А тут вывались из Самсона Игнатьевича история о председателе иркутской губчека товарище Чудновском — однофамильце питерского Чудновского, того, что с Антоновым-Овсеенко доконал Зимний, был первым комиссаром Киева после его освобождения от войск Центральной рады Украины, погиб в бою с петлюровцами. По другим сведениям, застрелился, обложенный «синежупанниками».

Не будь его энергичного тезки из Иркутска — еще неизвестно, видать ли нам Колчака с дырками в башке и груди под ангарским льдом. Все это героическое дело провернул и обделал председатель иркутской губчека при обстоятельствах запутанных, более того — сомнительных для столь архиответственного дела. Это, без сомнения, приобщает его к сонму Белобородова — Патушева и выдвигает на самый передовой, сверкающий рубеж революции.

«Знал его и лично здоровался не раз, — рассказывал Самсон Игнатьевич об иркутском Белобородове, — поверишь, не вспомню имя. И Патушева имечко призабыл, а сколько вместе чудили! Пообносился я умишком, Юрка. Вижу этого адмиральского казнителя, ну вот передо мной, а прозвание… — затемнение в мозгах! Незавидный — ну крот, а не мужик! Ладно, коли метра на полтора ростом! Нет, в плечах широк, даже чересчур для своей вытяжки — ну совершеннейший квадрат, просто непонятное творение! Да обыкновеннейшая баба при большом заборе чувств, распалясь, задавит — конфуз сляпается, а не детки, трусики-штанишки! Зато голосина — ну куды такой?! А в общем, наш, иркутский, боевой — сваво не отымешь! Без него дышать адмиралу — свободно могли упустить! А что, Деникин и по сей день топчет сапожками Париж, а чем сибирский Колчак хужее?»

И Самсон Игнатьевич вдруг принялся допрашивать меня, откуда свалились на наши головы чехи, словаки и прочие славянолегионерские «душегубы».

Создать легион из военнопленных славян, преимущественно чехов и словаков, было нижайше предложено еще венценосному монарху Николаю Второму. Он отнесся к идее с пониманием, однако воплотить ее в формирование совершенно определенного воинского соединения соизволения не дал. Очевидно, не последнюю роль сыграли опасения, что при некоторых нежелательных обстоятельствах это может обернуться вредом.

И узнал я, что в 1917 г. при Керенском все же взялись сколачивать соединение из пленных славян: чехов, словаков, сербов, хорватов… Их по России, особенно в лагерях по Волге и за Уралом, вшей кормило — ну на несметные тыщи!

И сколотили — тысяч на пятьдесят-восемьдесят. Временное правительство это формирование нарекло Чешским легионом — чехов и словаков образовалось подавляющее большинство. Их национальный лидер Масарик ради такого дела приехал в Россию и просидел в ней аж с мая семнадцатого и по март восемнадцатого, своих вызволял. В то же время до развала Австро-Венгрии это оказалось первым национальным объединением чехов и словаков, первая их столь многочисленная вооруженная рать. Для будущей борьбы за самостоятельность Чехословакии это могло иметь значение. Готова внушительная сила, на которую можно опереться.

Ряд ответственных должностей в легионе занимали французские офицеры. Предполагалось, что эти солдаты из бывших пленных станут сражаться на русско-германском фронте, каждый за свое Отечество. Тогда ведь не было еще самостоятельных Чехословакии, Югославии и Польши. Обмундированием их обеспечили, оружием. Словом, кадровые, обстрелянные полки. И уж не жди: сдаваться австрийцам или немцам не станут — там любому из них смертная казнь за измену. В общем, должны крепко драться.

Зародышем легиона можно считать чешскую дружину (900 российских подданных). Дружина была сформирована к середине августа 1914 г. Она возникла для решения двух задач:

— разложение славянского элемента австро-венгерской армии;

— добывание разведывательных данных.

В декабре четырнадцатого дружину впервые пополнили пленными славянами. К началу 1916-го ее численность подтянулась до полка, а к маю того же года — до бригады (около 6,5 тыс. солдат и офицеров), но цельным боевым соединением дружина не выступала, более того, она была распределена по русским дивизиям.

Лишь после падения монархии Временное правительство приняло решение о создании обособленного Чехословацкого корпуса. Данное решение последовало вслед за боями под Зборовом в июне того же года. В этих боях уже сражалась самостоятельная чехословацкая бригада.

В сентябре 1917-го численность Чехословацкого корпуса достигает 30 тыс. До Октября 1917-го корпус подчинялся русскому Верховному главнокомандованию, языком приказов внутри корпуса был только русский.

25 января 1918 г. Масарик объявил корпус частью Чехословацкой армии во Франции. Эта армия во Франции состояла в свою очередь из Американского, Английского, Французского, Итальянского и Сербского легионов. До отпадения Чехословакии от Австро-Венгрии легионерским движением руководил Чехословацкий национальный совет со штаб-квартирой в Париже. В совете председательствовал доктор Масарик. Совет имел филиал в Киеве.

Кроме славян, в лагерях для военнопленных, по данным Женевской комиссии Красного Креста 1919 г., возглавлявшейся Жоржем Монтандоном, томились за одним только Уралом 148 тыс. австрийцев и мадьяр, а также восемнадцать с половиной тысяч немцев и три с половиной — турок. За эвакуацию бывших пленных австрийцев и мадьяр взялись лишь со второй половины 1919 г. Их столько к этому времени голов посложило в нашей Гражданской войне! Любая колчаковская часть таскала за собой несколько десятков немцев и австрийцев поварами, денщиками и вообще подсобными рабочими, а за красных сражались целые батальоны, бригады из бывших пленных, густо служили они и в чека. Но основная масса пленных держалась особняком, кроме славянских национальностей, и ждала эвакуации домой, в Европу.

За годы мировой войны число пленных, отправленных за Волгу, превысило полмиллиона, и лишь половину из них вывезли в Европу. В разгар нашей междоусобицы пленные десятками тысяч погибали в лагерях от истощения, тифа, дизентерии. До них ли было, коли русский русскому кишки наматывал…

После хлопот Масарика наше правительство весной 1918 г. разрешило легиону следовать во Владивосток — торопились братья славяне. Немцы тужились ход войны изменить. Самые бои завязывались. В те первые июньские дни восемнадцатого года немцы едва не схарчили Париж, всего 80 километров не дотянули. Потери англичан и французов на реке Эне достигли 127 тыс. человек; немцев, хотя они наступали, — 98 тыс.

К сражению на Эне легион, конечно, не поспевал, а вот к будущей знаменитой битве на Марне, гляди, и подгадал бы. С середины июля и до 4 августа союзники потеряли 101 тыс. солдат и офицеров, немцы — 60 тыс. Самсон Игнатьевич знал даже про немецкого саперного гауптмана. Его будто бы за сутки-двое до наступления выкрали французы. Гауптман и выдал время первой атаки. Обернулась эта трусость гауптмана, почитай, провалом всего наступления. А как иначе? Ударили немцы по пустому месту, потом напоролись на такой шквал — на карачках полезли назад…

Об Амьенской операции Самсон Игнатьевич и не слыхивал, хотя она в несколько дней сократила численность союзных войск еще на 60 тыс. За этой операцией последовало общее наступление Антанты, а немного погодя и капитуляции Германии.

Оказывается, потери Германии на Восточном фронте в первую мировую войну были куда больше потерь на Западном фронте с 1914 по 1918 г. Об этом писал германский авторитет в военной истории генерал Блюментрит. Генерал был крупным штабным чином в гитлеровской армии.

Естественно, Германия использовала золото не только для разложения России. Однако во всех других случаях это не принесло ожидаемого результата.

«Наша агентура имела лишь очень небольшой успех, — пишет в книге воспоминаний фон Гинденбург. — В борьбе между нами и противниками в этой области немецкое золото не помогло. Мы знали, что по ту сторону борющегося Западного фронта сидит правительство (французское. — Ю. В.), лично исполненное ненавистью и мыслью о мести и беспрерывно подстегивающее народ…

Франция истекает кровью из тысячи ран… Ни одного слова и ни одной мысли об уступке…»

Эти слова фон Гинденбурга могут служить косвенным доказательством использования золота против России, то есть для финансирования Ленина и его партии. Фон Гинденбург сокрушается: здесь, на Западном фронте, золото не разложило тыл Франции, не подтолкнуло левые силы к борьбе с собственным правительством. Звучит не высказанное прямо сожаление: не получилось, как с Россией. Экая досада!..

На престарелом Гинденбурге лежала определенная вина за укоренение национал-социализма в Германии.

По советским источникам, Чехословацкий корпус формировался из военнопленных австро-венгерской армии, а также русских подданных чешского или словацкого происхождения. Корпус подчинялся чехословацкому Национальному Совету во главе с Масариком, созданному в 1916 г. в Париже (вскоре в России возникнет филиал Национального Совета).

В апреле 1917 г. была сформирована Первая дивизия, в июне — Вторая. Их свели в корпус. Осенью 1917 г. дивизии разместились на Левобережной Украине.

Кое-что о корпусе уточняет и мистер Локкарт:

«Они (чехи и словаки. — Ю. В.) не любили царский режим, который отказывался признать их как самостоятельную национальность. Они были демократы по инстинкту, сочувствовали русским либералам и социалистам-революционерам».

После Октября 1917 г. корпус объявляет о своем нейтралитете, после Брестского мира занимает враждебную красной власти позицию. Командование корпуса объявляет его, корпус, частью французской армии и требует отправки в Западную Европу.

26 марта 1918 г. советское правительство заключает соглашение с филиалом Национального Совета об эвакуации корпуса через Владивосток в качестве частных лиц. К тому времени корпус насчитывал около 45 тыс. бойцов.

В дальнейшем его численность возрастет. Это воинское формирование называли по-разному — то корпусом, то легионом, то армией, то просто чеховойском.

Самсон Игнатьевич до нецензурной брани презирал Совет народных уполномоченных — тот самый, что принял власть после дезертирства кайзера в Голландию. Прежде всего мой завклубом презирал этих уполномоченных как ренегатов-социалистов, а уже после — и как бездарных руководителей. Самого же Фридриха Эберта Самсон Игнатьевич клеймил и ненавидел наравне с кассиршей клуба — она никак не признавала в нем ответственного начальника и в глаза обзывала «самоедом». Ну совершенно несознательная бабища, просто крокодил! Изнемогая от ее дерзких ответов и замечаний (эти замечания Самсон Игнатьевич называл «фразочками»), завклубом удалялся к себе и «втирал» внеочередные 200 граммов. Я не раз являлся свидетелем, как он бормотал в градуированный стаканчик: «Мы таких сикушек всем взводом пялили — сразу на любой размер…» По младости лет я считал, будто таких тетенек секли всем взводом. И не мог взять в толк, как возможно такое. Ведь подразумевался взвод красных, и, кроме того, пытки и телесные наказания на вечные времена отменила Великая Октябрьская революция.

Словом, к последним, и самым кровавым, боям с газами, аэропланами и танками легион вполне поспевал. И его очень ждали. Людские резервы давно уже иссякли у Германии (она даже приступила к расформированию ряда дивизий) и спустились к критической черте у французов. Англичанам, правда, еще можно было дышать — по тылам водились вполне здоровые и упитанные мужчины. И женщины от их вида не обмирали, вполне доставало им мужского внимания и ласки. Тут, по мнению Самсона Игнатьевича, вся пустоцветность женщин как на просвет. Нет сознательно беременеть и не уклоняться, рожать, а они, эти вертихвостки? Ну никакого гражданско-героического чувства. Ежели бы у каждой да два-три ребенка мужского пола сверх своего единственного — ну свободно имели бы две-три дополнительные армии против любой нынешней! Это ж какая сила! И не сочинить тотальнее средства против недостачи на солдат. А посему — в почет и охрану материнство! Выше сознательность в браке и заботу о детях! В иконы многодетных мадонн! К лауреатству чувствительные романы о материнстве! Даешь солдат Родине!..

Высадка американских войск весной 1918 г. во Франции — ну самый этот голодный зуд выскребла. Без парней из Штатов еще неизвестно, как французы с англичанами отмахались бы. Гляди и согласились бы на замирение с немцами. А что делать, на одних английских резервах фронт не устоит.

В главе «Итоги и перспективы к концу июня 1918 года» фон

Гинденбург подытоживает результаты нескольких кровавых сражений первой половины восемнадцатого года, ставшие возможными из-за выхода России из войны. Финансирование большевиков обернулось значительным увеличением военной мощи Германии на западе, где решался исход войны.

«То, что было достигнуто нами в трех больших сражениях, с военной точки зрения оставляло в тени все, достигнутое с осени 1914 года на западе. Завоевание областей, количество добычи, кровавые потери противника — все это ясно указывало на размеры немецкого успеха…»

Казалось, еще шаг — и война выиграна, Англия, Франция и ее союзники сокрушены. И тогда свое слово сказали США.

Фон Гинденбург коротко замечает:

«С присоединением американцев исполнились наконец надежды англичан и французов…»

Судьба войны была решена, но только «с присоединением американцев», а до этого куда как зазывали Чехословацкий легион в Европу, не давали Масарику покоя, столько слов сказали о словаках, чехах и единой исторической миссии и даже общности. Ну иссыхает Антанта в любви к легионерам. И задвинули вагоны с легионерами весь путь от Волги до Владивостока. Даешь Западный фронт!

Любовь всегда несколько близорука, если не слепа. Антанта пораскинула мозгой: не по себе ей, вроде как дешевит, ну поспешила, что ли. С американцами уже никакого голода на людишек. Вполне способственно списать еще сотню-другую тысяч солдат без ущерба для фронта, а в таком разе лучше-ка поворотить новых союзников на мятеж: мат в два хода большевикам! А для этого и тужиться не след, легионеры и без того косятся на красных. Раздражает эту славянскую породу ленинский порядок в России: сплошь немецкие агенты и жиды. А с другой стороны, посудите сами: куда приятнее и в определенном смысле надежнее геройствовать на Волге и в Сибири. У красных и армий-то нет, так, какие-то оглодки по городам, а тут спаянные дисциплиной соединения.

Союзники и поднажали на бывших пленных — ну в самом нутре России этот легион, лучше и не сочинить. А тут и центральное кремлевское правительство разродилось безоговорочным приказом разоружить легион. Глупее не поступишь.

Всякие колебания у легионеров долой! И от Волги до Сибири — в штыки на Советы!

Мятеж чехов и словаков завязался с требований увеличить выдачу хлеба, отказа разоружаться и следовать во Владивосток рассредоточенно, группами.

26 мая 1918 г. в час двадцать минут ночи сообщил о нем по прямому проводу из Омска в Наркомвоен председатель Западно-Сибирского Красного Совета Дронин.

Через два дня в Москву доложено дополнительно, что русские офицеры и белогвардейцы обнаружены среди сражающихся чехословаков…

30 мая 1918 г. газеты извещают об аресте командира Чехословацкого корпуса генерала Манза. А на другой день Совнарком обратился с воззванием к населению — необходимо создать постоянную армию для борьбы за хлеб и Революцию.

Тут взял на себя груз забот по организации отпора и товарищ Голощекин как уральский областной военный комиссар. Нет, царь еще был жив, вычислял в мечтах будущую жизнь в Англии: кончится же когда-нибудь арест с унижениями.

5 июня 1918 г. «Известия» обнародовали официальное сообщение о контрреволюционном мятеже Чехословацкого корпуса.

6 июня того же года Совнарком издает декрет о продовольственных отрядах «для реквизиции излишков хлеба». Это поистине один из самых людоедских и роковых для советской власти актов.

Мятеж был опасен республике не только своей контрреволюционной сущностью и военной организованностью. Он прерывал водные и сухопутные связи, а продовольствие надлежало срочно вывозить из Сибири. Оно уже было заготовлено, и в изрядном количестве. И урожай 1918 г. окажется на редкость богатым.

Но уже с 6 июня в красных сводках впервые упоминается Чехословацкий фронт под командованием А. Ф. Мясникова.

6 июня 1918 г. Совнарком получает по телеграфу докладную записку от председателя Троицкого Совета Я. В. Аппельбаума:

«…Чехословацкое восстание принимает грозные размеры, ставящие под угрозу судьбы революции и республики… Особенности мятежа требуют наискорейшей его ликвидации. Малейшее промедление поведет к гибели Советской Республики. Контрреволюция с головокружительной быстротой развивается и крепнет…»

Приказом наркомвоена Н. И. Подвойского создаются один за другим фронты. Все они сводятся в единый Восточный фронт с главнокомандующим М. А. Муравьевым.

Это удар по белочехам — арест их командира: прошляпили они, факт, прошляпили! Однако 10 июня легионеры берут в полон Омск и Николаевск. Вот вам, товарищи большевики, ответ за нашего генерала!

Тогда же, 10 июня 1918 г., Совнарком спешно издает обращение: контрреволюция сорганизуется — Сибирская областная дума образовала Временное Сибирское правительство.

Белочехи, российское офицерство, капиталисты и помещики, Временное Сибирское правительство, непокорство казачества — ответ может быть один: мобилизация народа.

К оружию, граждане!

Совнарком объявляет мобилизацию пяти возрастов в Поволжье, Уральских и Сибирских уездах. В Москве назначен призыв артиллеристов и саперов пяти сроков. Шрапнелью и картечью образумить белую нечисть!

И чтоб зарубили на носу: Революция наша навсегда! Посему 18 июня Совнарком и выносит решение: ассигновать 1 млн. рублей на сооружение памятника Карлу Марксу!

Весь мир насилья мы разрушим! 11 июня 1918 г. следует сверхсрочное правительственное уведомление:

«Всем, всем, всем… Бывший главнокомандующий на Чехословацком фронте левый эсер Муравьев объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте…

Председатель Совета Народных Комиссаров

Вл. Ульянов (Ленин)

Народный комиссар по военным делам

Л. Троцкий»

Честные граждане (а главное, сознательные) и откликнулись.

Кстати, по этому уведомлению и становится ясно, когда Троцкий начинает свою карьеру военного вождя республики. Подвойский же за бесталанность и неповоротливость с поста наркома по военным делам был освобожден. В скором времени его «бросят на физкультуру» — надежное пристанище для бездарей и лихоимцев, а также «штрафников»… надежное и кормовое. Не оставлять же своего «номенклатурно-кадрового» товарища без солидного и почетного дела.

В дни мятежа к советской власти примкнет около 12 тыс. легионеров. Их сердца покорили лозунги Ленина. Они заворожены идеей классовой войны и установлением мира без нищеты, насилия государства, всегда подчиненного богатым. Они отдадут себя суровой службе революции, а после умрут в большинстве своем за колючей проволокой советских лагерей.

12 июля 1918 г. постановлением Совнаркома И. И. Вацетис будет назначен командующим Восточным (Чехословацким) фронтом.

«Вацетис выдвинулся во время восстания левых эсеров, — сообщает Троцкий. — Под его руководством были установлены легкие орудия против штаба заговорщиков. Двух-трех выстрелов в упор — для острастки и без жертв — оказалось достаточным, чтобы мятежники бросились врассыпную. После измены авантюриста Муравьева на Востоке Вацетис заменил его…

Из казанского штаба (это в пору чехословацкого мятежа. — Ю. В.) он уходил вечером 6 августа одним из последних, когда белые уже занимали здание. Он выбрался благополучно и кружным путем прибыл в Свияжск, потеряв Казань, но сохранив свой оптимизм».

Один из первых докладов не потерявшего оптимизм Вацетиса: «…наши войска бегут, не сражаясь». Это был доклад правительству.

В конце мая 1918 г. белочехи захватили Пензу и через Сызрань двинули на Самару. 8 июня они вычищают из Самары большевиков. Из пяти бывших членов Учредительного собрания (эсеров) организуется новая власть — тоже социалистическая, вроде как и в Москве: Комитет членов Учредительного собрания. В просторечии — Комуч, или «Самарская учредилка». Эсеры это уже обдумали: никакой отсебятины. На все — согласие ЦК партии социалистов-революционеров, инструкции, списки, заявления…

Комуч взял на себя законодательную власть.

Его Советом Министров становится Совет управляющих ведомствами. Воинские формирования объединены в «Народную Армию», как и было предусмотрено. К середине июня ее численность достигла 30 тыс. бойцов. Пост командующего армией доверили Галкину.

Самсон Игнатьевич об этом Галкине ничего путного сообщить не мог, ну не знает. Зато о начальнике ведомства труда…

Оказался среди управляющих (начальников) ведомств, то есть самарских министров, и меньшевик Иван Михайлович Майский — будущий посол СССР в Великобритании в самые ответственные годы второй мировой войны, то бишь при Черчилле. В Самаре Майский отвечал за ведомство труда. Тут я понаслышался от Самсона Игнатьевича!..

Вслед за Комучем в Омске объявляет о себе Временное Сибирское правительство во главе с Вологодским. За этим правительством прочно, этак по-сибирски кряжисто стояла Сибирская областная дума эсеровского толка (своего рода сибирский Комуч). Таким образом, на Востоке сразу обозначаются две заметные, довольно влиятельные антибольшевистские власти — Комуч (в Самаре) и Временное Сибирское правительство (в Омске). Сила большевизма в Центре вынуждала контрреволюцию к сопротивлению на окраинах, во всяком случае, на изрядном отдалении от Москвы и Питера.

А легион не теряет времени. В какие-то недели свергнута советская власть в Челябинске, Томске, Екатеринбурге, Барнауле, Красноярске, Семипалатинске, Иркутске, Симбирске… Для Москвы это как громадный змий: жало над Волгой, а хвост уперся в Тихий океан, у Владивостока.

Общее командование чехословацкими частями осуществлял молодой полковник Чечек.

О сдаче Симбирска главком Восточного фронта Вацетис доносил в Наркомвоен:

«…Симбирск пал 22 числа сего месяца (июля. — Ю. В.) в 2 часа дня, и только вечером 23 числа я получил донесение командира 4-го Латышского стрелкового полка… На мой приказ 4-му Латышскому полку выступить… в Симбирск я получил от командира этого полка резолюцию массового собрания о том, что солдаты постановили отправиться в глубокий тыл на отдых. Полк так и не выступил. Тогда я приказал выступить в Симбирск командиру полка, комиссару полка, полковому комитету, всему командному составу, фракции коммунистов и всем честным солдатам, не потерявшим стыд и совесть. В общем, набралось 173 выступающих. Но в ответ на этот приказ командный состав подал командиру полка заявление об отказе от занимаемой должности. Я категорически запретил это. Но означенные 173 человека тоже не выступили в Симбирск…

У белогвардейцев были триста конников и четыре орудия, наши ж силы были гораздо многочисленнее, но без дисциплины и привыкшие к произволу и трусости.

Наши солдаты выбрались из Симбирска заблаговременно вместе с комиссарами и членами губисполкома…

Для оказания помощи Симбирску 20 июля мною было приказано из Казани выдвинуть отряд Трофимовского в 350 человек при двух орудиях, двух аэропланах и 100 конях… Туда же и в том же направлении послана… венгерская рота (а вот и пленные появляются. — Ю. В.)… Пока удалось собрать артиллерию, мазут, аэропланы, прошло три дня. В воскресенье артиллеристы отказались грузить орудия, ссылаясь на то, что праздник…»

Но и сам товарищ Вацетис не совсем главнокомандующий над своими войсками.

1 августа 1918 г. Ленин пишет, так сказать, приватно П. А. Кобозеву, К. X. Данишевскому, К. А. Мехоношину, Ф. Ф. Раскольникову:

«Товарищи! Пользуюсь оказией, чтобы черкнуть несколько слов. Достаточно ли энергично работают военные руководители и Вацетис? Хорош ли контроль комиссаров за ними?.. Сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань — Урал — Самара. Все зависит от этого…»

…При таком воинстве, да без комиссаров, не то чтобы трудно, а гибельно республике. Потому в одну упряжь впрягаются политический и «женевский» надзоры, что, впрочем, в этой республике является едино нераздельным. «Женевский» механизм и возник как гигантский вырост из центрального аппарата партии — ЦК. С тех пор только ему подчиняется. И стоит над государством.

Убеждать! Убеждение не действует — карать!..

Однако наскоро слепленный фронт продолжает пятиться, а местами просто рассыпается. Личный состав для него срочно изымают с Северного и Западного участков завес, Карельского участка, Псковского, Брянского и Курского районов, а также из Петрограда…

Захват Симбирска с его патронным заводом устранил острый недостаток в боеприпасах у белых.

Чу, запах крови!

Вацетис не сообщает имя доблестного командира полка, виновного, среди прочих, в сдаче родного города главного вождя революции, а им оказался Я. Я. Лацис — будущий механик «женевского» дела, да из ретивых! А тогда он благополучно сдал полк и получил 1-ю Инзенскую (потом 15-ю) стрелковую дивизию. В 21 год отчего не покомандовать — мир так прекрасен! В отличие от Вацетиса образования он вообще не имел. Но разве не политическая сознательность и убежденность прежде всего определяют ценность человека… Юный Лацис покомандовал и группой войск, и опять-таки — родной Латышской дивизией (1920), а уж потом посвятил себя чекистским подвигам. Душа в душу жил с «женевской» уродиной, пока не заглотнула она и его в 1937-м — едва успел отпраздновать сорокалетие Ян Янович. От этого ее коварства пострадали многие заслуженные «женевцы». Думали: коли они рубят, то их уж ни за что не возьмет никакое устройство — вроде заговоренные.

Водился и другой Лацис — сомеханик по «женевскому» ремеслу. Мартын Иванович — бывший учитель; в самых блестящих «женевцах» хаживал, пока в 1938 г. не схарчило его «женевское» приспособление, а ведь всей чека по Украине командовал! Тут уж не запах — голова кружится от крови.

Нахальные напрашиваются выводы. Учителями по образованию (или очень близко к ним) оказываются едва ли не самые преступные люди в истории: Муссолини, Мао Цзэдун (учительская семинария) и даже Махно. Набирались культурности в духовной семинарии Сталин, Микоян и Петлюра…

«Женевская» колотушка проявила определенную склонность к бывшим латышским стрелкам: повышибала их с превеликим тщанием. Правда, Мартын Иванович в Латышской дивизии не служил.

Это при Мартыне Ивановиче в лето 1919 г. обязанности начальника Особого отдела ВЧК Двенадцатой армии справлял Грюнвальд — тоже латыш. Как не порадеть земляку (однако чекисты возражают: мол, не знали о баронстве Грюнвальда; из баронов ли он — это тоже вопрос; когда нужно обеляться — и не такие оправдания идут в ход).

Особый отдел армии размещался в Киеве.

Народу этот латышский протеже Лациса извел на тысячи. Расстрелял красавицу грузинку Чхеидзе: отказалась быть любовницей. И товарищ Грюнвальд ее… как английскую шпионку. А что, вражина, момента не понимает? В огне республика!

Примем эту версию, будто Грюнвальд из баронов. Тогда при царе и при самом этом золотопогонном баронстве и на ноготок не было такой власти — и не снилось, куда там! Хозяин над Киевом. И вообще хозяин.

Тут и вспоминать прошлое нелепо. О чем жалеть-то? Разве жил при царе? Разве то была жизнь?!

И все ничего, но ведь замахнулся и на своих, когда вздумали ставить предел его власти. Свои и кинулись в Москву. Их воодушевил на бунт славный чекист Фомин Федор Тимофеевич — будущий комкор с «особо ценными заслугами в борьбе с контрреволюцией». Федор Тимофеевич по случаю оказался в Киеве, рану лечил, а тут Грюнвальд рвет резолюции партийных собраний!

И повязали Грюнвальда.

А тут войска генерала Бредова надавили — и пал Киев.

Бредов, как утвердился в Киеве, велел раскапывать братские могилы. Тут же, возле могил, производилась запись в белые полки: можно — в Семеновский, а можно — и Корниловский, не жалко. Так сказать, с предметным нравоучением: вот трупная вонь ленинской власти — выбирайте. Ну полны рвы, до краев… И записывались в Добровольческую Армию, проявляли несознательную и классовую гниль.

А в Москве — правеж над Грюнвальдом. Барон, бывший штабскапитан, а поди-ка, так чисто справлялся с задачей расчистки советской республики. И надо же, железный Мундыч слиберальничал: убийца тысяч невиновных людей (даже по меркам ВЧК невиновных!), а не заплатил жизнью. Истинно: ворон ворону глаза не выклюет. Всего-то 10 лет и схлопотал бывший ответственный чекист, а потому что в принципе полезную работу исполнял, и с размахом. Работы-то сколько!

Через год с небольшим скостили десятилетний срок вдвое по случаю окончания Гражданской войны: была в этой победе и очистительная заслуга товарища Грюнвальда. А через несколько месяцев и вовсе выпустили — вещь неслыханная и немыслимая для обычного советского заключенного. Этих клали как «контр» без пощады.

Владимир Ильич по всем этим вопросам письмо соорудил Мартыну Ивановичу: все-таки Лацис, председатель всеукраинской ЧК, лично его, Ленина, выдвиженец.

«На Украине Чека принесли тьму зла, — указывал Владимир Ильич, — быв созданы слишком рано и впустив в себя массу примазавшихся…»

Чтобы так написать: «…принесли тьму зла», — следовало наворотить самую настоящую тьму зла. Значит, было кого жалеть Мундычу, умело расчищал землю Грюнвальд.

А с другой стороны: для чего, спрашивается, волокли тогда гильотину из Женевы и потом на всю страну ладили?..

А барон подался в Латвию. В 1924 г. английским шпионом проник в Советский Союз (уж эти англичане!), был опознан латышом-чекистом: не дремлет истинный «женевец» — и расстрелян. Не оценил бывший чекист душевной щедрости главы бывшего своего ведомства.

М. И. Лацис входил в состав Петроградского ВРК в октябрьские и декабрьские дни семнадцатого. И понятно: он был кадровым партийцем.

23 апреля 1928 г. он прислал в Центрархив справку. Оказывается, Мартын Иванович возглавлял Бюро комиссаров ВРК.

«Это бюро возникло сейчас же на следующий день после переворота и, если не ошибаюсь, по предложению тов. Подвойского. Вначале этой работой руководил тов. Невский, на следующий день он передал эту работу мне. С тех пор Бюро комиссаров возглавлял я вплоть до моего назначения в Наркомвнудел. Работа Бюро комиссаров состояла в том, чтобы наметить из числа партийных рабочих и партийцев вообще подходящего человека на должность комиссара той войсковой части или тому учреждению, где не было наших людей… потом (комиссары. — Ю. В.) стали направляться и в провинцию…»

Это Лацису принадлежит «честь» расстрела штаба батьки Махно, захваченного обманным образом. Сам же батько успел уйти. Впрочем, таких дел на Мартыне Ивановиче — и не сосчитать!

О встрече со штабом батьки Махно в Гражданскую войну поведает в своих воспоминаниях генерал-лейтенант Советской Армии Григорий Давидович Пласков («Под грохот канонады». М., Воениздат, 1969).

«…Возглавлял колонну его (батьки Махно. — Ю. В.) заместитель Каретников. За ним гарцевал штаб — пол сотни всадников по шесть в ряд, все на прекрасных резвых конях. Правофланговый каждого ряда держал на стремени штандарт на длинном древке. На черном бархате выведено: «Вечная память основателю свободы бате Кропоткину!», «Да здравствует вольность, анархия!», «Смерть законам!», «Вся земля крестьянам. Коммунистам — по три метра», «Освободителю украинских крестьян батьке Махно — слава!», «Долой деньги, да процветает свободный обмен!», «Бей сегодня Врангеля, завтра — совдепы!».

Сияет серебром сбруя на конях. Махновцы в шикарных кубанках, в опушенных мехом коротких свитках из дорогого сукна…

За штабом катят тачанки, сверкающие свежей черной краской. В каждую впряжены черные лошади с бубенцами… И вся эта масса гогочет, свищет, пиликает на губных гармошках…»

В 1970-х годах Молотов вспоминал именно об этих днях:

«В гражданскую войну был момент, когда Деникин подходил к Москве, и неожиданно выручил Советскую республику Махно. Вот видите, даже Махно иногда пользу приносил. А положение было такое, что Ленин собрал нас и сказал: «Все, Советская власть прекращает существование. Партия уходит в подполье». Были заготовлены для нас документы, явки…»

Мартын Иванович был не просто практиком, а и святителем «женевского» дела. В 1921 г. сдал дела новому председателю чека Украины и срочно вернулся в Москву, в центральный аппарат ВЧК, где занял пост заведующего Секретным отделом.

ВЧК продолжал бессменно руководить Мундыч, а делами ее управлял обходительнейший Генрих Ягода — будущий верховный глава ОГПУ-НКВД, третий после Дзержинского и Менжинского вождь синего воинства.

Тогда же, в 1921 г., в Госиздате Мартын Иванович напечатал свою знаменитейшую книгу «Чрезвычайные Комиссии по борьбе с Контр-Революцией» — почетно первую и самую ценимую в многотысячной серии книг о ВЧК-КГБ.

На странице 8-й Мартын Иванович дает пояснения:

«Чрезвычайная Комиссия — это не следственная комиссия и не суд. И не трибунал…

Он (орган. — Ю. В.) врага не судит, а разит. Не милует, а испепеляет всякого, кто с оружием в руках по ту сторону баррикад и кто ничем не может быть использован для нас…»

На странице 25-й Мартын Иванович обещает (все-таки учитель по профессии):

«Когда нам удастся сломить контрреволюционный натиск и получить передышку, ВЧК откажется от негласного разбирательства дел и передаст их на слушание ревтрибуналам».

На странице 27-й Мартын Иванович определяет и место ВЧК в строении власти:

«ВЧК, как орган чрезвычайный и временный, не входит в нашу конституционную систему… Поэтому сейчас ВЧК числится при Совнаркоме».

В Приложении Мартын Иванович без всякой задней мысли приводит и циркулярные письма ВЧК, среди них и письмо от 17 июня 1920 г. с такой постановкой задачи:

«ВЧК снова предписывает вам, дорогие товарищи, уделить самое усиленное внимание вопросам транспорта, продовольствия, военному делу и антисоветским партиям, которые должны быть обезврежены и сведены на нет…»

«Дорогие товарищи» — это работники ВЧК всей России.

Не книга, а клад — вся роспись всероссийской жизни.

«Ничем не может быть использован для нас» — это значит, будем гнать в могильный ров добрую часть России, ибо нет от нее прямой вещественной пользы.

«Негласное разбирательство» — оно и было, и остается узловым, заветным приемом «женевской» гадины. В этом поклянется каждый русский и по ту и по сю сторону баррикад. Что до «ревтрибуналов» — так это те же «женевцы», даже гримироваться не надо: там клеить усы или парик ладить…

«Не входит в нашу конституционную систему» — «женевская» тварь была, есть и будет находиться вне конституции, ибо это — «разящий меч»…

«Антисоветские партии… должны быть обезврежены и сведены на нет» — так все партии (все до единой, в том числе и любые политические организации) были к 1921 г. объявлены антисоветскими. Стало быть, все — и под корень. Все без права жительства на этом свете, кроме РКП(б) — КПСС. Как первоочередную задачу, сверхважную, отчеркнул ее заведующий Секретным отделом в книге.

Что и толковать, впечатляющий документ оставил для потомков Мартын Иванович. Он, кстати, все на себе испытал: и обещанную гласность разбирательства, и конституционную деятельность «карающего меча», и еще много-много чего, а после, как не могущий быть использованным (ну никак не приладишь Мартына Ивановича ни к чему!), сгорел в чреве «женевской» твари, ибо она «не судит, а разит; не милует, а испепеляет…».

А ведь какой работник был, даже со всеми пел «Широка страна моя родная».

И то не лишено правды: с первых дней существования взяла «женевская» тварь и свою самостоятельную линию, независимую от партийных вождей, так сказать, учитывала и собственный интерес. Так, она, не уведомляя Ленина, арестовала его активнейшего исполнителя целого ряда поручений — Резникова.

Ленин совершенно случайно прослышал о мытарствах Резникова на Лубянке и даже более того — об угрозе расправы. Первопричиной ареста, как выяснилось, послужила самостоятельность суждений и поступков арестованного. На это Ленин заметил:

— Ну, знаете ли, товарищи, если такие люди, как Резников, числятся в контрреволюционерах, тогда мы все — контрреволюционеры!

Резников избежал расстрела буквально в последние минуты. А сколько, значит, легло вот просто так — вообще без вины, даже надуманной! Да что я пишу? Миллионы и легли без вины, даже надуманной. Все десятки миллионов, без исключений.

Уже одно это доказывает: Мундыч был карателем по натуре плюс фанатичной убежденности. Ограниченность и коварство, извращенность коварства.

Впрочем, этот почетный гражданин Лубянки отплатит и самому главному вождю знаменитым «грузинским» делом. Ленин уже добаливал последние дни, впереди вся дорога расплывалась в туман и ничто. Мундыч знал: Ленин обречен — и спокойно принял сторону Сталина, наблюдая за агонией Владимира Ильича…

Иначе и быть не могло. Все происходило и происходит в точном соответствии с природой вещей. Их природой… разрушителей Жизни и жизней…

Кверенс, квем деворит… Что значит в переводе с латинского: «Ищущие, кого бы сожрать».

В эти же недели (июль 1918 г.) следуют мятежи левых эсеров в Москве и вообще эсеров под руководством Бориса Савинкова — в Ярославле, Муроме, Рыбинске, Арзамасе, а также — измена главкома Восточного фронта левого эсера Муравьева. Куда какая проба на крепость большевикам!

«Народная Армия» Комуча тоже поднатужилась: даешь Казань! Всех будоражили слухи о Казани. Вместе с «Народной Армией» шли и белочехи — дело-то общее. Но прежде они, как бы попутно, усмиряют на белый лад Уфу.

А в «Народной Армии» сразу стало широко известно имя полковника русской службы Владимира Оскаровича Каппеля. Вместе с полковником Чечеком он оказывается во главе мятежа, успешно командуя войсками. Здесь проявит себя и будущий колчаковский генерал С. Н. Войцеховский.

«Народная Армия» и чехословацкие батальоны наступают вместе, плечом к плечу, чаще и в одних цепях.

Красная Казань пала 7 августа. Генерал Болдырев записал в дневнике, что с той поры «Народная Армия» могла воевать без помощи извне. Огромные запасы оружия и боеприпасов сказочно подкрепили контрреволюцию на Востоке.

Но что самое существенное — Комуч накрыл основную часть золотого запаса России: кроме золотых слитков — несметное количество серебра, платины и прочих драгоценностей. Золота оказалось не сотни, а тысячи пудов!

Приобрел Комуч и трофей вовсе невиданный — Академию Генерального штаба вместе с профессорами и начальником — генералом А. И. Андогским, а при академии — и ценнейшую из русских библиотек. Ее генерал Андогский сторгует в 1922 г. японцам. Гибели библиотеки для России воспрепятствует захват Владивостока Пятой армией Уборевича.

Впрочем, сохранилась ли она для России? Ведь благополучно сгинули ценнейшие библиотеки, скажем редчайшее собрание книг А. Ф. Кони. Представлять Александра Федоровича нет надобности: видный деятель судебной реформы при Александре Втором, он оставил приметный след и в русской культуре, хотя бы плодотворным товариществом со Львом Николаевичем Толстым (сюжет «Воскресения» писатель принял от него). Помимо всего прочего, являлся Александр Федорович и председателем русского общества библиофилов. Умер он в относительно спокойном 1929 г., и вскоре редчайшие книги из его собрания (подлинные жемчужины) появились на самых северных полярных зимовках. Мало того, что такого рода собрание книг — результат кропотливого сбора всей жизни — оказалось разрозненным, оно целиком сгинуло в небрежностях и тяжком быте зимовок тех лет (нетопленые, сырые помещения, а порой и землянки, мыши, грязь и плесень). О книгах этой библиотеки, рассыпанной по зимовкам, вспоминал спустя много лет знаменитый полярный радист Эрнест Кренкель: не однажды листал на зимовках.

В те далекие недели лета 1918 г. власть «Самарской учредилки» пожаром полыхнула на Самарскую, Казанскую, Уфимскую и часть Саратовской губерний.

Гражданскую войну эсеры представляли не по-ленински, не как смертельное столкновение двух противоположных классовых сил — буржуазии и помещиков против пролетариата и беднейшего крестьянства, а трех сил — буржуазии и помещиков, пролетариата, руководимого большевиками, и демократии, к которой они причисляли трудовых крестьян, ремесленников, мелких торговцев и интеллигенцию. Вождем третьей, и главной, по мнению теоретиков эсерства, силы социалисты-революционеры считали свою партию — самую многочисленную и влиятельную до семнадцатого года. В основном царский сыск был нацелен на подавление именно этой партии. Кадетов боялись, но кадеты не занимались террором. Кадеты лишь в Думе оспаривали волю царя.

Партию эсеров возглавлял Виктор Михайлович Чернов — тот самый, что дискутировал с Лениным и Плехановым в Женеве, где творцы отечественной социал-демократии столь усердно прикидывали схему «женевской» машины и, само собой, устав жизни при ней — на сколько лет вперед глядели!

Уж Виктор Михайлович знал о «женевщине» все — до единого символа и словечка. Может, потому и не прихватил его этот дивный механизм? Ведь унес за «речку» кости самый главный эсер.

Едва ли не все теоретические положения эсерства разработал Чернов, в том числе и это, о трёх силах революции. Виктор Михайлович не слыл, а был знатоком Маркса — мог цитировать его по всем частям на память. При всем том не производил впечатления книжно замордованного человека и даже очень нравился дамам. Да и как не нравиться! Имел приятный овал лица. До почтенной старости сохранил густые волосы, седеющие от висков, почти мушкетерские усы стрелками и вполне интеллигентскую бородку. Любил прищегольнуть воротничком с лисселями, даже когда они вышли из моды, и обожал застолье — ну совсем как Лев Борисович Каменев. И тосты, как сочинял и как декламировал тосты! Речь звучная, живая, ну хмель, а не слова. И темперамент — влюбчив!

В 1917 г. отношение к Чернову в среде социалистов-революционеров меняется. Товарищи по партии признают в нем талант теоретика. Однако личные качества Виктора Михайловича отталкивают. В жгучие месяцы между двумя революционными взрывами лидер партии поглощен «сменой подруги». Ему доверен ответственнейший пост — министр земледелия во Временном правительстве, не пост, а рычаг, которым можно изменить настроение народа, а Виктор Михайлович переживает пору влюбленности, с головой уходит в бракоразводную суету.

Вождем у них, эсеров, мог быть Савинков, но если Чернов пренебрегает партией ради любовных утех, то Савинков несет за собой по жизни отвратительное признание, не признание, а разложение, подлость.

«Почему нельзя убить мужа своей любовницы, но можно убить министра? — заявляет он в 1909 г. — Если вообще можно убить человека, то безразлично, кого и по каким мотивам».

С тех пор репутация Бориса Викторовича и подмочена.

В годы второй мировой войны Виктор Михайлович уже в весьма преклонных летах, однако с достойной отвагой участвовал во французском движении Сопротивления и даже в конце концов отказался от эсерства ради «конструктивного социализма» — все пытался пристроить ему человеколюбивые параграфы. Умер всего на год раньше Сталина — непримиримого врага не только капитализма и его «платных прихвостней» — социалистов-революционеров, но и вообще партийности любого толка, даже лучезарно-ленинской (оттого и выбил кадры партии). Ведь все они, эти партийности, не являлись сталинскими, то есть рабски-всеядными по существу да с неизменно обязательным свет-солнцем в центре мироздания — генералиссимусом и «отцом народов».

Виктор Михайлович знал Ленина: десятки, если не сотни встреч, бесед, споров на диспутах… Это знание позволяло Виктору Михайловичу утверждать, что политика не только целиком поглотила Ленина, но и убила в нем все человеческие чувства… Убедительное свидетельство. Свидетельство из того времени.

Только подумать, был Виктор Михайлович всего на три года младше Ленина. Вот куда могли занести годы Ослепительно-Непогрешимого при благополучии в организме. Свободно мог бы «выкатить» своей стремительной походкой, засовывать пальцы за проймы жилета, картавить и вообще внушать с экрана телевизора КВН. Это ж сколько пришлось бы зубрить и «сдавать» томов против нынешних 55 и в школе, и в институте, и на службе в обязательно-принудительных кружках — и все за обыкновеннейшее право просто ходить и дышать на земле. Ну не патриот ты без этих томов и страсти к Непогрешимому, не дышать тебе и не любоваться солнышком, а самое место по назначению гнить на задворках жизни. Нет, лучше кричи из последних сил марксистские молитвы, ну бей себя в грудь, разоряйся, бойся своих мыслей, отрекись от себя. Не человек важен и не люди, а общее движение к светлому завтра!..

Для Чижикова (одна из революционных кличек Сталина) столь долгая жизнь Владимира Ильича явилась бы просто уголовным деянием. Не заявишь же на политбюро, что нет больше мочи ждать. Ну распирает как хочется посекретарствовать в одиночку. Ну чахнут вокруг народы! Само собой, пришлось бы по такому случаю помочь упокоиться Ильичу, как поспособствовал в том своей жене и вообще десяткам миллионов людей…

До назначения Троцкого наркомвоенмором с каждым днем нарастала угроза прорыва волжской контрреволюции (во всю грозную силу полыхнул Чехословацкий мятеж) в срединную Россию. И тогда уже возникала угроза советской власти вообще.

В ночь с 7 на 8 августа восемнадцатого года спешно формируется поезд наркомвоенмора Троцкого. К утру поезд отправляется в Свияжск, «на Чехословацкий фронт».

Это особый поезд. Он был настолько тяжел, что шел с двумя паровозами. «Уже в 1918 году, — вспоминал Троцкий, — он представлял из себя (собой. — Ю. В.) летучий аппарат управления. В поезде работали: секретариат, типография, телеграфная станция, радио, электрическая станция, библиотека, гараж и баня».

В поезде всегда находился десант, готовый к решительным действиям («Кожаные куртки», — называет его бойцов Троцкий).

Два с половиной года с малыми перерывами Лев Давидович мотался в железнодорожном вагоне по фронтам. А тогда, 8 августа, он отправился в свою первую «командировку» — Свияжск, куда сгуртовались разбитые красные войска.

Троцкий сталкивается с губительнейшим саботажем и круговой изменой. Только случай спасет его от гибели в первые сутки по прибытии.

«Измена гнездилась в штабе, в командном составе и вокруг, — вспоминал он в эмиграции. — Неприятель знал, куда бить, и почти всегда действовал наверняка. Это обескураживало…

Измена действовала тем увереннее, чем безнадежней казалось военное положение революции. Надо было во что бы то ни стало, и притом как можно скорее, преодолеть автоматизм отступления, когда люди не верят уже в самую возможность остановиться… и ударить врага в грудь».

Член Реввоенсовета республики Сергей Иванович Гусев дает картину-документ тех дней.

«Приезд тов. Троцкого внес решительный поворот в положение дела. В поезде тов. Троцкого на захолустную станцию Свияжск прибыли твердая воля к победе, инициатива и решительный нажим на все стороны армейской работы… Уговором ничего нельзя было сделать, да и времени для этого не было. И в течение тех 25 дней, которые тов. Троцкий провел в Свияжске, была проделана огромная работа, которая превратила расстроенные и разложившиеся части 5-й армии в боеспособные и подготовила их к взятию Казани».

Все соответствует действительности: Казань будет возвращена через месяц. Однако не все протекало столь гладко.

«28 августа, — рассказывает Троцкий, — белые предприняли обход. Во главе серьезного отряда полковник Каппель, впоследствии прославленный белый генерал, зашел под покровом ночи нам в тыл, захватил ближайшую небольшую станцию, разрушил полотно железной дороги… пошел в атаку на Свияжск. При штабе Каппеля находился, если не ошибаюсь, Савинков…»

Троцкий снял с фронта несколько рот, присоединил к ним «кожаные куртки» и загородил дорогу Каппелю. Бой не затихал 8 часов.

Именно в августовские недели из случайных лоскутных отрядов будут сформированы «правильные части». Из Москвы, Питера подъедут тысячи рабочих-коммунистов.

«Полки крепли и закалялись. Комиссары получили в частях значение революционных вождей, непосредственных представителей диктатуры. Трибуналы показали, что революция, находящаяся в смертельной опасности, требует высшего самопожертвования. Сочетанием агитации, организации, революционного примера и репрессии был, в течение нескольких недель, достигнут необходимый перелом. Из зыбкой, неустойчивой массы создалась действительная армия. Наша артиллерия имела явный перевес… Наши летчики господствовали в воздухе. Я уже не сомневался, что мы вернем Казань, как вдруг 1 сентября я получил шифрованную телеграмму из Москвы: «Немедленно приезжайте. Ильич ранен, неизвестно, насколько опасно. Полное спокойствие. 31. VIII. 1918 г. Свердлов» Я выехал немедленно… Я… вернулся в Свияжск. Казань взята была 10 сентября. Через два дня соседняя, 1-я армия взяла Симбирск (ею командовал Тухачевский. — Ю. В.)».

Спустя год-два Троцкий упомянет об этих днях на заседании политбюро.

«Один раз только я упомянул на заседании политбюро, что, если б не драконовские меры под Свияжском, мы не заседали бы в политбюро. «Абсолютно верно!» — подхватил Ленин…»

«Драконовские меры»…

Они заявят о себе под Казанью, но не станут отмирать. Нет, эти драконовские меры будут сотрясать Россию десятилетие за десятилетием. Иначе не представлялось возможным вживлять в жизнь страны, народа утопию вождя и его партии.

Воспоминания Троцкого «Моя жизнь» я сумел приобрести лишь недели за три до предполагаемого выхода первой книги «Огненного Креста» в издательстве «Новости» — это начало августа 1991 г. (за две недели до путча КГБ и головки КПСС).

Впервые я имел возможность прочесть их еще в 1961-м. В тот год Вена принимала очередной чемпионат мира по тяжелой атлетике. С нашей командой работал (с австрийской стороны) молодой переводчик — он закончил Московский институт физической культуры, мастерски играл в волейбол. Его отец (австрийский коммунист) вернулся из советских лагерей без руки. Как обстояло дело с коммунистическими идеалами — не берусь судить. Переводчик как-то познакомил меня с ним: энергичный загорелый старик без части руки. Эту часть заменял крюк, которым он ловко орудовал за стойкой маленькой гостиницы, по-моему, все-таки партийной…

Переводчик несколько раз предлагал воспоминания Троцкого — я отвечал: «Нет!» Уже тогда я видел окружающий мир, как бы пронизанный во всех направлениях людьми КГБ. Ведь общество пронизывал страх перед тайной службой, беззащитность перед ней. Что жизнь у нас ничего не стоит, это я в свои 25 лет усвоил прочно.

Думаю, тогда чтение Троцкого могло принести многое, сейчас — я испытал разочарование. Стоять у огня таких событий и столь бледно дать их оттиск, порой даже дилетантски бледно. Словом, я встретился с богом-громовержцем революции через 30 лет. Так, от главной работы оказались отсеченными десятки ценнейших источников. К серьезным выводам, порой основополагающим, пришлось брести на ощупь, порой по косвенным свидетельствам, замечаниям, однако чаще всего — совершенно самостоятельно. Это и укрепляло, и ослабляло работу. Появлялось нечто свое, но в отрыве от мировой науки и мысли такие работы не делаются. Однако в этом присутствовала суровая необходимость, это выводило из игры, целиком нейтрализуя, центральную силу разрушения — КГБ. Ту самую силу, которая столь чудовищно перепахала, исказила душу и плоть России. На каждом русском ее след — не отделаться, как родимое пятно, можно только выжечь, как татуировку, и то не в каждом случае…

Есть над чем поразмыслить товарищу Троцкому.

7 августа на Восточном фронте скошен осколком комиссар Западной Сибири товарищ Усиевич. Горькая утрата для партии, поищи таких. То-то и оно…

10 августа белые в Казани (они оставят ее ровно через месяц). Дрожит, колеблется вся ниточка фронта по Волге. Вот-вот осадят красные отряды (конечно, отряды — куда им до классово сознательной армии), а там… Москва! 500–800 верст — и первопрестольная! На каждом фонаре по большевику — и колокольный звон!..

Именно в этих боях за Казань прославится и белый генерал Вержбицкий, но выше всех имен взметнется имя Каппеля.

Дни и ночи Лев Давидович в работе. Сколотить штаб и штабы, укрепить красные части, чтоб не драпали и не поднимали на штыки своих комиссаров. Наладить снабжение, подать боеприпасы. Колдуют военспецы над картами, чертят стрелы, мастерят удары по белому воинству. В адском кольце республика!

И сломил Лев Давидович ход событий, поверила, двинулась за ним армия. Сбил он из полуразложившихся и митингующих отрядов настоящую армию.

23 августа чехословаки оставили Красную Горку, Николаев и Ново-Спасск.

6 сентября советские газеты сообщили о том, что жизнь Ленина вне опасности.

9 сентября красными взяты Грозный и Уральск.

10 сентября Троцкий в бронепоезде въехал в Казань. По случаю взятия Казани Кремль в Москве украшен красными флагами.

12 сентября пали Симбирск и Вольск. Ура Ленину и Троцкому!

16 сентября на заседании ВЦИКа принят декрет об учреждении знака отличия — ордена Красного Знамени.

Ян Фабрициус (1877–1929) до окончания Гражданской войны получит четыре таких ордена и еще Почетное оружие. Фабрициус командовал бригадой в боях против Юденича, Деникина и белополяков. Погиб в авиационной катастрофе…

Московские газеты оповестили православных: товарищ Ленин выздоровел и 17 сентября впервые после ранения присутствовал на заседании ВЦИК. Громовым «ура» отозвалась бедняцкая Русь! Наш вождь! Замоем кровью муки вождя!..

Давят красные полки.

3 октября красные уже в Красноуфимске и Елабуге, 4 октября — Сызрани, 7 октября — Самаре, 16 октября — Бугульме, 29 октября — Бугуруслане.

Белочехи пятятся, оглядываются: как бы к Тихому океану поближе, а там на корабли — и домой…

Дивизия, которой командовал Василий Иванович Чапаев, после его гибели получила наименование Чапаевской. Она освобождала от колчаковцев Уфу и Уральск, а после и Киев от «белополяков». Ее бойцы с беззаветной храбростью сражались в 1941–1942 гг. в осажденных Одессе и Севастополе против немцев и румын.

Впитывает землица кровь. Много крови. Земле без разницы — русская, татарская, чешская или словацкая. Без счета закапывают людишек: ни креста, ни красной звездочки — степь да остервенелые потные рожи…

Однако накладочка выйдет у красных. Ослабят свой боевой натиск с холодами, а белым это «в масть»: выберут в вожди Колчака, приведут в порядок полки и дивизии — и ударят. Уж как пожалеет Лев Давидович: не додавил белую гадину в ту осень! Еще бы чуть-чуть подпереть… Но то не его вина. Не сходилась обстановка. Восстания по тылам. Опять же бойцы измучились, оборвались, обовшивели. Словом, медленнее пошли красные полки, а местами и вовсе начали останавливаться. Оно и понятно: живые ведь люди.

Разговор промеж братвы: нельзя без общей подвижки, перенатуга может получиться, совсем ополоумел международный капитал, душит Рассею… Нет, должен к нашему плечу притулиться мировой пролетариат и беднейшее крестьянство. И тогда треснет власть буржуев и прочих мироедов. Вот истинный крест — треснет! Как арбуз, под ножом распадется. С ноября семнадцатого сказывает о том и сам товарищ Ленин. Ну мужик! Ну голова всему! Роднее нет!.. Мусолят цыгарки красноармейцы, о бабах дурь несут — тут свой счет (куды мужику без этой надобности?!), но больше слов об Антанте и революции за кордоном. Прикидывают красноармейцы, когда ж Европа воткнет штык своим капиталистам в пузо. Чего медлят? Делов-то… тьфу!..

И ну вспоминать, как выводили в расход генералов да дворян разных: где пулей в лоб, где штыком в поддых, а где и прикладом — аж мозги по стенам, как сопли… Взахлеб пересказывали, как потрошили покои, — ну нахапали господа (в самое-самое попал призыв Ильича: «Грабь награбленное!»)! Да разве грабим — свое возвращаем!.. И лопались со смеху, коль вспоминали, как «утюжили» иховых сук. До чего ж телесастые да сдобные! А кружева споднизу!.. Аж приседали с хохоту. Да чего их жалеть, паскуд! Кровь у них порченая, гнилая, хоть собой белые, румяные. Да кровь же сосут с бедняков!.. Гогочут мужики, аж глотки посрывают. Сизо от дыма, чадно — от запахов пота, портянок и немытых тел. Какой уж год в крови купаются… Эх, Петя!..

А Ленин и впрямь в одно с народом: каждую мысль слышит, будто сквозь землю глядит. 3 октября газеты оглашают письмо вождя о приближении Германской революции.

Каков поворот всем мировым делам!

Комиссары трусят газетными листами:

— Читали, товарищи?

— У-у! — ревут тысячи глоток, ажно куры по дворам под себя делают.

— Вот он, ответ трудового человека, — надсаживают глотки комиссары. — Нету границ — имеется братство людей труда!..

И тысячи глоток в ответ:

— Ура-а-а-а! А тут в газетах новость: 23 октября сам Карл Либкнехт освобожден из тюрьмы. Струхнул кайзер, бревно ему под ноги!

И опять комиссары на митингах:

— Читали, товарищи?.. Вот, слушайте: «Произошли демонстрации рабочих перед зданием русского посольства в Берлине с участием нашего дорогого товарища Карла Либкнехта…»

Братва башками крутит, дыхает самосадом:

— Демонстрации в Берлине? Это уж верно: не хрен собачий!..

А комиссары не унимаются, сипят:

— Сам товарищ Либкнехт и Роза Люксембург — друзья и первая опора Ленина в Германии…

И в тысячи глоток ответ:

— Ура-а!..

А как не «ура» — завтра мировая революция! От того верней прицел берут красные полки, штыками и классовым матом спешивают белых казачишек. Картечью вычесывают их шалые лавы. Прут пьяные на фасон, чубы из-под фуражек, с воем, свистом — от горизонта до горизонта шашки светят, а их свинцовыми конфетами: нате, пососите с кровью… А лошади орут, подраненные, — аж до неба крик!.. Люди — те на карачках, потише уходят, поскольку соображают: увидят — добьют. Рану тряпкой заткнут, кишки в живот себе натолкают — и назад ползут, мамок своих кличут. Нет, тихо кличут, одними губами…

И едва ли не всеми митингами сам товарищ Троцкий правит. Братва и слышать не хочет, что жид. Свой он! Пущай с рожи нехристь, а свой! Да за него любого тут же враспыл, только каркни поганое словечко. Да и нет больше жидов — Интернационал ныне. Жид — такой же товарищ.

При таком повороте событий и взял слово на заседании ВЦИК 3 ноября сам товарищ Радек, еще Зобельзон его прозвание. Тоже даром, что жид: главные и правильные слова наговаривал о международной расстановке сил. Всех заверил: не сегодня-завтра громыхнет Германская революция, поскольку на пределе терпения и мочи международный пролетариат.

И проголосовал в таком разе ВЦИК за постановление, ну не постановление, а, скорее, «Воззвание» к солдатам чехословацкой армии с призывом прекратить борьбу против Советской России. ВЦИК предложил чеховойску свободный проезд на родину через русскую территорию — ту самую, над которой реет красное полотнище революции. Да катитесь колбаской по Малой Спасской!..

Ох несладко большевикам! Разруха, голод, мертвяки на вокзалах и рынках, а что делать? Не сдается мировая буржуазия — и надо терпеть да кровью ее умывать. Чай, опамятует… Кабы только пупок не развязался… сдюжить бы… 30 ноября Совнарком публикует декрет о введении на всех железных дорогах военного положения. Все железнодорожные служащие считаются призванными в армию. Неописуемый развал на железке, а это опасно остановкой всяческой жизни вообще. Нет без подвоза продуктов и разного там топлива бодрости в городах. Недоед и болезни за глотки берут простой люд. Но народ терпит, сознает: с Ильичом ему все по плечу.

Ну так что, поедете к себе, господа чехи? И при такой трудности сыщем для вас составы и паровозы. И ни одного не тронем — катите себе… Умыли нас кровью, мы тоже вам пособили умыться, а нынче разъедемся по-хорошему. Ну как, подавать составы?..

Из официальных сообщений.

В 20-х числах августа с. г. (1924. — Ю. В.) на территории Советской России ОГПУ был задержан гражданин Савинков Борис Викторович, один из самых непримиримых и активных врагов рабоче-крестьянской России. Савинков задержан с фальшивым паспортом на имя В. И. Степанова.

Арестованному в 20-х числах августа Борису Викторовичу Савинкову в 23 часа 23 августа было вручено обвинительное заключение, и по истечении 72 часов, согласно требованиям Уголовно-процессуального кодекса, в Военной коллегии Верховного суда СССР началось слушанием дело о нем.

Состав суда: председатель — т. Ульрих, члены суда — тт. Камерон и Кушнирюк.

Письменное показание Б. В. Савинкова, данное 21 августа 1924 г.:

«Раньше чем отвечать на предложенные мне вопросы, я должен сказать следующее:

Я, Борис Савинков, бывший член Боевой организации Партии Социалистов-Революционеров, друг и товарищ Егора Сазонова и Ивана Каляева, участник убийств Плеве и великого князя Сергея Александровича, участник многих других террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа…

Я уже сказал, что всю жизнь работал только для народа и во имя его. Я имею право прибавить, что никогда и ни при каких обстоятельствах не защищал интересы буржуазии и не преследовал личных целей. Я любил Россию, был глубоко предан русскому трудовому народу и, конечно, мог ошибаться, но действовал всегда по совести и крайнему разумению. Был революционером и демократом, таким и остался…

Пошел я против коммунистов по многим причинам…

Я не преступник, я — военнопленный. Я вел войну, и я побежден. Я имею мужество открыто сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба не дала результатов. Раз это так, значит, русский народ был не с нами, а с РКП…Плох или хорош русский народ, заблуждается он или нет, я, русский, подчиняюсь ему. Судите меня, как хотите…»

Из допроса обвиняемого на утреннем заседании 27 августа.

Савинков. Что касается «Народной Армии», которая формировалась в Самаре и части которой я видел в Казани, то впечатление у меня, разумеется, было беглое. Но она произвела на меня впечатление неустойчивости. Я слышал, что постоянно дезертируют, я знал, что эсеры хотят принять какие-то меры…

Когда я был на боевых участках, я думал, что на этих боевых участках дерутся части «Народной Армии», организованные. Но я убедился, что частей «Народной Армии» было очень мало, а дрались добровольцы и члены нашей организации.

Председатель. И чехи?

Савинков. И чехи, там дрался первый чешский полк Швеца. Собственно оборона в значительной части лежала на этом чешском полку. Если бы не этот чешский полк, вы бы Казань взяли давным-давно. Швец дрался (он потом застрелился), полк этот совершенно замучили. Другие чешские полки или не хотели драться, или же их не посылали, берегли…

Успех выдвигает Вацетиса на должность Главнокомандующего всех Вооруженных Сил республики. Но тут же положение круто осложняется антисоветским восстанием в Ижевске и Воткинске, а также прорывом белых на Пермском направлении. Это восстание и даст основной кадр (из рабочих) для знаменитой каппелевской армии белых (поначалу корпуса).

По воспоминаниям члена Реввоенсовета Второй армии Г. Я. Сокольникова, восстание было исключительно обширным и массовым. Целая армия была брошена на его подавление.

«Вторая армия должна была ликвидировать восстание на Ижевском и Боткинском заводах, — вспоминает Сокольников, — и не допустить соединения восставших частей с войсками учредиловцев. Вокруг Вятки шли кулацкие восстания (восстания крестьян против насильственного изъятия хлеба. — Ю. В.), посланные из Москвы продотряды частично присоединялись к восставшим (рабочие тоже не могли мириться с кровавым ограблением крестьян. — Ю. В.). Вторая армия… потерпела ряд неудач… После двух месяцев борьбы, в течение которых руководство восстанием на заводах все больше переходило от эсеров и меньшевиков к монархическому чиновничеству и офицерству… белые (т. е. восставшие. — Ю. В.) отступили за Каму…»

ноября 1918 г. в газетах опубликовано постановление ВЦИК о ВЧК и местных ЧК. Отныне при данных организациях формируются особые вооруженные отряды.

Это всё попытки придать законность неограниченному революционному террору.

На Южном фронте белые армии под общим командованием Деникина тоже трогаются в наступление, пусть еще робкое. Восточный фронт красных вынужден делиться с южными войсками. Белые 25 декабря 1918 г. захватывают Пермь, 31 декабря — Уфу. Первый Советский полк и ряд других частей почти в полном составе переходят к белым…

Чу, запах крови!

Для расследования причин падения Перми на Восточный фронт спешно выезжают Сталин и Дзержинский. Вообще Мундыч и Сталин жили душа в душу — никаких разногласий: ни Боже мой! Это у Мундыча с Лениным — случались, а со Сталиным — никогда. Ценил Сталин в Дзержинском горячую убежденность в общем тяжком деле сокращения народонаселения республики.

Теперь Восточным фронтом командуют С. С. Каменев (не путать с Львом Борисовичем Каменевым), члены Реввоенсовета И. Т. Смилга, С. И. Гусев и И. Н. Смирнов. На 1400 километров фронт: от Камы до Уральска.

Белые продолжают энергично атаковать на Архангельском направлении. С 18 ноября 1918 г. их верховный вождь — адмирал Колчак.

Цель адмирала — выйти на соединение с войсками Северной области, возглавляемой генералом Миллером. Там запасы снаряжения, доставленного союзниками в Архангельск и Мурманск. Кроме того, соединение обеспечит стратегически выгодный единый антибольшевистский фронт от Финляндии до Туркестана включительно. И эта цель почти достигнута. В районе Котласа вот-вот сойдутся разъезды армий Миллера и Колчака. Ни на один день не обрывается радиопереписка между генералом и адмиралом.

Иоаким Иоакимович Вацетис, как и первый Верховный главнокомандующий белой армии генерал-лейтенант В. Г. Болдырев, родился в крестьянской семье, что тоже никак не помешало ему стать офицером и закончить в 1909 г. Академию Генерального штаба. В мировую войну продвинулся до полковника. С апреля 1918 г. — первый начальник дивизии латышских стрелков — самого крепкого и боеспособного соединения Красной Армии. Со 2 сентября 1918 г. и по 9 июля 1919 г. — первый Главнокомандующий всех Вооруженных Сил Республики.

Командарм второго ранга Вацетис был отмечен расстрелом через 18 лет после адмирала — 28 июля 1938 г. Не осталось даже следов от рода Вацетисов, всех перетолкла утроба «женевской» твари. А ведь как славно командовал гвардией революции — латышскими стрелками!

Черной птицей скользит над Россией «женевское» чудище. Непременно каждого мазнет тень: нет ни одного, мысли которого не были бы ему известны. И едва ход мыслей берет в сторону от рельсовых путей ленинизма, уже не выпускает чудище такого человека из виду, чертит погребальные круги, пока камнем не падет и не выдернет из общего хода жизни. Ловок и бесшумен этот удар — никто толком и не углядит.

Не терпит чудище ничего своего в людях: чтоб все было только от него, и непременно привычное, общее, заученное. Каждому заглядывает в глаза — и все вымеривает человечка, вымеривает…

Но особенно не любит, когда человечек уже — человек, то есть выше и сильнее его, чудища.

Когда человек выше и сильнее, чудище бьет вмертвую. Тут всегда особый азарт и особый счет.

Когда группа людей превосходит чудище в силе духа и решимости держаться своих убеждений, оно предпримет все, дабы выбить всех до единого. И ни строчки памяти о них, ни платочка или там пуговки. Дематериализуются люди, отступают в небытие.

Нет и не существует для «женевского» чудища уважения к чужим взглядам и убеждениям, впрочем, научено оно и другим способам уничтожения людей независимой мысли: бытом, безгласием, забвением. Человек независимой мысли теряет себя, мельчает без обращения к людям и без отзвука своим мыслям. Почти никто не выстоял против уничтожения глухой изоляцией и забвением. Тенью вся жизнь вокруг, и ты вроде — во сне. И стирает тебя быт, все сходит на сон, неверие и самоизмельчание…

Но к Иоакиму Иоакимовичу это не имело ни малейшего отношения. Натужно, упорно сворачивал Иосиф Виссарионович зрение и мысли народа — при чем тут революционные заслуги? Ну не подпадали целые категории людей под будущее. Ну роспись такая! Новых людей ждали к жизни — сколько для этого старались! Вот-вот поколениями пойдут!

И не ошиблись, пошли. Все, как по Ленину, — шагнули в светлое завтра. И отныне у всех была одна должность — посмертный раб, навечно раб.

Барон Александр Александрович фон Таубе родился в 1864 г. на станции Крюково (нынешний Зеленоград) Николаевской железной дороги в старинной русской дворянской семье. От немецкого прошлого семья сохранила лишь баронский титул и фамилию с приставкой «фон».

Александр Александрович закончил кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище и Академию Генерального штаба, с самой выгодной стороны показал себя в русско-японскую войну.

Накануне мировой войны фон Таубе служил в Иркутском военном округе начальником военных сообщений.

В войну за мужество и умелое руководство войсками был награжден орденами и Георгиевским оружием. Тяжелая контузия и ссора с генералами-карьеристами из штаба фронта привели его на тыловую должность начальника штаба Омского военного округа.

После победы Февральской революции генерал-лейтенант фон Таубе заявляет на митинге в омском кинотеатре «Гигант»:

«Я считаю данную мной при вступлении на военную службу присягу утратившей всякий смысл и силу и присягаю революционной Российской республике по мере своих сил и возможностей служить ей».

Военный министр Гучков отказался утвердить генерала фон Таубе в должности командующего военным округом и срочно отправил в Омск на данную вакансию полковника Прединского.

Полковник Прединский отдал приказ о предании генерал-лейтенанта фон Таубе военно-окружному суду по обвинению в неповиновении Временному правительству. Однако западносибирский съезд Советов отменил приказ как контрреволюционный. Прединский был арестован и под конвоем отправлен в Петроград. Повезло полковнику: могли и на штыки поднять.

«Красный генерал», как его называли солдаты, пользуется огромной популярностью, его слушаются и идут за ним.

Сразу же после Октябрьской революции Александр Александрович фон Таубе приступает к сколачиванию первых частей Красной Армии. Не углядел его Ленин из Москвы…

«На нашей стороне было не очень много молодых офицеров, которые понимали в делах немногим больше нашего, — доносил в Центр один из представителей советской власти в Западной Сибири, В. Косарев. — Нас выручил из беды начальник штаба округа генерал-лейтенант фон Таубе. Этот старик с начала революции перешел на нашу сторону и до конца дней своих был верен нам. В самую тяжелую минуту он выручил нас…»

В марте 1918 г. Александр Александрович был назначен начальником главного штаба Сибирского военного комиссариата. Он разрабатывает план обороны Сибири от интервентов, организует всю штабную часть работы по отпору чехословацкому мятежу.

Генералы-легионеры Сыровы, Гайда и др. объясняли свои неудачи того времени тем, что красные имели опытного руководителя — генерала фон Таубе.

Летом 1918 г. советская власть пала на Дальнем Востоке, в Сибири и на Урале. Командующий советскими войсками в Сибири Д. С. Шилов сообщал:

«В дни агонии нашей армии в августе 1918 года я выдал Таубе подложный документ на имя бывшего полковника А. А. Тураева и дал короткое донесение о военном положении в Сибири, которое он должен был тайно доставить Ленину».

Из Забайкалья в Москву — путь далекий и сложный, в тех условиях и невероятно опасный.

В Бодайбо Александра Александровича опознали офицеры. При задержании барон не растерялся и уничтожил документы, а после наотрез отказался давать какие-либо показания. Его незамедлительно переправили в одиночную камеру иркутской тюрьмы. В той самой камере будет потом ждать своего смертного часа Александр Васильевич Колчак. По распоряжению генерала Сычева Александра Александровича заковали в кандалы и подвергли усиленному допросу. Бывший генерал по-прежнему упорствовал и молчал, даже тогда, когда его, старика, били.

Из Иркутска Александр Александрович был препровожден все в тех же кандалах, как особо опасный преступник, в Екатеринбург — для дачи показаний перед военно-следственной комиссией.

В начале 1919 г. военно-полевой суд приговорил Александра Александровича «к лишению всех прав состояния и смертной казни через расстреляние».

Но «красному генералу» не суждено было умереть от пули. Он скончался от сыпняка в екатеринбуржской тюрьме 55 лет от роду.

И мы склоняем голову.

К началу сентября, в самый листопад, Комуч пополнили еще 87 членов бывшего Учредительного собрания. Так незаметно и подбился новый вполне полномочный хор для выпевания «Интернационала».

Во второй половине сентября все того же нескончаемого 1918 г. после долгих и нудных препирательств наконец объединяются самарская власть (Комуч) с томской (Временное Сибирское правительство) в Уфимской директории.

Не начни пятиться «Народная Армия» перед красными, ни за что не согласился бы Комуч на объединение с каким-то самозвано-захудалым сибирским правительством. На Москву метил Комуч, в Минины и Пожарские…

Итак, 23 сентября Комуч уступает власть Уфимской директории — ее выбрали на Государственном совещании в Уфе. Открыла совещание почтенная Брешко-Брешковская: та самая — и «бабушка русской революции», и член ЦК партии социалистов-революционеров, и верная сподвижница (когда еще!) знаменитого Григория Гершуни — сурового вдохновителя неограниченного террора против царских администраторов. Упокой, Боже, его провизорскую душу.

Несмотря на преследования, поношения в печати, аресты, тюрьмы, каторги и вообще склочно-мытарственную жизнь, Екатерина Константиновна благополучно достигла девятого десятка и упокоилась аж в Чехословакии за пять лет до второй мировой войны.

Вместе с Виктором Михайловичем Черновым, Михаилом Рафаиловичем Гоцем, Григорием Андреевичем Гершуни и Марком Андреевичем Натансоном стояла Брешко-Брешковская у колыбели партии социалистов-революционеров.

Благословляла она на теракты Балмашева, Карповича, Каляева, Сазонова. Шли эти одержимые с бомбой и маленьким браунингом против полчищ жандармов и сыщиков. Была она для них в этом деле матерью, почти святой…

Ее жизнь — как авантюрный роман. Ведь самых главных террористов из азефовской организации лично благословляла на кровь, муки, эшафот. Вроде иконы и хоругви была у эсеров. Недаром к ее ручке столь благостно прикладывался все тот же Александр Федорович Керенский. И как же любила в письмах словечки: «хлопчик», «хлопец»!..

А того самого Гершуни загнал в ловушку виртуоз политического сыска, талант и самородок, «звезда» первой величины среди жандармов — Александр Иванович Спиридович, дворянин высшей пробы, бывший бравый гвардеец и вообще завидный жених. Считай, в самые цветущие годы овдовел. Разрядил в него обойму большевистский осведомитель охранки (в досаде за свое предательство, надо полагать). С пяти шагов разрядил.

Александр Иванович без какого-либо серьезного ущерба для здоровья осилил все три раны. Государь император заметит его и приблизит… Гляделся Александр Иванович фертом: браво закрученные усы, мундир с иголочки…

А Григорию Андреевичу Гершуни привесят смертный приговор. За ним числились организации убийств министра внутренних дел Сипягина и губернатора Богдановича, а заодно и неудачное покушение на губернатора Оболенского. В революционную заваруху девятьсот пятого смертную казнь Григорию Андреевичу заменят на пожизненное заключение, и почти сразу даст тягу он из богомерзкой акатуйской тюрьмы в Китай. Поживет еще в милой Швейцарии и отправится на вечное свидание к убиенным губернатору Богдановичу и самому министру Сипягину, но успеет, однако, исповедаться в воспоминаниях.

Меньщиков писал в третьей части своей «Охраны и революции»:

«В 1908 году русская политическая эмиграция в Париже торжественно хоронила известного социалиста-революционера Гершуни. В числе лиц, несших венки за гробом покойного, выделялась видная фигура молодого человека с благообразным лицом и длинными волосами. Некоторые спрашивали: кто это? Да разве не знаете! — следовал ответ. Это художник Праотцов. Вы не видели его картину «Голгофа», на которой в виде распятых изображены Желябов и его товарищи?

Я лично этой картины не видел, но автора ее встречал. В 1902 году я был в Киеве. Зубатов поручил мне повидать жившего в этом городе бывшего секретного сотрудника Московского охранного отделения Праотцова, находившегося в то время «не у дел». Раза два я встретился с этим сотрудником в квартире старшего филера Зеленова, с которым он вел сношения. Праотцов в одно из свиданий принес листки местной группы рабочеземцев (Канавец и др.) и даже показал находившуюся в его распоряжении печать киевской организации социалистов-революционеров. В том же году в Киеве было учреждено охранное отделение; Праотцов вошел в состав его агентуры и, как мы увидим позже, около двух лет содержал конспиративную квартиру Гершуни (в Десятинном пер.) — того Гершуни, на которого он тогда доносил и гроб которого потом сопровождал на Монпарнасское кладбище…»

В памяти «сине-голубого» Александра Ивановича Спиридовича этот легендарный террорист останется круглолицым, лысоватым со лба, улыбчивым и с горящими глазами. Покажется он (Гершуни) Александру Ивановичу вовсе не дьяволом с сокрушающей волей, а, скорее, жидковатым, не очень расположенным к самопожертвованию, но зато чрезвычайно искусным в убеждении других на подобного рода возвышенные акты. Во всяком случае, в лапы Александра Ивановича он попал размягченно-безвольный, без всякой попытки к самообороне — ну совсем огорченно-потрясенный.

Будет Спиридович состоять в распоряжении дворцового коменданта. Отныне его обязанность — сопровождать царя при поездках, то бишь отвечать за личную безопасность государя императора.

Уж как не помянуть еще раз: собой был фатоват — это уж точно, насмотрелся я на его фотографии. Грудь навыкат, мундир в обтяжку — ни морщинки, и собой весь несколько вздернут. Это от гвардейского шика. Покойный государь император тоже щеголял в мундире без единой морщинки. И так же был строен. Отсутствовала только вздернутость. Так она была ему и ни к чему: он же был императором.

15 августа 1916 г. Спиридович получит назначение на должность ялтинского градоначальника (почетная отставка). Потом будет арестован и доставлен в Петропавловскую крепость (это еще Временным правительством), потом счастливо эмигрирует, потом… отнята родная земля, нет ее. Потом в один из дней вздохнет и замрет незаметно — остановит бег сердце. Кончен земной путь.

Прошляпит его вчистую «женевская» тварь — очевидно, из-за революционной перегруженности и неопытности. Ведь семнадцатый и восемнадцатый — еще нежно-младенческие годы для «женевского» организма, хотя взрослела и матерела тварь не по дням, а по часам. Ну без нее как без рук — и ЦК большевиков, и Совет Народных Комиссаров, и сам Владимир Ильич с соратниками. Совсем другая сила убеждения и перспективы для развития социализма в одной стране при наличии «женевской» конструкции. Вечная память за это Георгию Валентиновичу и вообще диалектическому материализму. Ну совсем другой взгляд на божественную природу человека…

Таким образом, неповоротливости «женевской» твари и обязана книга воспоминаний Спиридовича — «Записки жандарма». Кичился Александр Иванович своим жертвенным жандармством: покинул старинный гвардейский полк и беспечность службы ради превратности сыска, а все потому, что видел свое место лишь там, где в постоянной беспощадной борьбе решается судьба трона. Не все это оценили. У многих его соотечественников чесались руки: мать его вдоль и поперек, этого застеночного генерала. И впрямь, чем занимались стражи устоев?! Прошляпили большевиков…

А вот из той исповеди Гершуни, можно сказать, предсмертной: «Давно сказано: великое счастье знать наперед всю глубину грядущего несчастья. Испытания в царских застенках мы, революционеры, конечно, считаем не несчастьем, а лишь естественным добавлением, завершающим всю деятельность…»

Накануне военно-полевого суда Гершуни скажет вице-директору департамента полиции Макарову:

— …Я еврей. Вы ведь, а равно и те, которые достаточно глупы, чтобы вам верить, твердят, что евреи стараются уходить от опасности, что вследствие трусости избегают виселицы… Вам будет дано увидеть пример «еврейской трусости»! Вы говорите, что евреи умеют только бунтовать? Вы увидите, умеют ли они умирать. Скажите вашему Плеве: торговаться нам не о чем (Макаров пришел с предложением: уступкой позиции революционера он (Гершуни) может облегчить себе участь. — Ю. В.). Пусть он делает свое дело: я свое сделал!..»

А что до той толстенной книжицы с редчайшими фотографиями и сведениями, или почти, или вовсе не известными («Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II»), то осведомленнейший Александр Иванович и не сомневался: сие — детище забот и трудов князя Бебутова.

Князь Д. О. Бебутов являлся депутатом I Государственной думы, слыл даже среди кадетов либералом и отчаянно фрондировал. В общем, фигура броская, яркая свободомыслием. Не князь, а сама грядущая стихия освобождения. Век просвещения, конституции, расцвета искусств и ремесел!

Февральская революция выбросила из секретнейших сейфов множество документов. Один из них неопровержимо свидетельствовал о связи охранки с их светлостью князем Бебутовым. Более того, князь выполнял свои шпионские обязанности совершенно добровольно, так сказать, безгонорарно. Доносчик по призванию!

Нет, клеймена Русь доносительством! Кажется, уже в утробе матери младенцы берут вкус к шпионству…

Конфуз!

Скандал для князя!

Сию книжицу его светлость сочинил строго анонимно, однако свою фотографию не забыл поместить. И сочинил все страницы из самых искренних побуждений. Вот и разберись в людях! Агент, осведомитель по призванию, довольно нечистоплотная личность — и автор резкой антимонархической книги!

Этот кадетствующий Бебутов — близкий родственник известного генерала В. О. Бебутова — героя Крымской кампании 1853–1856 гг., одержавшего решительнейшую победу над превосходящими силами турок при Башкадыкларе.

«Нахимов, Бебутов — победы близнецы!» — подаст тогда голос престарелый друг Пушкина князь П. А. Вяземский.

Разоблачение Бебутова-кадета как полицейского осведомителя обернулось для него параличом и смертью.

Да кабы всю эту нечисть настигала кара — доносчиков, осведомителей, злых карьеристов, шагающих через трупы и горе людей… Ведь по сути — палачи. Усекают подло, без ответа чужие жизни. Ни Бог им не в укор, ни муки, на которые походя обрекают людей.

Да как чисто, вольготно дышалось бы без них и тех, кто с мандатами разных законных служб сует нос в чужие письма, дневники, подслушивает телефонные разговоры, лезет тайком в чужие дома, куражится на допросах и сживает со свету неугодных (скорее — непокорных, непохожих) людей всеми секретными и несекретными приемами.

Как бы чисто было без них, просторно!

Да только нет у них того чувства (совести), от которого (когда она не чиста) обыкновенные люди начинают хиреть и погибать. Ясные у них глаза. У двуногих существ в галстуках и при дипломах глаза яснее ясного — это их природное свойство.

И еще: пожить бы, где нет зависти — прародительницы едва ли не всех зол и пороков, за ничтожным исключением — всех…