Горан Войнович, автор книги с интригующим для русского читателя названием «Чефуры вон!» (2008), родился в 1980 году в столице Словении Любляне. Отец писателя родом из Високо (Босния и Герцеговина), а мать — из Пулы (Хорватия), значит, сам Горан имеет двойное «чефурское» происхождение.

Войнович окончил люблянскую Академию театра, радио, кино и телевидения (AGRFT), где изучал режиссуру. Он автор нескольких короткометражных фильмов: «Фужины рулят» (2002), «Сезон 90/91» (2003), «Мой сын — сексуальный маньяк» (2006), «Китайцы прибывают» (2008), отмеченных наградами на различных международных кинофестивалях. По его сценарию Марко Шантич снял короткометражный фильм «Счастливого пути, Недимэ» (2006), получивший награду «Сердце Сараево» и номинированный на премию Европейской киноакадемии. В октябре 2010 года Войнович дебютировал в качестве режиссера и сценариста полнометражного художественного фильма «Пиран — Пирано». Кроме того, Горан — кинокритик, автор журнальных колонок; некоторые из его публицистических текстов составили сборник под названием «Когда Джимми Чу встречает Фиделя Кастро» (2010). В конце 2011 года вышел второй роман Войновича — «Моя страна Югославия».

«Чефуры вон!» — дебют Войновича в литературе. Роман произвел эффект разорвавшейся бомбы и стал бестселлером как в Словении, так и на всей территории бывшей Югославии. В 2009 году книга была сперва отмечена премией Фонда имени Прешерна, а затем названа лучшим словенским романом 2008 года. В 2009 году «Чефуры вон!» получил премию «Кресник», присуждаемую словенской газетой «Дело» за лучший роман (этой же наградой в 2013 году был отмечен второй роман писателя — «Моя страна Югославия»). Роман многократно переиздавался, был переведен на хорватский, боснийский, сербский, польский, чешский, шведский и английский языки. Он лег в основу театральной постановки, которая пользуется большим успехом. Горан Войнович написал сценарий и стал режиссером полнометражного фильма «Чефуры вон!», премьера которого состоялась осенью 2013 года.

Книга привлекла к себе внимание средств массовой информации после того, как словенская полиция предъявила Войновичу иск об оскорблении и клевете в связи с некоторыми сценами романа. Волна негодования, поднявшаяся в словенской литературной среде, заставила министра внутренних дел Словении Катарину Кресал встать на защиту писателя и лично извиниться перед ним. Публичный скандал вызвал дополнительный интерес к книге, хотя подобная реклама, по словам автора, была явно лишней. Эпизод, однако, стал поводом для шуток: если книгу читают даже полицейские, она и вправду должна быть чем-то особенным.

О книге говорят как об уникальном феномене. Ее мощная энергия, живой юмор и языковая оригинальность сумели вызвать широкий общественный резонанс, обратив внимание не только на сложнейшие социально-политические и этнические проблемы, но и на исключительное языковое богатство, возникающее на пересечении национальных культур.

* * *

Так кто же такие, эти чефуры? Из эпиграфов к роману мы узнаем, что в качестве его названия использовано распространенное люблянское граффити (отсюда — отсутствие запятой) «Čefurji raus!» — прямая параллель с названием настольной игры «Juden, raus!» («Евреи, вон!»), распространенной в Третьем рейхе, что уже само по себе придает книге остро провокационный характер.

Словечко «чефуры» получило широкое распространение в начале 1990-х годов: так словенцы называли агрессивно настроенную иммигрантскую молодежь из южных республик только что распавшейся Югославии. Обликом и неизменными атрибутами — спортивное трико, дутая куртка, кроссовки «адидас» и стрижка полубокс — чефуры напоминали российских гопников. Со временем словечко превратилось в универсальное социально-этническое понятие и стало применяться ко всем южанам с фамилиями на «-ич». Чефуры малообразованы, они плохо говорят по-словенски, их дети учатся в средних специальных учебных заведениях; чефуры выполняют тяжелую, грязную, низкооплачиваемую работу и живут, как правило, в люблянском районе Фужины, превратившемся в своего рода «чефурское гетто». Стереотип этот настолько прочно вошел в общественное сознание, что, вопреки всей изначально присущей ему негативности, с чефурами начала идентифицировать себя часть молодых словенцев, для которых «чефурский» стиль одежды и музыка, любимая чефурами, — неотъемлемая составляющая современной люблянской молодежной субкультуры.

Главный герой романа — семнадцатилетний чефур Марко Джорджич, сын иммигрантов из Боснии (они приехали в Словению еще во времена социалистической Югославии), обитатель многонациональных Фужин — рассказывает о жизни этого спального района, о трудностях и проблемах, с которыми приходится сталкиваться его обитателям: низкий уровень жизни, преступность, невозможность диалога между поколениями, неспособность ассимилироваться в чужеродном пространстве и многое-многое другое. Главы романа некоторыми своими названиями напоминают разделы детской энциклопедии и, пародируя логику стереотипа, дают ответы на вопросы: «Почему гастарбайтеры — самая несчастная раса», «Почему чефуры в машине на всю катушку врубают музыку», «Почему чефуры сидят на задних партах», «Почему нет хуже монстров, чем молодые чефурки», «Почему чефуры ссут возле Любляницы», «Почему Босния не для чефуров»…

По сути книга Войновича — роман воспитания: события нескольких дней жизни Марко, напоминающие благодаря беспокойному ритму внутреннего монолога и постоянно чередующимся визуальным планам калейдоскоп кинематографических фрагментов, заставляют подростка с колючим характером, но хрупкой и уязвимой душой решать отнюдь не детские вопросы морального выбора, личной ответственности, идентичности на границе двух культур, столкновение которых воспринимается им с большой долей критической иронии, в отличие от его родителей, даже не пытавшихся сблизиться с чуждым ментальным пространством.

* * *

Югославский социализм во многом был похож на советский, но имея и существенные отличия. Иосип Броз Тито, руководивший Югославией с 1945 года до своей смерти в 1980-м, разорвал в 1949 году межгосударственные и межпартийные отношения с Советским Союзом и начал строить свою собственную, независимую от идеологического и политического диктата СССР, экономическую модель социализма. Югославия развивала сотрудничество с капиталистическими странами, границы были открыты: югославские гастарбайтеры трудились на стройках Европы, а европейцы охотно отдыхали на Адриатическом побережье Югославии. СФРЮ во времена Тито представляла собой идеальное социалистическое государство, равноудаленное и от капиталистического, и от, условно говоря, постсталинского миропорядка. Оборотной стороной этой «удачной модели» социализма была искусственность Югославии как многонационального государственного образования, внутри которого разным народам были навязаны единые правила сосуществования. Кажущееся этническое равновесие поддерживалось репрессиями. «Национальный вопрос» обострился сразу же после смерти Тито. Рост националистических настроений, межэтнических и религиозных противоречий в 1980-е годы набирает обороты во всех республиках. В 1991 году вспыхивает война между хорватами и сербами в Хорватии, в 1992-м — Боснийская война между боснийцами, сербами и хорватами…

Марко Джорджич в романе Войновича — плоть от плоти этого трагически запутанного мира. Его отец Радован — серб из Боснии, у которого больше нет своей страны, терпеть не может сербских националистов, четников, но и не видит, чтобы хоть что-то изменилось к лучшему в новой, послевоенной, Сербии, — страной управляют все те же радикалы: «Нет у Радована своей страны — вот это его и напрягает. Так у всех боснийских сербов. Боснию они типа вычеркнули из списка и типа подсели на Сербскую Республику, а потом вроде как начали за Сербию болеть, и теперь таращатся на этих своих Шешелей, и сами уже не знают: а может, мусульмане и хорваты и получше будут всех этих идиотов? Вот Радован и смотрит на Сербию, надеется, что она станет нормальной страной, и тогда он скажет, что это его страна. А сейчас ему стыдно так говорить, пока у власти там персонажи вроде Коштуницы. Но Сербия-то никогда не будет нормальной страной. Мы все это точно знаем».

* * *

Среди республик бывшей Югославии Словения была экономически наиболее развитой и поэтому импортировала рабочую силу из отсталых аграрных регионов страны, чаще всего из Боснии и Герцеговины. Марко прав, когда говорит о чефурах-работягах: «Всю Словению они построили». Тем не менее негативная стереотипизация отношения к иммигрантам, имеющая место в словенском обществе, ксенофобия и этноцентризм питают уверенность словенцев в том, что именно переселенцы являются причиной роста преступности, что их присутствие — с экономической точки зрения — приносит больше вреда, чем пользы. Одну из причин такого отношения, вероятно, следует искать в комплексах, присущих словенскому обществу, которое, в свою очередь, точно так же является жертвой негативных стереотипов своих соседей — итальянцев и австрийцев. Подвергаясь их шовинистической критике и насмешкам, но не имея возможности нанести ответный удар сильнейшему, словенцы применяют ту же поведенческую модель в отношении слабейшего — экономически, социально и культурно ущемленных иммигрантов. Так словенское общество формирует и поддерживает стереотип второсортности «другого», «чужого» в лице переселенцев из южных республик бывшей Югославии. Противодействуя шовинизму, представители национальных меньшинств вырабатывают защитные механизмы, зачастую неадекватные, приводящие к насилию. Страх перед ассимиляцией, боязнь потерять идентичность в новой среде приводят к радикализации собственной культурной или субкультурной позиции. В среде молодежи это выражается, среди прочего, в подчеркнуто стереотипной и одновременно эпатажной манере одеваться, вести себя, слушать музыку. В качестве яркого примера подобной психологической реакции приведем отрывок из романа: «Есть что-то кайфовое, когда вот так врубаешь музыку и едешь медленно на тачке с опущенными стеклами… А самый большой кайф — смотреть, как народ вокруг офигевает. Ясно же: они б с удовольствием накостыляли нам и заслали обратно в Боснию, — а ты нарочно едешь десять километров в час, и Миле Китич орет, чтоб все слышали». В книге Войновича упоминается множество сербских и боснийских исполнителей народной музыки и так называемого балканского турбо-фолка: их слушают чефуры, они неотъемлемая часть чефурской субкультуры.

Когда герой демонстративно называет себя «чефуром», — словом с большим знаком минус, — уже одним этим он выражает сопричастность той оппозиционности, на которую обречены чуждые словенскому миру переселенцы. Эта оппозиционность поддерживается ответной стереотипизацией: слово «словенац», со всеми его этническими, социальными и политическими коннотациями, в свою очередь, приобретает негативное значение.

Марко не перестает противопоставлять Словению и Боснию, да и внутри его самого постоянно происходит столкновение двух различных менталитетов и двух темпераментов. Народы других республик Югославии всегда видели в словенцах людей работящих, хорошо организованных, старательных, но в то же время покорных, слабохарактерных, чего никак не скажешь о южанах. Эти черты словенского менталитета часто связывают с австрийской и немецкой дисциплинированностью и организованностью, которая оказала сильное влияние на словенский народ, в течение нескольких столетий входивший в состав Габсбургской империи. Отсюда такие прозвища словенцев, как «австрийские холопы», «конюшенники», «батраки». С прохладностью и закрытостью словенцев контрастирует балканский темперамент: балканцы открыты, участливы, внимательны, общительны и эмоциональны. В лице чефуров безразличию и разобщенности словенцев противопоставлены главные социальные ценности переселенцев с юга — братство и солидарность. Еще большему расхождению двух поведенческих схем способствует полярность социальных статусов: словенцы — атомарный в своем благополучии средний класс, а иммигранты — тесная маргинальная среда. В романе, однако, позиция героя лишена односторонности: Марко ассимилирует обе идентичности, отмечая плюсы и минусы той и другой. В начале романа Босния кажется Марко чем-то вроде большой дружной семьи, в отличие от Словении: «Все друг другу помогают, к любому можешь прийти в гости кофе попить без приглашения и всякой прочей мурни. Заходишь когда хочешь, так — побазарить просто, пообщаться, без понтов и прочей мути. Просто расслабился и вперед. Народ здесь живет не так: дом — работа, работа — дом. <…> Здесь же все только и думают о своей заднице, чтобы у них всего было побольше: и тачка крутая, и хата в несколько этажей — и насрать им на братьев, сестер, дядьев, теток. Замкнутые все. Потому и несчастливые». Но когда герой понимает, что ему придется жить в Боснии, Словения приобретает в его глазах гораздо больше преимуществ: «Фужины — это круто. Я ни в каком другом месте не хотел бы жить. По сравнению с этой долбанутой Боснией, с этим барахлом, а не страной Фужины — Голливуд. Самые крутые чуваки — с Фужин. Да и вообще, что тут сравнивать? Здесь просто полнейший облом!» Поиски героем своего «я», вступление на путь взросления, его существование меж двух культур — «чефур» в Словении, «Янез» в Боснии — ставит перед ним непростые вопросы, на которые ему еще предстоит ответить.

* * *

Наиболее существенный элемент, которым обусловлена двойственность самоидентификации второго поколения иммигрантов в Словении, — их язык, ставший главной особенностью романа Горана Войновича. Социолект, на котором говорит Марко, вызвал немало споров в среде словенских языковых пуристов, заинтересовав в то же время читателей и критиков, а также послужив материалом для многочисленных лингвистических исследований. Именно этот особый язык — «чефурский», или «фужинский», который представляет собой богатую и выразительную смесь словенского, языков бывшей Югославии, а также уличного люблянского сленга, — явился, по словам Войновича, основным побуждением к написанию книги. «Чефуры вон!» изначально создавался как сценарий фильма и лишь потом был переработан автором в художественный текст — как раз для того, чтобы запечатлеть речь героев, ее лингвистическое своеобразие. Сам Войнович утверждает, что язык, на котором говорят обитатели многонациональных Фужин, всегда его восхищал. Зафиксировать это богатое, но ускользающее, быстро меняющееся языковое явление стало для него ключевой задачей. Несмотря на то что словенскому читателю порой непросто понять некоторые слова, общее впечатление от произведения при этом нисколько не страдает.

В Югославии, вопреки закрепленному в Конституции положению о равноправии языков всех федеративных республик, сербско-хорватский, как язык власти и численного большинства, пользовался особым, престижным, статусом во многих сферах общественной жизни. Словенцы слышали его по радио, он звучал в телепередачах, на нем выходили основные научно-популярные издания. Иммигранты из Хорватии, Сербии, Боснии и Черногории, приезжая в Словению, вовсе не чувствовали необходимости учить словенский. Ситуация кардинально изменилась после 1991 года, когда Республика Словения провозгласила свою независимость. Словенский, как официальный язык нового государства, приобрел более высокий статус, чем сербско-хорватский, который начал ассоциироваться с «понаехавшими». Первое и второе поколение чефуров, таким образом, оказались в разных языковых ситуациях. Родители Марко, полжизни прожившие в Словении, плохо владеют словенским: у них нет мотивации, их коммуникативная среда замкнута на себя. Коверканье словенских слов, неправильное произношение — все это предмет насмешек и карикатур, показатель их социальной ущербности.

Напротив, второе поколение иммигрантов владеет как языком своих родителей, так и языком среды, в которой они живут; их билингвизм, естественный переход с одного языка на другой, а также свобода в создании гибридных языковых форм свидетельствуют о двойной идентичности фужинской молодежи. Молодое поколение именно при помощи языка выражает комплексный характер своего «я» и его культурных составляющих, свою оппозицию по отношению к официальному языковому коду, вобрав в свой социолект маргинальный диалект переселенцев первого поколения и живой городской сленг. Сложно также говорить именно о сербско-хорватском как о втором языке, речь скорей идет о боснийском, черногорском, хорватском и сербском языках, о любом из них или о всех сразу, другими словами — о «чефурском» языке, который не имеет смысла определять с точки зрения национальной принадлежности, так как автор вобрал в лексическую мозаику своего романа слова из самых разных уголков бывшей Югославии.

Еще одна особенность социолекта переселенцев, занятых тяжелым физическим трудом, — преобладание лексики, связанной с половой сферой и физиологическими функциями, а также солидный пласт обсценного вокабуляра. Для носителя литературного языка употребление подобных выражений допустимо лишь в исключительных ситуациях, тогда как в среде молодежной городской субкультуры использование вульгаризмов и бранных выражений является частью повседневного общения и призвано повысить его эмоциональную экспрессивность. Сленг и сквернословие — способ дистанцироваться от доминирующего социального и, как следствие, языкового кода, знак провокации, заданное нарушение принятой нормы. Особый упор делается на инновациях, словарь обогащается за счет непрекращающегося процесса смешения высокого и низкого, старого и нового, родных и иностранных слов; константой является пародирование официальной югославской риторики с ее канцеляризмами, плотно вошедшими в разговорную речь. Использование ненормативной лексики — тоже способ показать; «мы не утонченные», то есть «мы — не вы». Отметим важное отличие русского языка от того же сербского; мат для носителей последнего не табуированная лексика, — то, что русскому читателю покажется чересчур грубым и агрессивным, для жителей Балкан является устоявшимся и зачастую вовсе не несет в себе негативного заряда. Юмор главного героя во многом обязан исключительной выразительности, красочности и живости его языка, остроумию и комичности используемых им жаргонизмов. Именно этот словенско-сербско-хорватский «суржик», носители которого заявляют о себе как о людях непосредственных, ярких и искренних, позволяет им выразить свою мультинациональную и мультикультурную идентичность.

Отметим тот важный факт, что ввиду «подрывного» характера понятия «чефур» и самого «чефурского» языка эти явления — как символ оппозиционности — приобрели в среде словенских интеллектуалов и в молодежной среде положительное значение, став синонимами того, что называется «cool attitude». Немалая заслуга в этом принадлежит Горану Войновичу, который своим романом сумел разрушить острую негативность оценки слова, обозначающего приезжих с юга.

Словенский пример обращения к языку как важной составляющей молодежной субкультуры, языку, с помощью которого молодежь восстает против культуры преобладающей, дает возможность провести параллель с «канак-шпраком» (нем. Kanak Sprak, язык чужака), употребляемым для обозначения социолекта, на котором говорят второе и третье поколения турецких иммигрантов в Германии. Он представляет собой смешение умышленно упрощенных грамматических форм немецкого разговорного языка, турецкого и афро-американского английского. Молодые носители «канак-шпрака» самоутверждаются в обществе, принимая закрепившуюся пренебрежительную оценку этого социолекта как знак своей культурной идентичности. «Канак-шпрак», благодаря средствам массовой информации и кино, стал доступен и тем, кто не является носителем турецкого языка. Интеллектуалы используют элементы этого социолекта, ассимилируя актуальные процессы в современном разговорном языке.

Перевод романа Горана Войновича — непростая задача для переводчика. Билингвизм романа, строящийся на смешении грамматических, синтаксических и лексических форм двух славянских языков, нельзя передать — можно лишь подчеркнуть, для чего в переводе оставлены сербско-хорватские и словенские слова, придающие тексту легкий балканский колорит.

* * *

Благодаря юмору книга Горана Войновича читается на одном дыхании. Автор, правда, не скрывает, что за всеми «фишками» и «приколами» его героя прячется малоприятная реальность, в которой тому приходится взрослеть: проблемы с наркотиками, отсутствие достойных жизненных перспектив, столкновения с полицией, узколобый провинциальный менталитет родителей, их неумение наладить контакт с детьми, жестокость, деструктивный характер патриархальной системы как таковой. Смех позволяет Марко касаться самых болезненных точек бытия, не поддаваясь комплексу жертвы.

Одна из главных тем мировой литературы, получающая новое и особенно актуальное звучание в современную эпоху безжалостной глобализации, — тема «чужого», «другого», — нашла свое оригинальное и яркое воплощение в романе словенского автора. Будем надеяться, что судьба его чефуров заставит российского читателя задуматься о собственной терпимости, способности понять «чужого» и прислушаться к его голосу. События, разворачивающиеся в спальном районе столицы небольшого европейского государства, универсальны, поэтому не стоит закрывать на них глаза и делать вид, что ничего похожего не происходит рядом с нами. Как отмечает Войнович, в каждой стране есть свои «чефуры» и у каждого «чефура» есть своя форма «чефурского языка». Однако любой стереотип ничтожен, когда речь идет о личности, о самом интимном и сокровенном ее содержании. Не менее важно и то несравненное удовольствие, которое получаешь, погружаясь в яркий и живой мир современного города, когда из открытых окон доносится запах балканских голубцов, слышны ритмы народной музыки, а футбольные матчи остро и темпераментно комментируют обитатели люблянских Фужин.

Я хотела бы выразить благодарность Боштьяну Крисперу, Елене Филимоновой и Елене Александровне Певак за внимание и помощь в работе над переводом. Благодаря им мне удалось, надеюсь, сохранить для русского читателя главную черту романа Горана Войновича — яркую непосредственность языка.

А. К.