьмого марта в кладовке, где хранился инструмент. Теперь все внимание сосредоточилось на сборе проявителя, который дружно окрестили «серебряной водой».

Второе и третье звено быстро закончили обход домов вокруг школы. Число зарегистрированных пионерами фотолюбителей перевалило за полсотни. Все они очень любезно согласились помочь школьникам и дали обещание не выливать отработанный проявитель в раковину, а хранить его до прихода сборщиков «серебряной воды». В некоторых квартирах ребятам повезло уже при первом знакомстве с домашними фотографами. Кое у кого в ванночках остались старые, использованные растворы. Их перелили в пузырьки и тут же вручили пионерам.

В кладовке у школьного завхоза появились две огромные бутыли, оплетенные ивовыми прутьями. В первой на дне уже заплескалась мутная жидкость. По просьбе пионеров завхоз завел тетрадь и вписывал в нее, сколько граммов проявителя сдает каждое звено.

Утром перед уроками завхоз обязательно шел в кладовку и поджидал, когда появятся ребята с бутылками и фляжками. Уровень «серебряной воды» медленно, но неуклонно поднимался в большой бутыли. И только звено Белова пока еще не слило в нее ни грамма проявителя. Шурик рассчитывал одним ударом догнать и перегнать вырвавшиеся вперед звенья. Но судьба на этот раз зло подшутила над ним.

Зашли ребята в одну фотографию, в другую, в третью — везде им отвечали одно и то же: «Нас обслуживает контора «Вторсырье». У нас с ней договор, и все отработанные химические растворы мы сдаем агенту». Когда и в четвертом фотоателье сказали то же самое, Шурик понял, что ходить по фотографиям бесполезно.

Он растерялся и в первый раз, распуская звено по домам, не смог сказать пионерам ничего обнадеживающего. Даже любимое «увидим!» не сорвалось с его языка.

Но ребята настолько привыкли к изворотливости звеньевого, что не очень огорчались.

— Придумает что-нибудь! — уверенно сказал Ромка. — Завтра придет в школу с новой идеей!..

Ромка отгадал. Шурик явился в школу в самом бодром настроении. Но эта бодрость обошлась ему дорого. Вчерашний вечер был для него мучительным испытанием. Никогда раньше он не переживал такого беспокойства. Шурику казалось, что стоит ему хотя бы один раз «провалиться», не выйти в первенькие, как от него ничего не останется. А провал стоял перед ним, неумолимый и грозный. Его нельзя было ни обойти, ни перепрыгнуть. Все планы и надежды Шурика рушились и распадались в прах. Какой там комсомол! Конечно, теперь его не примут! А ведь он мог быть первым в классе комсомольцем!.. Да и звеньевым выберут другого. И станет лучший пионерский вожак просто Шуркой Беловым — одним из сорока трех учеников класса.

Пугало и другое. Где-то внутри копошилась мыслишка, от которой Шурика бросало то в жар, то в холод. Когда он не будет звеньевым, что помешает тому же Ромке рассказать ребятам об истории с ножками, о проделке на уроке физкультуры?

В порыве отчаяния Шурик чуть не ступил на единственный правильный путь — трудный, но честный. «Район большой, фотолюбителей много, — подумал он, — можно побывать в домах, где не ходили ребята из второго и третьего звена». Но даже в эту критическую минуту привычка взяла верх над добрым намерением. Подниматься по бесконечным лестницам, собирать по граммам «серебряную воду»… Нет, это не выход! Так не догонишь другие звенья. А как?

Воды в кране — хоть отбавляй, а проявитель стоит не так уж дорого. Раствор сделать нетрудно. Правда, в нем не будет серебра, но ведь он смешается в бутыли с проявителем, принесенным другими ребятами!..

— Эх ты! Паникер! — зашипел на себя Шурик и радостно хлопнул ладошкой по лбу.

Он не раскрыл пионерам звена свою тайну.

— Сегодня вечером Ромка и еще двое приходите ко мне, — сказал он. — Бидончики захватите!..

На следующее утро в кладовую к завхозу явились три пионера из первого звена с бидонами. Завхоз крякнул от удивления, взял у Ромки бидон и начал переливать проявитель в бутыль. Жидкость бежала широкой струей и попадала мимо горлышка.

— Петр Захарович! Льется! — воскликнул Ромка. — Жалко! Это ведь серебро, а не вода.

Завхоз опустил бидон и проворчал:

— И зачем такую неудобную посуду выбрали? То ли дело другие — приходят с бутылочкой. Опрокинул ее — и ни капли мимо не прольется!

— Мы с бутылочками не возимся! — гордо ответил Ромка. — У нас масштабы другие! Принесем так принесем! Сразу заметно будет!

Продолжая ворчать, завхоз прошел в угол кладовки. Там стояла вторая бутыль с воронкой в горлышке. Туда Петр Захарович и вылил мутную жидкость из всех трех бидонов.

В тетради появилась новая запись — «Первое звено — 6», что означало шесть литров.

Каждый день пионеры из звена Белова приносили то один, то два бидона. И каждый раз завхоз выливал их содержимое в бутыль с воронкой, а бутылочки и фляжки других звеньев опрокидывал в первую бутыль, что стояла у двери кладовой.

* * *

Восьмое марта обрадовало теплой весенней погодой. Ребятам не сиделось за партами. На перемене между пятым и шестым уроками пионеры разобрали обернутые бумагой подставки. А когда прозвенел последний звонок, все ринулись вниз — в раздевалку. Через четверть часа школа опустела.

Ромка жил на соседней улице. Он примчался домой около трех часов. Отец в эту неделю работал в ночную смену, а мать до четырех часов дежурила в пункте неотложной помощи. Ромка застал отца в кухне и не удивился, увидев на нем голубой мамин передник. Отец еще вчера сказал ему по секрету:

— Я завтра сготовлю обед, а ты не задерживайся в школе — лоск в квартире наведешь.

— Понял! — ответил Ромка и спросил с хитрецой: — А как у тебя с подарком?

— А у тебя? — в свою очередь спросил отец.

— Нет! Вперед ты скажи! — возразил Ромка.

— Почему я? Начни ты — ты помоложе! — не сдавался отец.

Спорили-спорили и решили отложить смотр подарков на завтра.

Войдя в кухню, Ромка интригующе повертел в воздухе бумажным свертком. Отец усмехнулся и вынул из шкафчика свой подарок, тоже завернутый в бумагу.

Глаза у Ромки заблестели.

— Покажи!

— Сначала ты, а потом я!

И опять они не договорились. Ромка спрятал подставку под газовую плиту и схватил швабру. Генеральная уборка началась.

В пятом часу, когда донесся металлический лязг двери лифта и из коридора долетели знакомые торопливые шаги, квартира сияла чистотой, а в духовке стояли кастрюли с готовым обедом.

Отец помог матери снять пальто, Ромка подал ей домашние тапки. Это был первый подарок — внимание. Лицо матери озарилось счастливой улыбкой. Второй подарок преподнес отец — флакон духов.

— Нашей королеве! — Отец поклонился.

Потом Ромка протянул свой сверток.

Мать пощупала, понюхала бумагу, взвесила сверток на руке и спросила, заглядывая в глаза сыну:

— Это трон или корона?

— Ближе к трону! — пошутил Ромка и пояснил: — Трон для кастрюли!.. Сам делал!

Он подал матери ножницы, чтобы она разрезала бечевку.

— Подарки развязывают! — сказала мать и принялась терпеливо распутывать узелки.

Наконец бечевка упала, бумага развернулась, и новенькая приятная подставочка с фигурными ножками заблестела отшлифованной ровной поверхностью.

— Кстати ты это выдумал! — похвалил Ромку отец. — Неси на стол свое изделие — пригодится! Сейчас будем угощать нашу королеву царским обедом!

Стол накрывали отец и сын. Мать сидела на своем обычном месте и с ласковой улыбкой наблюдала за их неумелыми руками. Но вот сервировка закончилась. Отец открыл духовку и вытащил оттуда кастрюлю с наваристыми щами. Кастрюля удобно встала на подставку в центре стола. Ромка подал поварешку. Отец снял крышку. И тут что-то хрупнуло, как орех под каблуком, кастрюля накренилась и заскользила с подставки в сторону Ромки. Мать ахнула, ухватилась голыми руками за край горячей кастрюли и удержала ее.

А потом… Потом матери мазали мылом ошпаренные пальцы. Было очень больно. Но еще больнее было Ромке.

* * *

Проводив родителей в Дом культуры на торжественный вечер, посвященный Восьмому марта, Шурик лег на диван, потянулся к книжной полке, вытащил брошюру и стал читать Устав ВЛКСМ. Резкий звонок в передней заставил его вздрогнуть. «Это еще кто?» — подумал он и нехотя пошел открывать. На площадке стоял Ромка.

— Ты… один? — спросил он, странно кривя губы.

— Оди-ин! — удивился Шурик. — А что?

— Так просто!.. Поговорить по душам надо… Без свидетелей!

Он переступил через порог, с треском захлопнул за собой дверь, вытянул вперед руку с подставкой, перевернул ее кверху ножками. Шурик увидел, что одной ножки недостает. Вместо нее торчал покривившийся на сторону винт.

— Узнаешь? — крикнул Ромка. — Это подставка!.. Та-а подставка!

Ромкина рука взлетела вместе с подставкой и опустилась на прилизанную голову Шурика… Еще раз и еще…

— Это тебе за ножку! — выкрикивал Ромка. — Это за твою идею! Это за мою маму!..

Ромка был слабее Белова. Когда Шурик очнулся от неожиданного нападения, подставка вылетела из Ромкиных рук и сам он, получив пару увесистых тумаков, оказался прижатым к стене.

— Бей! — завопил Ромка. — Можешь бить до смерти! Все равно в школе узнают, что ты за гад!

— Скажешь, да? Скажешь? — хрипел Шурик, тряся Ромку за грудь. — Донесешь?

— Скажу!

Белов ткнул Ромку под подбородок.

— Скажешь?

— Скажу!

— Тебе же, дураку, попадет! Кто привинчивал ножки? Ты!

— Скажу! — твердил Ромка. — Скажу! Скажу!

Это исступленное «скажу!» лишило Белова сил. Он еще подергал, потолкал Ромку в бессильной ярости, но страх разоблачения леденил душу. Белов выпустил Ромку и убежал в комнату.

В квартире наступила тишина.

Ромка прислушался, заглянул в комнату. Белов лежал на диване вниз лицом.

— Ладно… Леший с тобой! — произнес Ромка. — Ничего я не скажу… Только сидеть с тобой не буду и перейду в другое звено! Но ты не радуйся — сами про тебя узнают! Все узнают!.. А я руки пачкать не буду!..

Со следующего дня Белов сидел за передней партой один. Ромка пересел на правый фланг, к третьему звену. В классе догадались, что приятели поссорились. Но никто не знал толком, что произошло, а Ромка не давал никаких объяснений.

Белов старался держать себя по-прежнему — независимо и авторитетно. Но все, в том числе и он сам, чувствовали, что приближается какая-то неприятность.

Она пришла в самый неожиданный для Белова момент — на большой перемене.

— Химики приехали. Серебро привезли! — облетела школу радостная весть.

У пионерской комнаты собралась толпа ребят. Комната не могла вместить всех желающих посмотреть на добытое из раствора серебро, но Шурик сумел протолкаться сквозь задние ряды и добрался до дверей. Здесь он и остановился с гордым, спокойным видом. Сейчас все увидят настоящее серебро и вспомнят, что именно он предложил собирать проявитель. Шурик надеялся, что серебряный слиток развеет тучи, собравшиеся над ним.

К столу в центре пионерской комнаты подошла пожилая женщина. Она приветливо улыбнулась, раскрыла желтый кожаный портфель, достала книгу, полистала ее и вынула тоненькую полоску светло-серого металла.

— Вот оно — ваше серебро! — сказала она.

— Так мало? — разочарованно спросил кто-то.

— Не так уж мало! — ответила женщина. — Если каждый класс в школе, в городе, во всей стране соберет столько же серебра, это будет не меньше, чем добывается на большом руднике. И получится так, как будто в нашей стране начал работать еще один рудник.

Ребята оживленно переглянулись.

— Молодцы пионеры! Большое вам спасибо! — продолжала женщина. — Но… должна вас и огорчить… Это серебро мы получили из одной бутыли раствора. А другая бутыль оказалась пустоцветом. Кто-то поступил нечестно. У нас, у взрослых, это называется очковтирательством, а у вас… Но это уж ваше дело — разобраться и решить, как называется такой поступок. А я просто хочу вас попросить не делать так, не обманывать ни себя, ни своих товарищей, ни нас — химиков…

Пионеры стояли тихо, неподвижно. Никто, кроме Ромки, еще не успел произнести в уме фамилию Белова. Но Шурику казалось, что все глаза с презрением смотрят на него. Он резко повернулся и, опустив голову, стал пробираться сквозь толпу. Выбравшись, он побежал по гулкому коридору, а сзади нарастал шум.

 

Нас четверо

Они познакомились в Пумпури, на Рижском взморье. Сначала их было двое: Арвид и Язеп. Им знакомиться не пришлось, потому что оба родились в один и тот же год, в одном и том же латышском поселке, расположенном на берегу лесного озера. В Пумпури жили их родственники. Ребята приехали к ним на несколько дней, чтобы покупаться в море.

Арвид и Язеп дружили с тех пор, как научились ходить. Сейчас им было уже по тринадцать лет, и ни разу за все это время они не поссорились, хотя разногласия возникали часто. Язеп всегда и во всем сомневался. Если Арвид говорил, что вода теплая, градусов двадцать, то Язеп обязательно зябко поеживался и уверял, что не больше пятнадцати.

В тот день Арвид нашел на дне небольшой кусочек янтаря. Друзья лежали на горячем песке и, разглядывая находку, лениво спорили.

— Не настоящий янтарь, — определил Язеп. — Сразу видно.

Арвид давно привык к характеру друга и не горячился.

— Настоящий, — спокойно сказал он.

— Не настоящий! — заупрямился Язеп.

— На дне подделывать некому, — возразил Арвид.

— Все равно не настоящий! — продолжал бубнить Язеп.

Чья-то тень легла на песок.

— Ой, какой чудесный камешек!

Около ребят остановилась девочка в модном купальном костюме, с ярким зонтиком, прикрывавшим голову и плечи от солнца, с аккуратно свернутой в рулон подстилкой из тонкого пенопласта.

— Это же янтарь! — восхищенно воскликнула она, присаживаясь на корточки.

— Нравится? — спросил Арвид.

— Очень!

Арвид протянул ей свою находку:

— Бери.

— Ой! — Девочка осторожно взяла кусочек янтаря и засияла от счастья. — Спасибо!

— Не заплачь от радости! — съязвил Язеп.

Она удивленно взглянула на него и неожиданно спросила:

— А можно, я посижу с вами?

Язеп неопределенно пожал плечами. Арвид кивнул головой.

— Садись.

Девочка развернула на песке пенопласт и села. Придерживая зонтик над головой, она долго любовалась подарком.

— Где вы его нашли?

— В море, — ответил Арвид. — А как тебя зовут?

— Катя… В нашем море янтаря нет.

— В каком — в вашем? — лениво спросил Язеп.

— В Ленинграде, в Балтийском.

— А-а! — насмешливо произнес Язеп. — В Балтийском его не было и никогда не будет.

Катя почувствовала иронию, но не сразу поняла ее смысл, а когда поняла, весело рассмеялась.

— Верно!.. Я совсем забыла — мы ведь с вами на одном море живем!

— Вот здорово! — с фальшивым восторгом воскликнул Язеп и даже, как это делают обычно девчонки, всплеснул руками.

Катя обиделась.

— Я могу уйти, если тебе не нравится…

— Не обращай на него внимания, — успокоил ее Арвид. — Он всегда такой. Учительница говорит: у него — дух противоречия.

Но Катя все-таки спросила у Язепа:

— Уйти?

Мальчишка махнул рукой.

— Можешь оставаться, только не затемняй солнце.

Катя взглянула на зонтик и отвела его так, чтобы тень не падала на Язепа.

Так их стало трое.

Четвертый появился часа через полтора, когда Катя и ребята уже хорошо знали друг друга.

Накупавшись до озноба, он шел по мелководью к берегу — темно-коричневый, мускулистый, скуластый мальчонка с черными волосами и такими же черными глазами.

А на пляже, встав в круг, парни и девушки распасовывали мяч. Кто-то из них неудачно «срезал». Мяч полетел в воду и упал рядом с черноволосым мальчишкой.

— Эй! — крикнули ему. — Брось сюда!

Он размахнулся и бросил. Но мокрый мяч выскользнул и угодил Язепу в спину. Тот вздрогнул от влажного шлепка и, медленно поворачиваясь к морю, приоткрыл рот — хотел сказать что-то. Черноволосый мальчишка опередил его.

— Не ругайся! Не нарочно!

И Язеп не стал ругаться, а спросил:

— Ты откуда — такой черный?

— Из Казахстана.

— А-а! — разочарованно произнес Язеп. — Я думал — из Африки. — И он отвернулся.

— Из Казахстана? — переспросила Катя. — Ой, как далеко!

— Казак, значит, — сказал Арвид.

— Не казак — казах! — поправил его мальчишка и добавил: — Болат!

Язеп снова повернулся к нему.

— Болат — это нож?

— Болат — это я! — отчеканил мальчишка.

— А что такое бессаусак? — прищурившись, спросил Язеп.

— Это пальцы… Пять пальцев.

Язеп небрежно махнул рукой.

— Не знаешь. А еще казах!.. Это — сухой остров на болоте.

— Какой остров? — возмутился Болат. — Зачем остров? Почему не веришь? Говорю — пять пальцев!

Язеп взглянул на друга.

— Арвид, подтверди…

Недалеко от их поселка было большое и топкое болото. С берега виден высокий, поросший лесом бугор, который все почему-то называли Бессаусак. Старики говорили, что раньше это был безымянный островок, а во время войны какой-то казах-партизан назвал его по-своему. На островке летом полно малины и белых грибов, но никто из ребят туда не ходил — опасно: можно в болоте утонуть.

Болат слушал Арвида с недоверием, потом заинтересовался и сел рядом, скрестив по-казахски ноги.

— Говори, говори! — нетерпеливо потребовал он, когда Арвид замолчал.

— Больше я ничего не знаю.

Болат ударил себя по колену.

— Эх! Зачем не знаешь? Я бы знал! Я узнаю! Все узнаю!

Мальчишка разволновался, горячо проговорил несколько фраз по-казахски, вспомнил, что его не понимают, и начал объяснять по-русски, второпях путая и забывая слова.

Оказалось, что кто-то из родственников Болата в войну партизанил в лесах Латвии и пропал без вести. Потому и разволновался он, услышав про казаха-партизана.

— Пропал твой дедушка? — участливо спросила Катя.

— Зачем дедушка?.. Его сын! Брат моего отца!.. Эх, забыл, как это по-русски!

— Тетя, — подсказал Язеп.

— Какой тетя?.. Сам тетя! Смейся один!

Болат вскочил и, сердито блеснув черными глазами, зашагал прочь.

— Болатик! — крикнула Катя и догнала его, взяла за руку. — Ты не обижайся! Он всегда такой! Не обращай внимания!.. Верно, Арвид?

— Брат твоего отца — это дядя, — спокойно отозвался Арвид. — Но сколько же ему лет в войну было?

— Сколько мне сейчас! — все еще сердито ответил Болат.

— И партизанил?

— Партизанил!

— Иди сюда! — сказал Арвид. — И не прыгай, как козел, а расскажи по порядку.

Катя потянула Болата за руку, и он вернулся, искоса поглядывая на Язепа. Сел подальше от него и рассказал историю, которая давно превратилась в семейную легенду.

Дед Болата был моряком-пограничником. Жена и сын Шарип жили вместе с ним в Лиепае. Второй сын — Аскер — остался у бабушки в Алма-Ате.

В июне 1941 года, когда началась эвакуация семей военнослужащих, дед Болата посадил жену и сына в вагон и больше их не увидел. Поезд попал под бомбежку. На родину, в Алма-Ату, пришло извещение о смерти жены, скончавшейся после ранения в больнице. О Шарипе ничего не было сказано. Ему в то время шел четырнадцатый год.

А дед Болата вместе с уцелевшими пограничниками попал в окружение и долго пробирался по лесам на восток, к своим. Во время этого перехода, длившегося больше двух месяцев, пограничники не раз встречались с первыми партизанскими группами. От партизан и услышал дед Болата про мальчишку казаха, который прижился в одном из отрядов народных мстителей и уже успел прославиться находчивостью и смелостью.

Дед Болата, слушая эти рассказы, вспоминал жену, сыновей Шарипа и Аскера и думал, что уж они-то в полной безопасности. До Алма-Аты даже на самолете фашистам не добраться.

Наконец пограничники перешли линию фронта. Получив назначение в новую часть, дед Болата послал домой письмо. Когда пришел ответ со страшным известием, он вспомнил про мальчишку казаха, партизанившего в Латвии, и твердо решил, что это его сын Шарип.

Проверить было невозможно. В Прибалтике хозяйничали гитлеровцы. После войны и дед Болата, и его отец — Аскер — предприняли все, чтобы найти хоть какой-нибудь след Шарипа, но ничего не смогли узнать. Он пропал без вести.

Вот какую историю рассказал Болат на пляже в Пумпури.

— И зачем только люди воюют! — вздохнула Катя.

— Как в кино получилось, — усмехнулся Язеп.

— А ты сам веришь в эту историю? — спросил Арвид.

— Я? — Болат снова вскочил, сжал кулаки. — Верю и найду!.. Нельзя человеку без вести! Муравей и тот след оставляет!.. Найду!.. Не может человек без вести!

— Слушай! — задумчиво произнес Арвид. — Поедем в наш поселок.

— Тихо! — Язеп приложил палец к губам и повторил: — Тихо! Торжественный момент! Мы присутствуем при рождении еще одного отряда юных следопытов!

Катя шлепнула его по плечу.

— Не мешай, Язеп! Это так интересно!

— До поселка — два часа в автобусе, — начал пояснять Арвид. — До болота — шесть километров пешком.

— Ой! — вырвалось у Кати.

— На острове я никогда не был, но вместе, думаю, доберемся. Лето сухое — воды в болоте мало, не завязнем. Там заночуем в лесу.

— Ой!

— И что ты все ойкаешь? — не вытерпел Болат. — Не хочешь — не ходи!

— Хочу, но страшно! — призналась Катя.

— Переночуем, — продолжал Арвид, — а утром осмотрим остров и, может быть, что-нибудь найдем.

Болат порывисто протянул Арвиду руку.

— Ты — друг! Ты — хороший человек!.. А он… пойдет?

— Язеп, ты как? — спросил Арвид.

— Я подумаю, — зевнув, ответил Язеп.

Арвид посмотрел на Катю.

— А ты?

— Пойду, только папа с мамой не пустят!

— Ну, это я улажу! — уверенно сказал Арвид. — С родителями легко договориться, если подход знаешь!

— А ты знаешь?

— Еще бы!

— Он мудрый! — усмехнулся Язеп. — Он у нас в школе председатель совета отряда! Не шутка!

Окончательно договорились в молочном кафе за столиком. У Болата было два рубля, и он заказал всем мороженое. Арвид на бумажной салфетке написал текст обращения к родителям:

«Уважаемые родители Кати Семеновой! Местный штаб красных латышских следопытов просит Вас отпустить в трехдневный поход Вашу дочь Катю для поисков следов юного партизана, героя Великой Отечественной войны.

Председатель совета пионерского отряда

Арвид Лейманис».

— Ну, как? — спросил Арвид, прочитав вслух свое сочинение.

— Ой, как хорошо! — воскликнула Катя. — Только переписать надо. На салфетке некрасиво.

— Переписать — толку не будет, — снисходительно возразил Арвид. — Надо перепечатать. Когда на машинке — действует на родителей безотказно!

— Мертвая хватка бюрократа, — скептически изрек Язеп.

— А мне? — спросил Болат. — Мне напечатаешь?

— Конечно! — ответил Арвид. — Текст тот же. Согласен?..

Через час они встретились у того же молочного кафе. Арвид пришел в парадной пионерской форме с красным галстуком, в начищенных до блеска ботинках.

В первую очередь пошли к санаторию, в котором отдыхали отец и мать Кати. Оставив всех у входа, Арвид поднялся по широким ступеням к стеклянной двери.

— Второй этаж! — напомнила ему Катя. — Двенадцатая комната!

Ребята вошли в увитую зеленью беседку и сели. Все думали, что ждать придется очень долго. Не так легко разговаривать с родителями.

— Ой, не пустят!.. Ой, не пустят! — приговаривала Катя.

— И что ты все ноешь! — прикрикнул на нее Болат.

— Очень приятная привычка! — произнес Язеп. — В походе — незаменимая вещь!

Катя замолчала, сорвала ромашку и начала гадать на лепестках: пустят — не пустят? Лепестки еще не кончились, как в дверях санатория показался Арвид. Катя и Болат бросились к нему.

Язеп только взглянул на друга и сразу же зачастил тоном спортивного комментатора:

— В смертельной схватке с престарелыми родителями победила молодость и хитрость! Качать победителя!

— Дают сухой паек на три дня и пять рублей в дорогу, — деловито сообщил Арвид. — Пошли к Болату!

На фасаде гостиницы, в которой остановилась казахская делегация, висело кумачовое полотнище с надписью: «Горячий привет участникам декады казахской литературы и искусства в Латвии!»

Чем ближе подходил Болат к гостинице, тем меньше уверенности оставалось в нем. Рука как-то сама собой потянулась к ромашке на газоне. Но, заметив ехидный взгляд Язепа, он не сорвал цветок. Болат взял Арвида за локоть.

— Ты мне — друг! Но если не договоришься — обижусь! Десять лет помнить буду!

— Мало, — сказал Язеп.

— Сто!