У пещерного большая тяжелая башка. Настолько тяжелая, что у меня успели затечь ноги. Ведь все то время, что Зенки возится у костра, Сатори мешает ему готовить, а Гарольд сидит под деревом, уткнувшись в очередные заумные писульки, Дио лежит на моих коленях. Переворачивается с боку на бок, смотрит на меня, щурит глаза цвета крови. Точно зверушка какая! Почешу за одним ухом — другим поворачивается, шеи коснусь — выгибается. Пальцы его длинные точно судорогой сводит порой. Смотрю — очередной пучок травы выдирает и бросает на землю. И только хочу спросить, зачем, как прерывает меня пещерный:

— Расскажи историю, красотка.

— Э, нет, — усмехаюсь и спихиваю его с колен.

Придумал тоже! Кто я ему? Мамочка? Хотя у пещерных, если не ошибаюсь, и нет такого понятия как «мать». Все они — дети племени, которые довольно рано учатся жить самостоятельно.

Конечно, иногда это даже забавно: такой большой и сильный Дио, Дио Торре, готов носить меня на руках и защищать лишь за то, что время от времени я расчесываю его спутавшиеся черные волосы, глажу или пою песни. Он, похоже, единственный, кто способен выносить мое пение, не закрывая уши.

Сложно представить, но я — музыкант с ужасным голосом. Хотите узнать, какой он? Возьмите кусок железа да по стеклу поскребите. Все еще не считаете это таким уж мерзким? Что ж, я спою. Но позже. А пока помолчите и сядьте на место. И не трогайте тимбас.

Так вот, пещерный трясет башкой, сопит недовольно и тут же вытягивается, поднимает руки над головой. Слышно, как косточки хрустят. Дио быстро приходит в себя. То ли память короткая, то ли нашел себе занятие поинтереснее.

— Я буду ждать, — бросает он вслед и зевает, — красотка.

Точно имя мое запомнить не может. Уж сколько раз говорила — без толку. Не свойственное пещерным слово «красотка» Дио подцепил при довольно забавных обстоятельствах у одного мужчины с курицей. Выхватил из предложения, забрал себе и понял, что оно как нельзя лучше подходит мне. Так в нашей компании, помимо Торре, есть Зенки, рыжая, Гарольд и красотка. А ведь мое имя — не самое сложное.

— Засунь свою «красотку»… — закатываю глаза и опускаюсь рядом с Лиатом.

Из всех, кто ночует на небольшом пятаке посреди леса, он кажется наиболее приятным собеседником. Гарольд, конечно, не обращает на меня внимания до той поры, пока я не откидываю его книжонку рукой. А, обратив, посылает к матушке, но я лишь смеюсь. Наивный саахит, меня посылали в куда более страшные места.

— Га-рольд…

Я делаю недолгие паузы. За это время он успевает подобрать книгу и зыркнуть на меня так, что, будь на моем месте Сатори, уже давно сжалась бы в маленький рыжезеленый ком.

Почему я веду себя так? Мне скучно. Не подумайте лишнего: читать я научена, с какой стороны книгу держать — тоже знаю. Но не так давно этот сур записал меня как часть отряда. Его отряда. Теперь-то пускай и терпит все, что я вытворяю. Раз уж, как выяснилось, я — такая уж незаменимая единица.

Ложусь, прижимаюсь затылком к его коленям и мысленно готовлюсь выслушивать недовольное ворчание. Но Лиат молчит. Отряхивает книгу, распрямляет страницы. Мне достается лишь тень улыбки на помятом небритом лице. И то до конца не уверена, предназначена ли она мне.

— Попрошу больше не делать ничего подобного, Инуата Ишет, — напевает он себе под нос и сдувает налипшую травинку с корешка.

Вытягиваю руки и разминаю пальцы: то в кулаки сожму, то разожму. Стараюсь ровно дышать, ведь иначе могу вспомнить все возможные оскорбления, которые слышала за жизнь, и обрушить их на Гарольда. Такое случается с каждым. Особенно — в моменты, когда вдруг остро ощущаешь, что за тобой следят. И следили все время.

А внутри-то все равно что-то кипит. Ощущения непередаваемы: булькает варево из эмоций, нагревается. И вот я с размаху бью Гарольда когтями по лицу, при этом продолжая все так же мило улыбаться. Оставляю длинные глубокие борозды на небритой щеке и выдыхаю. Становится спокойнее. Только покоя не дает вопрос:

— Ты-то откуда про это знаешь?

Провожу языком по подушечке указательного пальца. Ощущаю металлический привкус.

Никто не имеет права звать меня этим именем. В Книге давно значится другое, и, признаться, я этому даже рада. Новая жизнь, новое имя, ага. Забавно вышло.

Сказать по правде, я ожидаю, что меня спихнут, ударят в живот, сломают нос. Но Лиат улыбается в ответ. Я точно смотрюсь в отвратительное зеркало и вижу растянувшиеся губы, по которым стекает капля крови.

— Я вдвое старше тебя. — Гарольд достает какой-то перепачканный платок и прижимает к щеке. — Не стоит так удивляться. Я, например, осведомлен о том, кто твой отец.

— Я тоже.

Отмахиваюсь. Как бы это странно ни звучало, но отца я по-своему люблю, хоть он и сбежал, оставив мать еще до моего рождения. Наверняка ведь перед этим и записку хотел написать: «Дочь моя, беги». Да только не успел. Неудобно штаны-то одной рукой надевать, а второй — слова вырисовывать.

Казалось бы, за что любить-то? Его ж со мной и не было никогда. Но во мне течет кровь галлерийца, я росла на их легендах, впитывала их традиции. И если бы не это, кто знает, где бы я сейчас была? А потому я благодарна отцу.

Но у меня никогда не было желания его найти.

— Он галлериец, — добавляю я, рассматривая один из сломанных когтей. — И это все, о чем нужно знать, ага. Что мне, что тебе. Не лезь, Лиат. Целее будешь.

Все равно, откуда он взял эти сведения. Он никогда не отвечает на вопросы прямо, а гадать, что же хотел сказать саахит, у меня нет желания.

— Вообще-то это ты пришла и разлеглась на моих коленях, — напоминает Гарольд и дергает ногой.

Возможно, стоит извиниться. Но вместо этого я прижимаю палец к его прикрытой тканью окровавленной щеке и слегка надавливаю. Он понимает, о чем я говорю. Моя жизнь — не шкаф со старыми тряпками, в которых порыться можно в надежде вытащить что поинтереснее.

— Мое прошлое тебя не касается, — шепчу я. — Ага?

Пожимает плечами, убирает мою ладонь. Как и я, Гарольд не любит лишние разговоры. Куда важнее стереть следы моей ярости и вновь вернуться к чтению. Его это увлекает. Дурацкая страсть копошиться в чужой одежде, даже принадлежащей совсем незнакомому человеку, выискивать все новые и новые подробности. И молчать.

А еще он переиграл меня. Мерзкий сур умеет удивлять. Ведь это я хотела вывести его из себя.

— Гарольд.

Тяну руку, касаюсь когтями следов. Они зарубцуются, да так и останутся длинными белыми полосами.

Знаете, валрисы любят украшать себя всякими побрякушками: кольца в нос и губы, серьги, оттягивающие мочки, металлические шарики, которые загоняются под кожу. Их за несколько десятков шагов становится видно, а иногда — слышно. И ведь, сними все это, ничего интересного и не останется. Нам, живущим в совсем ином тоу, не понять подобных привычек. Чаще мы украшаем себя, вырисовывая на коже знаки. Некоторые стираются со временем, некоторые сохраняются надолго. Есть и иной вариант. Шрамы.

Гарольд, а ведь тебе они пойдут, ага.

— А что дальше-то?

Этим вопросом задается каждый. Да, было даже забавно вот так собраться вместе, путешествовать, зарабатывать деньги, иногда почти ничего не делая. Но длиться вечно это не может. Так или иначе, устану я, устанет Лиат, Дио захочет попробовать, какова на вкус рыжая девочка. Зенки… ну, например, умрет. Я не знаю, на что он еще способен без лука.

— Ты пришла, поцарапала меня и хочешь продолжить разговор так, словно ничего не было? — Он поразительно спокоен.

— Да. — Киваю и потягиваюсь. — Раз уж ты у нас такая башка, ага, давно мог бы понять: я не ищу отца не потому, что настолько тупая, а потому, что просто не хочу. Я бы поведала тебе все. Ты меня не настолько раздражаешь. Но ты просто влез. Вклинился между страницами моей книги. Скажи, Гарольд, что ты хотел там найти?

— Тебя.

Я смеюсь, и от моего хохота просыпается пещерный, поднимает лохматую голову. Поворачиваются Сатори и Зенки — отрываются от котла с каким-то варевом, которое, я очень надеюсь, можно есть. И не думала, что могу быть настолько громкой, но это признание — трогательное и по-детски наивное — сбило меня с толку и обезоружило. Настолько, что даже слово «сур» я произношу, почти задыхаясь.

— Так вот она я. — Провожу ладонью по бесцветным губам. Как хорошо, что еще не нанесла краску. — Искать-то незачем, умник, — говорю и отворачиваюсь. Порой за разговорами можно упустить многое. Ведь не лица людские в путешествиях запоминаются, не беседы у огня.

А над головами-то у нас — небо черное, и на его полотне резвятся, танцуют, мерцают сыновья и дочери Эйнри. Говорят, они могут указать путь заблудившимся странникам. Словно у них нет других дел. Будь у меня возможность пить и веселиться вечно, мне не было бы дела до тех, кто сбился с дороги там, внизу.

Вокруг — лес густой. И, если зайти слишком далеко, можно заблудиться. Поэтому так сложно удержаться и не послать Сатори за ягодами анелики, которых отродясь не водилось в окрестностях Сагвара. Анелика сытная, водянистая, крупная. Срываешь с куста — и ешь сразу, пока не испортилась. Ведь портилась она скоро. Бывало принесешь домой пару таких, открываешь сумку, а запах такой, точно там птица какая сдохла.

— Ишет, там, где ты жила, на все селение было всего четыре галлерийца. Ты…

— Диковинка? — Даже не понимаю, порадоваться или оскорбиться.

— Именно. А еще ты жила в окружении сводных сестер, которые разительно от тебя отличались. Ведь они — энис. Как твоя мать. Как ее новый сожитель.

— Эй, Гарольд! — Тянусь и дергаю его за бороду, чтобы хоть как-то заткнуть. — Я все это знаю. Если вдруг ты хочешь узнать, как мне жилось, отвечу: нормально. Я не любила мать, как не любила и этих маленьких уродцев, которые звали меня «сестренка Ишет». Зато они…

Любили.

Лиат ловит мою ухмылку и качает головой. Видимо, не того он ожидал от моей жизни. Не приветливое семейство и сбежавшую неблагодарную мразь. Но, огорчу тебя, Гарольд, все именно так.

— Особенно — новый сожитель матери.

Его теплые пальцы гладят меня. Не могу поверить: Гарольду меня… жалко?

— Он притеснял тебя? — Ладонь замирает на моей шее.

— Притеснял? А похоже, что меня можно притеснять?

Даже забавно. Только вот сердце начинает учащенно биться, и Лиат наверняка чувствует это подушечками своих пальцев.

— Ты же сам сказал: я — диковинка. Он любовался мной. Только этого потом оказалось мало, ага.

На лице отражается то ли гнев, то ли сочувствие. Брови сдвинуты, губы кривятся. Не отвечая, Гарольд берет прядь моих волос и, видимо, пытается связать в узел.

— Хах! — Хлопаю его по щеке. — Не знаешь, что сказать? И не надо. Лучше вернемся к нашему вопросу.

И радует, что ему хватает мозгов. Лиат не лезет утешать, просто теребит пальцами ленту на моей рубашке. Понять-то несложно: прошло все, давно прошло. Это как мертвых тормошить. Конечно, этим мы, кажется, и занимаемся. Забавно, правда? Только от тех, с кем мы имели дело, был хоть какой-то толк. А на моих «мертвых» и денег не заработаешь.

Да, мамкин новый сожитель разок залез мне под платье. С кем не бывает? Подумаешь. Да, я изрезала его лицо ножом, чему родительница явно не была рада. Да, сбежала, махнув рукой и пожелав напоследок, чтобы дерьмо свалилось на головы им обоим. Большой кусок конского навоза. Но я ни о чем не жалею. Иначе, не случись все это, жила бы сейчас с ними, воду бы в ведре носила. Глядишь, мужа бы мне нашли. Какого-нибудь косого. Или одноногого. А оно мне надо?

— Что дальше? Знаешь, что такое «Врага Ун»?

— Выдумка для детишек?

Смотрю, как он накручивает ленту на палец, тянет на себя. И на что рассчитывает? Расшнурует рубашку, а под ней — еще одна. Ночи-то холодные. Думаю, предупредить, может, что на мне и вторая пара штанов имеется?

— Можешь считать и так.

Скажите, вы-то верите во Врата Ун? Лично я — нет.

Ведь говорят, отыскавший их сможет обратиться к самому Создателю, к богу всех богов, тому, кто знает и видит всё, кто и есть — Ру’аш. Согласитесь, это поинтереснее, чем обнаружить валяющийся на дороге тэнги.

Окажись история о Вратах хоть наполовину правдой, кто-то уже давно нашел бы к ним путь. А потом… началась бы резня.

Хах, наивные. Думаете, такая вещь способна объединить? Нет. Легендой хочет обладать каждый, и чем могущественнее то, о чем в ней говорится, тем больше сил будет брошено, чтобы заполучить это. Или, по крайней мере, не отдать так просто.

— И зачем они тебе?

Я даже не делаю вид, что считаю собеседника нормальным. Те, ктсгищет Врата, давно с разумом простились.

— Как думаешь, что для меня главное в жизни?

— Совать нос не в свои дела.

— Почти. — Гарольд усмехается и водит лентой по моей щеке. — Знания.

А ведь я, можно сказать, угадала.

— Врата Ун позволят мне поговорить с Древним. — Слова летят в пустоту. Гарольд запрокидывает голову, прикрывает глаза. — Но для начала мне нужны деньги. Много денег.

— Эй! — Тянусь, чтобы снова хлопнуть его по щеке, но что-то останавливает. — А если ты никогда их не найдешь?

Такой исход был бы самым вероятным. Никто не знает, где расположены Врата Ун: то говорят, что во льдах таятся, то наперебой советуют в море искать, а то и вовсе — в небе. Проси, мол, совета у Эйнри, она скажет. Да только занята Светлая Дева. Не до смертных ей. Все шьет и шьет.

— Я готов и к этому. — То ли кажется, то ли Гарольд правда улыбается мне. Кончик ленты щекочет нос. — Тогда меня ждет интересное путешествие. Последнее. Я уже стар…

На сей раз ничто не удерживает меня, и ладонь с хлопком опускается на эту наглую рожу. И впилась бы когтями, да, думаю, хватит с него.

Больше всего ненавижу это «Я стар». Уж сколько раз слышу — все тошно. Точно человек сострадания сыскать пытается или помощи какой. Притом говорят подобное лишь те, кому еще есть, чем удивить хранителей. Прочие просто жалуются: на спину, глаза, жену; на то, что на улице дождь, на то, что дождя нет. А еще — на соседа, который явно ворует кур, потому что уж больно вид у него подозрительный.

— Может, заткнешься уже? — тихо прошу я.

И в этот момент Гарольд наклоняется. Я не понимаю, зачем, но когда его лицо оказывается слишком близко, откатываюсь в сторону. И мне наплевать, что верхняя рубашка расшнурована, что лентой он повязывает свои волосы. Заберу еще, ага. Но позже. Когда Лиат перестанет хотя бы выглядеть так самодовольно. Ежели он хотел заставить меня уйти, у него вышло. Низкий поклон. И искреннее пожелание, чтобы на голову этому суру свалилось что-то с дерева. Да потяжелее.

Встаю, отряхиваюсь, гордо сбрасываю рубашку с плеч и кидаю ее в успевшего задремать Дио. Тот, почуяв знакомый запах, жмурится, кажется, даже урчит и крепко обнимает мою одежду. Наверно, будь на ее месте я, кости давно захрустели бы. Но приближаться к пещерному я не намерена. Как и возвращаться к Гарольду. Выбор не особо велик: или дремать под одним из деревьев, или прибиться к Зенки. Тот уже отправил свою рыжую надоеду спать и теперь продолжает помешивать варево в котле. Оно отменно пахнет. Хотя и смотрится как отходы.

— Эй, малыш. — Опускаюсь рядом и растираю замерзшие руки. — Малыш Зенки.

Мне добродушно улыбаются. Точно на самом деле рады меня видеть.

Большой деревянной ложкой Зенки зачерпывает то, что готовит, и протягивает мне. Я вижу кусок какого-то красного овоща и пучок мельруш. Эту траву, впрочем, довольно легко узнать и по запаху, а еще она славно подходит для любых блюд — будь то рыба или мясо. Даже если Зенки приготовил свое варево из дерьма, это уже можно есть, раз там плавает мельруш.

Вдохнув приятный аромат, я пробую. И в очередной раз удивляюсь: повезло же нам. Зенки ненавязчив, тих и прекрасно готовит. Но вместо того чтобы высказать все это вслух, я лишь одобрительно киваю.

— Я прикупил лепешек к похлебке.

За такое можно и по спине похлопать. Молодец, Зенки. Хозяюшка. Только не за этим я к нему пришла.

— Слушай, вопрос к тебе есть, ага.

Сажусь на корточки и подбрасываю немного веток в огонь. Совсем недавно их собрала Сатори. Сучков и палочек как раз хватит на время разговора. Или, как только костер погаснет, я просто усну. Даже если Зенки к тому моменту не закончит отвечать.

Рядом с ним тепло. А еще тут очень вкусно пахнет. Странное ощущение, будто бы я… дома. Вернее, в месте, которое люди обычно зовут домом: там, где уютно, спокойно и всегда есть, что пожрать.

— Скажи честно: кто твой хранитель?

Он долго молчит. Сначала — помешивает еду, озирается вокруг: не прервет ли кто беседу, не подслушает ли? Затем — замечает, что моя нижняя рубашка без рукавов, а ткань настолько тонкая, что, спроси кто, не холодно ли мне, не услышал бы ничего хорошего. Зенки снимает свою накидку и кутает меня в нее. Поначалу мне даже хочется послать его очень далеко: в Пак’аш или дальше. Ведь мы чужие друг другу. И уж он-то мне точно ничего не должен. А, посмотрите-ка, заботится. Еще бы не краснел так.

— Да нет у меня хранителя как такового.

И понятно, чего оглядывался. Услышь такое Сатори, наверняка рухнула бы в обморок. А Гарольд не понял бы. Хранитель есть у каждого. Иначе…

— Я просто не верю, — продолжает Зенки и садится рядом.

Иначе казнят.

Так поступают со всеми, кто не поклоняется духам. Они не молятся статуям в церквях, не таскают подношения. Да если народ в городах и деревнях послушать, то именно они, неверующие-то, и есть источник всех бед.

— Дурная башка. — Смеюсь и треплю его по волосам. И, чтоб не замерз да не заболел, пускаю под накидку, к себе. — Чего это ты не веришь?

— Да глупости все это. — И он улыбается. Так по-доброму. Точно говорит, что в похлебку что-то бросить забыл.

— И как ты к этому пришел?

Не понимаю, и чего меня это все волнует? Нашла бы себе местечко поудобнее, траву помягче, забрала бы у Гарольда его плащ и уснула. Так нет же! Сижу в обнимку с Зенки. Почти ощущаю, каковы на вкус его волосы. И все равно никуда не ухожу.

— Наверное, стоит начать с того, что с рождения моим хранителем был Джавал…

— Огонек?

Я даже перестаю удивляться. Ведь меня сопровождает Атум — тот, кто мог хотя бы остановить направленные против меня потоки. А его — карманная свечка, пригодная лишь для того, чтобы не упасть, спускаясь в подвал.

— Дерьмовый хранитель — не повод не верить, — как-то даже сочувственно произношу я и вновь отплевываюсь от волос Зенки.

— Не в этом дело. Я бы, может, так и прожил всю жизнь. Но однажды заболела мама…

— Погано. — Понимаю, что не слишком сильна в утешениях, но тут же добавляю: — Это имеет какое-нибудь отношение к нашему разговору?

— Да.

Он не обижается. Даже не смотрит на меня глазами брошенного щеночка.

— Мы жили в небольшой деревеньке. Местный лекарь не смог сказать ничего. Просто предложил пить какой-то отвар, от которого маме стало только хуже. Я злился. На него — за то, что не смог помочь. И на себя… наверное, за то же самое.

Хватаю веточку, тычу ему в ногу и только после этого кидаю в костер. Если сейчас Зенки скиснет, я уйду. И вовсе не потому, что я — бесчувственная мразь. Хотя кого я обманываю? Эти два слова мать даже использовала в качестве ласкового прозвища. А когда у нее совсем не хватало времени, просто сокращала до одного.

— Тогда мне захотелось хотя бы попробовать. Знаешь, говорят, что, когда рождаешься под знаком того или иного хранителя, чувствуешь его. Понимаешь, что нужно делать. Со мной такого не было.

Со мной — тоже. Некоторые появляются на свет и уже имеют покровителя, некоторые — идут к этому всю жизнь. Меня же просто подобрали в таверне и выжгли знаки на локтевых сгибах. И, если честно, выбора-то особо и не было.

— Я чертил на полу символы, пытался поймать и перенаправить хоть один поток.

— Дай угадаю: у тебя не вышло?

— Вышло. — Зенки вздыхает и ерошит пальцами волосы. — Через день маме стало легче. Через два она нарекла меня чудовищем и попросила держать от нее подальше. На третий ее не стало.

— И сколько потоков ты подчинил?

Становится даже как-то не по себе. Чудовище. Хотя в глазах многих наверняка так и есть. И, если узнает тот же Гарольд, наверняка не отпустит Зенки просто так. Нас всех растят с мыслью о том, что против своих, даже поздно обретенных хранителей идти нельзя. Что пытающийся подчинить иные потоки опасен. Что он гневит духов и приносит беды. Таких казнят. Почти во всех тоу — публично. Чтобы никто больше не пытался заниматься подобным.

— Тогда — два. Вернее, один, и еще один — не до конца. Я умею возвращать в землю усопших. — Зенки улыбается, видимо, вспомнив произошедшее в Сагваре. — Если ничто не помешает, конечно. И учусь поддерживать в теле жизнь. Понимаешь, — он чертит на земле какие-то непонятные линии, — все придумали люди. Все это. Хранителей, знаки, их свойства. И, скорее всего, изначально была символика. Только потом у нее появились «лики».

— Давай по порядку. — Я дую на кончик его уха и опускаю голову на плечо.

— Смотри: сперва человек подчинил поток. Поток даровал ему, скажем, огонь. Человек подумал, что просто так это произойти не могло, и дал потоку имя. — Он указывает на образовавшийся знак. — На самом деле люди, которых оставили хранители, просто не умеют использовать свои умения.

— И таких много. — Я задумчиво смотрю на Клубок.

Даже радуюсь тому, что мне не успели промыть мозги, что, в сущности, мне наплевать — верит человек или нет. Иногда это даже помогает здраво оценить ситуацию. Ну, когда тебе все равно. Не хочется принимать чью-то сторону, доказывать что-то, размахивая руками.

— Можно научиться всему, Ишет. Но на это нужно время. Много времени.

— Знаю. И… эй, Зенки! — Хлопаю по плечу и жду, когда он повернется. — Просто прими это как благодарность за честность: я примкнула к культу Атума, потому что мне хотелось пожрать. И чтобы всякие ублюдки не пытались залезть мне под юбку. Пока ты милая, маленькая и тупая, большие дяди в странных одеждах ну очень желают помочь и направить. А делать вид, что у тебя в голове ничего нет, — едва ли не основной навык, которым должен обладать бродячий музыкант. С таких и спроса меньше. — Высовываю кончик языка и вскидываю брови. — Улыбнись.

И мне улыбаются. А затем совершенно внезапно целуют и тут же отстраняются. Зенки боится, что я ударю. Возможно, нужно поступить именно так.

— Не делай так больше. — Вместо этого я вытираю рот ладонью и морщусь. — Хорошо?

Он понимает и пожимает плечами. А в глаза-то темных тоска, такая тянущая, неприятная, что по коже мурашки бегать начинают. Отвернуться хочется, да не могу. Так и смотрю, тупо хлопая ресницами. И обнажая клыки в подобии усмешки.

Бояться меня нужно, малыш Зенки. Бояться. А не целовать.

И сейчас мне бы встать, забрать его накидку и уйти. Но я почему-то остаюсь на месте, тянусь сама. И прикусываю его нижнюю губу. Наверно, это выглядит так, словно я пытаюсь съесть Зенки. И ощущается похоже. Поначалу он даже вздрагивает и, положив ладонь мне на талию, сжимает пальцы. Но спустя мгновенье расслабляется и прикрывает глаза.

А чего он ожидал от человека, который до этого самого дня разве что мать в щеку целовал? Я, конечно, стараюсь. А это, поверьте, довольно сложная задача для того, кто привык заботиться лишь о том, чтобы ему самому было хорошо.

— Да, знаю, было ужасно. — Выдыхаю и пытаюсь отпихнуть его от себя.

Зенки краснеет. Это особенно отчетливо видно здесь, где лижет ветки озорное рыжее пламя.

— Не сказал бы.

Он появляется в самый неожиданный момент.

Хотя, стоп, погодите-ка. Хах, совсем забыла о том, что Его вы еще не знаете. Начну с начала.

Первое, что я вижу — длинные черные патлы, обладатель которых явно не знает, что такое гребень и что волосы в принципе можно заплетать. Дальше — рука, бледная, тонкая, с узловатыми пальцами. Эти пальцы даже я могу переломать без труда. Если только захочу.

Как любой уважающий себя немного испуганный человек, я вскакиваю, хватаюсь за запястье и резко дергаю вниз. У меня нет времени разбираться, кто же решил так внезапно почтить нас визитом. Когда мальчишка (а, судя по голосу, это именно мальчишка) с грохотом падает на землю, бью носом сапога. Не глядя. Несколько раз. Незнакомец не сопротивляется. Не ожидал, видимо, столь теплого приема.

— Ты тварь сумасшедшая, — выкрикивает он и, зарываясь пальцами под волосы, хватается за лицо.

— Хороший удар, красотка. — Дио берет меня за плечи. Здоровяк, не желающий, чтобы кто-то незнакомый нарушал его покой и покой женщины, которая чешет его за ухом, решил вмешаться.

— А наш гость, как видишь, недоволен. — Указываю на того, кто валяется у меня в ногах. Небритый подбородок Дио упирается в мою макушку, но я стараюсь не обращать на это внимания. — Может, продемонстрировать еще раз?

Судя по фырканю, от которого несколько прядей падает мне на лицо, Торре согласен.

— Он назвал меня сумасшедшей тварью, — добавляю, и в этот момент пальцы на моих плечах сжимаются крепче. — Это очень плохие слова, Дио.

Даже и не знаю, зачем подначиваю. Наверное, потому что это весело. Торре считает своим долгом защищать меня, ведь именно я приношу ему еду, укладываю спать и пою песни, а также рассказываю небылицы, которые придумываю на ходу. Истории о несуществующих странах, о мертвецах, о затонувших кораблях и чудовищах.

Меня отодвигают в сторону. Просто убирают, точно выбывший из игры камень с расчерченного поля. Торре разберется сам. Мне остается просто стоять и с самым невинным видом наблюдать за происходящим. Но, когда я уже принимаю нужную позу и пытаюсь изобразить удивление, вмешивается Сатори:

— Не трогайте его!

Рыжей девочке не спится. Рыжая девочка, видимо, думает, что бессмертна. Она бросается к незнакомцу и закрывает его своим телом. Дурочка в зеленом платье. Она считает, что остановит Дио? Да здоровяк просто сомнет ее вместе с нашим ночным гостем, переломает ее маленькие пальчики, ага. Но Торре медлит. Явно не понимает, что нужно делать: отбросить Сатори или, раскинув руки, упасть сверху.

— Может, для начала попробуем узнать, кто перед нами? — предлагает Зенки.

Его голос теряется в шуме листьев и завываниях незнакомца.

— Если бы я говорила с каждым, кто называет меня нехорошими словами… — начинаю я, но меня обрывает Гарольд:

— Вынужден согласиться с Зенки.

По моему выражения лица несложно догадаться, куда я мысленно посылаю его. Далеко. К Вратам Ун.

Все это время Лиат сидел, уткнувшись в книгу; даже сейчас весьма неохотно отрывается от нее, чтобы понять, в чем дело. Гарольд не слишком заинтересован происходящим, но, раз уж мы (а точнее этот, в черной накидке со множеством ремней) помешали читать, он обязан вмешаться. Выслушать, разобраться, кто прав. И уйти. Лучше всего — молча.

Задумываюсь порой: и что вообще он забыл рядом с нами? Лиат умный. Слишком, ага. Да только знания его довольно бесполезны, как и он сам. Зато, общаясь с ним, я узнала, как сводить бородавки, с чем лучше не смешивать тулиан — крепкий напиток, который любят гнать деревенские, — и в каком порядке обычно ставятся фигуры хранителей в церквях. И ни один из этих, мать его душу, фактов не поможет мне в будущем. Никому не поможет!

— Дио, убери Сатори отсюда, — просит Гарольд.

Но, пока я не повторяю эти слова, здоровяк не двигается с места.

— Вставай, саруж. — Я легонько пихаю лежачего в бок.

Не спешите затыкать уши. Будто не слышали, как на базарах бранятся? По-нашему, по-галлерийски, это значит «проходимец». Есть у этого слова и иное значение. Так зовут тех, кто за деньги любовь свою предлагает. И стоят саружи, какого бы пола ни были, довольно дешево.

Мальчишка вновь трет лицо, а затем отвечает на языке моего народа. Он говорит без акцента, и его речь становится куда более богатой. Слышали бы вы это! Да даже я с десяток Половин назад так не выражалась. А уж я-то не стеснялась говорить окружающим все, что о них думала.

— Успокоился? — спрашиваю на наречии, к которому привычны мои спутники.

— Ты…

— Красотка, — Дио встревает в разговор тогда, когда незнакомец собирается повторить то, что сказал ранее, — я могу выбить ему зубы.

Накрываю ладонь пещерного своей, качаю головой: пока что не надо. Вот когда уйдет Гарольд, можно будет на этом несчастном мальчишке хоть удары отрабатывать. Я не буду против, даже если Торре съест его. Только пусть делает это подальше от меня.

Однако голос Дио заставляет незнакомца притихнуть.

— Как тебя зовут? — Сажусь рядом и упираюсь ладонями в колени.

— Антахар. Самриэль Антахар. — Он все еще валяется на боку.

— Либо ты врешь, либо кто-то явно тебе польстил. — Оборачиваюсь и усмехаюсь: — Переводится как «Зверь, бесшумно крадущийся в ночи».

Подобной особенностью — давать «говорящие» имена — могут похвастаться далеко не все народы, согласитесь. Такого нет у энис, нет у валрисов. А вот кириан и галлерийцы считают, что нужное сочетание слов может принести ребенку счастье в будущем. Не знаю, так ли это. Я побывала и Ину-ата Ишет, «Ушком, Острым Как Лист», и Ишет Ви, «Ушком, Преждевременно Скончавшимся» — ведь для матери, которая и записала это в Книгу, я и правда умерла. Разницы нет. Радует лишь то, что, в отличие от Зенки, у меня хотя бы есть имя.

— И чего это ты тут забыл, Антахар?

Убираю волосы и вижу темно-синий глаз. Он похож на большой драгоценный камень, точно ненастоящий. Второй же — тот, что справа, — выцветший, почти белый, наполовину прикрыт веком. Диву даюсь: и как не потерял его совсем. Ведь часть лица, которую Антахар тут же пытается спрятать, покрывают отвратительные ожоги. Так что мой сапог — не самое страшное, что повидал за всю жизнь Самриэль.

— Хотел погреться у огня. — Он вытирает кровь. Нос, кажется, не сломан.

— И давно ты тут… греться хочешь? — Скрещиваю руки на груди, смотрю строго, точно матушка недовольная.

Все еще помню, о чем не так давно с Зенки общались. Я — человек гнилой, последний, кому захочется доверить свой секрет. Почему? Наверно, потому что хранить не умею, говорю много, а уж сколько можно заработать, выбалтывая чужие тайны! Да только обычно мне рассказывают, кто с кем спит, кто на руку не чист. За такое не вздергивают на виселице, не прибивают ладони к помосту.

— С того самого момента, как вы двое начали…

Антахар складывает губы, затем растягивает их в улыбке, и я ловлю себя на желании в очередной раз заехать ему сапогом по лицу, услышать, как ломается его поганый нос. Но вместо этого облегченно выдыхаю: он не слышал ничего лишнего. Стоит признать: Самриэль действительно бесшумен. Ведь смог же подкрасться, смог затаиться. Предпочитаю думать, что ему просто повезло. И что он не врет, пристально глядя на меня единственным зрячим глазом.

— Что-что они делали? — Гарольд насмешливо фыркает в кулак.

— Заткнись! — Указываю на него пальцем, а затем поворачиваюсь к Сатори. — И ты тоже!

А она только глазами круглыми хлопает. Не понимает, почему и на сей раз ей от меня достается. Да просто так.

— Она же молчала! — вступается Дио. Не сразу он понимает, в чем дело, а поняв, хохочет, широко раскрывает свой усыпанный острыми зубами рот.

— Все, шуток достаточно. Что нам с ним-то делать? — Возвращаюсь к нашему гостю. Антахар находит в себе силы сесть и теперь молча ждет, когда мы определимся.

— Может, позволим ему остаться? — предлагает Сатори и теребит длинную рыжую прядь. — Всего на одну ночь. Ишет, пожалуйста! Ему же…

Больно.

Улыбаюсь и киваю. Но вряд ли я хоть чем-то помогу. Среди нас вообще нет никого, способного залечить раны. Трое из нас могут убить абсолютно разными способами, один — воскресить. И еще один — постоять в стороне и понаблюдать.

— Я бы дала ему теплую накидку, — неожиданно мягко, без страха в голосе продолжает Сатори. — А Зенки, — она тянет к нему ладонь, — поделится похлебкой.

— Но не лепешками! — Поднимаюсь и отряхиваю колени. — А еще, рыжая, я забираю себе твою. Как плату за то, что именно ты решила оставить это домашнее животное.

«Домашнее животное» все еще молчит. Понимает, что, стоит разок высказаться, и его отправят в лес. Искать другой костер, другую еду. И других людей, которые доделают то, что не доделала я.

— Тогда поступим так: Сатори и Дио отправляются за хворостом, я присмотрю за Антахаром, Зенки — за едой, Гарольд… — выдыхаю и разворачиваюсь на пятках, — попытайся просто не злить меня.

Ухожу. Подбираю с земли тимбас, рубашку и, кутаясь в нее, сажусь под огромным раскидистым деревом. Устраиваюсь на одном из корней, прижимаюсь затылком к стволу.

Я не буду следить за ним. Даже если в ночи он решит кого-то ограбить. Уж очень сомневаюсь, что Антахар просто желает погреться, ага.

Самриэль необычен. Не только тем, что, как и я, он галлериец. Не только обожженным лицом. На самом деле он не выглядит как мелкий воришка, скорее — как тот, кого стоит от этого самого воришки защищать. У Антахара благородное лицо. Даже, мать его душу, окровавленное, помятое — все равно благородное. А на шее-то побрякушка блестит, явно не из дешевых. Ее бы снять да припрятать, но Самриэль то ли не хочет, то ли не может. На поясе — короткий клинок висит. Ремнями к ноге примотан. Видать, хочет мальчик выглядеть, точно герой из книги. Из не самой удачной книги. Он одет богато. Да его тряпки стоят больше, чем все, что таскаем с собой мы! Удивляюсь: и чего ему дома-то не сидится? Только вот мне ли осуждать. Сама сбежала.

Закрываю глаза. Пытаюсь расслабиться. Но не заснуть мне под голоса.

Вот девочка рыжая дергает Зенки, интересуется чем-то. Она к нему явно небезразлична. Неудивительно: наш кириан единственный, кто не желает избавиться от маленькой обузы и всячески помогает ей. Рядом с ним Сатори оживает. Щебечет, бегает, смеется. А Зенки и радуется, точно дурак влюбленный.

Вот Дио, видимо, отправившийся в лес один, возвращается и бросает на землю найденные ветви. И что-то, судя по звуку, с которым предмет падает, тяжелое. Зная нашего здоровяка, он вполне мог выкорчевать пень.

Вот Антахар спрашивает у Лиата, что со мной не так, и получает в ответ короткое: «Все». Как узнала, что речь идет обо мне? Так кого еще он может назвать ненормальной?

— Ты ее не трогай, — предупреждает Гарольд.

Явно желает добавить: «И меня», но вместо этого слышу, как шелестят страницы книги. То, что он не в настроении говорить, Лиат решает просто продемонстрировать.

— Пещерного не боитесь? — не унимается Самриэль.

— Мы — нет, — ему отвечают нехотя. Давая понять, что следует все-таки быть осторожнее с Дио.

Антахар болтлив. Даже слишком. Поняв, что Гарольд полностью погрузился в чтение, он направляется к костру, где его тепло приветствует наша рыжая девочка. Она не умеет ничего. Ничего. Она просто милая. И это Самриэлю почему-то нравится. Он щедр на комплименты, особенно — когда Сатори осторожно вытирает рукавом кровь с его щеки. Это я вижу, приоткрыв один глаз.

Рыжую девочку не пугают ожоги. По крайней мере, она молчит. Молчит и тогда, когда Антахар берёт ее за запястье и поднимает ладонь выше — к виску. Ему нравится забота. Это заметно по наглой улыбке.

Не слишком ли быстро ты пришел в себя после удара сапогом по лицу, малыш?

Собравшихся у котелка, варево в котором помешивает Зенки, ни капли не смущает то, что Самриэль уже вовсю смеется и болтает с ними, как со старыми друзьями. Разве что иногда, будто намеренно, напоминает о том, что нос болит. И ребра, которые я задела, тоже.

— Отделала тебя красотка. — Дио хватает его за плечо и встряхивает. — И не удивительно. Смотри-ка, какой тощий.

— Не всегда решает сила.

Но стоит прозвучать этим словам, как Торре толкает Антахара в сторону. Проехавшись по земле, тот заваливается на бок. Самриэль вынужден признать свое поражение. А как тут не признаешь, когда здоровяк стоит над тобой, угрожая вот-вот наступить на лицо? Это-то помощнее моих ударов будет.

— Косточка, — фыркает Дио и возвращается к огню.

Что же делаю я? Я пялюсь на небо. На наполовину расплетенный Клубок. И думаю.

Ненавижу такие моменты. Почему? Вы издеваетесь? Задайте себе вопрос: какие мысли чаще всего лезут в голову, когда не получается уснуть? Бесполезные, лишние, а самое главное — навязчивые.

Может, стоило все-таки спросить у Гарольда о моём отце?

И почему так раздражает одним своим присутствием Антахар?

Как поживает сестренка? Младшая, знаете, не так дурна была. По крайней мере, она одна хваталась за плащ, когда я уйти решилась, не желая отпускать.

Помнит ли меня Дарнскель, тоу’рун Лиррийский?

И этих вопросов все больше. Они не волнуют, но мешают. Точно назойливые насекомые, жужжащие над ухом. Точно… мои спутники, болтающие неподалеку.

Не понимаю, что хуже: пустые разговоры или мысли о том, что стоило бы взять мелкую с собой. А что? Она бы понравилась Дио. Жаль, я уже начинаю ее забывать. Зато помню глаза — большие, ярко-голубые. Слепнущие.

— Ишет!

Оказывается, если рыжей девочке уделять внимание, не указывать, где ее место, она становится чуть смелее. Настолько, что не боится окликнуть меня по имени, заметив, как я ворочаюсь, и жестом позвать к костру. Сатори улыбается так, будто думает, что я не смогу ее ударить.

— Красотка!

Прежде чем я успеваю ответить, куда стоит засунуть подобные предложения, вежливость и желание наладить контакт, ко мне подходит Дио и, отряхнув ладони, хватает под мышки. Он закидывает меня на плечо и, будучи в хорошем настроении, хлопает по заднице. Я вздрагиваю и бью кулаком между лопаток. Но едва ли мой удар почувствовали.

— Холодная вся. Как труп. — Он трет мою ногу.

— Давай ты заигрывания свои для кого другого оставишь.

А ведь пещерные-то их едят. Мертвых. Не сомневаюсь даже, что, говоря, Торре облизывается. Снова бью его между лопаток, на сей раз — чуть сильнее. Но он лишь усмехается.

Есть один большой недостаток в путешествиях с кем-либо: приходится подстраиваться. Всем. Будь моя воля, сняла бы комнату: жесткая кровать всяко лучше ночевки под открытым небом. Или отправилась бы в путь сейчас, не растрачивая время. Но вместо этого я сажусь между Зенки и Дио и протягиваю ладони к огню. На взгляд Торре, в котором читается: «Почеши, а?», качаю головой: и не собираюсь. Я хочу согреться, выпить и направиться спать. Его хорошее настроение не распространяется на меня. Скорее, наоборот — раздражает еще больше.

— Хочешь? — Услужливый Зенки протягивает мне лепешку.

Отламываю кусок, бросаю в воздух. Запрокинув голову, Дио ловит его ртом. С щелчком смыкаются челюсти, заставляя вздрогнуть рыжую девочку. Боится, видать, что когда-нибудь они вот так же сойдутся на ее запястье. И мы с Торре улыбаемся. Одновременно.

— И чем же вы занимаетесь? — Антахар, с интересом наблюдавший за происходящим, прерывает затянувшуюся паузу.

— Не поверишь… — начинаю, но прерывает рыжая девочка:

— Мы — герои.

Ей нравится внимание незнакомца. Нравится, как он смотрит на нее, как протягивает руку, касается спутанных прядей. Такой жест каждый из нас считает неслыханной пошлостью: всё-таки девочка младше каждого из нас. Хотя, казалось бы, совсем недавно Торре сорвал с Сатори платье. Но даже он — усмехаюсь своим мыслям — не трогал ее волосы.

— Наемники? — переспрашивает Самриэль. Ответом ему служат почти одновременные кивки моих спутников. — Так мы с вами одним делом занимаемся.

Круглой монеткой, которая висит у него на поясе, едва ли кого удивишь. Такая у каждого есть, отличительный знак. Как клеймо на моем локтевом сгибе, как узоры на теле Сатори. Но Антахар все равно с гордостью демонстрирует, так, словно она отражает все деяния его. Рыжую девочку это приводит в восторг, а вот остальные понимают, что Самриэль просто не смог найти себе иной способ заработка. И, судя по тому, что он сейчас сидит вместе с нами и надеется согреться и покушать, дела идут не очень.

— И куда направляетесь? — Он окидывает взором всю нашу компанию, оборачивается даже на сидящего поодаль Лиата.

— Сперва — в столицу. Гарольду там что-то понадобилось. Да и, говорит, интересно там. — Услышав, как я произношу его имя, саахит поднимает голову и хмурится. — А там — на запад. Слушок прошел, что тамошние ворота нечисть каменная облюбовала, путникам прохода не дает.

— Думаете, справитесь? — Антахар удивляется почти искренне.

— Чего нет-то? Один наш Дио чего стоит. — Касаюсь когтями кожи за ухом Торре. — Но интересно все-таки: и куда только стража смотрит, а?

— Если бы стража занималась еще и подобными делами, мы бы остались без работы. — Меня хлопают ладонью по плечу. Поднимаю голову, вижу знакомую бороду и не менее знакомую книгу под мышкой. — К тому же у них наверняка есть занятия поважнее.

— Поважнее, чем… следить за безопасностью одной из дорог, ведущих в тоу? — Хватаю его за рубаху и резко тяну вниз, но в следующее же мгновенье выпускаю, пожалев о своем решении: тяжелый том лишь чудом не задевает мою макушку.

— Да и зачем рисковать своей шкурой, когда есть с десяток-другой людей, готовых взяться за это дело, чтобы хоть немного заработать? — Он все равно легонько бьет меня книгой. Точно наказать пытается. Сказать: «Думай головой, а не задницей, девочка». — Таких как мы.

Всем понятно: не героев. «Идиотов». Как еще можно назвать тех, кто по своей воле идет на смерть за пару жалких су? Стража получает больше. Но кого из нас туда примут? Ужели меня, сбежавшую из дома и примкнувшую к культу по той лишь причине, что очень хотелось кушать? Или Зенки, ценившего знания и правду поболее собственной жизни? Или Сатори? Нет-нет, в их рядах мы не нужны. Мы вообще мало где нужны. Потому-то и выживаем как можем, принимаясь за самую грязную работу. Охотники за головами? Название одно. Конечно, благородно тварь какую убить да башку ее в мешке притащить. Только не всегда получается. Порою и конюшни вычистить нужно, и таверну после драки восстановить — тут уж кто на что способен.

Потому-то мне куда легче, чем остальным. На мои небылицы всегда ценитель найдется. Да и любителей посмотреть, как девочка в полупрозрачном платье на столах пляшет, ох как много. Если сейчас я встану и уйду, то ничего не потеряю. А они…

— В столице-то делать нечего! — слышу громкие речи Антахара. — Только грязь сапогами собирать. Я же оттуда родом. Наскучило, вот и сбежал…

…Я не сомневаюсь в Гарольде. Да и Дио наверняка найдет себе другую «красотку». Но Зенки и Сатори смогут выжить, лишь если будут держаться вместе и прибьются к какому-нибудь взрослому сопровождающему. Не верится даже, что Зенки старше меня.

— Я бы с вами пошел, но возвращаться не хочется.

А побрякушка Самриэля на ошейник походит. И буквы на ней выбиты какие-то, да только не могу разобрать. Видно, все-таки снять не может, потому закрыть пытается. Вдруг он от хозяев сбежал? И клинок с собой прихватил со странным узором на навершии? Дикость какая! И где это видано, чтобы галлерийцев заковывали? Неужто в столице дела так скверно идут? Не удивительно, что Антахар обратно не хочет. Я, например, тоже не горю желанием домой возвращаться.

— Нет, — отвечаю, отрывая взгляд от блестящего украшения. — Погреешься — и хватит с тебя. Единственное условие, при котором я бы взяла тебя с нами: если ты заплатишь. Заплатишь много.

Поначалу воцарившуюся тишину нарушает лишь потрескивание веток в костре, а затем — громкий смех Дио. Торре добродушно хлопает Самриэля по спине, отчего тот, резко выдохнув, сгибается.

Мы, может, и разные. Может, и рады бы оказаться друг от друга подальше. Да только, как ни странно признавать, мы успели привыкнуть. Люди, знаете, склонны привыкать к тому, что окружает их постоянно. Насколько бы дурным оно ни было. Так моя матушка, например, последние пару Половин, которые я жила в ее доме, будила меня, рывком стаскивая одеяло. И, стоило оказаться одной, как привычка сразу напомнила о себе. Я просыпалась рано и крепко держалась за то, чем была накрыта. Даже за пыльный дырявый плащ.

— Не будь такой злой. — Антахар находит лепешку, которую Зенки предлагал мне не так давно, и отламывает кусок. — Мы бы могли поладить.

— Не мечтай. — Указываю на него пальцем. — Всего одна ночь.

Да кто же знал в тот момент, что эта самая ночь окажется настолько долгой. И что всему виною станет этот остроухий надоеда с дорогим украшением на шее.

— Дио, я пристроюсь у тебя под боком. И, если он приблизится, — вжимаю ноготь в обезображенную ожогами щеку Антахара, — сломай ему лицо.

Это не просьба. Это приказ, и на него Торре отвечает кивком. Между мной и Самриэлем вырастает огромная серая и на редкость агрессивная преграда, с которой лучше не спорить. И не пытаться заговорить. Лучше всего — просто держаться подальше.

Да только засыпаю я куда раньше, чем догорает огонь. Раньше, чем все успевают разойтись.

Прижимаюсь щекой к груди Дио, закрываю глаза и ощущаю, как на плечи ложится что-то мягкое и теплое. Кто-то заботливо кутает меня и — возможно, кажется — целует в лоб.

А затем я вижу сны. Красочные, точно настоящие. И там — где-то в глубине этого бреда, рожденного моей головой — я, наверно, даже счастлива.

— Мир у!  — Я хлопаю по коленям, и мой жест тут же повторяют. — А, Миру!

Маленькая девочка не остроуха, а еще у нее очень смешные кудряшки — короткие, темные. Они напоминают шерсть какого-то зверя. Они топорщатся в разные стороны; даже если попытаться платком скрыть, все равно выбиваются.

Маленькая девочка хлопает глазищами. И даже не верится, что они — такие огромные — почти и не видят ничего. Но Миру не грустит. Улыбается, демонстрируянедавно выпавший зуб, — тот гордо висит на нитке у нее на запястье.

— Да, сестренка Ишет? — Ко мне тянутся маленькие ладошки, накрывают мои руки и начинают ощупывать. Миру видит мир пальцами. Она говорит, это интересно.

— А что у нас синее, Миру?

— Водичка! — отвечает и задумывается. — Мамины глаза! — Их цвет я сама определяю как «мерзкий», но при ней говорить такого не стану. — И ягоды с куста за соседним забором!

Вот уж что она помнит, так это ягоды. Только я-то пальцами их мну, а Миру набирает целые горсти да за щеку пихает, пока место совсем не кончается.

— А красное у нас что?

Этот цвет Миру не любит. Говорит, страшный он. Наверное, потому что рубахи ее отца — именно красные. А как не бояться человека, который ругается постоянно?

— Кровь, — сдавленно говорит она и пытается вспомнить хоть что-то еще. Что-то хорошее. — Еще ягоды.

И я смеюсь. Потому что этот ответ подходит для любого вопроса. А если цвет — зеленый, то ягоды просто не успели созреть.

— И ты.

— Почему я? — удивляюсь и трясу головой. Когда я-то красной стать успела?

Миру чертит пальцем по земле, выводит линии, но все равно путается. Она плохо пишет. Не все иероглифы ей понятны. Под пухлой ладошкой появляется слово «Красный». Изобразив его, она стирает идущую поперек черту и тут же получает подзатыльник.

— Но так папа тебя называет! — хихикает Миру.

Казалось бы, всего одна линия, не самая большая. Но вот из слова «Красный» получается другое. «Плутовка». Так действительно зовет меня сожитель матери. И это самое ласковое из того, что я могу услышать от него. Кроме моего имени, конечно же.

— Открою тебе секрет. — Наклоняюсь и шепчу ей на ухо: — Твой папа очень глупый.

— Нельзя так говорить!

Она хохочет, падает на землю, болтает ногами.

И в этот же момент я слышу удар. Громкий. Где-то совсем близко.

Он заставляет исчезнуть Миру. И призрачное ощущение спокойствия.