Журнал «Вокруг Света» №01 за 1991 год

Вокруг Света

 

Когда Сатурн в знаке Рыб соединится с Ураном…

Честно признаться, я был несколько удивлен, когда мне позвонили из редакции «Вокруг света» и попросили составить гороскоп журнала. Почему именно мне? Но вскоре все выяснилось. В моем личном гороскопе планета Плутон является хозяином 9-го «дома» («Дом» — в астрологии участок небосвода, отвечающий за определенную сферу жизни.) — «дома» дальних путешествий, печати и религиозных верований. При моем рождении эта планета находилась в 27-м градусе знака Льва. А прогрессивное Солнце в гороскопе советского периода журнала на этот момент также находилось в 27-м градусе знака Овна, в его 1-м «доме», располагаясь в трине (Трин — благоприятный аспект, усиливающий положительное влияние планет друг на друга.) к Плутону автора. Видимо, этот аспект и повлиял на то, что составить гороскоп журналу «Вокруг света» предложили именно мне. Значит, и в этом ничего не было случайного.

Гороскоп на момент рождения журнала 21 сентября (4 октября), 12 час. 15 мин., С.-Петербург, 1861 год.

В се подчинено космическому ритму. Солнце и Луна, планеты и звезды совершают во Вселенной циклическое движение. Подчиняясь законам небесной механики, они создают своей индивидуальностью невообразимое множество вариантов. Вот почему и государства, и люди, являясь частичкой Космоса, зависимы от него и несут, так сказать, на себе груз этих сочетаний. В-этом году журналу «Вокруг света» исполняется 130 лет. Кстати, замечу, что число 13 в нумерологии (науке о числах) — магическое, оно символизирует связь между частным и целым. Например, 12 шаров, сложенных вместе, образуют одну новую сферу (12 и 1), 12 месяцев и 1 год, 12 апостолов и Иисус Христос. Именно в год, когда журнал перешел 130-летний рубеж, стало возможным определить его взаимоотношения с нашим обществом. Считаю, что дата рождения «Вокруг света» — 21 сентября (4 октября) 1861 года. Почему? Для составления гороскопа, например, новорожденного берутся те минуты и тот час, когда ребенок вышел из утробы матери и закричал, возвестив о своем рождении. А для журнала аналогичным моментом является официальное разрешение выхода его в свет. В первом номере «Вокруг света» имеется надпись: «Печатать позволяется. Цензор Е. Волков», сделанная 21 сентября 1861 года. С помощью астрологических приемов можно вычислить и час данного события. А составить гороскоп — это и значит изобразить графически в зодиакальной схеме расположение светил и планет на момент рождения. Кроме того, необходимо вычислить асцендент (Асцендент — одна из основных точек гороскопа, зависящая от часа и минут рождения, начало 1-го «дома».), один из важнейших показателей гороскопа, градусы расположения «домов», в которых выявляются определенные стороны жизни, и планеты, управляющие «домами». Асцендент в гороскопе отражает час и минуты рождения, представляя первичное значение, определяет, так сказать, лицо, внешность и перспективы жизнедеятельности. Конкретно в гороскопе данный показатель пролегает через знак Водолея, что говорит о решительности, терпении, скромности и верности делу издания журнала, о философском характере публикуемых в издании материалов, о гуманности, утонченности, хороших мыслительных способностях при обращении с фактами, о доброте, великодушии, свободолюбии, что и дает много друзей и почитателей. Асцендент находится в хорошем соотношении, называемом тригоном, с другими важными показателями гороскопа: Солнцем, соединенным с Луной, с одной стороны, а с другой — Ураном, планетой, управляющей знаком Водолея и являющейся в этом гороскопе хозяйкой асцендента. Тригон — равносторонний треугольник, конструкция жесткая. Благодаря такому геометрическому сочетанию планет журнал «Вокруг света» издавался много лет с неизменным интересом подписчиков во время бурных событий истории нашего государства и перипетий внутри самого издания в течение 130 лет.

Далее по гороскопу видно, что большинство планет группируются в 7-м «доме»: Солнце, Луна, Меркурий, Марс, Юпитер и Сатурн. Такое скопление планет предвещает большие перемены, так как добро и зло чередуются. Сам 7-й «дом» трактуется как направленность журнала, его содержание; взаимообмен идеями, указывает на исход борьбы, противоречий, ссор, вражды, определяет отношение к закону, друзьям, соперникам, судебные процессы и контракты, включает в себя виды совместной деятельности и партнерства. В мундалической астрологии (о государствах и народах) этот «дом» расценивается как общественное сознание людей, относительный статус наций в мире, факторы, влияющие на общественное развитие, преступность... Он также указывает на положение женщин, на традиционные особенности по отношению к браку в данной стране. Таким образом, 7-й «дом» с находящимся в нем множеством планет определил сущность журнала, соответствующую как его первоначальному девизу: «Землеведение, общественные науки, новейшие открытия, изобретения и наблюдения», так и последующим изменениям направленности журнала в соответствии с передвижением планет в этом «доме». Солнце, являясь его хозяином, находится в знаке Весов.

В этом положении оно несет любовь к справедливости, миру, гармонии, доброту и сочувствие к условиям жизни людей. Соединение Солнца с Луной, которая покровительствует путешественникам, повлияло на склонность к описанию в журнале удивительных приключений и путешествий. Нахождение Луны в знаке Весов содействует партнерству и популярности. Управляя 4-м и 5-м «домами» гороскопа, Луна как бы способствует более широкому освещению вооруженных конфликтов, неизвестных страниц прошедших войн, вопросов нетрадиционной медицины, объясняет тяготение к детективному жанру. Меркурий в гороскопе «Вокруг света» располагается в знаке Скорпиона, что придает героям его публикаций храбрость, настойчивость, тягу к революционным преобразованиям, волю при достижении своих целей, беспокойный характер, остроумие и проницательность, но ограничивает удовольствия и любовь к противоположному полу. Сам же Меркурий может указывать на интерес к темам урожая, строительства, воздействия на человека сил природы: наводнений, землетрясений, атмосферных явлений. Множество слабых, как хороших, так и плохих, аспектов (соотношений) к другим планетам Меркурия дает основание говорить о большом количестве ограничений, предъявляемых авторам, о критичности, подозрительности и недоверии одновременно с проявляемыми любопытством и практичностью. Такое положение планеты, являющейся хозяйкой 3-го «дома», определило жанровые особенности журнала, который в отличие от других изданий не публиковал художественной литературы в полном объеме, ограничиваясь очерками, рассказами, репортажами, эссе, небольшими постоянными рубриками... Но не будем останавливаться на прошлом. А какое же будущее у «Вокруг света» с точки зрения астрологии?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется обратиться к событию, которое произошло 15 февраля 1927 года. Имеется в виду возобновление выхода журнала, после того, как он, казалось, прекратил свое существование в декабре 1917 года. Учитывая хороший аспект прогрессивного светила к хозяйке 5-го «дома» (детей) — Луне, в первоначальном (катальном) гороскопе можно рассматривать эту дату как рождение нового гороскопа. Новая небесная схема не отрицает старый гороскоп, а является его дополнением и корректором. Асцендент данного гороскопа проходит через знак Овна и придает изданию активность, энергию, храбрость, импульсивность, воинственность, изобретательность, стремление к лидерству. В этой схеме основное количество планет: Солнце, Юпитер, Меркурий, Венера, Уран — сосредоточено в 12-м «доме», тем самым попав в дом заточения. Этот дом называют еще домом рабства и окончательного понимания. В мундалической астрологии он представляет организации, союзы, братства с подавлением личной свободы. Это можно представить следующим образом: журнал «Вокруг света» издается общественной организацией с жестко регламентированными нормами, ограничивающими тематику и свободу публикаций. Солнце в знаке Водолея несет в себе терпение, решительность, скромность, чувство собственного достоинства, гуманность, но эти качества часто не могут реализоваться на страницах журнала из-за невыгодного соотношения с Нептуном и Марсом. Спасает положение секстильный аспект Солнца к асценденту. Он говорит о том, что, несмотря на имеющиеся трудности, качества, заложенные в Солнце и асценденте, пробивают себе путь.

В 1982 году прогрессивное Солнце в гороскопе советского периода журнала пересекло асцендент и, вырвавшись из заточения 12-го «дома», вошло в 1-й «дом». Жизнь издания несколько изменилась: стали более свободными и независимыми его публикации, авторитет его значительно возрос. Это продлится до 1994 года, когда Солнце хотя и будет фактически в 1-м «доме», но из знака Овна — стихии Огня — в своей экзальтации перейдет в знак Тельца — стихию Земли, в котором сила его проявляется гораздо слабее. После 1994 года авторитет журнала несколько уменьшится. Если с 1988 года чуть-чуть улучшилось положение его корреспондентов и редакторов, то это соответствовало переходу Меркурия (хозяин 2-го, 3-го «домов») из знака Рыб в знак Овна. Здесь, наверное, следует говорить об изменениях условий их работы, включая оплату труда. Но только в 2001 году Меркурий выйдет на асцендент, и тогда, как говорится, на коллектив редакции посыплются поощрения и награды. В 1996 году Марс встанет в точку основания неба. Прогрессивное Солнце вступит в 4 градуса знака Тельца, встав тем самым в хороший аспект к середине неба и прогрессивному Марсу. Это очень благоприятный момент для «Вокруг света», восстановление его утраченных сил, приобретение новых спонсоров и новой полиграфической базы.

В конце прошлого года прогрессивный Меркурий нашел на прогрессивный Уран, и в этом году, скорее всего в феврале, журнал ожидает очередное поощрение или награда. Попятный Нептун с оппозицией Солнца свидетельствует о том, что тема подсознательного, интересных и самобытных художников, экстрасенсов, медиумов, выдающихся целителей прошлого и настоящего не скоро найдет должное освещение на его страницах.

Положение планеты Сатурн, хозяина 10-го «дома», «дома» работы, в прошлом мешало получению субсидий на дальние путешествия. До 1958 года Сатурн двигался в прямом направлении, и положение можно было назвать сносным, но, начиная с упомянутого года, он стал осуществлять движение в обратном направлении к своему катальному месту, поэтому с каждым годом положение относительно субсидий становилось все хуже и хуже. В 1991 году Сатурн достигнет своего первоначального положения, и журналу придется зарабатывать валюту.

Первичная прогрессия показывает, что должно произойти с исследуемым объектом, а как это произойдет, «скажет» расположение планет в момент самого события. В последние годы три тяжелые мощные планеты: Сатурн, Уран и Нептун — сосредоточились в знаке Козерога. Все они проходили через середину неба описываемого гороскопа советского периода журнала. Поэтому его лихорадило, многие части его организма проверялись на прочность. В конце декабря 1988 года через середину неба прошествовал Сатурн. Это событие в значительной мере отвечает содержанию поговорки: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Потребовался высокий профессионализм и умение сотрудников редакции, чтобы остановить колебания среди спонсоров и получить нужные для нормального функционирования журнала денежные суммы. В 1989 году через эту точку в разных направлениях пролетал Уран, что послужило появлению публикаций более свободной тематики. Нептун с ноября 1986 года заставил проявить больший интерес к вопросам экстрасенсорики, биополя, НЛО; Юпитер с конца лета 1990 года до сентября 1991 года проходит знак Льва. Это найдет свое выражение в плодотворных зарубежных командировках (прохождение Юпитера по Луне) и в упорном стремлении публиковать материалы по оккультным наукам (прохождение Юпитера по Нептуну). Затем эта планета перейдет в знак Девы, где встанет в оппозицию к знаку Рыб и находящимся в нем планетам, вследствие чего связи с заграницей в течение года (срок пребывания Юпитера в этом знаке) еще более осложнятся. В начале апреля 1992 года восходящий узел Луны транзитом проследует через середину неба, и публикации в журнале получат широкий общественный резонанс. В середине марта 1993 года Сатурн начнет проходить по Солнцу в знаке Водолея в гороскопе журнала, а Плутон из знака Скорпиона встанет в оппозицию к Марсу. Получится фигура, называемая в астрологии «крестовой ситуацией». Она будет довлеть над редакцией в течение года, угрожая полным разгромом журнала, преданием его светлых идей, забвению и отстранением его руководителей от издательского дела. Скорее всего журнал не погибнет, так как на этот счет нет четких указаний в его нательном гороскопе. Вероятно, на время издание могут просто закрыть. Затем, видимо, в него вольются старые кадры, и появятся интересные зарубежные командировки. Однако Сатурн с конца мая 1993 года вступит в знак Рыб, где сосредоточены многие планеты гороскопа журнала, поначалу усугубляя кризисную ситуацию. Идея возрождения журнала возникнет в момент соединения Сатурна с катальной Венерой, стоящей в трине к Плутону — планете смерти и возрождения. Это произойдет в марте 1995 года, а непосредственный расцвет издания начнется с весны 1996 года, когда Сатурн в знаке Рыб соединится с Ураном.

 

Пожелаем же журналу в юбилейном 1991 году занять достойную позицию в наше трудное время, в котором все мы живем, и преодолеть испытания, уготованные ему Судьбой, предначертанной 21 сентября (4 октября) 1861 года в 12 часов 15 минут в городе Санкт-Петербурге.

В. Макаревич, астролог

 

Идем на Новую Землю. Часть I

Репортаж нашего специального корреспонден с борта «Гринпис»

Х мурые мрачные облака закрыли небосвод. В море качает. Не унимающийся вторые сутки холодный пронзительный ветер разогнал волну, и «Гринпис», переваливаясь с кормы на нос, словно скачет по горкам, вздымая веер белых брызг.

Давно уж вечер. Постукивает дизель, позволяя судну со скоростью в одиннадцать узлов уходить от берегов. А в полуосвещенной, с невысоким потолком, по-домашнему уютной кают-компании, на стенах которой развешаны детские рисунки, несмотря на качку, покуривая и прикладываясь к бутылочкам с пивом, коротают время за разговором Салли, Жанна, Сусанна — девушки из Ирландии. Англичанин Стив, австралиец Бред... Звучит приглушенно музыка, в дальнем углу кто-то смотрит телевизор. Обстановка самая мирная. Я листаю, устроившись в мягком кресле, купленную по случаю книжку о путешествии Феодосия Николаевича Чернышева, геолога и палеонтолога, на островах Новой Земли.

В 1895 году пароход Мурманского товарищества «Владимир» вышел из Архангельска, имея цель обследовать берега Маточкина Шара в поисках полезных ископаемых и особенно угля, о богатых залежах которого давно сообщали поморы.

Первую остановку, сообщалось в книжке, судно сделало в Малых Кармакулах, которые в то время считались фактически центром Новой Земли. «В поселке проживало около 30 семейств ненцев, были магазин и церковь». А еще, припоминается мне, ненцы жили и в Белушьей губе, несколькими годами ранее приплывшие туда на карбасе. В 1886 году в губе этой родился Тыко Вылко, удивительный ненецкий художник, ставший впоследствии первым и последним «президентом Новой Земли»...

И вот, без малого лишь столетие спустя, идет примерно тем же маршрутом к островам Новой Земли судно совсем иного товарищества. «Гринпис» — объединение людей «За безъядерные моря», за спасение природы и человечества от войны и ядерных испытаний. В его интернациональном экипаже, где есть немцы, канадцы, датчане и американцы, семеро нас, советских граждан. Трое депутатов Советов, журналисты и телеоператор.

За минувшее столетие Новая Земля, манившая испокон века своими богатствами поморов, не стала ни источником сырья для развития северных территорий, ни землей обетованной для ненецких семей, бежавших сюда с материка от нищеты и голода. Всех их к середине пятидесятых годов свезли со всего побережья в поселок Лагерное, а затем вместе с «первым и последним президентом» отправили на материк. Тыко Вылко получил квартиру в Архангельске, остальные рассеялись кто где по материковой тундре и островам. Немного их, как уверяют журналисты-северяне, ныне осталось.

Новая Земля, эта огромнейшая территория, приравниваемая к Уральским горам и являющаяся, по уверениям ученых, их естественным продолжением в Ледовитом океане, по приказу Н. С. Хрущева была целиком и полностью отдана в распоряжение военных, став секретным объектом, недоступным для простых смертных. И хотя взрывы мощных термоядерных зарядов, в каких бы удаленных уголках их ни производили, от чутких регистраторов было не скрыть, но лишь в последние дни 1989 года широкая общественность впервые узнала о существовании ядерного полигона на островах Новой Земли.

«До того как СССР подписал Договор о частичном запрещении ядерных испытаний, по которому запрещается проводить испытания в атмосфере, на земле и под водой,— читаю я в буклете, подготовленном организацией «Гринпис»,— там было проведено много испытаний, в том числе и самое мощное в мире — взрыв на 58 мегатонн, происшедший в октябре 1961 года».

Известно, наша страна всегда стояла за прекращение ядерных испытаний. Первой провела по собственной инициативе невиданный девятнадцатимесячный мораторий, однако ее благой порыв не был поддержан ни США, ни Францией, ни Англией, ни Китаем. Подземные ядерные испытания, несмотря на протесты общественности, продолжаются.

«Хотя в краткосрочной перспективе подземные ядерные испытания не настолько опасны, как проводимые ранее ядерные испытания в атмосфере, — утверждает в своей прокламации «Гринпис»,— они тем не менее приносят вред окружающей среде. Ядерные боеголовки детонируют в подземных шахтах. Эти взрывы приводят к образованию огромных каверн, которые заполняются расплавленной горной породой и радиоактивными наносами. Даже если исключить возможность аварий (а их уже было немало), доказано, что часть радиоактивности проникает в окружающую среду через систему вентиляции, из-за утечек и просачиваний. Безопасность подземных ядерных испытаний зависит таким образом от нарушенных геологических условий местности, которые должны удерживать радиоактивность на глубине в течение десятков тысяч лет. Это — рискованная игра».

Я был на Новой Земле. Работал радистом в те далекие годы, когда там проводились первые термоядерные испытания в атмосфере. Слышал этот жуткий, словно разорванный на части звук взрывов. Видел записи мощнейших колебаний на лентах сейсмических приборов. Деревянные дома даже на тысячекилометровом удалении в этот момент ходили, как при землетрясении, ходуном. Позже видел с берега судна почти всю Новую Землю. Ее мрачные горы, придавленные языками ледников. Знаю, как неспокойно и ненадежно это место. Удержать на протяжении тысячелетий гиблую силу в подземных шахтах и в самом деле очень рискованная игра...

Казалось бы, после выступления М. С. Горбачева появилась надежда на приостановление там ядерных испытаний, передачу ее незапакостенных территорий местному северному населению. Однако события повернулись в другую сторону. Министерство обороны СССР, принимая меры по сокращению ядерных испытаний в районе Семипалатинска, как оказалось, планирует увеличение нагрузки на полигон, расположенный на островах Новая Земля. Об этом и о том, что жители Ненецкого автономного округа протестуют против увеличения ядерных испытаний на северном полигоне, сообщил на втором Съезде народных депутатов СССР член Верховного Совета СССР А. И. Выучейский.

Я ни минуты не раздумывал, когда ассоциация «Спасем мир и природу» предложила мне участвовать в походе «Гринписа», который собирался идти на Новую Землю с акцией протеста против ядерных испытаний. Сам попросился включить меня в состав экипажа. Мурманск, Архангельск, Нарьян-Мар — до Новой Земли осталось совсем немного. Завтра утром, как сказал капитан Ульрих, будем у пролива Маточкин Шар.

— Надо срочно собрать наших, — подходит ко мне с озабоченным и хмурым лицом Андрей Золотков. Он народный депутат СССР, как бы глава нашего коллектива на этом корабле. — 036 — корабль пограничников, что следует за нами от границ Норвегии, объявил ультиматум. «Гринпис» будет задержан, если попытается войти в территориальные воды. И нам, советским гражданам, следует решить теперь, как быть...

Баренцево море, октябрь 1990 г.

Продолжение в следующем номере

Валерий Орлов Фото автора

 

Последние из шестнадцатой сатрапии

З олотое сияние разгоралось в каменных ладонях ущелья. Вспыхнули влажные от росы камни на выбитых овечьими копытцами склонах. Нестерпимо для глаз засверкала под далекими туманами змейка бурного Ягноба. Перекрывая мычаньем и блеяньем приглушенный расстоянием рокот реки, двинулось на верхние пастбища стадо. От родника, к которому я спустился умыться, хорошо был виден весь кишлак. Сложенные из дикого серого камня жилища на черном фоне укрытых тенью скал. Маленькие издали фигурки горцев то возникают на несколько мгновений, то сливаются с постройками. Не бьют барабаны, как когда-то при восходе солнца, и никто не пускается в пляс. Идет тихая, размеренная, обыденная жизнь. Женщины в пестрых, выцветших халатах привычно несут на голове тазы с лепешками сушеного навоза, чтобы растопить очаг. Мужчины в старых потертых халатах-чапанах перетаскивают на спинах огромные копны сена, складывают его в скирды на крышах амбаров. Дети идут от источника с ведрами, тащат упрямых ишаков попастись.

Спустившись еще — навстречу стаду и обойдя пустой кишлак снизу, я увидел женщин и детей, которые черными клепаными полосками железа, загнутыми наподобие серпов, или просто голыми руками ломали почти под корень стебли коротких колосков и собирали их в хилые снопики. Все это могло показаться почти игрой, если не знать, что от этого урожая зависит здесь сама жизнь. Зерно низкорослой горной пшеницы перемелют потом на водяной мельнице километрах в четырех ниже по течению Ягноба.

До ближайшего населенного пункта, имеющего связь с внешним миром — села Айни, — суточный переход по трудной горной тропе. Здесь нет электричества, и керосин для ламп везут снизу в канистрах на ишаках. Здесь нет школы и нет врача, медсестры, да что там — даже знахаря нет, отсутствуют какие-либо средства связи, и случись аппендицит, исход будет зависеть от воли Аллаха. В кишлак нельзя послать письмо или отправить телеграмму потому, что здесь нет почты, и потому, что он официально не существует на административной карте Таджикской ССР, даже на самой крупномасштабной. И река Ягноб на всем своем протяжении сиротливо течет по безжизненной бумажной пустыне.

Что я знал прежде об Ягнобе, клочке земли, который затерялся там, где горы Гиссара смыкаются с Зеравшанским хребтом? Сведения об этом как бы заповеднике, где жили потомки древних согдийцев, крайне скупы и отрывочны. Попасть сюда можно лишь горными тропами четыре-пять месяцев в году, в летнее время. Из-за сурового высокогорного климата жизнь на каменистых склонах гор была по существу борьбой за существование. Скудный урожай давали ячмень и мулк — бобовое растение; пшеница вызревала с трудом и не каждый год. Никаких фруктов и овощей. Почти все для жизни давал скот — молоко, мясо, шерсть, кожу. Каждая семья делала шерстяные полосатые паласы — тилем, которые ткали прямо на полу, шерстяной войлок — намат, домотканые скатерти и мешки, теплые, водонепроницаемые мужские халаты — чакман, чулки-джурабы, кожаные сумки. Женщины лепили без гончарного круга неправильной формы сосуды из глины с налепами в виде извилистых линий. Жилища были очень примитивными: сложены из неотесанных камней, скрепленных смесью раствора глины с навозом. Плоские крыши, земляные полы; топили по-черному. Так жили последние века наследники одной из величайших античных цивилизаций Средней Азии.

«Согд (Согдиана), историческая область в Средней Азии в бассейнах рек Зеравшан и Кашкадарья, один из древних центров цивилизации. В середине I тысячелетия до нашей эры — территория одноименного государства. Главный город — Мараканда (нынешний Самарканд). Согдийцы (согды) — древняя восточноиранская народность. Один из предков современных таджиков и узбеков» — так в «Советском Энциклопедическом Словаре» сказано об этой территории и населявшем ее народе. Расположенный на тянувшемся от Китая до Египта Великом шелковом пути, Согд был связан со всеми цивилизациями раннего средневековья.

«...Это прелестнейшая страна на Божьей земле, богатая деревьями, изобилующая реками, оглашаемая пением птиц... Весь Согд, словно плащ из зеленой парчи с вышитыми голубыми лентами проточной воды и украшенный белыми замками и домами»— так описывает Согдиану средневековый арабский географ Аль-Макдиси.

Манил меня этот загадочный край древних ремесел и живой архаики... А когда наконец я собрался искать пути в затерянный мир Ягноба, вдруг читаю в статье нашего нестандартно мыслящего историка и географа Льва Гумилева, опубликованной в газете «Советская культура» 15 сентября 1988 года: «Страшную вещь сотворили с потомками древних согдийцев, жившими в отрогах Гиссара... их волевым решением переселили на равнину сеять хлопчатник. Народ вымер».

Привыкший все же больше полагаться на собственные впечатления и ощущения, я добрался в полулегендарный Ягноб, где узнал, что народ этот в самом деле произволом здешних властей в 1970 году был варварски вычеркнут из числа существующих. Все его кишлаки, стоящие по течению Ягноба — притока Зеравшана, исчезли из реального мира и с географических карт, а жители, как ни фантастично и дико это звучит в наши дни, по сути, угнаны в рабство на хлопковые плантации Голодной степи. Лишенные родины, обездоленные, обреченные на вымирание.

И все же хоронить потомков великого народа, оказалось, к счастью, еще рано. Несколько семей сумели скрытно пробраться из низины в свое заоблачное жилище, и жизнь тонюсеньким ростком вновь проклюнулась в Ягнобе. Задымили очаги в пяти домах кишлака Пскон...

Мне трудно осознать, что этот кишлак с сизыми дымами над очагами, вся эта древняя долина — де-юре просто не существует, а эти фигурки, снующие деловито между домами, — вовсе не гордые наследники древних согдийцев, а некие фантомы Гиссарских гор. Некие призраки прошлого. Да и говорят они на уникальном ягнобском языке, одном из диалектов согдийского, в котором таджики мало что понимают.

А впрочем, чему удивляться — мало, что ли, видел я во время странствий по землям куда менее далеким — по Архангелыцине, Вологодчине, по Центральной России — деревни-призраки с двумя-тремя стариками или юродивыми в них, тоже списанные со счетов жизни и с областных карт! «Неперспективные» деревеньки-неудачницы, откуда выселили народ, а из иных люди и сами сбежали от непосильного колхозного житья.

Но там, в русской деревне, все это выглядит как-то по-другому, воспринимается иначе. Обреченность жизни, тоскливая ненужность ее хоть и замаскирована отчасти громыхающими куда-то по бездорожью машинами, суетно-бесплодным лязгом тракторов, пьяным матом трактористов, а все же видима, ясна взгляду. Здесь же, в горах, хотя большинство домов в кишлаке уже поддались времени и просели, выжимая из стен камни, обнажая глиняный раствор, крыши, и зияют бреши в стенах, нет здесь привычного ощущения безнадежности и запустения. Может быть, потому, что у нас, на равнине, деревня, да даже изба одна — подойди к ней — закрывает собой горизонт, и каждый дом — уже микрокосм. Вот стоит он, загородив собой все пространство, и не видно ни луга за ним, ни дальнего синего леса, где с детства собирал рыжики, ни речки под кустами краснотала, а исчезни он с лика земли, уйди в небытие, так враз изменится вся картина, мир весь станет иным, не тем, что прежде, и озябнет, осиротеет душа.

А тут карабкаются жилище на жилище — серый камень на сером камне, то ли выросшие из скалы, то ли вросшие в нее. И серая каменная осыпь вокруг. А весь кишлак — крохотная точка, булавочная головка среди горных громад, что белеют ледниками недоступных вершин...

Взрослые жители отнеслись к присутствию русского человека с фотокамерой на груди с внешним безразличием, но с определенной внутренней напряженностью. Дети — с испугом и плачем убегают и прячутся при моем появлении, но я все время издали чувствую на себе их изучающий взгляд. Еще бы, ведь это первое «иноземное» лицо, которое они видят в своей жизни.

Я вышел из дому ранним утром, чтобы не пропустить восхода солнца, и знаю, что меня давно ждут к завтраку: кое-где над крышами вьется редкий сизый дымок, а значит, пекутся вкусные лепешки и пресные бездрожжевые блины-чаппоти, в открытых очагах закипает в почерневших от сажи кувшинах вода для чая, на расстеленную на полу тряпицу поставлены тарелки с домашним маслом и каймаком — так здесь называют жирные сливки, кишмишем и карамельками, привезенными с «большой земли».

Уставший, с пересохшим горлом — дает о себе знать высота — подхожу, наконец, к дому Хидоятулло, давшему мне приют. Разуваюсь, скидываю свои фотодоспехи и, поджав по-турецки ноги, сажусь за стол. Он накрыт в айване — передней части дома, которая на равнине представляет собой открытую веранду, а здесь, в горах, отгорожена от холодного ветра протертой во многих местах матерчатой занавеской.

Потрескавшиеся, натруженные руки хозяина ломают на несколько кусков огромную лепешку, один из них он кладет передо мной. Затем, допив из пиалы зеленый чай, выплескивает остатки через плечо, наливает новую порцию — по традиции дочти на донышке — и с улыбкой протягивает гостю. Этот ритуал мне уже хорошо знаком, поэтому без малейших сомнений и колебаний пригубливаю чай, макаю хлеб в сливки и в этот момент ощущаю, что в самом деле проголодался. С детства привыкший запивать еду, едва не нарушаю своей беспечностью чайную церемонию: лишь уловив выжидающий взгляд соседа, соображаю, что пиал на восемь человек всего две, поэтому торопливо, а оттого неловко опорожнив свою — так что на стенках остались все чаинки, передаю пиалу дальше. Не задерживаясь ни минуты, она ходит по кругу во время трапезы. Разговор весьма затруднен, поскольку нам нужен двойной перевод: с ягнобского на таджикский, а с того уже на русский. По-таджикски лучше понимают те, кто больше общался с местным населением на хлопковых плантациях. Дети не говорят и не понимают вовсе.

После завтрака хозяин обещал мне рассказать об обстоятельствах их переселения, и я с нетерпением жду этого момента. Но Хидоятулло почему-то не торопится, куда-то молча выходит и долго не возвращается. С трудом встав на затекшие ноги, я вышел во двор и увидел его сидящим на мешках с бритвой в руках — ввиду серьезности и важности момента Хидоятулло решил побриться, точнее, подровнять бороду. Он и вправду намного помолодел, как-то подтянулся после этой процедуры, и я понял, что он готов к беседе.

— Нам сказали, что скоро ожидается сильное землетрясение и кишлак будет разрушен, — начал он свой рассказ. — А потом прилетели,работники райкома и милиционеры, велели идти в вертолеты. Забрали весь кишлак до последнего человека. Кто не хотел, ловили и сажали силой. Некоторые от потрясения и ужаса умерли еще в воздухе. У моего соседа не выдержало сердце уже в автобусе, когда везли нас с аэродрома. Нас привезли, чтобы мы освоили под хлопок гиблые места в Зафарабадском районе. Там мы увидели ягнобцев и из других кишлаков — Кирьонте, Кансе, Дехбаланда, Такоба, Гармена, Кула, Тагичинора, Петипа — и поняли, что выселили всю долину, весь наш народ до последнего человека. От плохих условий и дурной воды один за другим погибали наши родные, друзья, соседи. Моей семье еще повезло — умерли только самые младшие: годовалый Саадулло и Исматулло двух лет.

По лицу Хидоятулло вижу, как нелегко даются ему тягостные воспоминания, несмотря на то, что от тех страшных событий сегодняшний день отделяют столько лет. 13 марта 1970 года — эта дата стоит на уникальном документе конца XX века. «Переселенческий билет № 9940, выданный гражданину Атовуллоеву Хидоятулло, год рождения 1934-й, в том, что он с семьей действительно является переселенцем в Зафарабадский район, совхоз «40 лет Таджикистана». Сертификат этот, выданный в разгар торжеств по случаю столетия Ленина, и сегодня удостоверяет личность его носителя. А здесь, у себя дома, он чуть ли не беглый раб с хлопковой плантации.

«...Дарий разделил персидскую державу на 20 провинций (округов), которые у персов называются сатрапиями... Парфяне же, хорезмии, согдийцы и арии платили по 300 талантов. Это — шестнадцатый округ» (Геродот. «История». Книга третья).

За тысячи лет здесь прошли греки и персы, китайцы и арабы, тюрки и монголы...

Жесткий мир загнал людей в недоступные горные ущелья, и благодаря этому они сохранили древние языки и диалекты, архаичную культуру и быт. Даже Александр Македонский в свое время застрял тут со своим непобедимым войском. У него были боевые колесницы, но не было вертолетов, как у хлопковой мафии брежневской эпохи...

«Меня увели в семь лет, сейчас мне двадцать пять. Я живу в Зафарабаде, но сердце мое здесь. Когда я вернулся сюда и увидел развалины своего дома, заплакал», — поведал мне о своей судьбе другой коренной ягнобец, ныне бригадир хлопкоробов Джурабой Раджабов, стоя у своего бывшего жилища. Дом, даже сложенный из камней, разрушается, когда сиротеет. Джурабой пришел в родной кишлак на свадьбу, которая состоялась тут, как оказалось, всего три дня назад, настоящая свадьба с любимой в Таджикистане конной игрой бузкаши — козлодранием. И не все еще ее участники спустились в долину. А живет Джурабой в совхозе «Айни» на улице Пскон, в названии которой — память о родном кишлаке. «Пскон» по-согдийски (есть и такое толкование) — «клад науки». Согд был знаменит учеными, художниками и грамотностью жителей. Скульптуры, фрески, вазы из раскопок в Асррасиабе, Пенджикенте, Варахше и других центрах Согда украшают коллекции Эрмитажа. В 722 году Пенджикент был сожжен арабскими завоевателями, и древняя культура Согда спряталась на берегах Ягноба.

— Когда нас выселяли, все найденные в кишлаке книги на арабском языке отобрали, завязали в мешок и бросили в Ягноб, — сокрушается Хидоятулло, — там было много ценных старинных рукописей. Мне удалось спрятать только одну, вот она, — он извлек откуда-то из полутьмы жилища манускрипт в самодельном красном матерчатом переплете. Это была «Чор китоб» — «Четыре книги», сочинение шейха Аттора, своего рода моральный кодекс ислама XIII века.

Шесть долгих изнурительных лет провели ягнобцы на чужбине, теряя близких и друзей, пока самые отчаянные, и среди них Хидоятулло Атовуллоев, не решились бежать на родину. Вновь зазеленели всходами пшеницы крохотные участки земли за кишлаком, зацвел картофель.

Их близкие по-прежнему надрывались и умирали на хлопковых полях — в живых, по словам ягнобцев, оставалось уже менее половины переселенцев, но и беглецам было не легче. Горцы рассказывают, как кто-то в отчаянии стрелял в прилетевшие за ними вертолеты из ружей, да ведь от судьбы не уйдешь. Было это уже в 1980 году.

— Жить в низине мы все равно не могли, — продолжают свою исповедь ягнобцы, и в 1983 году несколько уцелевших семей все же снова рискнули пробраться в Пскон и соседние кишлаки, но теперь при звуке пролетающего над горами вертолета они каждый раз тревожно вглядываются в небо: «Не дай, Аллах, им опять прилететь за нами».

Солнце поднималось над горами, убирая тени со скал и оставляя пейзажу серо-бежевые тона, лишь на окраинах кишлака их кое-где оживляли зеленые полосы картофельных посадок или желто-золотистая пшеница. Селение казалось опустевшим: все его обитатели в этот час заняты по дому. Наружу жизнь выплескивается несколько раз в день в строго определенное время: для мытья посуды после завтрака или обеда, для намаза. Но и тогда из тридцати или сорока жителей Пскона, как правило, не увидишь одновременно больше пяти-шести человек. Чтобы заснять простую уличную сценку, приходится подолгу ее подкарауливать. Что, впрочем, не всегда приносит результат, так как люди смущенно и пугливо уходят, дети разбегаются.

Лишь на третий день удалось чуть-чуть приручить девчушку лет восьми-девяти (я так и не узнал ее имени), под опекой которой постоянно были младшие брат с сестрой. Она уже не убегала, не пряталась и даже не отворачивала лицо, когда я заставал трогательную троицу за стиркой белья или другими хлопотами.

От не по годам взрослого, порой даже тяжелого взгляда ее широченных глаз почему-то становилось не по себе. Он будил чувство неловкости и стыда, словно я каким-то образом был повинен в убогости и нищете ее жилища с порванной, из выцветших, вытертых лоскутов сшитой занавеской, в застарелых цыпках на грязных, огрубевших детских ножках с болтающимися на них резиновыми калошами.

Псконскую мечеть я бы сам ни за что не признал среди других жилых и хозяйственных построек: интересно, что бы подумал пророк Магомет, увидев прибитый к балке ее айвана крутой бараний рог, а под нишей, компасом указывающей на Мекку,— подношение Аллаху в виде дымящихся внутренностей только что зарезанного барана.

Однако согбенный старик с гармошкой морщин на лбу, который совершил у меня на глазах положенное омовение из медного кумгана и принялся надсадно голосить в одиночестве под бараньим рогом, не оставлял сомнений, что в отсутствие муэдзина он призывает сограждан на молитву. Так оно и было. Из-за руин показались еще несколько фигур в синих, опрятного вида чапа-нах и белых чалмах — «бобо», то есть старейшины, как их зовут почтительно. Пригибаясь, они один за другим исчезли в черноте низкого проема, ведущего внутрь мечети. Вскоре оттуда донеслась приглушенная молитва. Отбивая поклоны в сторону священной Каабы и аравийской родины своего пророка, они одновременно кланялись окровавленным бараньим кишкам, немыслимым образом соединяя древние верования своих предков с незыблемым догматом ислама.

Как в русских деревнях спустя почти тысячу лет после принятия христианства сжигали соломенное чучело Масленицы, гадали на венках, а на Рождество Христово рядились в козла и пекли печенье в честь плодотворящего быка Ярилы, так и в горном Таджикистане двенадцать веков мусульманской религии, принесенной на мечах завоевателей, не смогли вытеснить из народного сознания и быта архаичные представления и обряды.

Традиции и зороастрийская архаика живут в Ягнобе, не задетые даже недавними трагическими переселениями на равнину. В сущности, иначе и быть не могло, ибо без этих выверенных веками традиций им вряд ли выжить здесь, в горной вышине. Взять, к примеру, того же зарезанного сегодня барана, что, подозреваю, впрямую связано с моим появлением в Псконе. Часть мяса пошла, естественно, на угощенье, а остальное — поджарили и уложили в умно придуманный глиняный сосуд — хум, испокон веку используемый в Таджикистане как холодильник. Удивительное дело, но продукты действительно долго не портятся за его пористо-ячеистыми глиняными стенками. А выбив днище хума, получают отличный дымоход, так что на крыше каждого дома в Псконе удивленный взгляд обнаруживает перевернутый глиняный горшок.

Конечно, о нынешнем, после возвращения, быте ягнобцев нельзя говорить как о чем-то налаженном. Отрезанный от мира горный кишлак — это особый социальный организм, который хоть и живет отдельными семьями, но для своего существования вырабатывает в экстремальных природных условиях свой характер, свой ритм и не может стать ниже определенного, даже чисто количественного значения — это как занесенный в Красную книгу исчезающий биологический вид, который уже не сможет восстановиться, если его популяция опустилась ниже минимальной критической черты.

Сейчас здесь человек способен прокормить тяжким трудом только себя и своих близких. Часть муки и другого провианта приходится доставлять снизу, а ведь раньше, до того, как было нарушено это хрупкое равновесие человека и природы, до выселения, здешние пастбища кормили отборным мясом не только горцев, но и долину. Был в кишлаке свой кузнец, жил и плотник, снабжавший своими изделиями всю округу. Теперь каждый сам себе и швец и жнец.

О плотнике рассказ особый. Необычный, незаурядный был, видно, человек. Остался в Псконе его дом 1962 года постройки, как значится на гладко отесанных дощатых панелях. Боковая стена сквозит огромным проломом, а под потолком золотится нестареющее дерево... Здесь цветут дикие цветы, изображена нехитрая домашняя утварь и еще... Еще здесь синим карандашом плотник оставил нам свои мысли, точнее, суждения, достойные мудреца: «Я писал на стене, извел весь карандаш, но если меня не станет, то пусть останется память обо мне». «Нет ничего лучше в мире, чем видеть лицо друга». «Одно плохое слово — и друг перестает быть другом». Где он сейчас, этот ягнобский художник и философ, наследник согдийских мастеров, жив ли еще или сгинул, как многие, на плантациях хлопчатника?

 

Я вспоминаю альбом «Искусство Средней Азии эпохи Авиценны», выпущенный в Душанбе издательством «Ирфон» при содействии Академии наук Таджикской ССР. Едва ли не половина из сотен отличных иллюстраций этого альбома воспроизводит бесценные творения мастеров Согдианы: скульптуру, фрески, керамику. Дата: 1980 год — тот самый, когда довершили геноцид согдийцев. Найдется ли когда-нибудь в новом альбоме по искусству Согда место для росписей дома плотника из кишлака Пскон?

В моросящих дождем сумерках я с трудом переставляю ноги по крутой тропе, ведущей к дому Хидоятулло, который стоит в верхней точке селения. В своих странствиях я пропустил обед, чем, вероятно, обидел хозяев. Никто, понятно, и виду не подаст, даже если это так. За занавеской айвана под качающейся тусклой керосиновой лампой сидят старцы, которых я видел днем у мечети. Восьмидесятипятилетнего Давлата Боева я застал еще и у священных камней мазара — на берегу реки, где похоронены предки ягнобцев и где старик просил Аллаха, чтобы тот позволил и ему умереть и быть похороненным с ними вместе, а не на чужбине.

Горячая шурпа — наваристый бараний бульон с кусками мяса — обжигает рот. Знакомая уже процедура с ходящей по кругу пиалой чая вновь возвращает меня к мыслям о разлаженности ягнобского бытия. А, впрочем, кто знает, может, так было заведено здесь и раньше и дело вовсе не в нехватке посуды?

 

Разгоревшийся очаг делает ночь в проеме несуществующей двери еще чернее. Заметно холодает. Пора перебираться во внутреннее помещение дома. Из очага совком выгребают красные угли и, приподняв свисающее с железной печки в центре комнаты ватное одеяло, кидают их на землю. Вновь плотно укутывают эту простейшую прямоугольную металлическую конструкцию, служащую одновременно и столом, и мы располагаемся полулежа на одеялах и подушках подле уютной грелки. От внесенных углей идет небольшой угар, но вскоре его вытягивает наружу. Зашедший на огонек пастух берет в руки рубоб и тихонько перебирает струны. За стенкой, на женской половине, невестка Хидоятулло укачивает в люльке-гахваре четырехмесячную дочку Малахат — первую в истории урожденную ягнобку, в которой течет чужая кровь: молодой Рахматулло нарушил неписаное правило жителей горной долины жениться только на своих и привел в дом узбечку Мухаббат.

Завтра все пять семей Пскона будут переносить из нижнего кишлака немудреный скарб своего земляка Хам-ро Муллоева, единственного из ягнобцев, который сумел выучиться в Душанбе и теперь возвращается в родной край, чтобы стать учителем-муаллимом.

— Многие еще вернулись бы в горы, — сказал мне приехавший сюда в отпуск Саидмурад, — но у кого-то уже дети учатся в школах, кто-то породнился с живущими на равнине, а другим — особенно  молодежи — трудно будет вернуться оттуда, где ходят машины и люди смотрят телевизор, в дикие горы. Вот если бы сделали дорогу...

— И провели электричество? — Да нет, хотя бы только дорогу,— поразмыслив, отвечает Саидмурад.

Дорога в заоблачный кишлак — понятно, утопия, а вот рейсовый вертолет из райцентра хотя бы раз в неделю и рация, с которой умеет обращаться будущий учитель и по которой можно было бы вызвать врача, значительно приблизили бы затерянный мир Ягноба к миру цивилизованному. Если, конечно, можно назвать его таковым после всего, что произошло с древним народом.

...Ночь настраивает на грустные мысли. Саидмурад пытается поймать музыку по транзисторному приемнику, но тот издает лишь усталые хрипы — протекли севшие батарейки. Других нет.

В Псконе живут единой надеждой на то, чтобы горстку оставшихся ягнобцев никуда больше не увозили с земли предков, а просто взимали с них налог, как это уже бывало с согдийцами, когда при суровом, но мудром царе Дарий они приносили казне 300 талантов.

Высвобожденный из хора дневных звуков, мощно доносится откуда-то снизу, из-под горы, рокот Ягноба. Беспокойно ворочается во сне бывший переселенец Хидоятулло Атовуллоев. За стенкой надрывно плачет его четырехмесячная внучка.

Согдийская страница «Истории» Геродота еще не закрыта.

Долина реки Ягноб, кишлак Пскон. Александр Миловский Фото автора

 

Дэйв Уоллис. Молодой мир. Часть I

Книга первая.

Все это делают

1

Т ак вот, в среднем за год совершают самоубийство пять тысяч жителей Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, — сказал мистер Оливер классу за полчаса до того, как покончил с собой. Мальчики и девочки смотрели на него с вежливым равнодушием.

— Довольно интересная цифра, — оживленно продолжал учитель. — Да, очень интересная.

Кэти Уильяме подняла светловолосую голову. Она скрестила свои длинные ноги — у сидевших поблизости мальчишек перехватило дыхание, им даже показалось, будто они слышат, как при трении тонко шипит ее нейлон.

— А почему не больше и не меньше? — спросила она. — Почему не пятьсот или не пять миллионов?

— В этом все и дело, понимаете? — ответил мистер Оливер. — Вот что здесь самое интересное. Никто толком не знает, почему так происходит. Просто принято считать, что давление общества на человека таково, что происходит именно такое число самоубийств.

Кэти многозначительно посмотрела на Роберта Сендел-ла, самого прыщавого из своих ухажеров.

Тот облизнул губы и послушно пробормотал:

— В ка-аком они возрасте, сэр? Я хочу сказать, они — молодые? Я хочу, то есть, спросить...

Роберт покраснел и умолк, остальные захихикали, стреляя себе в висок из воображаемых пистолетов.

— Боюсь, возрастную разбивку не делали, — ответил мистер Оливер. — Не думаю, что среди них было много молодых людей. Хотя и они попадаются, конечно... Но возникает вопрос, почему столь многие выбирают «римский путь»... Кстати, кто-нибудь знает, почему — «римский путь»?

Никто не ответил. Внезапно хлынул дождь, и все дружно повернулись к широким окнам.

— Потому что римляне одобряли самоубийство, — ответил наконец мальчик с удивительно низким голосом. — Ну, я бы не сказал, что они «одобряли», — заметил учитель. — Хотя это уж точно, неодобрительного отношения у них не было. Это считалось правом каждого человека. Однако с появлением христианства, разумеется...

Вялая дискуссия продолжалась еще некоторое время, потом прозвенел звонок — электронные усилители разнесли его трели по всем коридорам и классным комнатам.

— Спасены! — воскликнул юноша, потом вспыхнул и смущенно добавил: — Извините, сэр. До свидания.

Мистеру Оливеру уже можно было идти домой и заниматься обычными делами, но он ощущал себя в каком-то безвременье. Он подошел к окну, уставился на серый лондонский пейзаж. Общение с детьми оставляло в его душе чувство неудачи, провала. Что он может дать детям, кроме сухих прописных истин? Если сам он не видит смысла в жизни, так чему же учить молодежь?

Еще лет двадцать этой бессмысленной работы, потом несколько лет на пенсии, а дальше — болезни, унизительное существование в больнице и... смерть. Так стоит ли дожидаться всего этого!

Нет, так нельзя! В комнате было душно. Он должен, сопротивляться, это ясно. Сначала подышать свежим воздухом из окна, потом прогуляться. Действие, любое действие, даже самое простое, поможет ему встряхнуться. Он открыл окно, и воздух в комнате показался ему еще более отвратительным. Дождь хлестанул в лицо, и он чуть наклонился вперед, навстречу струям. Его тело — тело немолодого человека — подрагивало от холода и казалось дряхлым и никому не нужным.

— Бедный Билли, — прошептал он, не замечая, что говорит вслух, — ты совсем замерз. Какая холодная жизнь. И бросился вниз головой на бетонированную дорожку.

Самоубийство учителя сделало этот вечер каким-то особенным. Сразу после ужина все стали лихорадочно перезваниваться по телефону. Согласно неписаному кодексу поведения, более строгому, чем нудные правила родителей, девочки могли звонить девочкам, мальчики — мальчикам и девочкам, но ни в коем случае девочка не должна первой звонить мальчику.

Примерно через час группы, стайки и ганги стали собираться в кафе и кофейных барах района. Самые «крайние» элементы, как обычно, толпились у музыкального автомата в «Тропической ночи». В полном противоречии с теориями школьных психологов и социологов местный клан состоял из двух групп подростков, между которыми на первый взгляд было мало общего: хулиганов и интеллектуалов. За пределами школы имели значение высота прически и ширина джинсов, но никак не оценки. И эти две группы на год-два объединяло взаимное, хотя и вынужденное уважение.

— Вот он рассказывал про э т о да сам себя и грохнул, — сказал Эрни Уилсон. Его слушали внимательно: три недели в исправительном заведении создали ему стойкий авторитет.— Да пускай все эти учителя попрыгают из окон. Они же глупые, а то бы не пошли на такую работу.

Эрни Уилсон всегда ходил в черной пластиковой куртке под кожу. Выше пояса он одевался в расчете на Арктику, ниже — тонкие узкие джинсы, нейлоновые носки и мягкие остроконечные сандалеты. Эрни не мог допустить, чтобы разговор перехватили занудные интеллектуалы, и, тыкая указательным пальцем в воздух, он говорил уверенным голосом:

— Он всегда был такой же, как все, этот Оливер: они друг от друга ничем не отличаются. Мысль об этом грызла его, грызла и убила, понимаете? Это — пси-хо-логи-чес-кое! — Он огляделся по сторонам. После ареста — ему было тогда всего четырнадцать — Эрни всегда садился так, чтобы ему была видна входная дверь. Так и получилось, что он первым увидел мистера Теллена, репортера местной газеты. — А, тип из районного листка. Вообще-то он парень ничего.

Мистер Теллен подошел к ребятам и, широко улыбаясь, снял запотевшие очки в черной оправе. Он одевался аккуратнейшим и современнейшим образом — лет эдак на десять моложе своего возраста.

— Ну, ну,— сказал он, — это печальные новости, детки...

— Печальнее быть не могут, детка, — подхватил Чарли Борроуз.

Эрни Уилсон нахмурился и протянул в ковбойском стиле:

— Чего-же-тебе-надо-детка?

Мистер Теллен поплотнее запахнулся в непробиваемую репортерскую шкуру.

— Вы, ребята, должны были знать, думаю, мистера Оливера? Слышали новость, конечно? Несчастный случай, я полагаю? Как, по-вашему, окна там не слишком низкие? Инспектора когда-нибудь приходили в школу? Для вас, ребята, наверное, тяжелый удар, а? У нас-то район тихий, скромный... Вы уж извините, что я столько вопросов задаю. Но это не просто так, здесь есть нечто такое, чего я не понимаю...

— Вали отсюда, молодой человек, а не то... — отрезал Эрни, и все посмотрели на репортера холодно и враждебно. У детей было некое подобие уважения к учреждению, которые они терпеть не могли, и мертвому учителю, которого презирали.

— Во всем этом есть что-то забавное, — заявил мистер Теллен.

— Да, и это забавное — ваша шляпа, — отозвался Эрни, и все расхохотались.

Теллен, однако, знал, что дети не могут долго сохранять позу — а сейчас это было лишь позой — и начнут задавать вопросы. Так и вышло.

— В чем дело? — спросил один из мальчиков. — У вас есть фамилия учителя, вы будете на следствии — чего же вы хотите от нас?

— Чем это пахнет для нас? — Эрни задал вопрос в манере частного детектива из кино.

— Ну, мои дорогие молодые люди! Вы видели слишком много фильмов. Моя газета не платит за информацию. Я угощу всех кофе, но только потому, что вы все мне нравитесь...

— Жаль, что это не взаимно... — пробормотал Чарли.

— Так вот, о мистере Оливере... — начал Теллен, сделав предварительно заказ. Дети притихли.

— Он выбросился из окна. Жаль, что и тебе не пришло в голову сделать э т о,— отрезал Эрни. — О чем тут вообще

трепаться? Это было его право.

— А что вы вообще о нем знаете? — спросил Теллен. — Может быть, — он тряхнул головой, — Оливер занимался с кем-то из девочек... частным образом? Ну, вы понимаете?

Все рассмеялись: «Старый Олли — и девочки! Подохнуть можно!»

Мистер Теллен вытащил из кармана свернутый номер популярной газеты, затем раскрыл ее на самой известной колонке: «Алф Сосед: «Как это вижу я, приятели». Помимо колонки в газете, Алф Сосед вел еще передачу на телевидении «За соседским забором», которую каждое воскресенье смотрело восемь миллионов человек.

— Мистер Сосед сам направляется сюда, — сообщил Теллен. — Я должен встретить его у подземки через полчаса. — Он проговорил так, словно лично готовил второе пришествие. Весь его вид показывал, что он считает себя не вполне достойным такой миссии, и ребята впервые прониклись к нему доверием.

Ко входу в подземку они пошли вместе с ним. За пределами «Тропической ночи» все обращались к репортеру вежливо, и можно было подумать, что они вышли на прогулку с учителем: трудно было представить, что они только что дразнили Теллена в кафе. И это означало: сейчас дети безмерно далеки от него.

На углу остановилась машина. Из нее выскочил плотненький Алф Сосед, на ходу затягивая пояс замшевого пальто. За ним выбрался высокий нескладный фотограф в засаленном габардине. Мистер Теллен затрусил им навстречу, дети чуть поотстали.

— Пальто у него шикарное, классная замша, — отметил Чарли Берроуз.

— А вот и мы, мистер Сосед, вот и мы, — оживленно заговорил Теллен. — Это мои молодые друзья, они знают мистера Оливера, э... знали его... Я собрал их специально для вас. — Он понизил голос: — Пришлось немного потратиться, знаете, ли...

— Дай перевести дух, приятель, прежде чем я полезу за кошельком, — отдувался Алф Сосед.

— О, я не намекал на компенсацию, мистер Сосед.

Просто раз уж они знали этого Оливера...

— Какого  Оливера? — удивился  Алф  Сосед. — А-а-а... Это который выбросился из окна?

Мистер Теллен моргнул и поправил очки.

— Я думал, вы о нем что-то знаете. Я хочу сказать, когда позвонила ваша секретарша, я решил, что вам известно о нем что-то особенное, а теперь получается, что вы даже имени его не знаете.

— Потом все объясню, приятель. — Алф улыбнулся окружившим его ребятам. — Делай девочку, — внезапно скомандовал он фотографу, указывая на Кэти.

— Черта лысого, — возмутилась Кэти. — За кого вы меня принимаете?

— Грязный старикан! — прошипел Эрни.

— Вы меня неправильно поняли, ребята, — сказал мистер Сосед. — Нам нужна фотография. Пусть девочка вылезает из машины, будто она ее собственная.

— Одну ногу вперед, милочка, и улыбайся мне, — давал указания фотограф. — Твоя улыбка должна говорить: «Он был хорошим учителем, нам всем будет его не хватать».

Алф Сосед обернулся к Теллену и отвел его в сторону.

— У меня к вам предложение. Сегодняшнее дело — это не то, что само по себе меня интересует. Я хочу, чтобы вы фиксировали все самоубийства в вашем районе и сообщали мне подробности. Обстоятельства дела, возраст человека, способ самоубийства и прочее. Пол-гинеи за каждый случай, независимо от того, используем мы его или нет, и пять гиней, если мы об этом услышим на два часа раньше остальных. Договорились?

— Конечно, господин Сосед. Однако в нашем районе не так уж много самоубийств.

— Как так?

— Ну, я не знаю точно. Иногда, например, следствие проводится в другом районе, где есть больница...

— А иногда следствие вообще не проводится, — обронил Алф загадочную фразу. — Поехали, Харри. Этих снимков достаточно.

Они сели в черный «ягуар», машина рявкнула и умчалась.

— Роскошный «яг», — сказал Эрни.

— Ну, до свидания, мальчики и девочки, — попрощался мистер Теллен и заторопился вниз, к подземке.

— Что будем делать? — спросил Эрни.

Взрослые разбежались, и у детей осталось странное чувство пустоты. Вдаль уходили освещенные натриевыми лампами улицы, по которым разъезжают в «ягуарах» мужчины в замшевых пальто... Те, кто был помоложе — лет тридцати — и находился, так сказать, на отшибе группы, потихоньку ушли. Было уже десять часов, и за позднее гуляние родители могли лишить их карманных денег.

Все неспешно пошли к своим улицам. В подъездах и неосвещенных углах ненадолго задерживались: мальчики тискали и неумело целовали своих девочек.

— Мне пора, — сказала Кэти. — Мамаша убьет, если я опять запоздаю.

В этот вечер она была с Эрни. У группы были строгие правила против деления на постоянные пары. Если ты начал с кем-то встречаться постоянно, тебя не то чтобы выгоняли, ты просто уходил сам.

Рука Эрни начала путешествовать к ее груди.

— Нет, — рассердилась Кэти. — Я же сказала, что мне надо идти.

Эрни отпустил ее. В таких вопросах у группы был свой кодекс: если девочка говорит «нет», настаивать нельзя.

— Бедный старый Олли, — сказала Кэти, когда они подошли к ее двери.

— А вдруг все взрослые попрыгают из окон, — усмехнулся Эрни. — Ты только представь себе такое...

2

В школе провели специальное собрание, на которое младшие классы допущены не были. Учителя отнеслись к происшествию как к несчастному случаю, и в расписание были внесены соответствующие изменения.

После уроков Кэти Уильяме сидела в комнате старост на столе и болтала своими длинными ногами. Из рук в руки передавали газету Алфа.

— Ни единого слова! — возмущался Чарли Берроуз. — И где фотография, на которой ты выходишь из машины?

Как бы не веря себе, они снова и снова раскрывали газету на полосе Алфа. Алф расписывал открытый им признак повышения уровня жизни: теперь носки не штопают, а сразу покупают новые.

Ребята ничего не понимали.

— Во всех газетах ни слова, — сказала Кэти.

— Давайте позвоним Теллену, спросим его, в чем дело.

— О чем спросим?

— Где он купил свою шляпу!

— Да оставь ты в покое его шляпу! Это — серьезно.

Происходит что-то непонятное.

— Тогда звони в Интерпол.

— Нет, звонить надо Теллену.

В телефонную будку втиснулось трое, еще семь или восемь ребят стояли вокруг. Говорила Кэти.

— Можно нам... то есть, я хочу поговорить с мистером Телленом, пожалуйста...

— Кто его спрашивает? — ответил очень усталый мужской голос.

Девушка объяснила.

— О, вы не родственница и не близкий друг, я правильно понял?

Кэти хихикнула.

— Нет, — сказала она, — ничего такого... просто был наш учитель, вы знаете, верно, бедный мистер Оливер. Мистер Теллен спрашивал нас о нем, вот мы и подумали, раз в газетах ничего нет... Он... что? О, я понимаю. Нет, спасибо.— Кэти повесила трубку.

— Выпустите меня, — потребовала девушка, оборачиваясь.

— Давай, Кэти. Что там такое?

Вытолкнув мальчишек из будки, Кэти с отрешенным видом сделала глубокий вздох.

— Мистер Теллен жил с матерью и сестрой. Около трех часов ночи мать почувствовала запах газа, пошла на кухню и обнаружила, что он засунул голову в духовку. Теллен... мертв.

Повинуясь какому-то инстинкту, дети сгрудились в кучу, потом, повинуясь еще более властной воле, молча разошлись по домам.

Дождь, который лил не переставая несколько дней, перешел в теплую морось. На группу из двенадцати ребят приходилось шесть мотороллеров и три мотоцикла. В этот вечер всем хотелось прокатиться куда-нибудь подальше.

— Поехали на Саутэндскую дорогу, — предложила Кэти, — или на ту сторону, в Уиндзор.

Кэти уселась на мотороллер Эрни. Две другие девочки сели на задние сиденья мотоциклов. Шестеро мальчиков, оставшихся без партнерш, возглавили эту моторизованную группу.

Наклонившись вперед, Кэти крепко держалась за пояс Эрни. Щурясь от ветра, она смотрела на проносившиеся мимо мертвые дома. Близость Эрни ее не волновала, она думала о своем.

Ребята группы действовали слаженно, напоминая оперативный ударный отряд; во всяком случае, настроение у них было именно таким. Чтобы остановиться всем враз, сигнала было не нужно. И когда чуть ли не над самой головой у них пронесся заходящий на посадку самолет, все, как один, подумали: «Остановимся в Лондонском аэропорту, посмотрим на самолеты».

Под странным зеленым небом воздушные лайнеры, подобные крылатым ящерам, выстроились в длинный ряд. Самолет, только что пролетевший над колонной ребят, уже подкатывал, посвистывая дюзами, к отведенному ему месту.

Не торопясь, спустились по трапу плотные мужчины в цилиндрах и модных пальто, у каждого в руках был пухлый портфель.

— Большие шишки, — откомментировал Эрни. — Какие-то важные янки из Нью-Йорка или откуда еще.

Группа остановилась у проволочной изгороди рядом со служебным ходом, мальчики обнимали девочек за талии. Кэти ловко увернулась от руки Эрни, которая слишком осмелела под ее кожаной курткой.

— Смотрите, — сказала она, — вон там Алф Сосед.

Все повернулись в указанную ею сторону.

— Где?

— Да вон, позади фотографов: вроде как наблюдает.

Маленький человечек в рабочем комбинезоне не по росту подкатил велосипед к служебному входу, собираясь ехать домой.

— Что там происходит, мистер? — спросила Кэти. — Почему столько газетчиков?

Поскольку спросила девочка, человек в комбинезоне приостановился, прислонив велосипед к изгороди, и не спеша проговорил:

— Это не регулярный рейс. Особый, так сказать. Важные люди из ООН. Что-то по вопросам всемирного здоровья. Но на вид они все здоровые!

Он хохотнул.

— Смотрите, сколько они багажа привезли, наверняка с превышением нормы. Хорошо, что моя смена кончилась. Всемирная организация здравоохранения! Для их здоровья будет лучше, если они сами потаскают свои чемоданы, верно я говорю? Впрочем, как я сказал, вид у них здоровый, так что они приехали, наверное, из-за нашего здоровья, а не своего. До свидания, моя дорогая, до свидания, ребята.

Долго оставаться на одном месте они не могли — звала в путь извечная лихорадка в крови. Они расселись по машинам и помчались на запад, к Уиндзору. Об этом ничего не было сказано вслух, но все понимали, что придется остановиться: те мальчики, у которых на заднем сиденье никого не было, хотели при первом удобном случае обзавестись партнершами. Остановку сделали у залитых огнями башен Уиндзорского замка. Там гуляло много молодых людей.

— Вон три девчонки, — сказал Эрни Уилсон, показывая на противоположную сторону дороги. Мотоциклы и мотороллеры ринулись в ту сторону, как голодные совы на добычу, и «скорая помощь», которой пришлось притормозить, зло облаяла их колоколом. Смеясь и посылая машине вслед воздушные поцелуи, они достигли противоположной обочины.

— Странно, — нахмурился Эрни. — Это уже шестая «скорая помощь», которую мы видим за вечер.

— Да ну их, они все гоняют как сумасшедшие, — недовольно проговорил Эрни. Их группа, обремененная тихоходными мотороллерами, никогда бы не угналась за «скорой помощью».

Мальчики пошли вразвалку впереди, девочки сзади, как сквау в индейском племени. Намечалась совместная — мальчики плюс девочки — операция, и, если она удастся, перед обратным путешествием произойдет некоторая перестановка партнеров. Местные девочки остановились у большой ярко освещенной витрины обувного магазина.

— Хэлло, крошки. Скучаете? — окликнул их Эрни. Одна из девочек посмотрела через плечо, потом на подъезд магазина, и тройка вошла в подъезд. Это казалось обычным приглашением, и мальчики подошли ко входу. Подъезд оказался очень просторным, небольшая галерея уводила за угол, куда, вероятно, девочки и скрылись.

Дальше все произошло молниеносно, без предупреждения. Группа парней, дюжина или больше, выскочила из-за угла и окружила их, отрезая от девочек.

Парни не разогревали себя криками и ругательствами, а хладнокровно принялись избивать пришлых, лишь изредка шипя сквозь зубы: «Получил? Получил?»

 

Эрни уклонялся от ударов, быстрыми движениями перебрасывая тело. За две секунды он отступил на три фута. Для его возраста и опыта это было неплохо, но все же он получил два пинка по ногам, удар коленом в почки и ребром ладони по шее. Потом его сбили на грязный пол, и удар в пах заставил его сжаться в комок от боли, Теперь он уже не пытался сопротивляться, просто лежал, а его пинали в ребра и живот.

Скоро все чужаки лежали на полу, стонали и всхлипывали. Нападавших особенно разъярила одежда Чарли, Сбив его с ног, они сорвали с него галстук, стянули ботинки, отняли куртку под замшу.

— Нет, дайте мне, дайте-ка мне! — вопил толстый парнишка и, когда все расступились, опустился на колени, достав бритвенное лезвие, один конец которого был обмотан изолентой. Сладко вздыхая от удовольствия, он разрезал брюки Чарли на полосы.

Одна из приезжих девочек стала кричать, за что получила удар по лицу собственной сумочкой.

— Ну, хватит! Бежим! — приказал главарь шайки, зажигая сигарету и осторожно выглядывая за угол. Парни отобрали все сумки у плачущих девочек, у мальчиков отобрали бумажники и мелкие монеты и начали по одному выходить из подъезда на улицу, небрежно засунув руки в карманы.

Последним ушел толстый парнишка.

— Вот, девочки, — сказал он удивительно спокойным голосом, показывая на разрезанные брюки Чарли, — можете делать из него пугало, я полоски подходящие нарезал.

— Надо обратиться в больницу, — сказала Кэти.

Эрни с трудом поднялся.

— Нет, — решительно заявил он. — Мы тогда вовек не выпутаемся. Легавые замучают вопросами.

Остальные согласились с ним, и все поплелись к машинам. Видимо, новости распространялись быстро, потому что какой-то парень, не член нападавшей шайки, крикнул им:

— Больше сюда не приезжайте, держитесь подальше от наших девочек!

После чая, который принесли для всех из ближайшего кафе, стали думать, как же им ехать домой. Только трое могли сесть за руль. С трудом наскребли денег на транспорт, благо в карманах осталось несколько ненайденных банкнот. Серый замок горою возвышался над ними,

— Когда-нибудь, — сказал Эрни, — когда-нибудь я еще приеду в этот городишко с большой толпой и все тут вверх дном переверну.

У Алфа Соседа было совещание с редактором газеты.

— У вас нет полной картины, Алф.

— Конечно, нет. Об этом я и говорю. Страна, люди этой страны не получают вообще никакой информации. Вот почему я считаю, что мы должны ударить по этой теме изо всех орудий. «Покончить с заговором молчания» или еще что-то в этом роде.

— Им это не понравится, Алф.

— Конечно, не понравится, но это полностью соответствует политике нашей газеты, как я ее понимаю. Причем надо ударить и по правительству, и по оппозиции: «Профессиональные политики молчат. Кто обо всем скажет Британии?»

— Скажете об этом вы, Алф, разумеется, вы. Я просто пытаюсь подсказать вам, как это сделать. Так что перестаньте говорить со мной так, как будто я один из ваших читателей. И слушайте. Как много, по-вашему, вам удалось узнать? И что вообще происходит? Я вам уже говорил. Все большее и большее число людей убивает себя, а министерство здравоохранения при поддержке правительства все это замалчивает. По-моему, это преступно, — Редактор замолчал и улыбнулся — его очаровательная улыбка как-то поблекла за последнее время.— Как, по вашей оценке, Алф, выросло число самоубийств?

— Не знаю, я не статистик: на один-два процента. Где-то в этих пределах...

— Нет, Алф. На десять процентов, не меньше! И продолжает расти!

— Быть того не может!

— Но это есть, Алф. Это есть! Власти стараются распределить самоубийства по другим статьям: несчастные случаи, дорожные происшествия, былые болезни... Но теперь разорвется бомба. Как они дурачили нас, редакторов, все это время? Ничего подобного не было со времен отречения от престола. Когда я пришел на обеденный прием по этому поводу, то обнаружил, что все там — редакторы и половина издателей. И я подумал: «Опять что-то с королевской семьей: развод или еще что». Так вот, я — ошибался!

— Что же это был за обеденный прием?

— Я не могу вам сказать об этом. Но суть в том, что мы договорились обнародовать новости в пятницу на этой неделе. Будет официальное заявление правительства, но уж как эту тему мы подадим читателям — наше дело. Вы понимаете?

— Тут нужно устроить так, чтобы у нас было преимущество перед всеми остальными. Я имею в виду не просто мое имя. Что-нибудь более весомое... Нужно получить по больше информации, которую другие иметь не будут...

— Это проще сказать, чем сделать...

— Что-нибудь вроде этого: «Центр помощи Алфа Соседа». Две страницы.

— Одна страница.

— Две страницы: письма в газету, интервью сродственниками самоубийц, мнение человека, с улицы: «Почему я еще не сделал э т о», «Что говорит юность?» и так далее. Выступления епископов, что-нибудь вроде: «Христос ждал своего часа, мы тоже должны ждать». Мнение психологов. Обязательно должна найтись какая-то привязка к сексу. Потом мы могли бы организовать настоящие Центры помощи, снять для этого помещения. Будет девиз: «Поговорите с Алфом, друзья, прежде чем сделать э т о».

— Ладно, — вздохнул редактор. — Но пока только одна страница.

— Хорошо, одна, — согласился Алф Сосед.

В заявлении правительства говорилось, что серьезная национальная проблема является практически проблемой интернациональной: в других странах наблюдается такое же увеличение числа самоубийств. Всемирная организация здравоохранения находится в Лондоне, она проводит расследование и даст рекомендации.

Это заявление было воспринято так же, как, скажем, сообщение о начале войны.

Алф Сосед взывал: «Не делайте это, приятели! Сначала свяжитесь с ближайшим «Центром помощи Алфа Соседа»! Если вам уже невмоготу, приятели, напишите мне. Умоляю, напишите!»

Группа собралась в «Тропической ночи».

— Знаете, что я думаю? — сказал Чарли Берроуз, небрежно оправляя пальто из верблюжьей шерсти. — Я думаю, взрослые просто сдаются. Я хочу сказать, они же никогда не получали никакого удовольствия от жизни: только пиво, бильярд и телевидение, все очень скучно. — Он сделал паузу, потому что чистые серые глаза Кэти смотрели на него с каким-то странным выражением.

— Давай дальше, — подбодрил его Эрни. — Говори, мы затаили дыхание.

Кэти не хотела сбивать Чарли. Каждый раз, когда она слышала его голос, у нее перед глазами вставала теперь картина: Чарли, после избиения в Уиндзоре, в изрезанной одежде, окровавленный, идет, отказавшись от помощи, к мотоциклу...

— Так вот, — продолжал Чарли. — Я считаю, что они сдают все свои позиции. Нами командовать они перестали. — Группа оживленно закивала, потому что это заявление, к сожалению, было неверным. — Им уже не до нас. Им уже все до лампочки.

— И все равно на э т о нужна смелость, — сказал Роберт Сенделл. Формально не принятый в группу, он ухаживал за Кэти, хотя она его игнорировала.

— Мой папаша говорит, что высшие слои этого не делают. Им есть что терять: работа у них не скучная, во всяком случае — не девять часов в день.

— А мой на сокращенном рабочем дне, — сказала Кэти. — Люди сейчас плохо покупают телевизоры.

— Примета времени, — заметил Чарли.

Кэти вдруг вспомнила, как ее отец пришел домой, повесил пальто и сказал: «Сокращенный день». Ничего больше, только эти два слова. Мать... посмотрела на него и молча кивнула... «Будет, как в прежние времена»,— потом тихо сказала она.

— Тебе-то что! — вдруг рявкнула Кэти на Чарли. — Не твоему отцу урезали жалованье.

Чарли покраснел:

— Если хочешь знать, мой отец вообще не работает... Но он пробует устроиться на электростанцию. Там так много народу себя поубивало, что уже не хватает рабочих рук. Вот почему вчера выключили электричество на несколько часов.

— По той же причине стало меньше автобусов и поездов подземки, — пробормотал Роберт Сенделл.

— Подумаешь — новости, — заговорил Эрни «киношным» голосом: — Эй, а может быть, в этом все и дело. Причина в том, что людям просто надоело ждать автобуса, они больше не могут так жить. Нравится эта теория?

— А если серьезно? — спросила Кэти. — Почему они это делают?

— Я же сказал. Им надоело ждать автобуса на остановке.

— Они не видят смысла в жизни.

— Им надоело учить нас вещам, в которые они сами не верят: «Бог» и «Честность — лучшая политика»...

Примерно через час дети начали расходиться. Вид в этом районе был жутковатый: высокие фасады домов с освещенными окнами, но все шторы были задернуты. Люди теперь мало общались друг с другом.

У дома Кэти столпились люди, несмотря на холод, а двое полицейских стояли спиной к толпе. К обочине приткнулась «скорая помощь», дверцы ее были открыты.

У Кэти сжалось сердце от страха, и она побежала. Лифт не работал, конечно. Она бегом поднялась на четвертый этаж, остановилась, переводя дыхание, сорвала с ног туфли и пробежала еще два этажа вверх.

«Это не у нашей двери», — думала она, сворачивая за угол и влетая в знакомый холл. Тут кто-то сказал: «Это его дочь, ей можно». А мисс Браун, жившая под ними, которая вечно жаловалась, что Кэти слишком громко включает пластинки, сказала: «Иди к матери, милочка». О чем это она?

Лицо матери казалось застывшим среди неспокойной массы незнакомых людей и соседей.

— Кэти, — прошептала она, — где ты была? Мы тебя везде искали... — Голос ее вдруг стал резким. — Он не имел никакого права это делать. Ты же еще не кончила школу... Не надо было ему это делать... У нас было положение и похуже, чем сокращенный рабочий день. Конечно, мы тогда были молодыми, а это большая разница...

Он чувствовал себя старым... А как же, по его мнению, чувствовала себя я?

— Только ты этого не делай! — закричала Кэти.

— Я-то уж нет,— сказала мать.— Мужчин вообще умирает больше.

Они вместе прибрали квартиру, чувствуя необходимость в какой-то физической работе — так кошка может сидеть и спокойно умываться, хотя только что едва спаслась от гибели...

Вечера, которые проводила группа, были теперь совсем другими. Да и не группой они себя чувствовали, а стайкой. Слишком уж все изменилось, как изменились и они сами.

Сначала не стало хватать кофе, потом сахара. Бензин нормировали, образовался черный рынок нейлоновых чулок, кожаных туфель и автопокрышек. Все это делало группу беспокойной, чтобы вот так просто сидеть в «Тропической ночи».

И чем очевиднее были признаки Кризиса, как стали его называть, тем невежливее считалось говорить о них. Разрыв между поколениями увеличился, потому что молодые, напротив, постоянно говорили о самоубийстве и любили бросить между прочим: «Пойдите и сделайте это» — автобусным кондукторам, учителям, полицейским, с которыми они почему-то не ладили.

Эрни Уилсон стал главарем ганга, образовавшегося из остатков прежней школьной группы и тех, кто или стал подрабатывать, или воровать, торговать дефицитом, заселяя понемногу дома и квартиры людей, которые «сделали это». После смерти жильцов дома оставались пустыми, быстро ветшали, и вселиться в них было нетрудно.

— Поехали ко мне домой, — сказал как-то Эрни. — В мой новый дом. Там шикарно. Есть кресло, покрытое настоящей белой кожей, а не пластиком.

Это была фешенебельная часть Челси, вблизи Парадайз Уок и Флад-стрит.

— О, смотрите, он правду сказал про кресло! — закричала Кэт, когда они оказались у Эрни.

— Думаешь, я когда-нибудь лгал? — проворчал Эрни.

Кэти несколько смутилась. Впервые Эрни интересовало чье-то мнение, да еще мнение девочки.

Девочки сняли туфли, мальчики пиджаки. Пили сидр из кувшинов, пиво из бутылок. Когда устали, принялись есть холодные печеные бобы: Эрни натащил целую груду консервов из магазина, хозяин которого сделал э т о на прошлой неделе. Потом разбились на пары. Те мальчики, кто остался без пары, ушли искать другую вечеринку.

Эрни был с Кэти. Положение главаря ганга имело свои преимущества: с королевским безразличием они прошли во внутреннюю спальню.

— Какой потрясный ковер, — восхитилась Кэти. — Кто был этот человек?

Эрни хмыкнул. Он был занят: расстегивал ей блузку и снимал лифчик. В нем была та грубоватая бездумная прямота, которая нравилась Кэти. И какая-то непредсказуемость.

— Он был архитектором, — наконец ответил он. — У него, была маленькая парусная лодка, и однажды в уик-энд он загрузил ее жратвой, выпивкой и ушел в море. Можно сказать, новый способ сделать это.

— Все-таки дождался уик-энда... Вот что для них типично, — заметила Кэти. Теперь на ней были только трусики, она сняла с Эрни рубашку и прижалась к нему, болтая неизвестно о чем, пока у нее не перехватило дыхание.

Потирая глаза и притворяясь, что другую руку ободрала выросшая на подбородке щетина, Эрни медленно вошел в главную комнату.

— Осторожно — диски! — завопил кто-то из гостей. Эрни наступил на кучу пластинок и, чтобы не казаться смущенным, раскидал ногами обломки.

— Ну, Эрни, — надулась Кэти.

— Чего тебе? Не нравится мусор? Мало здесь другого мусора?

Мальчики и девочки с пристыженным видом стали запихивать битые бутылки и пластинки под кушетку.

Эрни вдруг рассмеялся:

— Знаете что? Пора мне подыскать себе новый дом. Так давайте покончим с этим и отвалим отсюда.

Они принялись за работу под звуки единственной уцелевшей пластинки. Вначале они взяли все до единой тарелки, чашки и вазы и разбили их на грязном ковре. Потом мальчики стали пробовать свою силу на мебели, сделали дубинки из ножек стульев и методично уничтожили все картины под стеклом.

Шторы оборвали, окна разбили. Из разных обломков навалили кучу посреди главной комнаты и попытались поджечь, но она подымила и погасла.

— Ладно, — сказал Эрни, — уходим. Он убил себя, а мы убили его дом.

Они выбежали на улицу. Вместе с домом самоубийцы Эрни присвоил и его машину. Он сделал повелительный жест Чарли, у которого на руке висела одна из самых красивых девочек:

— На заднее сиденье.

Сам с Кэти сел впереди.

Девушку Чарли высадили у ее дома, а остальные поехали дальше, в квартиру Кэти. Там все казалось чистым, тесным и маленьким по сравнению с домом, который они недавно оставили.

— Мамаша, наверное, пошла добывать продукты, — сказала Кэти. — Но у нас еще есть несколько пакетиков чая. Я приготовлю. — Она пошла в кухню и на плите увидела записку.

«Дорогая Кэти!

Вот уж не думала, что буду писать тебе это письмо. Даже после того, как твой отец сделал э т о, я думала — ну что ж, бывало и похуже. И еще я думала, что у тебя есть только я.

А сейчас я вижу, что уже не нужна тебе, и, Кэти, я так устала, ты не знаешь, как я устала. Надеюсь, что у тебя никогда так не будет.

В чем-то ты старше меня, Кэти, и это еще одна причина, почему я не хочу продолжать. Я знаю, что ты и без меня справишься.

Я ухожу подальше, чтобы сделать это, так что тебе не будет никакого беспокойства, дорогая. Жаль только, что я не увижу внуков, но, может, у тебя и не будет детей. Я хочу сказать, жизнь пошла такая, что девушку нельзя осуждать, если она рожать откажется. Еще я хотела сказать тебе, что родила я тебя очень легко, мне приятно было. Если и была боль, я ее не помню.

У меня есть одна из этих «легких» таблеток от знакомого твоего отца — я ничего не почувствую. Прощай, Кэти. Твоя старая мама,

P.S. Я бы не сделала это, если бы не чувствовала себя такой усталой».

К этому времени закипела вода, Кэти сделала чай и подала его остальным. И только потом показала письмо.

— Найди себе другое место, — посоветовал Эрни. — Мы поможем.

— Да, — присоединился Чарли. — Иначе ты будешь тут сидеть и киснуть. Или полиция в приют отправит.

— Премного благодарна за участие, — пробормотала Кэти, думая о том, что Эрни сказал: «Найди себе другое место», а не предложил жить с ним.

— Я уложу свою одежду, и поедем искать мне дом, — объявила она.

— Не будем себя обманывать, Алф, — сказал редактор. — Вас и ваши дурацкие Центры помощи премьер-министр назвал «единственной объединяющей и вселяющей надежду силой в стране». Он выразился таким образом, Алф, при архиепископе, правлении Контрольной комиссии и прочих, кто занимается Кризисом. Не думаю, что это им понравилось. Но дело в том, Алф, что они хотят с вами встретиться.

— Какие цифры в газетах?

— Вот к этому я и веду. Так много всего скрывалось, столько гражданских служащих покончило с собой, что уже никто не знает, что происходит в действительности. Мы сорвались в пропасть, если хотите знать.

— Но вы же не знаете и половины того, что делается в моих Центрах помощи. Я вам не рассказывал, потому что напечатать это все равно нельзя. Так вот, вам я могу сказать. Некоторые даже встают на колени и молятся: «Алф, спасите нас!» — и еще многое другое.

— Об этом лучше не говорить архиепископу.

— Он знает.

Черный «ягуар» Алфа с наклеенным на ветровое стекло желтым символом Контрольной комиссии — эта наклейка была универсальным пропуском — пробивался по грудам мусора. Время от времени бульдозеры Чрезвычайной службы сгребали мусор с "главных дорог и тут же сжигали весь этот хлам.

 

Уайтхолл, разумеется, держали в чистоте. Алф с хрустом преодолел последние футы толстого ковра из картонных стаканчиков от мороженого, газет и пустых сигаретных пачек, устилающего Стрэнд, и прибавил скорость, объезжая площадь.

Очевидно, его ждали — двое специальных полицейских Контрольной комиссии выступили вперед и проводили его в здание.

В совещании принимали участие уцелевшие «шишки» из средств массовой информации, три популярных спортивных героя, двое известных ведущих телепрограмм, крупные гражданские служащие. Раньше, до Кризиса, Алф Сосед в такое общество никогда бы не попал. «Вот и я стал фигурой, но только тогда, когда все полетело к чертям, — с горечью подумал он. — Такова жизнь».

Подали «херес» и бисквиты — тех сортов, которые исчезли уже и с черного рынка. Все расселись за большим столом, крышка которого была обтянута кожей.

Председатель тем временем объяснял:

— ...И вот министр подумал, что такая полуофициальная группа, как наша, могла бы быть полезной косвенным образом и самому министру. На чисто консультативной основе, конечно, относительно путей и средств «борьбы с гнилью», как говорят у нас в департаменте...

Алф смутно осознавал, что часть этого представления разыгрывается лично для него. Остальные, кто находился здесь, называли друг друга просто по имени и были на один лишь невидимый ранг ниже тех, кто управлял страной. А он — новичок, в котором нуждаются.

Неожиданно в голосе председателя появилось волнение.

— ...Самое прискорбное в тенденции то, что самоубийство совершает все большее количество молодых людей, — он назвал соответствующие цифры. — Правда, самых молодых среди них нет совсем... Хотя... все труднее получать надежные цифры, так как очень многие в Контрольной комиссии, несмотря на недавнее значительное увеличение окладов, увольняются после нескольких недель работы.

После небольшой паузы круглолицый человек лет пятидесяти, директор независимого канала телевидения, сказал:

— Очень хорошо, что тинейджеры (Тинейджеры — (буквально) «...надцатилетние», подростки старше тринадцати лет. Прим. пер.) этого не делают. Да, я считаю, что на этот стержень можно насадить всю пропагандистскую кампанию. Передавать что-нибудь веселенькое, побольше секса. Нужно показать жизнь привлекательной, она ведь и в самом деле такая.

Когда председатель предоставил слово Алфу, он высказался:

— А знаете, вот о чем я думал, слушая вас всех... не слишком ли много времени уделяется тем, кто сделал это? Может быть, целесообразнее было бы разобраться в тех, кто э т о г о не сделал? Надо понять, что позволяет им жить. Мы уже провели анализ в главной конторе, вопросники прислали мои Центры помощи.

Алф раздал присутствующим несколько документов. После этого было решено оказывать Центрам помощи Алфа еще большую полуофициальную помощь. Алфа попросили подготовить доклад об отношении молодых людей к его Центрам помощи.

В его кабинете личный помощник пережевывал кучу телетайпных лент и телеграмм.

— Что-нибудь новое? — спросил Алф.

— Кое-что, пожалуй, есть. Вот. Впервые слышу о том, чтобы это делали вместе. В маленькой деревушке это делали группой. В каком-то рыбацком поселке приходский совет досрочно закончил свою встречу и в полном составе утопился. Будем печатать? Можно запросить фотографии; насколько я знаю, там жены плачут на берегу. Запросить фото?

— Дай-ка мне минутку подумать.

— Думать — это для вас что-то новенькое, — пробормотал личный помощник Алфа и вернулся к работе.

Продолжение следует

Перевел с английского Л. Дымов

 

Из пункта А…

Мы были знакомы задолго до этого путешествия: хирурги Дорфман и Чежин, которых наши австралийские друзья называли Грегори и Мишка, физиолог Сериков — «Вова», и я. Мы все учились в Первом Ленинградском «меде», и теперь нас сблизила общая работа в организации «Врачи мира против ядерной войны». Движение это существует уже десять лет. Медики более чем. из пятидесяти стран объединились в нем для осуществления международных программ по здравоохранению и экологии. Два года назад на седьмом Международном конгрессе в Москве мы и познакомились с австралийцами. Тогда-то Фей Джонсон и мне лрцшла в голову идея предпринять что-либо вместе. Двухлетняя советско-австралийская программа, в которой мы участвовали, была первым опытом совместных действий медиков двух стран. В наши планы входило знакомство с системами организации здравоохранения в СССР и Австралии, чтение лекций в больницах и университетах Ленинграда, Перта и Мельбурна, а также «экспедиция выживания» в пустыне Пилбара и спуск на каноэ по Сноу-ривер. Мы расскажем лишь об одном живописном эпизоде нашего пребывания на пятом континенте.

И нструкторы фирмы, которая организовывала «экспедицию выживания» в пустыне Пилбара, во главе со своим шефом Бобом Купером опекали нас еще в Перте. Под их руководством мы брали напрокат костюмы для подводного плавания (старт и финиш экспедиции были на океанском побережье). Теперь, когда к нам присоединились 56-летний Харри Коуэн, лидер организации «Врачи за мир» штата Западная Австралия, Мойра Маккиннон, Грег Робертсон, Энни Ирвин и Белинда Макманус, наша команда наконец была укомплектована.

Итак, нас десять. За исключением Харри, всем около тридцати, и предстоящее испытание — трехдневная «экспедиция выживания» — должно показать нашу способность не только находить общий язык друг с другом, но и уметь принимать решения в экстремальной ситуации, когда кругом пустыня, помощи ждать неоткуда, с собой только карта, компас, ограниченный запас воды и «набор Боба Купера». Это — коробочка размером с мыльницу, которую нам вручили в первый день пребывания в лагере. Каждому был выдан широкий армейский ремень, на который и привешивался этот набор, а также фляга для воды с одним обязательным условием: носить с собой всегда и всюду. В «мыльнице» находились предметы, которые, если потеряешься в буше или пустыне, помогут сохранить жизнь, если, конечно, уметь ими пользоваться. В коробочке были: два полиэтиленовых пакета для сбора или переноски воды, марганцовка и таблетки для обеззараживания воды, пара таблеток глюкозы, пара жаропонижающих пилюль, несколько полосок пластыря, набор рыболовных крючков, леска и тонкая проволока, маленькая пилка, зеркало, зажигалка, компас, складной ножик, пара бульонных кубиков и два пакетика чая, кусок удивительно прочного водонепроницаемого «скотча» и... презерватив.

Очень скоро мы поняли, что заблудиться и потерять ориентацию можно и в пятидесяти метрах от лагеря: буш однообразен и уныл и не прощает ошибок, как бы банально это ни звучало. За эти тренировочные дни мы, к своему удивлению, научились извлекать огонь трением, отличать основные ядовитые растения и насекомых и, что самое важное, научились осторожности.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление и рассказать немного о самом Бобе Купере и его фирме. Их шесть человек, и занимаются они обучением неприспособленных, но страстно рвущихся к природе городских жителей искусству общаться с ней с максимальной пользой для себя и с минимальным вредом для австралийской флоры и фауны. Большинство навыков заимствовано у аборигенов, они же сами нередко выступают в роли экспертов и инструкторов. В современных условиях всеобщей тяги «назад к природе» дело Боба процветает. Как зимой, так и летом.

Чистота на маршрутах такая, что, кажется, цивилизация не проникла еще на эту землю. Нам не пришлось встретить на всем пути ни одной консервной банки или разоренного термитника. Конечно, я не могу поручиться, что все австралийцы увозят с собой мусор с пикника, чтобы выкинуть его в городе, выбрасывают батарейки и аккумуляторы только в специально оборудованные приемники, глушат двигатели на перекрестках и демонстративно отказываются от пластиковых пакетов в супермаркетах. Однако я уверен, что все, прошедшие школу Боба Купера, на всю жизнь усвоили не только уроки «выживания» в условиях дикой природы, но и один из основных законов жизни в свободном мире: любой ущерб, нанесенный тобой природе, означает не что иное, как ограничение твоей же свободы...

Утром следующего дня мы свертываем лагерь, грузим в «лендроверы» наши рюкзаки и залезаем в машины. Первая остановка через 15 минут у какого-то особо примечательного термитника. Здесь Боб Купер вручает нам карту «от пункта «А» до пункта «Б» с пожеланиями удачного выживания, скорой встречи и т. п. Бобу в совершенстве удалась его шутка, и мы понимаем, что, кроме как на самих себя и наши «мыльницы», в ближайшие три дня рассчитывать больше не на что и не на кого. Ориентировка проходит на удивление легко, и мы шагаем по пыльной, красной, как вся австралийская земля, дороге. Пункт «Б» должен быть где-то в нескольких милях. «Лендроверы» неторопливо отчаливают в противоположном направлении.

У нас еще полно сил и энергии, которые мы подкрепляем традиционным завтраком из «сириэлз» — кукурузных хлопьев с кокосом, бананами, изюмом и кучей других экзотических сушеных фруктов, заливаемых, как правило, молоком. Блюдо это порядком приелось нам за время путешествия по Австралии. Но что-то невидно пункта «Б»?.. Впрочем, дороги в Австралии имеют свойство исчезать и появляться совершенно непредсказуемо, и наши получасовые споры, где же мы находимся, прерывает Энни, отошедшая в ближайший буш и обнаружившая искомую точку. Она представляла собой некий провал, видимо, служивший водопоем для местных кенгуру, и находилась на расстоянии брошенного камня. На этот раз австралийская интуиция оказалась надежнее и точнее наших магнитных стрелок.

Провал был заполнен мутной водой с сильным неприятным запахом, что, впрочем, не помешало Мойре и Бе-линде спешно скинуть с себя все, что на них было, и с наслаждением искупаться. На берегу нас ожидала новая карта «до пункта «В», а также запас воды, которую нам предстояло дезинфицировать с помощью находившейся у нас в «мыльницах» марганцовки. По 5 литров розовой жидкости мы залили в доселе не используемые полиэтиленовые пакеты. Эти мешки явились в дальнейшем причиной многочисленных наших хлопот: острая трава, невидимые и практически не ощущаемые поначалу колючки подстерегали нас на каждом шагу, и вскоре пакеты стали обрастать неимоверными заплатами из «скотча».

Следующий ориентир — ручей Ярди-крик — был найден без особых затруднений. Жара в 35 градусов заставила нас, испытывавших легкую зависть, глядя на искупавшихся Мойру и Белинду, несколько убыстрить шаг и, достигнув ручья, с наслаждением погрузиться в прохладную прозрачную воду.

Тут мы обнаружили, что нашего полку прибыло: Макс Харвуд и Стив Байкрофт из «9-го канала» австралийского ТВ решили разделить с нами... ну, что получится, то и разделить. Ни ужина, ни согревающего душу костра нам не было положено по правилам игры: вся пища на эти три дня должна бегать или расти вокруг нас. Белинда, не расставшаяся со своим внушительных размеров ножом американских ВМС, попыталась отрыть какие-то корешки из прибрежной растительности, но эта идея не всем пришлась по вкусу, и мы стали готовиться ко сну впроголодь.

Подготовка заняла немного времени, так как необходимо было только примять камыш вокруг себя. Некоторые предусмотрительные австралийцы захватили с собой невесомые и не занимающие места алюминиевые простыни, идеально сохраняющие тепло тела. Остальные, кряхтя и поеживаясь, заворачивались в куртки. Едва опустилась ночь, от сна не осталось и следа: истошные крики кука-бар, при свете дня довольно безобидных птичек, и их зловещие силуэты на фоне иссиня-черного неба навевали тревогу.

Завтрак следующего дня состоял из ключевой воды с некоторой примесью марганцовки «по вкусу». Пекло, наступившее уже через полчаса, застало нас бредущими по бушу, вокруг была растрескавшаяся земля с убогой, прижатой к земле растительностью. Мишка извел не один десяток метров дорогостоящего «кодака», пытаясь подобраться к ним поближе. Зверюга с удивлением взирала на подбирающегося к ней человека, но, видимо заподозрив что-то неладное, в пару прыжков отмахивала добрый десяток метров. По возвращении домой мы получили очаровательную коллекцию фотоснимков под общим названием «Кенгуру. Вид сзади».

Где-то к обеду, пересекая каньон, мы встретили стадо коз, не почуявших, видимо, большой угрозы в небольшой кучке бредущих людей. Они чуть было не поплатились за это, и спасла их только Мишкина нерасторопность. Когда Белинда, выхватив нож, погналась за козами с прытью их близкой родственницы, умело отсекла от стада аппетитнейшего козленочка и погнала его на нашего друга, тот... галантно отошел в сторону, пропуская их обеих.

На исходе второго дня случилось первое происшествие. Не выдержал оператор, тащивший на плече здоровенную видеокамеру «Бетакам». После пары инъекций и часового отдыха он был способен продолжить путь, а камера теперь кочевала с одного плеча на другое.

Но сначала Харри, а затем и Грег Робертсон начинают отставать, и мы решаем: на сегодня — все. Вскипятив на костре воду, наслаждаемся показавшимися нам верхом кулинарного искусства бульонными кубиками из «мыльницы» и одноразовыми пакетиками чая «Липтонз», ароматизированного веточками лимонного дерева.

Наступил третий, последний день нашего выживания в пустыне Пилбара. Чем ближе мы подходили к побережью, тем гористее становилась местность. Все откровенно устали, и очередное обсуждение маршрута было довольно бурным. Белинда, Мишка, Вова — все предлагали различные, единственно правильные, с их точки зрения, направления движения. Путь, который предлагал Мишка, был наиболее приемлем — не нужно было скакать через овраги. Этот вариант и был выбран, а вместе с ним и тот изрядный крюк, который нам в конечном счете пришлось сделать, чтобы вернуться на тропу, которую с самого начала предлагала Белинда.

Уже показался вдали силуэт ветряной мельницы, рядом с которой располагался следующий пункт маршрута, когда мы заметили вдали «лендровер» Боба Купера и значительно оживились. Район мельницы с загонами для овец, здоровенным чаном с водой, откуда она подавалась в поилки для скота, показался нам центром цивилизации, и мы долго не хотели оттуда уходить.

Австралия

 

Александр Сухин Фото автора

 

Норман Спинрад. Нейтральная территория

И ззубренная голубая молния, разорвав катящиеся по небу красные тучи, оставила оранжево-желтый след, который через несколько секунд начал бледнеть и вскоре исчез совсем.

Тисон удивился. Что бы это могло быть? Обман зрения? Какое-нибудь атмосферное явление или же нестабильная химическая реакция, вызванная действием молнии?

Он устремил свое бестелесное «я» вперед, прямо к подножию отвесных черных утесов, величественно вздымающихся над бесконечными безликими песками.

Там, среди скал, затаилось нечто непонятное. Тисон чуял это нутром. То самое нечто, чье присутствие он ощущал и раньше в трех других местах. Тисон испытывал странную смесь любопытства и страха. Любопытство толкало его к скалам, и в то же время какая-то сила тянула назад. Сила, возрастающая по мере приближения к утесам. Он понял, что эта сила — страх.

Тисон испытывал страх и раньше, в трех последних Путешествиях. Там тоже он ощущал это нечто. И в Месте, где звезды висели над полями из твердой коричневой лавы; и в Месте, где над бесконечной, слепящей ледяной равниной сверкали десять огромных солнц; и в Месте, где росли деревья высотой в тысячу футов.

Страх возникал от неизвестности. Не страх неизвестности как таковой, нет — все Путешественники попадали в незнакомые Места, и еще никто не появлялся в одном и том же Месте дважды. Просто нечто было таким же чуждым и непонятным, как и сами Места, в которых оказывался Тисон. Когда он чувствовал, что нечто где-то здесь, рядом, его переполнял страх, ибо то, что ждало у черных скал, принадлежало реальности не больше, чем сам Тисон.

Мысленно стуча от страха зубами, которых не было, как, впрочем, не было и всего остального тела, Тисон еще ближе придвинулся к утесам. Когда он перемещался, желтый песок струился, будто под ногами идущего человека, хотя, находясь в Местах, Тисон никогда не имел ног. Казалось, его «я» неразрывно связано с телом, но ведь само тело оставалось далеко, очень далеко...

Он снова переместился в направлении утесов, двигаясь медленно, подобно лодке, плывущей не по воде, а по вязкому тягучему сиропу. Страх усиливался.

И тут песок стал таять, словно скрываясь в тумане. Черные скалы начали испаряться, превращаясь в клубы черного дыма. И сам дым уже рассеивался...

Затем — темнота, пустота и вихри, крутящиеся во всех направлениях сразу...

Барт Тисон ощущал мягкий поролон кушетки под безвольным телом, легкие покалывания в теле. Возвращались чувства.

Он открыл глаза. Над ним зависло вытянутое обеспокоенное лицо Ярмолинского.

— Ты в порядке, Барт? — по привычке произнес Ярмолинский.

— Конечно, Ральф, — ответил Тисон и улыбнулся, осознав, что может управлять мышцами лица. — Ведь пока еще Путешественники не терялись, а?

— Нет. Пока еще... — сказал Ярмолинский, лукаво улыбаясь.

Отъявленный пессимист Ярмолинский давно уже стал у сотрудников Проекта объектом шуток. Да он и сам, случалось, посмеивался над собой.

— Бодрее, Ральф, — сказал Тисон. — Рано или поздно это произойдет. Мы еще доставим тебе массу хлопот.

Теперь Тисон обрел полный контроль над телом. Он приподнялся и сел на край кушетки. Затем поболтал ногами, проверяя, как они слушаются.

— Что на этот раз? — спросил Ярмолинский, включая магнитофон.

— Ничего особенного, — ответил Тисон. — Красные тучи, желтая пустыня, черные скалы. Никакой растительности, никакой жизни вообще...

— По описанию похоже на Место, куда в прошлый раз попал Джек, хотя уверенности, конечно, нет.

— Ральф...

— В чем дело, Барт? — спросил Ярмолинский, заметив, как внезапно потемнело лицо Тисона.

— Оно снова там было,— тихо ответил Тисон.

— Ты что-нибудь видел?

— Нет.

— Слышал?

— Там никогда ничего не слышно.

— Запах? Вкус? Что-то еще?

— Нет! — дернулся Тисон. — Черт побери, Ральф, просто оно там было. Я, Место и оно. Чтобы понять, нужно самому стать Путешественником. Мне ясно одно: это нечто — не часть меня и не часть того Места. Вот все, что я могу тебе сказать, ибо это все, что я знаю.

— Чем оно может быть? У тебя есть какие-нибудь соображения?

— Зануда чертов! Мы даже не знаем, что такое Места! Планеты? Другие измерения? Иное время? Какой смысл предполагать, чем может быть оно?

— Успокойся, Барт. Ты ведь знаешь, все возвращаются. Наверное, у тебя это просто проявление какого-то побочного эффекта.

— Нет, Ральф, тут что-то другое. Послушай, я проделал тридцать шесть Путешествий. Тридцать два из них — обычные, если можно применить такое идиотское слово для описания Путешествия, но в четырех из тридцати шести случаев я чувствовал нечто. Нервы здесь ни при чем. Когда я там, то нутром чую, что оно — самое главное в Путешествии, и в то же время не могу приблизиться.

— Боишься, что ли? — спокойно спросил Ярмолинский.

Тисон вздохнул.

— Не дашь сигаретку? — попросил он.

Ярмолинский прикурил и протянул ему сигарету. Тисон

глубоко затянулся и выпустил дым через нос. — Да, Ральф, боюсь. Не знаю почему, но боюсь.

— У меня есть теория, — сказал Ярмолинский. — Хочешь послушать?

— Давай.

— Хорошо. Допустим, Места реально не существуют. Пока никто не доказал обратного. Допустим, «Психион-36» открывает Путешественникам доступ к собственному подсознанию. Путешественник «посещает» свои тайные мысли. И тогда нечто, очень возможно, именно то, с чем человек подсознательно боится встречи. У каждого в глубине сознания найдется что-нибудь пугающее. Тогда можно объяснить и страх, и почему он становится сильнее при приближении к твоему нечто. Элементарная вещь, известная всем психоаналитикам: чем ближе пациент подбирается к причине своего невроза, тем сильнее испытывает страх, а чем больше он боится, тем ему труднее добраться до причины.

— Очень хорошо, — сказал Тисон. — Но в твоей гипотезе есть один недостаток: по-твоему, выходит, Места — чистый вымысел Путешественника. Не берусь утверждать, существуют ли Места в том же смысле, в каком существует, например, вот эта кушетка или, скажем, Земля, но они — не галлюцинации. Иначе чем объяснить такой факт: разные Путешественники побывали, вероятно, в одних и тех же Местах?

— «Вероятно» — именно то слово, Барт. Пока у Путешественников нет возможности вести объективную запись своих наблюдений, мы не можем с уверенностью утверждать, что хотя бы двое из них попадали в одно и то же Место.

— Ты изложил свою теорию, Ральф, — сказал Тисон. — Теперь послушай мою. А вдруг нечто — просто еще один Путешественник?

— Исключено! Вас в проекте всего семнадцать человек, и мы никогда не работали с вами одновременно.

— Конечно, — отозвался Тисон. — А если Места существуют в другом времени? И если во всех Местах оно всегда одно и то же? Тогда два Путешественника — пусть даже здесь с ними работали в разное время — могут встретиться. Должны встретиться, если попадают в одно и то же Место...

— Твоя теория сильно расходится с моей, — сказал Ярмолинский, — но в логике ей тоже не откажешь. Только при чем здесь тогда страх?

— Возможно, мы не узнаём друг друга. Мы чувствуем присутствие чего-то чуждого, не свойственного Месту, но не понимаем, что это, поскольку не ожидаем появления другого Путешественника, так же чуждого нам самим.

— Мне кажется, — сказал Ярмолинский, — твои предположения относительно Мест сомнительны, как, впрочем, и мои.

— Ну, — Тисон тяжело вздохнул, — ведь в этом-то и суть Проекта «Путешествие», не правда ли?

«Черт возьми, а в чем действительно суть Проекта?» — подумал Барт Тисон, снимая усталость под горячим душем.

Трудности с определением конечной цели Проекта возникли по мере развития самого эксперимента. До поры еще можно было называть целью Путешествия как таковые, но...

«В действительности, — думал Барт, — главная цель заключается в выяснении сущности Путешествия и точном знании, что такое Места. Но пока никто не знает ответов на эти вопросы. Все знание о Путешествии сводится только к тому, как его совершить...»

 

Путешествия возникли из обычных галлюцинаций. «Психион-36» — так назывался один из десятка малоизученных, так называемых «высвобождающих сознание» препаратов, разработанных в конце шестидесятых — начале семидесятых годов. У людей, которым вводили «Психион-36», возникали галлюцинации, как и под действием обычных наркотиков. Но галлюцинации, вызываемые «Психионом-36», сильно отличались от прочих. Они были Путешествиями: во время действия препарата добровольцы представляли себя в виде бестелесного «я», появляющегося в неких Местах. Примерно час, пока тело неподвижно лежало на кушетке, сознание человека блуждало по фантастическим ландшафтам.

Отличие таких галлюцинаций от обычных состояло в следующем: хотя никто еще не был дважды в одном и том же Месте, имелись серьезные основания предполагать, что разные Путешественники бывали в одних и тех же Местах. В результате появился проект «Путешествие».

Тисон пустил горячую воду, потом постоял под колючими струями холодной воды и почувствовал, что приходит в себя. Путешествие всегда отнимало много сил.

«Странно, — думал Тисон, — ведь нет никакого перехода от этой реальности к Месту. Ни точки соприкосновения, ни мостика, связывающего два уровня существования. Места могут находиться где угодно — в другом измерении, в ином времени... или, может быть, это все-таки галлюцинации?»

У каждого участника Проекта была собственная теория. Но никто не мог доказать свою или опровергнуть чужую.

А теперь еще и нечто или даже целый класс подобных друг другу нечто, появляющихся все чаще и чаще в, разных Местах одновременно с Путешественниками. Сначала одно нечто на тридцать Путешествий, затем одно — на двадцать, потом — на десять... Словно жуткая взаимосвязь Путешественника и нечто определялась неизвестным механизмом человеческого сознания, выбирающим Место и отдающим предпочтение именно тому Месту, где находилось нечто, заставлявшее Путешественника испытывать непонятный страх...

— Стоит ли отправляться в Новое Путешествие так скоро? — спросил Ярмолинский, когда Тисон устроился на кушетке.

— Я в порядке, Ральф, — отозвался Тисон. — Хочу выяснить, что такое нечго. Чувствую, я снова с ним столкнусь. Что-то подсказывает мне: нечто, чем бы оно ни было, важнее и Путешествий, и Мест. Я обязательно должен выяснить, что же это такое.

— Надеюсь, ты хорошо подумал, Барт, — сказал Ярмолинский. — А если ты действительно вступишь с ним в контакт? Вдруг это опасно?

— Брось, — засмеялся Тисон. — Какая, к черту, опасность? Тело здесь, под твоим отеческим присмотром. Какой мне можно причинить вред, если в действительности там меня нет?

— Кто знает...

— Хватит, Ральф. Не говори ерунды. Лучше делай свое дело.

Ярмолинский пожал плечами, протер руку Тисона спиртом и ввел «Психион-36».

Тисон закрыл глаза. Сначала он перестал ощущать пальцы на руках и ногах, затем сами руки и ноги, туловище, шею...

Он стал разумом, лишенным тела. Он не дышал, ничего не слышал... Просто некая точка, плывущая в иллюзорном море, сгусток сознания, обладающий способностью видеть. Путешествие началось.

Стало темно, затем еще темнее. Звенящая тишина в несуществующих ушах. Движение во всех направлениях сразу...

Внезапно темнота исчезла.

Место представляло собой приятный глазу ландшафте покатыми зелеными холмами и долинами, тянущимися до горизонта. В небе поразительной голубизны висели три солнца — голубое, желтое и красное.

 

Тисон словно бы нагнулся, и взгляд его заскользил у самой земли. Хотя тело отсутствовало, возможность перемещения точки, откуда падал взгляд, ограничивалась возможностями человеческого организма. Тисон мог смотреть с высоты, ограниченной его ростом. Перемещение по Месту походило на ходьбу. Сознание определяло направление движения и непонятным образом приводило в действие и не поддающийся определению механизм перемещения. Сознание переводило простые желания идти, бежать или наклоняться в соответствующие перемещения некой точки, являвшейся как бы глазами наблюдателя.

Всю землю, заметил Тисон, покрывал роскошный мшистый ковер толщиной менее полудюйма. Тисон передвигался в соответствии с рельефом местности: поднимался на холмы, спускался в маленькие долины. Довольно однообразное Место — только мох и небо, небо и мох...

Переведя взгляд, Тисон заметил черные пятна, разбросанные по мшистому полю на больших расстояниях друг от друга. Он направился к ближайшему и обнаружил, что пятно представляет собой абсолютно круглое отверстие примерно двадцати футов диаметром. Оно казалось бездонным — во всяком случае, Тисон так подумал. Будь у него руки и какой-нибудь предмет, который, можно было бросить, он попробовал бы определить примерную глубину, Но ни того, ни другого не было.

«Странная дырка,— размышлял Тисон.— Вообще, это Местечко чертовски напоминает гигантский бильярдный стол. Зеленое покрытие, отверстия... Впрочем, все Места жутковаты по-своему. И каждое из них — новое приключение. Этим-то, видно, Путешествия и привлекают...»

Тисон снова двинулся вперед — наугад, не выбирая конкретного направления. Не очень-то много увидишь в таком Месте. Все одинаковое... Может, за горизонтом?..

Он приблизился к другому отверстию.

И тут его охватил страх. Оно здесь! В черной глубине ямы что-то пряталось. Оно!

Тисон с трудом овладел собственным сознанием, кричавшим: «Уходи! Уходи!» Очередное нечто оказалось совсем рядом. Ближе, чем когда-либо раньше. Еще никто из Путешественников не подбирался так близко...

Он испытывал невыносимый, всеохватывающий ужас. В глубине сознания бился беззвучный вопль. Тисон кричал, кричал, кричал, но оставался на месте. Пересиливая себя, он придвинулся к краю дыры, на дне которой ждало нечто. Заглянул вниз, в черноту, ничего не увидел, но беспричинный страх уже теснил все другие желания Тисона. Он подался назад. Затем, пересилив себя, снова вперед. И опять страх отбросил его прочь от бездонного колодца.

Снова вперед, сражаясь с собственным сознанием. Он просто должен увидеть нечто. Должен...

Тисон почувствовал, как оно медленно, то и дело останавливаясь, прилагая отчаянные усилия, начало подниматься из глубины ямы. Что-то совершенно чужое и ужасное. Казалось, все Место заполняется первобытным страхом. Невыносимое ощущение — ни один человек не выдержал бы встречи с нечто.

И Тисон отступил.

Он почти летел над мшистыми холмами и зелеными долинами. Ничего не соображая, охваченное ужасом «я» Барта Тисона убегало.

Но нечто следовало за ним. Чужеродность уже проникала в сознание Тисона, он чувствовал полуоформленное желание, исходившее от нечто, — что-то размытое, почти манящее, но все равно ужасное.

Тисон убегал. Крошечная часть сознания напоминала ему: «Хочу остановиться, повернуться, встретить преследователя...» Но страх был настолько велик, что прежнее намерение Тисона казалось далеким и невыполнимым. Он гнал свое «я» со скоростью бегущего во весь опор человека, отчаянно желая, чтобы непредсказуемые законы Путешествия не ограничивали быстроту перемещения физическими возможностями человека, но увы... Его даже начала одолевать усталость — словно он и в самом деле бежал.

«Нет! Нет! Нет» — мысленно кричал Тисон.

Нечто догоняло. Что произойдет, если оно его настигнет? Какой неописуемый ужас оно принесет, какую страшную смерть?

Тисон пытался образумить себя: ведь тело находится в безопасности, в комнате Путешественников, под присмотром Ярмолинского. Но безуспешно: он здесь, в этом Месте, с его зеленым мхом, холмами и долинами, черными ямами, и это невообразимое нечто уже догоняет его, догоняет...

Но вот наконец зеленый мох и холмы начали уходить в туман. Солнца замерцали и исчезли...

Путешествие завершалось. Еще мгновение, и нечто наверняка догнало бы его. Но Путешествие все-таки закончилось вовремя...

«Слава Богу! — думал Тисон, погружаясь в темноту. — О господи, спасибо... спасибо... спасибо...»

— Спасибо! Спасибо! — кричал Тисон.

— Барт! Барт! Очнитесь. Все кончилось. Это я, Ральф. Ярмолинский тряс дрожащее тело Тисона. Путешественник открыл глаза, в них читался дикий страх.

— Успокойся, Барт, успокойся, — повторил Ярмолинский, затем прикурил сигарету и воткнул ее в трясущиеся губы Тисона.

— Ральф... Ральф... — Тисон долго и жадно затягивался.

— Теперь порядок? — спросил наконец Ярмолинский.

— Да,— пробормотал Тисон. — Теперь я в норме... Боже...

— Что случилось?

— Снова нечто. На этот раз оно меня почти догнало, когда Путешествие окончилось. Оно было совсем рядом.

— Барт, — мягко произнес Ярмолинский, — думаешь, все-таки оно? Ты совершил тридцать семь Путешествий. Больше всех остальных. Ты чувствовал нечто пять раз. Тоже больше любого другого Путешественника. А может, существует какой-то предел количества Путешествий, которые может совершить один человек?

Тисон молча уставился в потолок, разглядывая медленно поднимающиеся завитки табачного дыма.

— Нет, Ральф, — наконец отозвался он. — Нет! Мы должны выяснить, что это за нечто. Мы не можем все время убегать от него. Я не могу. Раньше или позже кто-нибудь все-таки встретится с ним и узнает.

— Но почему именно ты?

— Да потому. Ты же сам сказал, я был рядом больше других. А теперь я сталкиваюсь с ним уже подряд в двух Путешествиях. Думаю, я как-то притягиваю его... или, наоборот, оно меня, или же мы оба друг друга. Возможно, оно каким-то образом настраивается на частоту моего мозга, или же это происходит потому, что я путешествовал больше остальных. Какой бы ни была причина, я думаю, теперь почти всегда буду появляться в тех же Местах, что и оно. Кто-то должен остановиться — встретить нечто. А я для такого дела — самый подходящий Путешественник.

— Но что произойдет, если ты его встретишь? — спросил Ярмолинский.

— Не знаю, — сказал Тисон. — Просто не знаю. Полагаю, именно это и нужно выяснить. Если бы только я мог остаться на месте, если бы не этот проклятый страх...

— Но, Барт, возможно, ты боялся не без причины. Вдруг оно нагонит тебя еще до конца Путешествия?

Тисон вздрогнул. Если Путешествие не закончится и нечто настигнет его... Еще несколько минут в том Месте...

— О чем ты думаешь, Барт?

Тисон выдохнул облако дыма.

— У меня есть идея, Ральф... — медленно проговорил он. — Она и меня самого чертовски пугает, но должна сработать. Если я пересилю себя... Если мне хватит силы воли...

— Ну-ка, ну-ка. Договаривай.

— Не сейчас, — сказал Тисон. — Включи меня в расписание завтрашних Путешествий. Тогда и расскажу, если, конечно, решусь пойти на такое...

— Ты уверен, что действительно хочешь этого? — спросил Ярмолинский, протирая спиртом руку Тисона. — Если передумаешь там, будет уже поздно.

— Уверен, — мрачно сказал Тисон. — Это единственный путь. Меня нужно насильно заставить встретиться с этим нечто. Иначе я не способен. Поэтому через час после начала Путешествия ты введешь мне вторую дозу «Психиона-36». Двойное время Путешествия. Если в последний момент действия препарата ты сделаешь мне еще один укол, Путешествие продолжится. Я останусь, оно догонит меня, и...

— И что? Черт возьми, Барт, мы ведь не знаем...

— Пожалуйста, Ральф! В этом вся суть. Мы ничего не знаем ни про Места, ни про нечто. Это единственная возможность выяснить. Давай, Ральф.

Ярмолинский пожал плечами.

— Как говорится, твои похороны — тебе и решать, — сказал он, вводя первую дозу.

Тисон почувствовал знакомое оцепенение. Казалось, оно охватывает само сознание; оцепенение от страха, страха перед страхом.

Он закрыл глаза, пытаясь прогнать страх, и позволил сознанию спокойно погружаться в сгущающуюся темноту, в бесконечность, в водоворот бесчувственного хаоса...

Путешествие началось.

Тисон очутился прямо в центре огромного кратера. Его окружала высоченная стена из сверкающего черного вулканического стекла. В таком же черном безжизненном небе сияло огромное желтое солнце. Тисону еще не приходилось видеть такого Богом забытого Места. Черное вулканическое стекло, черное небо, жесткое солнце, никакой атмосферы. Безжалостное Место. Место, где негде скрыться.

Не собираясь ничего исследовать, Тисон угрюмо ждал нечто. Под черным холодным небом и жестким желтым светом, один, переполненный страхом, он ждал...

И вдруг почувствовал: оно здесь. Снова тот же самый непонятный беспричинный страх: нечто — в кратере. Никаких сомнений.

На мгновение Тисон дрогнул, и снова какая-то малая часть сознания стала убеждать его, что бояться нечего, что он не может погибнуть здесь, в несуществующем Месте, — ведь его тело находится в комнате Путешествий под заботливым присмотром Ральфа Ярмолинского...

Однако решение встретиться с нечто тонуло в паническом страхе. Тисон бросился к дальней стене кратера. Бездумно, ничего, кроме страха, не чувствуя, забыв о незыблемых законах Мест, не позволяющих бестелесному «я» совершать перемещения, невозможные для материального тела, он старался устремить свое «я» вверх и перемахнуть через стену кратера. Разумеется, безуспешно. Иллюзия тела, позволяющая сохранить психическое равновесие в Путешествиях, превратилась в западню.

Тисон ничего не видел, только чувствовал — оно приближается. Путешественник метался у стены кратера. Нечто остановилось вроде бы в нерешительности, затем двинулось к нему. Тисон кружил по дну кратера, словно подхваченный дикой чудовищной каруселью.

«Подожди... подожди...» — как бы вскрикивало что-то в его мозгу между накатывающимися волнами страха. Тисон попытался собраться с духом, повернуться и встретить нечто, которое, казалось, умоляло: «Подожди... подожди...», но не смог. Любопытство не пересилило безотчетный ужас.

Тисон убегал. Сверкающая черная стена кратера превратилась в слепящее кольцо — так бешено он кружился. Нечто догоняло медленно, но нелреклонно, и волны страха буквально захлестывали сознание Тисона.

Круг за кругом, до бесконечности... но оно уже почти рядом. Еще чуть-чуть, и...

И кратер начал таять, затуманиваться, мерцать. Действие препарата прекращалось! Путешествие заканчивалось!

Тисон почувствовал облегчение. Путешествие вот-вот завершится, и он вернется назад, в безопасность комнаты Путешествий... Но, кажется, он что-то забыл и...

...И вдруг вспомнил. Еще одна доза «Психиона-36»! Ярмолинский должен сделать следующий укол!

Мерцание прекратилось. Снова вернулось вулканическое стекло кратера: холодное, твердое и ужасающе реальное. Путешествие будет длиться еще час.

 

Он попался. Теперь точно — попался. И нечто почти рядом.

«Я влип, — обреченно подумал Тисон. — Ни скрыться, щ смыться! Ну и пусть! По крайней мере, встречу его как человек, а не как скулящий пес!»

Он остановился, ожидая, пока нечто приблизится, и ощутил чудовищный прилив страха. Но оно тоже колебалось: постояло, отступило, снова начало приближаться! к Тисону и отступило опять.

Страх стал невыносимым.

И вдруг Тисон понял — он чувствует не только свой страх. Оно тоже боялось его. И излучало страх. Они оба заряжались страхом друг от друга.

«Конечно, — подумал Тисон, — я так же чужд ему, как в и оно мне!»

Тисон почувствовал укол совести.

«Чем бы оно ни было, — подумал он, — но я пугаю его. А оно — меня».

И словно в ответ на его мысли атмосфера ужаса начала рассеиваться. Боясь передумать, Тисон бросился навстречу неведомому. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал, кроме какого-то двойного беззвучного крика своего и нечто.

И вот в Месте, которое, может, существует, а может, и нет, соединились в одной точке два бестелесных разума — Тисона и чужака.

«Кто? Кто? Кто?» — кричало нечто в сознании Тисона, Нечто живое, незнакомое, перепуганное.

«Я! Я! Я!» — откликался Тисон, постепенно приходя в себя.

«Кто? Кто? Кто? Кто ты? Что ты?»

В сознании Тисона вдруг возник образ рептилии, но он переборол инстинктивный страх. Страх бедствен и для него, и для чужака.

«Путешественник! — подумал про него Тисон. — Путешественник! Из другого... времени? места? измерения! реальности? Кто ты?»

«Да, — подумал чужак уже спокойнее. — Да... Путешественник... Путешественник... исследователь... я тоже Путешественник... Почему ты меня боишься? Я не собираюсь причинить тебе вреда...»

«А почему ты боишься меня?» — почти радостно подумал в ответ Тисон.

«Не знаю. Не знаю. Наверное, потому что чувствую твой страх».

«И я тоже,— отозвался Тисон. Затем неожиданно для себя добавил: — Мы — коллеги: Путешественники, исследователи, искатели приключений... Мы не должны бояться друг друга».

«Да, — подумал чужак спокойнее. — Мы не должны бояться друг друга».

«Ты тоже здесь чужой? Это не твой мир?» — мысленно спросил Тисон.

«Нет, не мой. Даже, возможно, не моя Галактика или даже не моя Вселенная».

«И я не отсюда, — подумал Тисон с растущим чувством симпатии к чужаку. — Я был во многих Местах».

«Я тоже».

«Что такое Место? — с надеждой спросил Тисон. — Ты не знаешь?»

«Нет. А ты?»

«Нет, — мысленно сказал Тисон, — мы не знаем. Некоторые из нас считают Места обычными галлюцинациями. Но теперь, когда мы встретились, совершенно ясно, что это не так».

«У нас некоторые думают так же, — отвечал чужак. — Но только не Путешественники. Возможно, эти Места в другой Вселенной, в ином времени... Мы попадаем в них при помощи особых препаратов, хотя и не понимаем их действия».

«И мы тоже, — отозвался Тисон. — Места — загадка».

«Да».

«Места — в вашей Вселенной?»

«Как узнать? Возможно, это планеты в других солнечных системах нашей Галактики. Мы не знаем. Ведь мы пока не летаем к другим звездам».

«И мы, — ответил Тисон. — А вдруг... — подумал он с растущим волнением,— вдруг мы живем в одной Галактике?!»

«Не исключено, — откликнулся чужак. — Хотелось бы надеяться. Но как узнать? Известно только, что две расы встретились здесь, в Месте, чужом для них обоих. Два бестелесных разума в Месте, которого, может, даже и не существует. Но мы встретились. Два разума вступили в контакт, хотя наши тела привязаны к планетам».

«Я рад, что мы встретились, — подумал Тисон. — Наши народы могут стать друзьями».

«Да, — ответил чужак. — Друзьями. Друзьями в борьбе с неведомым».

«А может быть, — подумал Тисон, ощутив новое, незнакомое чувство: что-то вроде страха, смешанного с надеждой, — наши народы встретятся, когда полетят наконец к звездам? И когда-нибудь мы посетим планеты друг друга!»

«Может быть. Если мы живем в одной Вселенной, — откликнулся чужак и как-то печально добавил: — Разве мы узнаем?»

«Места! — мысленно воскликнул Тисон.— Наши народы сталкивались здесь и раньше, только больше напоминали испуганных животных в темноте. Теперь бояться нечего. Мы снова встретимся в... других Местах, реальны они или нет. Они будут территорией, где мы станем встречаться, — до тех пор, пока когда-нибудь наши космические корабли не встретятся во Вселенной...»

«Да, — подумал незнакомец, но уже не чужак. — Мы снова встретимся здесь, где мы оба чужие, и эти Места станут местом наших встреч».

«Не исключено, что когда-нибудь мы вместе выясним наконец, что же такое Места на самом деле».

«Да, — мысли незнакомца тускнели в сознании Тисона. — Вместе. Хорошая идея. Место уже исчезает. Действие препарата заканчивается. Я возвращаюсь в свой мир. До свидания... до встречи... в Местах... до встречи...»

«До встречи, — мысленно попрощался Тисон. — До свидания, славный парень Путешественник».

Незнакомец пропал. На какое-то время Тисон остался один, ожидая окончания действия «Психиона-36», чтобы вернуться на Землю, которая уже не могла быть прежней.

Он был один, но теперь его переполняли совсем иные чувства. Где-то, в каком-то неизвестном мире, обитала другая разумная раса — уже не чужаки, а скорее друзья.

И в этом загадочном Месте — неважно, существует оно в действительности или нет, — две разумные расы вступили в контакт. В крохотный пробный контакт — каждый только и узнал о существовании другого. Пока немного.

Но это — лишь начало.

Перевел с английского Михаил Черняев Рисунок К. Улановой

 

Автограф Де Буйона

Ш амбор на Луаре известен на весь мир своей красотой и величием, разительно отличающими этот замок от других суровых средневековых сооружений. Но меня привлекли не его круглые башни, винтовые лестницы и белокаменные кружева, а всего лишь одна деталь. Надпись на камне. Среди нацарапанных чем-то острым «автографов» современных вандалов я увидел на стене глубокие канавки полуистертых букв — «Де Буйон 1648». На секунду мне показалось, что век трех мушкетеров стоит со мной рядом. Явственно услышал звон шпор поднимающихся по лестнице мятежных сеньоров, до меня донеслись слова команд и перекличка часовых, вооруженных мушкетами и длинными шпагами... Но нет, в коридоре было тихо, я просто на миг вспомнил прочитанное однажды в юности.

«Дворцом рыцарей и фей» называл сказочный Шамбор Виктор Гюго. «Кажется, — писал Альфред де Виньи о Шамборе, — что благодаря чудесной лампе гений востока извлек его из «Тысячи и одной ночи» и, похитив у солнечных краев, перенес его сюда, в края тумана».

Мне далеко до того, чтобы выражаться так, как мой любимый французский писатель. Поэтому скажу о Шамборе только то, что позволит оценить его значение как памятника ушедшей эпохи. Замок был заложен в 1519 году по приказу короля Франциска I, который вошел в историю не только как король-рыцарь, но и как покровитель искусств. Благодаря ему во Франции оказались лучшие творения итальянского ренессанса, повлиявшие на французское искусство и сделавшие его более полнокровным и жизнеутверждающим.

Шамбор — это королевский охотничий дом, который Франциск I повелел возвести в лесах Солони, славившихся своей дичью. Находившийся на месте Шамбора небольшой укрепленный замок был снесен, а на его месте стали возводить сооружение, больше напоминающее дворец. Впрочем, Шамбор строился как и другие средневековые замки: в центре донжон — высокая башня, по бокам — боковые башни. Но во всем чувствуется размах, несопоставимый с цитаделями предшествующего времени.

 

Под руками известных и безвестных мастеров камень превратился в тончайшие кружева. В затейливом узоре переплелись тонкие колонны и шпили, пилястры и ниши, каменные раковины, башенки, перила. Во дворце 440 комнат, 365 каминов, 74 лестницы. Над созданием этого шедевра трудились лучшие французские и итальянские зодчие того времени: Доменико да Кортона, Сур-до, Неве и великий Леонардо да Винчи.

Строительство Шамбора завершилось лишь в 1546 году, и потому Франциску I не довелось жить в этом замке. Однако и недостроенный, при жизни короля, замок не мог не восхищать современников. Ведь в 1539 году Франциск I, принимая Карла V, могущественного императора Священной Римской империи, не удержался от соблазна и повез гостя на берег Луары. «Сосредоточие искусства рук человеческих» — так отозвался восхищенный коронованный гость о Шамборе.

Замок на Луаре видел на протяжении последующих столетий множество владельцев и самых разнообразных посетителей. В его окрестностях любили охотиться Франциск II, Карл IX и Людовик XIII. В этих стенах Жан-Батист Мольер поставил для Людовика XIV свои знаменитые комедии «Мещанин во дворянстве» и «Господин де Пурсоньяк». «Король-солнце» передал вскоре замок в распоряжение своего тестя Станислава Лещинского, а затем предоставил его знаменитому маршалу Морису Саксонскому, победителю в битве при Фонтенуа, той самой, в которой офицеры французской гвардии в момент, когда неприятель приблизился на дистанцию ружейного выстрела, вышли из рядов и приветствовали противника изысканным поклоном и любезно предложили открыть огонь первым.

В следующие столетия Шамбор неоднократно переходил из рук в руки, пока не был конфискован правительством Французской республики, так как его владелец Эли де Бурбон, потомок боковой ветви королевского дома Бурбонов, воевал в рядах австро-венгерской армии против Антанты.

Более пятидесяти лет в Шамборе ведутся реставрационные работы. Однако хорошо восстановлены только стены и наружное каменное убранство. Революции, нашествия врагов, гражданские войны и дворцовые перевороты основательно опустошили помещения замка. Его огромные залы и коридоры почти пусты, и любитель позднеготических доспехов или средневековой мебели может быть слегка разочарован. В замке, однако, есть несколько помещений сохранивших убранство XVIII — XIX веков. Но главное в Шамборе — архитектура и природа, которые слились в одно целое и не перестают покорять каждого, кто хотя бы раз видел замок в окружении заполненных водой рвов.

… Дерзкий Де Буйон, процарапавший автограф в королевских покоях, не выходит из моей памяти. Я уверен, в залах Шамбора бродит его призрак.

Пармиж — Шамбор О. Соколов

 

Жолок и жолокчу

Жолок — один из видов клещей. Так его называют киргизы в Южной Киргизии.

В народе говорят, что на земле жолоки живут сорок лет. Размножившись где-нибудь в заброшенных овечьих загонах, на старых стойби