Журнал «Вокруг Света» №02 за 1991 год

Вокруг Света

 

Идем на Новую Землю. Часть II

Продолжение. Начало в № 1/91.

Б ыло два часа ночи, когда я проснулся от нетерпеливых призывных возгласов Бреда Фармера, этого хитроватого журналиста из Австралии. Я знал, что все начнется в шесть часов утра, и со спокойной душой лег отдохнуть, чтобы к нужному часу быть, как говорится, полным сил.

— Э-э, Валерий, — тараторил Бред, прибавляя что-то еще по-английски и указывая наверх рукой. Второй день он был небрит, зарос темной щетиной да еще в этой черной тряпочной ушанке — «Архипелаг ГУЛАГ, Солженицын», как он ее называл, —

и впрямь напоминал сбежавшего зека.

— Надо быстрей туда, — наконец выговорил он по-русски и умчался наверх.

В два счета одевшись, я схватил фотоаппарат и взлетел по трапу, проскочив пустынную кают-компанию, где на полу стояли две аварийные мотопомпы, выскочил на палубу.

В кромешной тьме я прежде всего увидел освещенную прожекторами серую громадину надвигающегося военного судна. Потом разглядел суетящихся у катеров «гринписовцев». Высокий канадец Берт Тервиль, штурман, отдавал приказания, готовя к спуску самый крупный скоростной «Дельфин». И тут у меня вконец упало настроение. Знакомое пограничное судно «Имени XXVI съезда КПСС», ощерившись пушками и светя прожекторами, неумолимо "приближалось. Фотограф Стив Морган посверкивал вспышкой, делая снимок за снимком, но я даже не взял в руки фотоаппарата. Что снимать? Еще мгновение — и суда сойдутся бортами, пограничники пойдут на абордаж, плакала наша надежда высадить десант на Новой Земле. Так я подумал и отправился с горя пить кофе в кают-компанию.

...«Гринпис», одно из восьми судов «зеленых», этих флибустьеров двадцатого века, как я бы их назвал, берущихся за спасение то китов, то тюленей, то окружающей среды от промышленного загрязнения, а то и за дело спасения самого человечества от губительной радиации, пришел в Мурманск во всеоружии.

На борту его красовались два катера, три надувные лодки, с помощью которых бесстрашные члены общества «Гринпис» атакуют атомные субмарины и авианосцы, китобойные флотилии и загрязняющие море суда. Стоял на судне и небольшой вертолет. Но в Мурманске вертолету пришлось покинуть судно и улететь к себе в Амстердам. С ним дальнейшее плавание вдоль наших границ «Гринпису» не разрешалось.

Странным, однако, выглядело это плавание. И в Мурманске, и в Архангельске, а затем и в Нарьян-Маре «Гринпис» встречали как дорогого гостя и лучшего друга нашей страны. Сотни людей посещали судно во время стоянки, оставляя в книге записей теплые отзывы, даря книги, проспекты и альбомы своих северных городов, милые детские рисунки, прославляющие мир и красоты обыденной жизни. «Гринпис» пришел в Советский Союз под девизом «За безъядерные моря», и всех членов его экипажа приглашали на встречи с работниками атомного флота, в институты, занимающиеся исследованиями Баренцева и Белого морей, показывали системы очистки сточных вод на огромных ЦБК — целлюлозно-бумажных комбинатах, водили по различным музеям, устраивали встречи в ресторанах. И так же радушно затем провожали. Но стоило судну выйти за пределы порта, как сзади прирастало, словно хвост, пограничное сопровождение. Чаще всего корабль этот оставался невидимым для глаза, но радар бесстрастно подтверждал его постоянное и неотступное местонахождение. И было ясно, что пограничники, каким бы другом нашего народа ни было общество «Гринпис», с судна, его посланника, не намерены были спускать глаз.

— Мы собираемся идти на Новую Землю, — объявил в первый же день по прибытии в Мурманск Джон Спрейдж, координатор программы. Интервью с ним было показано в телепрограмме «Время». — И мы надеемся, что в этом походе примут участие и советские люди.

Так сказал Спрейдж, однако, кажется, пограничники никак не захотели воспринять это его заявление всерьез. Ведь Новая Земля — запретная зона. Разрешения на ее посещение у «Гринписа» нет. И, выпуская судно из Архангельска, капитану Ульриху Юргенсу, большелобому, с роскошной бородой, под Маркса, с серьгою в ухе и любившему курить трубку, наметили такой план: из Нарьян-Мара — в Мурманск!

— После Нарьян-Мара, — спокойно подтвердил Ульрих, — я пойду на Новую Землю.

— Тогда мы должны с вами поговорить без посторонних, — заявил веселый полковник пограничных войск.

Он увел Ульриха, и о чем они там говорили, осталось неизвестным. Но «Гринпис», однако, получил возможность следовать дальше.

О цели визита на Новую Землю мне рассказал через переводчика Дмитрия Литвинова, в прошлом советского гражданина, а ныне американца, Стив Шаллхорн, второй координатор «Гринписа».

Он развернул на столе в кают-компании большую карту Новой Земли, на которой был нанесен до недавних пор считавшийся у нас секретным военный поселок Белушха. Лишь незадолго до этого в поселке побывали несколько депутатов и журналистов, посетивших места, где производились атомные подземные взрывы и где, конечно, не обнаружилось никакого повышения радиации. В поселке том, как затем было рассказано в газетах, живет немало женщин и детей, есть бассейн и детское кафе. А в родильном доме, как и во всех родильных домах мира, время от времени появляются на свет малыши.

Но Стива район Белушхи не заинтересовал. Он показал на карте небольшой кружочек на южном берегу в самом начале узкого и, как рассказывали все очевидцы, невероятно красивого пролива Маточкин Шар.

— У нас есть сведения, — сказал Стив, — что здесь, в штольне, в ближайшее время советские военные собираются  произвести  подземный ядерный взрыв. И мы хотим прийти на полигон с протестом...

Этот полигон, как выяснилось, не посещали депутаты, летавшие на Новую Землю. И мы засомневались, откуда «Гринпису» знать про него. Уж не ошиблись ли? Но нам, советским депутатам и журналистам, тогда же показали огромные — метра два на полтора! — фотографии, снятые из космоса.

На снимках отлично был виден пролив во льду. След ледокола, пробившего канал во льду и развернувшегося у поселка. И дорога, ведущая от поселка к штольне в склоне сопки. Резкость, с которой были выполнены снимки, сделанные с такого большого расстояния, поражала, однако я все-таки сомневался — может, это просто какой-то поселочек добытчиков угля или еще что-то. Но Стив стоял на своем: сейсмологи не ошибаются — это ядерный полигон.

— К полигону, вас ни за что не подпустят,— предупредил я Стива. И рассказал ему, как несколько лет назад был сбит самолет РБ-47, намеревавшийся пройти над Новой Землей. — Может, не стоит идти к полигону, — посоветовал я, — а просто подойти к берегу, где нет военных, развернуть транспаранты и продемонстрировать свой протест против проведения ядерных испытаний. Все это снять телекамерой, а потом показать на всю планету. И в этом случае будет немалый успех.

— Нет, — покачал головой Стив. — Нам надо идти к полигону. Если мы не проведем акцию против ядерных испытаний у русских, нам затем не добиться успеха у американцев. После Новой Земли мы пойдем с протестом на полигон в Неваде. И сейчас как раз складываются наиболее благоприятные условия, чтобы требовать прекращения ядерных испытаний. В Америке подходят к концу эксплуатационные сроки предприятий, где производятся бомбы, случаются неполадки, возникают возмущения, люди активнее начинают требовать прекращения испытаний. Самое время протестовать...

Озадаченный тишиной, так и не дождавшись абордажа, я вновь поднялся на палубу. Пограничное судно к моему удивлению не приблизилось, а отдалилось. Во мраке ночи чуть проступили гористые берега, и я поразился: как близко мы, оказывается, находились от них. Ведь вчера вечером, когда депутат Андрей Золотков собрал всех нас на совет и мы долго обсуждали, что делать нам, советским людям, когда «Гринпис» войдет в территориальные воды у Новой Земли и превратится в судно-нарушитель, Стив Шаллхорн сказал, что к проливу Маточкин Шар мы подойдем утром. В шесть часов. И тогда начнется операция. Будут спущены две небольшие шлюпки, и люди на них отправятся к полигону с плакатами «Прекратить ядерные испытания». Плакаты эти мы сообща изготовили на судне еще два дня назад. Стив сказал, что людей непременно арестуют, судно тоже, и нам представлялась возможность по радио обратиться к пограничникам, попросить их дать возможность перейти на наше судно. Но каждый из советских людей высказался за то, чтобы оставаться с «Гринписом» до конца, что бы там потом ни происходило. Ведь прекращение ядерных испытаний на Новой Земле было и нашей мечтой.

На том мы вечером и расстались. И вот еще не шесть утра, только третий час ночи, а мы уже у входа в Маточкин Шар. Ульрих не мог ошибиться, он отличный капитан, да и электроника, помогающая судну идти, не могла подкачать. Значит, пронеслось у меня в голове, «гринписовцы» нас сознательно обманули, чтобы ничто не могло помешать осуществлению намеченной операции. Но догадка эта меня не возмутила.

Работа на палубе кипела. На полном ходу «Дельфин» уже был спущен на воду. С зажженными огнями он устремился было к проливу, и пограничное судно, развив большую, даже очень большую для таких огромных размеров судна, скорость, рванулось за ним. А на катере вдруг погасли огни, и он исчез. Растворился во тьме. Пограничное судно застопорило ход, как разъяренный бычина, вдруг потерявший цель, а красно-зеленые огоньки катера возникли совсем в другой стороне, далеко за кормой. Началась игра в кошки-мышки. Катер носился по кругу, то зажигая, то гася огни, словно нахальный пес вокруг медведя, у судна пограничников. Оттуда светили прожекторами, стреляли из ракетницы, но ничего не могли поделать. Скорость у катеров «Гринписа» довольно приличная, по воде они носятся, как гоночные мотоциклы на треке, а приказать по радио поднять катер уже не было возможности: на «Гринписе» выключили рацию.

Судно меж тем все ближе придвигалось к берегам, намереваясь войти в пролив. И тогда «XXVI съезд» включил сирену и, светя прожекторами, устремился к «Гринпису», недвусмысленно демонстрируя готовность даже своим корпусом преградить ему туда путь. Но в последнюю минуту «Гринпис» уступил, отвернул в сторону, а с борта его уже был спущен второй катер, поменьше. И тот тоже, гася и зажигая огни, пошел кругами перед судном пограничников. Теперь два катера постоянно вращались перед носом их судна. И так продолжалось довольно долго. В то время, как «Гринпис» не переставал маневрировать. Затем незаметно была спущена третья шлюпка. В темноте, не зажигая огней, она устремилась к пограничному судну, вошла в круг, мигая огнями, а средних размеров катер с погашенными огнями вернулся к борту «Гринписа».

Две шлюпки, мигая огнями, отвлекали внимание пограничников, а на катер, стоявший под бортом «Гринписа», быстро грузились рюкзаки, перебирались в красных защитных костюмах люди — в них можно плавать в ледяной воде до двенадцати часов в ожидании помощи и не замерзнуть. Среди пассажиров, заполнявших катер, я разглядел внушительную фигуру норвежца Бьерна Деркена. Хотя фамилии участников похода от нас скрыли, видимо, все по тем же соображениям конспирации, но я был уверен, что именно Бьерн возглавит группу.

Бьерну было под пятьдесят. Из разговора с ним я знал, что человек этот влюблен в Север, досконально знает и прошлую и нынешнюю историю его освоения. Несколько лет он провел на Шпицбергене, вначале работая у геологов, потом охотясь в одиночку. Позже познакомился с учеными, помогал отлавливать и метить белых медведей, изучать северную природу. Приведись ему родиться ранее, может, и вышел бы из него отчаянный путешественник, покоритель безмолвных пространств наподобие Амундсена или Нансена. Бьерн признался, что еще на Шпицбергене зародилась у него мысль пройти на собаках от Шпицбергена до островов Новой Земли. Доказать, что этим путем могли пройти и северные олени, живущие ныне на островах Шпицбергена. А иначе, как думал он, откуда там им было взяться. Но как раз в те годы и загремели над Новой Землей ядерные взрывы, и с мечтой о походе Бьерну пришлось расстаться. Он стал экологом, специалистом по изучению влияния на человеческий организм радиации, и вот теперь уже в этом качестве предстояло втайне идти на когда-то манившую, как магнит, землю.

«Гринпис» опять устремился к проливу. «Имени XXVI съезда КПСС», завывая сиреной, двинулся ему наперерез, катера на воде заметались с удвоенной энергией между судами, а в этой суматохе, не зажигая огней, катер со смельчаками под приветственные возгласы «гринписовцев» отвалил и ушел в темноту. Где-то далеко с берега взлетела ракета, и можно было только гадать, то ли катер уже обнаружен и задержан, то ли он продолжает продвижение к полигону...

Я пишу эти строки почти месяц спустя. Во многих газетах было рассказано, как затем с пограничного судна прогремел пушечный выстрел, «Гринпис» был задержан и взят на буксир! Как судно-нарушитель он был отведен в Кольский залив, в Кувшинковскую салму и после расследования выдворен за пределы нашей страны. Рассказано было и о том, что четверым экологам удалось высадиться на берег, что с собой они имели рюкзаки для взятия проб грунта, но все это у них отобрали. И что этих четверых, как и всех остальных членов команды, отправили из нашей страны на выдворенном судне.

Припоминая те дни, я не мог не вспомнить и собственных переживаний за судьбы советских людей, которым, случись это в прежние времена, не миновать бы ареста. Но у меня при расследовании не были даже отобраны фотопленки, никто не читал нам нотаций, что мы пошли на поводу, как это было бы несомненно ранее, у недругов нашей страны. Наоборот, нам сразу дали понять, что мы не являемся ни задержанными, ни тем более арестованными. И вся нервотрепка эта, несомненно, вскоре бы забылась, все треволнения выветрились из памяти, и я не знал бы, как об этом теперь писать, если бы спустя несколько дней после выдворения «Гринписа» в недрах Новой Земли не прогремел-таки ядерный взрыв...

Сообщая об этом, газеты указывали, что это первый ядерный взрыв в этом году в Советском Союзе. По телевидению, в репортаже с заседания Верховного Совета СССР, профессор Михайлов, ответственный за проведение взрыва, доказывал, что он необходим, что он не нанес вреда

 

окружающей среде и проведен с идеальными мерами безопасности. Возможно, что это так и есть, тут разговор не об этом. Но, оглядываясь на прошлое, вспоминая ту тревожную ночь, я не могу не восхититься мужеством отправившейся к полигону четверки. Ведь в отличие от нас, не особо веривших даже в существование полигона, а уж тем более в возможность проведения ядерного взрыва, они-то были, как выяснилось теперь, совершенно уверены, что взрыв будет произведен. И тем не менее шли к полигону, готовые к тому, что он в любую минуту может прогрохотать у них под ногами.

Вместе с Бьерном на Новую Землю высадились эксперт-эколог ирландка Жанна Кормайн, штурман немец Хей Йорн и американец Теодор Худ, бородатый, небольшого роста боцман, очень тихий, любящий потягивать пивцо, сидя с босыми ногами в кресле кают-компании.

Проведение ядерного взрыва на Новой Земле, как известно, осудило правительство РСФСР. И не напрасно, ибо вскоре такой же взрыв устроила на своем полигоне Франция, а Англия — на американском полигоне в Неваде. Наш Комитет защиты мира направил в эти страны протест, выражая надежду, что подземные ядерные испытания должны быть все-таки прекращены. И, услышав об этом сообщение по радио, я опять подумал, что дело «Гринписа» было не напрасным.

На Новой Земле «гринписовцы» пробыли недолго. Стив Уикс, четыре года прослуживший в американском флоте, зарабатывая так себе на учебу в колледже, получив степень бакалавра психологии, тем не менее предпочитавший работать моряком, рассказал, что при входе в пролив пограничный дозор их все же заметил. На полном ходу следом за ними двинулся таившийся под берегом сторожевик. Он почти их догнал. Но очень уж неповоротлив оказался сторожевик рядом с их крохотным катеришкой.

Стив — он вел катер — сбросил скорость, и сторожевик пронесся мимо. Справа показалось устье речки, и Стив повернул туда. В это время послышались выстрелы, и Стив подумал, что стреляют по ним, но не остановился. «Да, я знаю, что я нарушитель, — рассказывал он. — Что по советским законам меня могут надолго упрятать за решетку. Но, повторись все вновь, я вновь сяду за руль катера, ибо и ядерный взрыв, этот взрыв-убийца, тоже ведь действует, не соблюдая и не придерживаясь никаких разумных законов».

В темноте на берегу они приметили стоящее судно и решили высадиться. В предрассветных сумерках группа вышла к уже использованной заброшенной шахте, где и были взяты первые пробы. А к тому времени высадившие десант на «Гринпис» пограничники потребовали от капитана Ульриха сообщить, в какую сторону направилась четверка, в какого цвета одежду одеты люди. Торопили подсказать побыстрее, ибо, как уверяли они, вполне возможно, что безоружным людям могут повстречаться белые медведи. Ульрих указал направление: встреча с медведями могла оказаться пострашнее, чем с пограничным дозором. Два вертолета поднялись в небо, и вскоре с одного из них вся четверка была обнаружена. Так и не привелось «гринписовцам» войти на полигон с черно-желтым ядерным транспарантом. Привезли их туда под конвоем. Затем после допроса и тщательного обследования на радиацию на сторожевике их переправили на пограничный корабль. И несколько дней они коротали время в одиночных каютах, не имея возможности дать знать о себе на «Гринпис», который вели на буксире параллельным курсом.

Недавно я получил письмо от военврача, служащего на пограничном корабле «Имени XXVI съезда КПСС». Он присматривал тогда за здоровьем «арестованных», подкармливая их апельсинами и давая читать, чтоб не падали духом, кое-какую имеющуюся у него литературу. О норвежце Бьерне он остался очень высокого мнения: тот с первой же попытки выжал ручным динамометром пятьсот килограммов. Такою силой руки не многие силачи могут похвастаться.

Прощаясь, писал в письме доктор, вся команда «Гринписа» вышла на вертолетную площадку, и, как это принято у них, все стали прыгать и размахивать руками. У границы в последний раз переговорили по радио и подняли вымпел «Счастливого плавания». Так и простились.

А мне припомнились слова капитана Ульриха, переданные по телефону программе «Время», что приходили они не для того, чтобы ссориться с советскими моряками или военными, а только лишь для того, чтобы протестовать против проведения ядерных испытаний.

Ушел «Гринпис», а я не могу отделаться от мысли: вместе с нашей Ассоциацией «Спасем мир и природу» на деревянных кочах и парусных старинных судах, которые с такой охотой сейчас строит наша молодежь,— двинуть бы на Новую Землю! Не должна она принадлежать только военным, можно на ней жить, и охотиться, и любоваться непревзойденной северной красотой. Может она еще служить людям не только как военный полигон. Не одному же «Гринпису» протестовать за всех нас против ядерных испытаний.

Борт судна «Гринпис» — Москва

 

В. Орлов, наш спец. корр. Фото автора

 

Кумык из рода Половецкого, или Открытие самого себя

В дали, в розовом тумане восходящего солнца, среди степи виднелось что-то неясное, огромное: не то синеющий лес, не то застывшее облако. Но то был не лес. И не облако.

— Яхсай, — безразлично произнес шофер. И я почувствовал, как заколотилось мое сердце.

Вот уже обозначились дома. Много низких домов с покатыми крышами, с огромными верандами, окруженные садами. Вот уже ясно различались трубы, над которыми зависли белые клубы дыма... А сердце не унималось, искало выход наружу.

Аул Аксай — родина моих предков. Здесь родился мой прадедушка Абдусалам Аджиев (Пусть простят меня предки, ведь по кумыкским обычаям я не имею права называть старших полным именем. А как иначе рассказать нашу историю?), и все радовались его появлению: без устали палили из ружей в воздух, гарцевали, праздновали несколько дней подряд, как велел обычай, — человек родился! Сюда, в Аксай, прадедушка привез свою первую жену — чеченскую красавицу из рода Битроевых, Батий, а всего у него было четыре жены, Батий была старшей. Первенца они назвали Абдурахманом, в честь моего прапрадедушки, потом у них родилось еще одиннадцать детей, но лишь шесть выжили. Среди них — Салах, мой дедушка. А вот дети Салаха родного Аксая уже не знали. Дядя Энвер родился в Санкт-Петербурге, потому что там дедушка учился на инженера, там он и женился. Отец мой увидел свет в Темир-Хан-Шуре, тогдашней столице Дагестана, где ненадолго поселилась после Петербурга молодая семья инженера, ведь бабушка закончила консерваторию, была пианисткой, а в Аксае ей не хватало бы общества. Тогда окружению придавалось очень большое значение...

С тех пор столько воды утекло. Далеко разбросала плоды наша аксайская яблоня. Когда я ехал в аул, то не знал о ее щедрости, даже не догадывался — в нашем доме, как и во многих других домах, не принято было вспоминать. Никогда! Ничего!

Я родился и вырос в Москве, закончил университет, защитил диссертацию, объездил страну вдоль и поперек и всю свою жизнь верил, что история фамилии Аджиевых началась после 1917 года... Долго же тянулась болезнь.

К счастью, есть голос крови! Искать, свои корни я и поехал в Аксай, старинное кумыкское селение на севере Дагестана.

Когда побываешь там, то невольно задумаешься: а верно ли, что Дагестан зовется «страной гор»? Лишь половина республики гористая, другая половина — Кумыкская равнина, где земля будто разглажена ветрами, будто распахнута солнцу — открытая, гостеприимная, добрая. Такие же и люди, веками живущие здесь.

Степной Дагестан... Что известно о нем сейчас? Да и вообще кто-нибудь вне Дагестана слышал о кумыках — моем древнем народе с разбитой судьбой? А ведь еще сто лет назад наш язык был языком общения на всем Северном Кавказе. Из далеких горных селений приходили в наши аулы учиться кумыкскому языку и культуре...

Понимаю, рассказывать о своем народе крайне сложно — всегда рискуешь либо что-нибудь упустить, либо, что вероятнее, преувеличить. Поэтому буду говорить больше о своей фамилии, когда-то очень знатной и уважаемой в Дагестане, об Аджиевых, о том, что сделали с ними. К сожалению, наш род разделил судьбу кумыкского народа. И это, увы, не преувеличение.

Брокгауза и Ефрона, вернее — их знаменитый Энциклопедический словарь, нельзя упрекнуть в предвзятости. Меня — можно. Поэтому поведу свое «кумыкское» повествование именно с этого классического словаря.

«В кумыкских песнях отражается нравственный облик кумыка — рассудительного и наблюдательного, со строгим понятием о чести и верности данному слову, отзывчивого к чужому горю, любящего свой край, склонного к созерцанию и философским размышлениям, но умеющему повеселиться с товарищами. Как народ более культурный, кумыки всегда пользовались большим влиянием на соседние племена».

Так писали о моих предках в XIX веке.

Аджиевы — род воинов, потомственных военных, поэтому к имени мужчины полагалась приставка «сала» — Абдусалам-сала. Любовь к оружию, к лошади, к простору приходила к ним вместе с молоком матери, а уходила только вместе с душой... Ведь предками всех кумыков были вольные половцы — гордые степные кочевники.

Здесь я отойду от своей родословной, чтобы взглянуть на ту благодатную почву, которая кормила наши корни, растила их: половецкий пласт нашей истории слишком мощный, чтобы не заметить его. Кто же такие половцы? Откуда?

Сегодняшняя официальная наука утверждает, что кумыки — как народ — появились только в XIII веке. Ученые же прошлого столетия считали иначе, полагая, что предками современных кумыков были половцы. Ныне того же взгляда придерживается видный советский этнограф Лев Николаевич Гумилев, который вообще по-новому прочитал всю отечественную историю, справедливо начиная ее именно с половецкой страницы.

Я склонен разделить точку зрения Л. Н. Гумилева, может быть, кому-то и кажущуюся спорной. Меня же она привлекает тем, что не ограничивает историю многих народов, в том числе и кумыков, лишь считанными столетиями.

...Необычный жил народ. Странствующий. Тесными и душными казались ему каменные коридоры городов, и люди предпочли дома на колесах — кибитки. Половецкий город быстро вырастал, быстро и исчезал, со скрипом переезжая на новое место. Каменные дома, считали кочевники, вредны для здоровья. И неудобны для странствий.

 

Половцы не вели летописей. Свои глубокие чувства, воспоминания они передавали в песнях.

Свободные, словно ветер, пронеслись они по жизни, почти не оставив материальных следов на дороге времени... А как упрекнуть ветер за его норов, за то, что он такой, какой есть?

Но звуки-записи стирает время, вот почему о половцах известно больше по воспоминаниям соседей, по скромным археологическим находкам, к тому же слишком отрывочным, чтобы рисовать картины их вольной жизни. И тем не менее откуда они пришли?

Еще за тысячу лет до нашей эры, вблизи Алтая, в самом центре Азии жили племена «светлокожих, светлоглазых, светловолосых», поразивших воображение древних китайцев — видимо, по причине несходства с их внешностью. Китайцы их называли динлинами, а другие народы — курыканами. Как они сами называли себя? Неизвестно. Возможно, кипчаками. Видимо, то были родичи киммерийцев и скифов, живших когда-то в тех же местах.

Кстати, слово «половец» и по-древнерусски означает желтый, соломенный цвет, цвет «половы». Есть слово «куман», которым называли половцев их западные соседи и которое тоже означает желтый. Еще есть тюркское слово «сарык», им называли половцев некоторые их восточные и южные соседи, значение все то же — желтый, белый, бледный.

Среди кумыков многие похожи на «светлокожих, светлоглазых, светловолосых» соседей древних китайцев. Я бы мог предложить описание своей внешности или внешности моей сестры, и эти описания точно укладывались бы в те, что оставили древние китайцы, персы, египтяне, русские и другие соседи половцев. Даже такие детали, как короткие ноги или широкий нос, и те совпадают...

Но как попали бледнолицые азиаты в степи Европы и даже в Египет? О-о, тут целая история.

...Пришло время — и медленно, словно ледник, двинулись с предгорий Алтая племена половцев. Страшная сила пришла в движение. Кочевники смяли прежних хозяев степи — племена сарматов, аланов, печенегов — и утвердили за собой огромное пространство от озера Балхаш до Дуная. Дешт-и-Кипчак назывались тогда эти земли. «Половецкое поле»— говорили потом о них на Руси.

На севере Половецкое поле подходило к Москве-реке, западные его земли назывались «украина» или «окраина».

 

Как таковой границы государства, конечно, не было, потому что не с кем было граничить — не было же Руси, лишь только в IX—X веках появилась она. Так что южнее Москвы-реки и восточнее Дуная прежде лежали половецкие земли.

Лежал, например, аул Тула, где жили оружейники. Слово «тула» по-тюркски означало «колчан, набитый стрелами». Именно с набитыми колчанами уезжали отсюда воины-степняки. В те времена там с успехом, видимо, делали и самовары... Кстати, и слово «москва» тоже, наверное, наше, тюркское, по крайней мере высказывалось и такое предположение.

Что много говорить — беспокойный сосед обитал под боком у Рюриковичей, собравших лесных обитателей, славян, в Русское государство. Земледельцы и кочевники не могли долго жить в мире. Но и никогда долго не враждовали.

Всяко бывало. Половцы жгли русские деревни, города, угоняли пленников в рабство. Однако они и защищали молодую Русь! Александр Невский без половецких дружин вряд ли стал бы «Невским», выиграть сражение ему помогли легковооруженные половцы. Даже в жесточайшей битве на Калке войска половецких ханов и русских князей стояли бок о бок против черных монгольских туч. Стояли, но не выстояли.

Страшный то был день — 31 мая 1223 года. Злой рок обрушился на предков.

Кто из союзников дрогнул в битве на Калке — вечная загадка истории. Однако не половцы. Степняки, исполненные достоинства, презирали смерть — об этом в один голос говорили все древние историки. С поля боя они никогда не бегали, скорее кончали с собой в случае поражения, но только не бегали. Гордость не позволяла.

С грозными кличами бросались половецкие воины в атаку. Тактика их боя оттачивалась веками. Ни в чем не уступали половцы монголам, ведь наш народ не знал, по существу, никаких мирных занятий, только войны, беспрерывные войны... Однако ж проиграли.

И полной мерой заплатили за поражение: прекраснейший Дешт-и-Кипчак превратился в конюшню монгольской империи, откуда завоеватели, словно коней, отлавливали арканами живой товар для невольничьих базаров Востока.

Отдадим же наконец причитающееся: собой, своей судьбой половцы вместе с русскими закрыли монголам путь в Европу, взяли на себя главную тяжесть монгольского ига, спасли других ценою собственной гибели. А история почему-то к ним и нема, и глуха: кроме слов «поганый татарин», ничего не оставила.

Судьба отвернулась от гордых детей степи. Правда, в XIV веке они еще держали в руках сабли, едва даже не захватили в плен великого завоевателя Тамерлана, нагрянувшего в Дешт-и-Кипчак. Покоритель Востока, хромой Тимур, спасся бегством, потеряв множество людей. Но на большее половцев уже не хватило.

Чтобы избежать монгольского аркана, кто-то прятался в степи, кто-то подался прочь из осиротевшего Дешт-и-Кипчака. Именно тогда, в XIII—XIV веках, в Венгрии объявились первые куманы, куны, кумаки, на Кавказе кумыки, карачаевцы, балкарцы... Новые тюркоязычные народы словно заново сошли на Землю. Кровь половцев, хотя и не только она, течет в жилах многих жителей Поволжья, Средней Азии и Казахстана. У большинства тюркских народов есть племена и роды «кыпчак».

Течет наша кровь и в русских. Носители трехсот русских фамилий — обрусенные половцы, многие стали гордостью России. Кутузов, Тургенев, Чаадаев, Аксаков. А сколько других? Даже вроде бы «чисто русские» фамилии Каблуков, Мусин, Муханов, Тараканов, Копылов, Мордасов — и они нашего корня. Об этом я узнал из любопытной книги Н. Баскакова «Русские фамилии тюркского происхождения», тут же ставшей библиографической редкостью.

Обрусивание половцев шло в XV— XVI веках, достигнув зенита после Азовских походов Петра, когда истощенная, обескровленная, не могущая защитить себя степь окончательно досталась России... И исчезла.

История половцев недолго продолжалась и на Ближнем Востоке. И тоже исчезла, тоже канула в Лету.

...На невольничьем базаре в Дамаске за мальчика по имени Бейбарс дали немного — всего горсть серебряных динаров. Мальчик был крепкий, ловкий, светловолосый, как и его сверстники, другие невольники. Но не столь красивый. Один его глаз закрывало бельмо. Зато другой глаз был голубым, о чем и поведал потом средневековый пергамент. Из половецких мальчиков в Египте воспитывали воинов-рабов, или мамелюков. Для работы степняки не годились.

Одноглазый мальчуган вырос не простым мамелюком. Искусству его не было предела. Он получил прозвище Абуль-Футух, что значит «отец победы». На Востоке столь высокими прозвищами, как известно, не кидаются. С маленьким войском рабов Бейбарс отомстил монголам за судьбу своего народа: разбил их на земле Египта. Движение орды на юг захлебнулось в ее собственной крови.

Мамелюки спасли древнюю страну пирамид, и на правах сильнейшего Бейбарс сел на ее трон. За 17 лет владычества он завоевал и земли Палестины, и Сирии, потом на троне Империи мамелюков его сменил половецкий же раб Калаун, династия которого правила еще 103 года. Потом во дворец пришла династия мамелюка Баркука, но уже не чистого половца, а черкеса. Новые 135 лет та же рука правила в Египте. Лишь в позднем средневековье половцы окончательно потерялись, став частью арабского народа... Приток рабов с севера иссяк.

 

Печальны и кровавы «половецкие» страницы истории кумыков. Но они были! За них заплачено сполна. И тем непонятнее позиция официальной науки, утверждающей, будто только в XIII веке мы, кумыки, появились как народ. Что же, раньше нас не было?! Выходит, у нас нет ни традиций, ни обычаев, потому что у нас нет предков?!

...С гор уже потянуло вечерней прохладой, когда на дороге из Владикавказа показались русские солдаты. Конные и пешие, вереницей подходили они к Аксаю. В ауле их приходу не удивились: все знали, Россия пошла войной на Кавказ. Начинался 1817 год.

Ничего, кроме презрения, не увидели завоеватели в Дагестане. Конечно, это сильное оружие, но его мало, а другого в Аксае не было. Кинжалы и сабли пушкам и ружьям явно уступали. Мудрые аксайцы затеяли игру с превосходящим врагом: они по примеру своих предков взяли тактику заманивания, выжидания, вынужденного мира. Точно как половцы!

Неизвестно, кто предложил эту единственно верную тогда тактику, может быть, даже и мой прапрадедушка Абдурахман, он был военным и к тому же далеко не последним человеком в Аксае.

До 1825 года вынужденный нейтралитет кое-как соблюдался. Аксайцы молчали, стиснув зубы. Однако в этот год гости почему-то почувствовали себя уже хозяевами Аксая, стали приказывать. Такого терпеливые кумыки не перенесли.

Не исключаю, что случилось все в доме отца Абдурахмана, имя которого Асев, если, конечно, я не ошибаюсь. Гости опять что-то нагло позволили себе. В руках муллы Аджи блеснул кинжал — и в России на двух генералов стало меньше.

Подоспевшие солдаты вскинули смельчака на штыки, но и аульцы не оплошали — вмиг вырезали врагов до единого. Оскорблений в Дагестане не прощают.

Забурлил окровавленный Аксай, днем и ночью все ждали ответного хода русских. И генерал Ермолов сделал его — казаки стерли аул, перерубили бы и его жителей, но «татары», как тогда русские называли кумыков, скрылись в густых зарослях камыша, которые начинались за аулом и тянулись на много верст по Кумыкской равнине.

За аксайцами даже погони не послали. «Сами, как собаки, сдохнут от малярии»,— решили казаки, поворачивая коней.

Не сдохли. Выжили. Нашли сухое место среди болот, построили из самана дома, разбили пашни и каждый год отвоевывали у камыша пространство. Новый аул тоже назвали Аксаем.

Я довольно точно могу описать местность и сам аул тех лет, кое-что знаю о его жителях. Откуда? От Михаила Юрьевича Лермонтова. Он бывал в Аксае. И жива молва, будто Бэла — наша, аксайская. Она вполне могла быть сестрой Абдурахмана, а Азамат — его братом... Что делать, родственники бывают всякие.

И то, что Максим Максимыч и Печорин жили в крепости неподалеку, тоже вполне соответствует действительности. Я нашел название крепости — Ташкечу.

«Крепость наша стояла на высоком месте, — вспоминал Максим Максимыч, — и вид с вала был прекрасный: с одной стороны широкая поляна, изрытая несколькими балками, оканчивалась лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где за ней дымились аулы, ходили табуны; с другой — бежала мелкая речка, и к ней примыкал частый кустарник, покрывавший кремнистые возвышенности, которые соединялись с главной цепью Кавказа».

Все так. Те же широкие поляны, изрытые балками, мелкая речка Аксай, кустарник. Я тоже видел их, правда, не из седла лошади, а из окна автомобиля. Любезные аксайцы возили меня к развалинам крепости.

Однако леса, что тянулся, по словам Лермонтова, до самого горного хребта, не было. Это весьма важная деталь, отсутствие ее смущало. Честно говоря, не верилось, что в сухой выжженной степи, окружающей Ташкечу, когда-то рос лес, уж слишком пустынная здесь ныне природа.

Но уже позже, в Москве, в библиотеке, я убедился: сомнения напрасны. Вот что писал о тех местах один путешественник в начале XX века: «Входите вы в старый буковый участок леса, вас сразу же охватывает какая-то сырость и темнота. Громадные буки стоят, заслонив собой небо непроницаемым пологом и не допуская солнечные лучи...» Буковые леса чередовались с ореховыми рощами.

Вырубили, оказывается, сейчас эти дивные леса. Лишь кое-где остались одинокие белолиственницы. Озер, лиманов, болот, плавней, где охотился Печорин, тоже нет — «великая масса живности» исчезла.

В общем, экологическая катастрофа пришла на землю Аксая. Это теперь, а тогда, в прошлом веке, аксайцы жили среди другой природы и по другим законам, уважая традиции предков. Эх, если бы нынешние кумыки помнили запах емшана, белой горькой полынь-травы с далекого Дешт-и-Кипчака, запах, который будоражит кровь (по себе знаю) и лишает покоя, то не позволили бы никому уродовать свою землю.

Ему ты песен наших спой,

Когда ж на песнь не отзовется,

Свяжи в пучок емшан степной

И дай ему — и он вернется.

Это Майков. Строки, напутствие гонцу, поэт вложил в уста половецкого хана Сырчана, который звал брата Отрока вернуться в родные степи.

И опять вернусь к аджиевскому роду. В начале 30-х годов мой прапрадедушка Абдурахман женился, красиво женился, как положено, царская получилась свадьба. Сколько у него было жен? Не знаю. Не больше четырех разрешает Коран. Как звали старшую жену? Тоже пока точно не знаю, в семье называли ее Кавуш, она была из рода Тарковских, дочерью кумыкского шамхала. Царя, значит.

Об этих моих родственниках нельзя не сказать. Их род идет от шестого сына Чингисхана, Шамхал первым в Дагестане принял высший титул российского дворянства. В их родовой аул Тарки приезжал Петр I. К сожалению, род этот вымер в советское время. Выдающийся кинорежиссер современности, кумык Эндрей Тарковский был последним шамхалом.

Абдурахман Аджиев с княжной Тарковской славно прожили жизнь. В Аксае у них родился мой прадедушка Абдусалам.

Братья Аджиевы, как положено настоящим мужчинам, стали воинами. Они служили в российской армии, потому что согласно Гянджийскому трактату, подписанному в 1835 году Россией и Персией, кумыки, жившие на землях от Сулака до Терека, стали относиться к России, а другие, жившие к югу от Сулака, — к Персии.

Далеко не безусым юношей Абдусалам надел свой офицерский мундир. До службы он закончил Каирский мусульманский университет, ходил в Мекку. Он был одним из образованнейших людей в Дагестане. Умный, рассудительный. Настоящий мюалим. Так что служба до поры до времени шла успешно.

У прадедушки была очень твердая и уверенная рука, три великолепных офицерских креста — лучшее тому подтверждение. Противника он рубил до седла. Точно так же поступал и его младший брат — Абдул-Вагаб.

Братья были гренадерского роста, а понятие о чести и верности жило в их крови. За искусство воина и за высочайшую порядочность братья Аджиевы служили в Собственном Его Величества конвое. Так «кумыкское» исследование привело меня из Аксая в Санкт-Петербург, к тайнам императорского двора...

Собственный Его Величества конвой сформировали в 1828 году из кавказских горцев, среди них значился генерал Асев Аджиев, мой прапрапрадедушка. Но это формирование конвоем еще не называли, по документам он значился лейб-гвардии кавказско-горским взводом. Этот взвод сразу же получил права и преимущества старой гвардии.

С 1832 года в состав конвоя вошла команда казаков, «храбрейших и отличнейших», как записано в приказе. К 1856 году в конвое значилось четыре взвода... Понимаю, конвой — тема отдельного разговора, и чтобы пока не углублять его, вновь сошлюсь на правдивый Энциклопедический словарь того старого, доброго времени.

«В 1856 году конвой был переформирован, причем были образованы: 1. лейб-гвардии кавказский эскадрон Собственного Его Величества конвоя, из четырех взводов: грузин, горцев, лезгин и мусульман. Команду (взвод) грузин повелено было комплектовать из православных молодых людей знатнейших княжеских и дворянских фамилий Тифлисской и Кутаисской губернии; горцев — из знатнейших и влиятельнейших горских семейств; лезгин — из знатнейших аджарских и лезгинских фамилий Прикаспийского края; мусульман — из почетнейших фамилий ханов и беков Закавказья...» Конвой относился к Императорской главной квартире.

Братья Аджиевы одно время командовали взводами конвоя. Абдусалам охранял императрицу Марию Александровну.

Среди других в конвое служил персидский принц Риза-Кули-Мирза, и, судя по всему, у Аджиевых были с ним очень дружеские отношения, иначе как объяснить, что родной брат персидского шаха женился на сестре Аджиевых; в 1873 году он был «отчислен из конвоя с производством его в полковники» — так написано в приказе, который мне удалось найти в делах конвоя, что хранятся в Военно-историческом архиве.

Породнились Аджиевы не только с персидским шахом, что, впрочем, не считалось тогда чем-то из ряда вон выходящим. Просто люди жили, общаясь с равными себе. Одну из дочерей — прекрасную Умайдат — прадедушка Абдусалам отдал за лезгинского хана Бейбалабека Султанова из аула Ахты.

И сразу же ложное представление, вбитый в сознание стереотип рисуют нам этакого дикаря с южнодагестанских гор. Напрасно. Хан закончил Сорбонну и почти 15 лет жил с молодой красавицей женой в Париже, где имел врачебную практику.

Нет, Кавказ никогда не был диким, отсталым краем, там жила своя, очень высокая культура, которой подчинялись все люди, будь то князь или простой чабан. Строгое понятие чести, святые чувства к традициям, к предкам позволяли называть всех кавказцев настоящими кавказцами, к какому бы народу они ни относились.

...После убийства царя в 1881 году конвой распался.

Прадедушку из Санкт-Петербурга отправили начальником далекой крепости Назрани, которая находилась в Чечне, вблизи родного Аксая. Следом полетело письмо о тайном надзоре. Хотя надзирать и не требовалось — Абдусалама все знали как абсолютно честного человека. Поднадзорную должность полковник Аджиев быстро оставил и, благо было высшее мусульманское образование, занял место наиба в большом кумыкском селении Чирюрт. Почему он не захотел жить в Аксае? Догадываюсь, были на то причины.

Видимо, раздражали местные нравы. Он до боли стискивал зубы, когда узнавал, что родственники заставляли его молодую жену доить корову или печь хлеб. И она доила, пекла, как того требовал обычай повиновения младших старшим. Доила, засучив кружевные манжеты, выписанные из Парижа. Пекла, сдабривая тесто слезами... Но не для того же Абдусалам украл свою Батий и приехал в Аксай.

Можно предположить и другое. Батий прекрасно владела французским, английским, русским, хуже кумыкским. Для чеченской девушки вполне неплохо! Она много читала. И любое замечание она, плохо знавшая кумыкский быт, воспринимала как оскорбление. «Представляешь, — наверняка возмущалась она, — он поправляет мое русское произношение, забывая, что я первая на Кавказе узнала, что такое «завалинка»...» Словом, Аксай хоть и назывался самым культурным кумыкским аулом, но не всем он казался таковым. Мой прадедушка, помнивший еще петербургские будни, так и не прижился там.

Какая-то неземная, нечеловеческая сила была в нем, о таких людях говорят, они помечены Аллахом. Когда он шел по улице, прохожие отворачивались или прятались. Рассказывают, однажды на него набросилась огромная кавказская овчарка, но он ни на шаг не отошел, а лишь посмотрел на нее своим тяжелым взглядом. Бедный пес припал к земле и, жалобно скуля, пополз прочь. А прадедушка спокойно пошел дальше.

Своим уверенным спокойствием и рассудительностью он подавлял окружающих, подчинял их себе, иных приводил в трепет. Его боялись. И тайно не любили, остерегаясь явно выразить свою неприязнь.

Абдусаламу вскоре показался тесным и Чирюрт. Он с семьей переехал в Ростов, потом вновь вернулся в Дагестан. После Петербурга жилось неуютно. Прадедушка ведь по-прежнему был абсолютно безразличен к славе, к деньгам, к богатству. У кумыков вплоть до XX века в почете был человек, точнее — его происхождение, а не тугой кошелек. Князь мог быть беднее чабана, и это никого не смущало. Он — князь. И этим сказано все. Больше всего кумыки боялись не бедности — позора.

Сесть в арбу, хозяин которой низкого сословия, почиталось за величайший стыд. Или — в присутствии других сидеть возле своей жены. Или — входить на кухню... И тут существовал целый свод неписаных законов и правил.

И не приведи Аллах, если князь, даже случайно, выполнит какую-то работу по дому или по хозяйству, для этого были люди, целые сословия чагаров, терекеменцев и холопов. Позор в первую очередь ложился на них, не сумевших вовремя помочь князю, у которого были свои обязанности перед народом.

В кумыкских аулах общество прежде очень строго делилось на сословия. После князей шли сала-уздени — профессиональные воины, которым тоже запрещалось работать, они в мирное время оберегали княжескую особу от всяких неприятностей.

В этом делении общества на сословия кумыки повторили половцев, с той лишь разницей, что сала-уздень у тех назывался мурза или дивей-мурза. Но обязанности их абсолютно совпадали, как, впрочем, и у всех других сословий.

И вот что любопытно, что заставляет задуматься — среди кумыков самым большим позором считалось продавать, делать бизнес, как сказали бы сейчас. Прикасаться к деньгам, особенно детям, запрещалось. Для этого кумыки пускали к себе в аулы евреев, к тому же неплохих ремесленников, и талышей, отличных огородников. Скот пасли горцы — тавлу...

Для уважающего себя кумыкского князя хорошим делом считалось умение добыть военные трофеи. Тоже ведь уметь надо! Красиво ограбить проезжающий караван, изящно увести у казаков табун лошадей — разве не достойное занятие для уважающего себя мужчины?

Правда, потом награбленное принято было дарить гостям, друзьям, родственникам направо-налево, и у удачливого грабителя — «ценителя прекрасных манер» — ничего не оставалось... Обычай, идущий из глубины веков.

И столь же давняя традиция — невольницы. Сластолюбцы еще в XIX веке покупали их ради первой расправы, в Эндрей-ауле существовал даже специальный рынок, куда свозили невольниц со всего Кавказа. Потом рабыню принято было отдавать за холопа или отпускать на все четыре стороны, если была на то ее воля... Мне рассказывали, что прадедушка Абдусалам не отворачивался от этого древнего обычая. И в 70 лет его огромное сердце было столь пылко и нежно, что в нем умещались даже юные красавицы, среди них — внучка Шамиля, ставшая четвертой женой прадедушки.

Лихой конь, сокол, гости, подарки, праздники, заварушки и, конечно же, женщины заботили иных князей куда больше, чем плодородие земель. То был верх самодовольства, но ради него стоило и пожить.

Природа давала свои плоды, приносила хорошие доходы, им радовались. Слава Аллаху, подарившему миру день и ночь: деления на богатых и бедных у кумыков прежде не было. Для всех был день, отмеренный Всевышним, — у кого-то светлее, у кого-то темнее.

Богачом звали только человека с широкой душой, в которой есть место родственникам, друзьям и гостю, конечно. Богач — это человек, у которого море мыслей и чувств, к нему, как к роднику, тянулись люди. Прадедушка Абдусалам — по кумыкским меркам — считался богачом.

Особого состояния у него не было, но почтение людей было — в любом доме, начиная от шамхала, радовались ему, как великолепному собеседнику. А что еще для доброго человека надо?

 

В 1902 году, в канун своего 70-летия, Абдусалам Аджиев, человек, склонный к философским размышлениям, часто задумывавшийся о смысле жизни, поехал в Ясную Поляну, к другому склонному к философским размышлениям человеку, подарил ему бурку. Они беседовали. От Льва Толстого прадедушка второй раз пошел в Мекку...

В Аксае без галош ходить плохо, особенно после дождя. Улицы не асфальтированы и даже не замощены. Благо дожди здесь не часто.

Наш родовой аул уже не кумыкский. Ничейный, как бездомная собака, ютится он в степи. Понаехали в него отовсюду. А кумыков — кого выселили, кто сам уехал. В Дагестане не осталось ни одного кумыкского района! Все уничтожили.

Не поют теперь песен в наших аулах, другая там слышится речь. В Аксае, правда, пока еще сохранилось несколько кумыкских кварталов, где хоть какое-то подобие прежнего — чисто, ухожено, аккуратно. А так — грязь кругом. И вонь. «Вах, не знали, что такая дружба народов получится», — от души сказал мне один аксакал.

А еще в нашем ауле сохранилась центральная площадь и старинная мечеть, в которую ходили прадедушка Абдусалам и прапрадедушка Абдурахман. Правда, дом их мне никто показать не смог — забыли или не хотели разочаровывать?

Около мечети стояли сегодняшние аксакалы — босоногие мальчишки тех далеких времен, когда приходил сюда, в мечеть, мой прадедушка. Я смотрел на них, на почтеннейших аксакалов, с особой любовью и уважением — они ведь жили уже тогда, в его время; они несут в себе крупицу его времени. Счастливые.

Аксакалы стояли в черных папахах, в черных одеждах, все в мягких кожаных сапогах и узконосых галошах. Они стояли так же, как когда-то их отцы и деды, и так же неторопливо, с достоинством беседовали.

По площади бегали куры, две коровы медленно пощипывали куст. И если бы не наша машина, оставленная у моста, то вполне можно было подумать, что XIX век давно ушел, а XX так и не наступил в Аксае.

— Салам алейкум.

— Ваалейкум салам...

Ни о дедушке, ни о прадедушке никто, конечно, ничего не помнил, но все вдруг очень оживились, вдруг стали смотреть на меня и пришептывать: «Ах-вах-вах».

Мое московское невежество! Какой позор, разве так — с налету — разговаривают с аксакалами да еще на столь деликатную тему...

Дорогие аксайцы, по-настоящему воспитанные люди, долго не раздумывая, повели меня в фотоателье, оно рядом, в сарайчике, сфотографировали, а потом показали старинное кумыкское кладбище, которое подходило к самой реке и было очень запущено — осталось всего два-три памятника на заросшей бурьяном земле. В бурьяне возились овцы и куры.

На одном из памятников по истертым русским буквам узнал, что здесь покоится тело князя Мирзы, убитого в 18... Рядом стоял женский памятник, но стоял безмолвным — все буквы стерлись.

У кумыков на кладбищах издалека видно, где похоронен мужчина, а где женщина — по форме памятника. На мужских — обычно вырезают шар. Если же умирает очень знатный человек, над его могилой укрепляют флажок или устанавливают мавзолей.

В конце кладбища, за кустами, в сокрытии от глаз мирских,— зиярат, значит, святое место. Войти туда разрешено не всякому, Аллах покарает неверного, если он только подумает приблизиться.

Откинув калитку на пыльный плетень, мы, как положено, прочитали молитву и лишь тогда тихо вошли. Разговаривать нельзя.

Зелень. Два мавзолея. Несколько могил. Здесь вечный покой самых из самых почетных аксайцев. Один из них был помощником Шамиля, его правой рукой. Перед каждой могилой мы читали молитву... И я удивился, как же много здесь Аджиевых — за всю жизнь не встречал столь часто свою фамилию.

Но ни могилы дедушки, ни могилы прадедушки здесь не было. Их покой, не в Аксае...

Абдусалам умер в 1929 году, многое перевидев за свои долгие 96 лет. Умер в Темир-Хан-Шуре, ставшей уже Буйнакском. Тихо схоронили его, потому что и жил он тихо в скромном доме по улице Дахадаева. Я видел этот дом, потом его занял муфтий.

Как мне говорили, в последние свои годы прадедушка целыми дня-: ми читал. Он разговаривал с книгами, словно с живым душами из другого мира, — ведь гости теперь заглядывали в дом крайне редко.

Главным собеседником был, конечно, Коран. А еще, среди других, — журнал «Вокруг света», его выписывали и хранили с сытинских времен.

Утомившись от чтения, прадедушка каждый день выходил на прогулки: одну продолжительную и две короткие. В черной черкеске, в папахе, верх которой отделан красным, в мягких сапогах и обязательно с тросточкой, он всегда, неизменно, в любую погоду совершал свой моцион. Его высокая, по-офицерски стройная фигура появлялась на бульваре в одни и те же часы, по нему сверяли время.

А вот в мечеть он ходил крайне редко — не мог слышать полуграмотное чтение и толкование Корана. Его ушам были чужды слова и голос новых мулл, которые пришли на место старых служителей мечети. Прадедушка молился теперь только дома, в тиши общаясь с Богом.

Дома он всегда надевал на голову изящную турецкую феску, всегда требовал, чтобы на его столе стояли цветы — лучше всего незабудки, — и всегда строго соблюдал обычаи.

Он умер, так и не поняв, за что расстреляли стольких кумыков — его родственников и друзей, которые не совершили абсолютно ничего предосудительного, а, наоборот, были очень порядочными людьми. Или — почему запретили учиться его внукам, моему отцу и дяде? (Они, правда, потом выучились на инженеров, но не в Дагестане и прожили жизнь вдали от него.) Или — почему... О-о, сколько же этих «почему» обрушилось на несчастного прадедушку!..

По счастливой случайности его самого не тронули. Нет, не из-за возраста и седин пощадили его. Тогда стреляли и в стариков, и в младенцев.

 

У него в доме подпаском долго жил сирота, брошенный родителями тавлу, по имени Махач и по фамилии Дахадаев. Чем приглянулся прабабушке Батий этот мальчишка с огромным лишаем на голове? Прабабушку не случайно называли ясновидящей, она вырастила на кухне доброго человека, дала ему денег на учебу — на добро он ответил добром.

Став наместником новой власти в Дагестане, Махач (Его именем названа Махачкала, бывший порт Петровск, столица Дагестана.) выдал Аджиевым «охранную грамоту»: чья-то заботливая рука переписала послужное дело Абдусалама, перепутав даты, события, имена, а чьи-то мудрые уста нашептали о каком-то мифическом турке, от которого якобы идет наш род.

Даже фамилию нам специально перепутали. Правильнее, по кумыкской традиции, мы должны были писаться Асев-Аджиевы, как все другие наши родственники... Нет, только благодаря Аллаху мы выжили — он наградил наш род прабабушкой Батий.

Правда, выжили в беспамятстве, забыв язык, обычаи, традиции кумыков (о себе говорю!). Чего ждать от жизни вдали от Родины? От своего народа? И все-таки. Заговорил же во мне голос крови. Надеюсь, заговорит он и в моих сыновьях.

...Я даже вздрогнул, когда недавно в Военно-историческом архиве нашел бумаги, написанные рукой Абдусалама, — точно такой же почерк у моего сына, который тоже гренадерского роста, служил в армии и тоже в конвое. Невероятное стечение обстоятельств! Однако сегодняшний конвой охраняет заключенных. Службу не выбирают, ее назначает судьба...

Поиски корней своих я непременно, несмотря ни на что, буду продолжать — ведь это и есть открытие себя самого. Человек должен заботиться о своих корнях, иначе засохнет яблоня, исчезнет народ.

Мурад Аджиев

 

Моя робинзонада. Часть I

На фотографиях — группа участников экспедиции «Полярный Робинзон-90». Каждый из них, кроме приехавших из Чехо-Словакии и Румынии, проходил конкурс под девизом: Алексей Шеметов — «Знахарь», Артур Лузгин — «Хо». Роман Грищенко — «Никита». Владек Шафранек, Даниил Захаров — «Дикий». Как мы уже сообщали в первом номере журнала, лучшим дневником участников экспедиции признан дневник Алексея Шеметова, учащегося ПТУ из Мурманска. Публикуем его с некоторыми сокращениями. Свой дневник Алексей начинает с рисунка знака клуба «Полярный Одиссей» и описания тех летних дней прошлого года, что предшествовали робинзонаде.

С вершилось! Невероятно, но факт! Я прошел, прошел во второй тур... Впрочем, радоваться буду, когда (и если) пройду остальные испытания, когда стану Робинзоном. Интересно, чему будет отдаваться предпочтение при отборе? Но глупо, наверное, делать себя под это предпочтение... Стоит определить свою линию и придерживаться ее до конца.

 

В письме, где сообщалось о моем отборе, предлагалось взять с собой пенополиуретановый матрац и все, что считаю необходимым, самому выбрать одежду. Довольно-таки божеские условия... Что же я считаю необходимым? Матрац, название которого даже выговорить без запинки трудно,— это роскошь, его можно заменить чем угодно. Буду отталкиваться от первого условия конкурса: продержаться 30 суток с минимумом запасов... Эх, как далеко это от настоящей робинзонады! Идти на остров с твердой уверенностью, что через месяц ты вернешься, и идти на остров, не зная, когда вернешься,— это громадная разница, которая меняет буквально все с самого начала и в корне... Вспоминаю историю американского писателя-фантаста Роберта Хайнлайна. Повесть «Туннель в небе». Там тоже забрасывались ребята на необитаемую планету, где им необходимо было продержаться несколько недель. Перед забросом им предлагалось выбрать любое снаряжение. Так вот, интересен их выбор экипировки, оружия. Чтобы выжить на планете, важно чувствовать себя не королем природы, у которого в руках сила против любой опасности. Это быстро притупляет бдительность. Важно именно чувство страха, когда нервы человека на пределе, когда ожидаешь нападения в любой момент с любой стороны, важно быть не над природой, важно быть ее рядовым. В итоге герой берет с собой лишь два ножа. Пожалуй, из этой повести можно извлечь и что-то для себя.

Второе условие конкурса, не менее важное, на мой взгляд, — не просто ворваться в природу острова, отбыть там 30 суток и вернуться. Надо постараться слегка раздвинуть стройную экологическую цепь острова, вставить в нее новое звено под названием Homo sapiens и по истечении месяца вернуть все на место. В этом, пожалуй, главное отличие от истории Даниеля Дефо, где все сводилось к простому выживанию в экстремальных условиях.

Итак, главное — выжить, избежать лишений, поладить с природой и пережить как можно больше приключений. Вероятно, все это и будет в итоге критерием победителя. В поисках приключений нужно будет исколесить остров вдоль и поперек, а это возможно лишь с максимально облегченной одеждой и ношей. Выходит, одежду надо подбирать легкую, теплую, удобную и по возможности непромокаемую. Запасы... Прежде всего топор, нож, котелок, огонь. Пожалуй, еще компас. Из мелочей — шило, моток ниток, рыболовные снасти. Об охоте пытаюсь не думать, но, видимо, придется. Лук и стрелы? В детстве был профессионалом в стрельбе из лука, придется вспомнить былое, тряхнуть стариной...

Пошел в библиотеку. Выписывал названия съедобных растений. Думаю еще наметить хотя бы приблизительно предполагаемый ассортимент грибов. Стоит, наверное, почитать и о ягодах. Если условия конкурса позволят, обязательно возьму запас соли. В лекарственных растениях стоит сделать особый упор на ранозаживляющие. Фактически, чтобы все это изучить, мне надо дневать и ночевать в библиотеке. Тут уже никакого намека на робинзонаду. И все-таки заставил себя выписать и запомнить самое основное. Узнал, что в сушеном виде грибы теряют многие ядовитые вещества...

Боюсь за свои знания радиотехники. Неоднократные порывы собрать солидный радиоприемник так и не увенчались успехом, а толстая папка всевозможных электронных схем — от элементарных сирен до компьютеров — по сути, мертвый груз. Туристские мои навыки тоже, как говорят, не фонтан. Ни в какие турпоходы я не ходил, никаких туристических клубов не знаю, до всего доходил самоучкой. Вполне возможно, сляпаю что-нибудь не так. Впрочем, робинзонада — это не турпоход, это робинзонада. В ней каждый основывается на собственном опыте, он у меня есть, это главное.

...Думал о том матраце, который предлагается взять с собой. По-моему, здесь какой-то подвох. Не есть ли этот матрац основной или один из первых факторов отбора (какие, однако, эпитеты для несчастного матраца)? Несомненно, кто-то отсеется — либо тот, кто взял матрац, либо тот, кто не взял. Прямо-таки Гамлет — Робинзон: «Брать или не брать?..» По-моему, хороший кусок обычной клеенки, больше пригодился бы на острове.

Как всегда, ответ дала практика.

Ходил в сопки потренироваться. Брал только спички, топорик, нож. Ножом ни разу не воспользовался, спичек на два костра использовал три штуки. До лета здесь в общем-то еще далеко, природа только пробуждается. Все, что смог найти в пищу,— это масса прошлогодних ягод. Подобрал пустую, брошенную кем-то бутылку, основательно вымыл ее в ручье, наполнил, хотел выпить, но вовремя углядел в воде какие-то живые организмы. Подумал, как их удалить. Заметив, что они стремились вниз, к земле, зажал горлышко пальцем, перевернул бутылку вверх дном и подождал, пока вся нечисть соберется возле моего пальца. Убрал ее, вылил немного воды, и в бутылке осталась вполне сносная чистая вода. Для верности разбавил ее соком ягод. Жажду утолил мгновенно.

Вернувшись домой, понял, что коврик все-таки нужен: чувствую, схлопотал хорошее воспаление десны. По ночам концентрирую на этом месте жизненную энергию, как учит восточная медицина. Кажется, процесс воспаления приостановился.

Старые сапоги совсем рассохлись. Набил ими солидную мозоль. Хорошо бы достать вибрамы — походные ботинки. Говорят, отличная вещь, но где их купишь? Да и денег нет. Впрочем, не беда. Помнится, дед учил делать лапти. Если уж с лыком будет туго, вполне можно обойтись простой корой да ровными ветками для элементарных деревянных сандалий. Нужно будет просто закупить пару мотков капроновых ниток. У знакомого альпиниста одолжил, не выдержав, злополучный коврик. Немного отоварился — купил новый рюкзак и небольшой котелок.

Что-то ждет меня впереди... Листал астрономический календарь — потрясающе! 22 июля будет полное солнечное затмение. Увидеть такое, сидя на необитаемом острове в Белом море...

Интересно наблюдать реакцию людей, которые узнают о целях моей поездки в Петрозаводск. По-моему, это многое говорит о собеседнике как о человеке. Ребята моего возраста, как правило, встречают известие о робинзонаде потоком шуток и острот. Тут же составляют предполагаемый сценарий дневника: «День 20-й. Дожевал последние шнурки. День 21-й. Взялся за ботинки. День 22-й. С ботинками покончено...» — и так далее. Чем младше собеседники, тем больше в шутках слышна нотка зависти. Почтенные взрослые в открытую спрашивают: «Зачем тебе это надо? Жил себе и живи спокойно, думай о будущем...» Родители мои тоже не исключение. Как правило, в таких случаях спорить бесполезно. Интересно, что первый аргумент «против», который они выдвигают, — это: «Зачем тебе нужна тридцатидневная голодовка?» Будто весь смысл существования состоит в том, чтобы набить желудок. Иногда даже доходило до смешного: «А где ты там будешь спать? А вдруг заблудишься?» Поначалу я спорил, доказывал, что вся прелесть робинзонады именно в этих трудностях и лишениях, что жизнь в комфорте глупа и бесполезна, но потом понял, что человек, всю жизнь проживший в тепле города, человек, который никогда не проваливался под лед в ледяную воду, не был покусан муравьями и опален горячим солнцем, никогда меня не поймет и не откажется от пышного торта, чтобы съесть полусырую-полусгоревшую картофелину из костра... Таких людей не убедить даже в том, что лесная среда для человека более естественна, нежели городская, потому что люди вышли из леса и должны вернуться туда (не в такой, конечно, экстремальной форме, как робинзонада). Плохо, что этих людей большинство, и не дай Бог единицам «безумцев приключений» приобщиться к этому большинству.

День первый. 8 июля. Воскресенье.

Итак, я на острове, отрезанный от всего мира. После продолжительных скитаний на моем корабле по бушующему морю Белому я потерпел крушение у скалистых берегов этого острова и оказался на нем вместе со своим другом... Или — мой утлый плотик после крушения в открытом море большого судна наконец-то нашел свое пристанище здесь, на этом необитаемом острове, населенном неведомыми птицами и зверями... А если серьезно, то сегодня утром меня и моего собрата по робинзонаде Артура Лузгина высадили на западном, каменистом берегу вытянутого, как стрелка компаса с юга на север, острова Абакумиха. Старый баркас остановился от берега метрах в ста. Мы перебрались в синюю моторку «Кемь-Каяни», возбужденные приближением долгожданного события, держа в руках завернутые в плащ-палатку НЗ и наш минимум запасов. И вскоре уткнулись в серые валуны Абакумихи.

Немного поразмыслив, решили идти на южную часть острова, более лесистую и крутую, к которой примыкал еще один крохотный островок, состоящий в основном из громадных валунов. Между Абакумихой и островком тянулась песчаная коса, образуя две небольших бухты и вполне сносный пляж. Но нас привлекло не только это. Еще на подходе к Абакумихе один щетинистый мужичок, вероятно, из команды баркаса, пространно намекнул, что этот островок будет нам очень интересен. Все попытки вытянуть из него еще что-нибудь не увенчались успехом. Предстояло выяснить ценность островка самим.

Мы обосновались у небольшого давнишнего очага в южной части Абакумихи. И тут же решили обследовать побережье.

Остров Абакумиха оказался невелик, мы обошли его часа за три. Северный берег представлял собой монолитную пологую стену серого камня. «Ни ложбиночки пологой, ни тропиночки убогой». Этот берег можно было бы окрестить Берегом смерти, если бы не пернатые. На каждом шагу мы вспугивали стаи уток и чаек. Правда, взлетали они на изрядном расстоянии от нас — не метнуть ни камня, ни топора. В одном месте я даже загнал в воду тюленя. Заметил его, лишь когда подошел почти вплотную: серый, округлый, он мало чем отличался от окружающих камней.

Каменистые откосы, отвесные стены, скальные уступы окаймляли почти все побережье острова. Растительность была лишь в центральной части и подходила почти вплотную к морю только на южной стороне.

По дороге, вспоминая наставления инструкторов, мы собирали, так сказать, следы антропогенного воздействия. В результате возле очага оказались старая лыжа с порванным креплением, детский пластмассовый пароходик, розовая ножка куколки, кожаный порванный сапог, масса поплавков от сетей и так далее. В чем, в чем, а в следах человека на Абакумихе недостатка нет! К тому же во время обхода мы установили, что весь берег буквально усыпан бревнами и досками, вероятно, оторванными где-то от пирсов и принесенными сюда морем.

Окинув взглядом завалы бревен, мы решили ставить сруб. Дело не легкое, особенно в первый раз. Перетаскав около двадцати бревен, взялись за топор. Я моментально набил себе мозоли от резиновой ручки топора. У Артура были перчатки. Проработав около пяти часов, мы поставили только треть сруба, но устали изрядно, тем более что последнюю ночь почти не спали. Решили немного отвлечься и занялись проблемой: чем бы пообедать? Артур, раздевшись, вошел в воду залива в надежде отыскать желто-бурые длинные листья ламинарии, которые можно употреблять в пищу сырыми. Я же, заострив тонкую палку, гордо окрестил ее гарпуном и отправился за рыбой. Но увы! Рыба замечала меня раньше, чем я успевал воткнуть в нее свой гарпун. Артур, набрав листьев ламинарии, развесил их на ветвях и спустился к воде отмыть от грязи стеклянную банку, найденную на северном берегу Абакумихи. Закинув свой гарпун подальше, я вернулся к очагу и принялся за огонь. Через несколько минут услышал голос Артура. Оказалось, он наткнулся на заросли мидий-ракушек. Питательнейшая вещь. Через несколько минут мидии варились в котелке с морской водой, и еще через несколько минут мы их с аппетитом поглощали.

Во время осмотра острова я сорвал несколько желтых веточек зверобоя. Нарвав еще брусничных листьев, разложил травы на плащ-палатке, а Артур, взяв котелок, отправился на поиски пресной воды вдоль западного побережья. Там, где начинался северный монолит, мы в расселинах видели множество луж с водой, вполне пригодной для питья. Вскоре Артур вернулся. Пахучий зеленоватый отвар был приготовлен в течение двадцати минут.

День был на исходе. Настала пора позаботиться и о крыше. Быстро соорудив навес из досок и клеенки, мы покрыли его плащ-палаткой, перенесли под навес все вещи, которые могли намокнуть, и улеглись спать. Тотчас нас окружил писклявый рой комаров... Так закончился наш первый день на острове Абакумиха.

День второй. 9 июля. Понедельник.

Проснувшись в полдень, сварили оставшиеся от вчерашней пирушки мидии. Несколько штук отложили в сторону. Еще вчера появилась мысль попробовать половить на них рыбу. Снасти у нас были, удилище я быстро вырубил из сухой сосенки, и Артур отправился на промысел. А я взял котелок и пошел за водой на примыкающий к Абакумихе островок. Во время вчерашнего беглого обследования мы видели там лужицы пресной воды; островок был гораздо ближе, чем то место, где Артур брал воду. Обойдя пару луж, я заметил несколько маленьких и вполне чистых водоемчиков, что цепочкой тянулись к морю. Кое-где на голом камне можно было различить узкую темную бороздку стекающей воды. Так вот в чем ценность этого островка! Здесь били самые настоящие пресные ручьи. Теперь мы были фактически освобождены от ежедневного хождения по камням Абакумихи за километр от дома. Вернувшись, я бросил в котелок несколько кристалликов марганцовки, отпил немного и принялся за работу.

Артур вернулся ни с чем, сказав, что в прозрачной воде его удилище легко заметить. Снова принялись за строительство дома. Перчатки на сей раз поделили. Было очень жарко. Каждые полчаса я спускался к морю, чтобы намочить верхнюю одежду. В первый день я неосмотрительно снял с себя почти все, и теперь плечи мои изрядно горели.

Когда уже близился прохладный комариный вечер, с Артуром случилось ЧП. Работая топором, он после какого-то неловкого удара вонзил лезвие в ладонь левой руки. Мягкая плоть была рассечена почти на сантиметр в глубину. Крови было немного. Артур держался на редкость спокойно. Я быстро вскрыл пакет с медикаментами, извлек бинт, ампулы с йодом. Обработав рану, наложил тугую повязку. Рана была не из легких, поэтому, немного поспорив, решили сделать вызов.

В снаряжении, которое нам выдавалось при высадке, были две ракеты, подобные новогодним хлопушкам, но гораздо больших размеров. С замирающим от волнения сердцем я вышел на берег моря, поднял ракету, рассчитав на глазок угол наклона против сильного ветра. Красный огонек с шипением взвился вверх, оставляя сизый, быстро уносимый ветром след. По нашим расчетам, прийти к нам должны были не раньше, чем через полчаса. Чтобы не терять время даром, я продолжил работу.

...Эти строки я пишу поздно вечером, плача от дыма и отмахиваясь от комаров. Артур с перебинтованной ладонью сидит рядом. Никто к нам так и не приехал, не прилетел и не приплыл. Вероятно, наш сигнал просто не заметили. Что ж, может, это и к лучшему. У нас еще есть одна ракета, но стоит ли ее использовать? Если бы приехал врач, Артур вряд ли бы остался на острове. Впервые я задумался, каково мне будет одному на Абакумихе. Остров, совсем недавно представлявшийся мне невероятно живописным, показался унылым и безрадостным. От одной мысли, что много дней мне придется одному смотреть на эти острова, покрытые мрачным сосновым лесом, на это однообразное море, на это солнце, гвоздем торчащее посреди противного голубого неба, стало не по себе. Артур должен остаться. Лишь бы не было заражения, тогда уже вызывать врачей просто необходимо. Поблизости есть много сфагнума, ранозаживляющего, обеззараживающего мха. Можно использовать его. На юго-западном берегу Абакумихи я видел маленькие листья папоротника — тоже вполне пригодны для этого. Нужно сделать все, чтобы рана затянулась.

День третий. 10 июля. Вторник.

Проснулся я, как ни странно, невероятно уставшим. Во всем теле была большая, ленивая истома, тягучая, как резина. Малейшее движение отзывалось ватной болью в мышцах. Результат двух дней непрерывной работы. От энтузиазма не осталось и следа. Мне стоило немалых усилий, чтобы пересилить лень и отправиться за водой на островок. По дороге заметил, что птицы, которые в первый день, едва завидев нас, шарахались врассыпную, сейчас лишь настороженно вскидывали головы и провожали внимательными взглядами — мол, этим-то здесь чего нужно? К нам явно привыкали...

На островке, к моему удивлению, все ручьи почти пересохли, вода во впадинах стала мутно-зеленоватой. Ценность островка таяла на глазах. Пришлось вернуться и идти к каменным уступам. Там я нашел отличную воду. Глубокая впадина была наполнена почти доверху. Я огляделся: таких луж поблизости было немало, но все они то ли заросли тиной, то ли сильно позеленели. Как бы такая участь не постигла и наш новый источник. Вероятно, лужу надо чем-то прикрыть от солнца, дабы не высохла, и хорошенько промарганцевать, чтоб ничего не завелось.

О еде мы почему-то не вспоминали до самого вечера, вероятно, легенда об огромной питательности мидий имела под собой основание. Работали в тот день без передыха. Натасканные бревна для строительства хаты (так мы называли свой дом) кончились еще утром. Пришлось снова взять на себя роль ломовых тягачей. Нужной длины бревна быстро иссякли. Нам все чаще и дальше приходилось удаляться от бивака и брать бревна гораздо длиннее, чем было необходимо. Класть такие бревна было глупо. Рубить их — едва ли умнее. Поэтому мы решили их пережигать. Очаг наш работал весь день бесперебойно, окуривая сизым дымом все вокруг, в особенности нашу хату.

Пережженные бревна мы заливали водой, обрубали черные угли и клали на стену. Особенно тяжело мне давалась рубка пазов. Сухожилия кисти просто не в состоянии были сжиматься от противной ломоты. Ближе к вечеру со стенами было покончено. Я сходил за пресной водой, Артур приготовил мидий и брусничный отвар. Ужин задобрил наши рычащие желудки, и с новыми силами мы продолжили строительство. Пробежав по округе, собрали немного более или менее уцелевших прямых досок. Через час в срубе стояли солидные крепкие нары и столик. Нашлась доска и для полки над нарами, на которую мы свалили всю нашу мелочь. Уже поздно вечером мы начали класть крышу, но, измотанные, уставшие, решили отложить это дело на завтра.

В течение дня появлялись небольшие наметки планов на будущее. Неплохо было бы составить хотя бы приблизительную карту Абакумихи и собрать гербарий местных растений. Можно сколотить простенький плотик и сплавать на Кондостров, где был наш последний перевалочный пункт до высадки и где сейчас живут наши ангелы-хранители, организаторы и инструкторы робинзонады. Правда, до этой базы километров семь, но до ближайшего берега Кондострова всего лишь метров двести-триста...

День четвертый. 11 июля. Среда.

Проснулся внезапно рано утром и с полатей увидел солнце прямо в проеме двери. Подобно египтянам, мы поставили дом входом к восходу солнца. Ярко-малиновый диск быстро выплывал из-за светло-синего моря.

Я чувствовал себя совершенно разбитым. Правая кисть почти не работала — сказывался трехдневный, почти непрерывный мах топориком. Вставать не хотелось.

Проснулся снова уже за полдень. Первым делом сильно разозлился на свою леность и усталость и, стряхнув Артура с плащ-накидки, пошел за мхом. Он цвел поблизости. Мох нужен был, чтобы забить зияющие щели в стенах. В три приема я принес достаточно мха и разложил его с солнечной стороны хаты — сушиться.

Во второй половине дня, когда ветер явно грозил натянуть дождь, мы развернули настоящие дебаты: чем крыть крышу — еловым лапником или сосновым? Сосен здесь было много, елей же раз-два и обчелся, и те какие-то потрепанные, полузасохшие, покрытые мхом и лишайником. Я был категорически против вырубки елей. Артур, напротив, вспоминая добротность еловых лап, предлагал повалить пару хороших деревьев и обчистить их. Спор длился минут пятнадцать, в результате, мысленно плюнув друг другу под ноги, мы разошлись, оставшись каждый при своем, а хата без крыши. Первым не выдержал жалкого вида нашего бивака Артур. Махнул на свои еловые принципы, взял топор, и мы отправились рубить сосновые лапы. Несколько заходов, с сосенки по ветке — и через пару часов крыша была вполне сносной.

Во время последнего захода я незаметно для себя увлекся и поднялся по камням чуть ли не на самую высокую точку острова. Любопытства ради залез еще выше — на засохшее ветвистое дерево и огляделся. С севера на восток вдоль горизонта тянулась еле заметная, чуть более синяя, чем море, линия земли. Вся южная сторона была испещрена островами. Приглядевшись к ним пристально, я узнал два знакомых острова. Когда шли на высадку, наш баркас дважды бросал якорь у этих островов и высаживал на них Робинзонов, наших конкурентов. До ближайшего острова, названного Горбатым, было километра два. На нем высадился Даниил, угрюмый богатырь из Люберец, взявший прозвище «Дикий». Немного южнее выглядывал из-за Кондострова пологий островок, названия которого я не запомнил. Там высадился парень, тоже из Люберец, по прозвищу «Михайло». Позже я узнал, что на этот остров через несколько дней забросили парня из Чимкента по прозвищу «Али». Так что там их теперь двое.

Кондостров занимал в этой панораме добрую четверть горизонта. Прикинув расстояние, я снова подумал о плотике...

В этот день я совершил первую исследовательскую вылазку в глубь Абакумихи. Некоторое время шел почти в сплошных дебрях сосен, мха и травы. Брусника еще только цвела. Вскоре сосновые буераки кончились, пошло редколесье с частыми каменными проплешинами. Издали заметил геодезический знак — трех-четырехметровую пирамиду из посеревших от времени и одиночества бревен и досок. На одном из боковых бревен было приколочено что-то вроде лестницы. Взобравшись на самую верхушку пирамиды, я снова огляделся. Это уж точно была наивысшая точка Абакумихи. Спускаясь, натолкнулся на табличку, приколоченную к центральному шесту. На ней было грубо вырезано: АБАКУМИХА ПАВ. А. С.

Вернулся к биваку берегом. Артур между тем набрал мидий, и вскоре мы их щелкали, словно орехи. Надо сказать, что последнее время у меня к ним выработалось стойкое отвращение. Как я ни старался тщательно их очищать, песок все время хрустел на зубах, да и после каждой трапезы на зубах образовывался отвратительный желтый налет, который без щетки просто не удалить. Единственное, что меня заставляло есть мидий, — это чувство прогрессирующей слабости во всем теле. Полуголодный режим давал о себе знать. Мы уже начали замечать, что стоит только резко встать, как в глазах темнеет и на фоне этой темноты разворачиваются фантастические цветные картины. Труднее стали даваться крутые подъемы и спуски.

За едой я рассказал Артуру о своих открытиях в глубине Абакумихи, заметил, как при упоминании об утке в его глазах блеснули голодные огоньки. После короткого спора решили завтра ставить силки у гнезда. Обсудив прошедший день, сели за дневники — в своем доме, под своей крышей. Хорошо! Появилась даже мысль сделать игральные карты из бересты, но это на будущее, когда навестим соседей. Выглянув в очередной раз из хаты, чтобы проверить, идет ли дождь (притащила-таки его туча), я заметил на мутном горизонте судно. Скорее даже угадал его по шлейфу дыма. До него было километров пять. Я крикнул Артуру: «Корабль на горизонте!» — и он тотчас выскочил из дома. При этом обронил:

— Черт побери, никогда не думал, что слово «корабль» может меня так взволновать...

Проследив за судном взглядами до самого северного монолита Абакумихи, за которым оно скрылось, мы вернулись в хату и сошлись на том, что судно очень напоминает наш баркас.

Каково же было наше удивление, когда через полчаса мы услышали человеческие голоса! Выскочив из хибары, увидели старых знакомых: Громова — представителя клуба «Полярный Одиссей», нашего врача Олега Щукина и сухопарого психолога Айзека.

Оказывается, они объезжали всех Робинзонов, выясняли психологическую обстановку, физическое состояние. Взвесившись на портативных весах, я узнал, что за несколько дней робинзонады потерял... десять килограммов! Громов между делом подкинул ценнейшую информацию: на Абакумихе в изобилии растет родиола розовая — золотой корень, очень ценное растение, обладающее антисептическими, ранозаживляющими, общеукрепляющими свойствами.

Но все это было мелочью по сравнению с тем, что сообщили нам напоследок. Оказывается, на Абакумихе где-то спрятан клад. Самый обыкновенный клад, о котором, кроме того, что весь клад — наш, нам ничего больше не сказали. Перед уходом мы условились днем, во время полного прилива и отлива, вывешивать на западной стороне Абакумихи спасательный жилет, входивший в наше стандартное оснащение. Ярко-оранжевый, его трудно не заметить на фоне темного острова. Один вывешенный Жилет означал, что у нас все в порядке, два — означали вызов. Громов и его спутники сказали, что зайдут к нам через два дня.

Когда Артур вернулся (врач брал его на баркас, чтобы перебинтовать ладонь), мы тут же начали прикидывать, где искать клад. Всплыли в памяти слова щетинистого мужика на баркасе о ценности примыкающего к Абакумихе островка. Уж не клад ли он имел в виду?

Артур сказал, что по большому секрету паренек Василий на баркасе сообщил ему, будто все клады на островах прятали недалеко от места высадки Робинзонов. Это была вторая точка поиска. Прятать клады они могли и у каких-то приметных мест на острове, а что на Абакумихе более приметного, чем геодезическая пирамида? Стоило пошарить и там. Итого — три точки поиска. Что принесет нам завтрашний день?

Окончание следует

Алексей Шеметов Фото Олега Щукина

 

Геральдический альбом. Лист 7

Преображение черного орла

На современном гербе Австрии помещен черный орел — старинный символ австрийских рыцарей. Он напоминает о времени, когда Австрия из пограничной германской области превратилась в самостоятельное государство. Это произошло во второй половине XII века и окончательно было закреплено в акте возведения бывшего маркграфства в герцогство Австрийское. На печати Генриха II Бабенбергского, первого из австрийских герцогов, впервые появляется изображение черного орла. В ту же пору столицей исконно австрийских земель стала Вена.

Под флагом с черным орлом австрийские рыцари отправились в третий крестовый поход во главе с герцогом Леопольдом V. С этим флагом связан конфликт среди крестоносцев, ярко описанный Вальтером Скоттом в романе «Талисман». В 1191 году предводитель крестового похода английский король Ричард Львиное Сердце сорвал и растоптал поднятый над захваченным палестинским городом Акрой австрийский флаг, не желая признать его равенство с английским флагом. Герцог позже отомстил королю, захватив его в плен при возвращении из крестового похода.

С Леопольдом V связана и легенда XIV века о возникновении красно-бело-красных австрийских национальных цветов. В битве за Акру герцог сражался с мусульманами столь яростно и самозабвенно, что вся его белая рубашка окрасилась кровью, лишь под поясом осталась белая полоса. В память об этом он будто бы и принял герб из красной, белой и красной горизонтальных полос, ставший впоследствии гербом династии Бабенбергов, правившей в Австрии до 1246 года. На самом же деле изображение трехполосного щита появилось несколько позже — на печатях последних герцогов Бабенбергских — Леопольда VI и Фридриха 11 в 20—30-е годы XIII века: скачущий рыцарь со щитом. Тогда же впервые появились и австрийские военные знамена красно-бело-красных цветов.

В 1282 году Австрия перешла под власть новой династии — Габсбургов. Этот дом правил страной 636 лет. Династическим гербом Габсбургов был красный орел на желтом поле. Однако в качестве территориального герба Австрийского герцогства продолжали использовать прежний красно-бело-красный щит, увенчанный короной.

На протяжении веков Габсбурги, ведя успешно войны или заключая с выгодой династические браки, расширяли свои владения. Австрийский гербовый щит все более и более усложнялся. Наряду с эмблемой Австрии и Габсбургов на нем появились эмблемы Швабии (три льва) и Чехии (двухвостый лев), Бургундии (диагональные полосы) и Штирии (дракон), Тироля и Крайны (орлы)... К началу XVIII века австрийский гербовый щит состоял уже из эмблем 26 княжеств и территорий.

С 1438 по 1806 год Габсбурги почти непрерывно занимали трон Священной Римской империи, объединявшей большинство небольших феодальных государств Центральной Европы. На желтом флаге империи с XIV века изображался двуглавый коронованный черный орел с мечом и скипетром. Этот же орел служил имперским гербом, а на груди его помещался австрийский щиток, иногда дополненный габсбургским львом или кастильским замком, а с середины XVIII века, после брака австрийской императрицы Марии-Терезии с герцогом Лотарингским,— еще и тремя лотарингскими орлами. К этому времени двуглавый орел уже прочно олицетворял Австрию, а желтый и черный цвета флага Священной Римской империи стали считаться и официальными цветами исконных австрийских земель.

В 1804 году, когда Бонапарт принял титул французского императора, тогдашний австрийский монарх Франц II также провозгласил свои земли империей, объединив все зависимые земли в одно целое. Официальным гербом Австрийской империи стал черный двуглавый орел. Вспомнили и о забытых некогда истинно национальных цветах австрийцев. С 1786 года красно-бело-красный флаг с габсбургско-австрийско-лотарингским гербовым щитком в центре официально стал национальным, военным и торговым флагом австрийской монархии.

В 1868 году было принято новое государственное устройство Австрийской монархии, и в соответствии с этим страна стала называться Австро-Венгерской империей. На следующий год внесли изменения и в символику: в левой части государственного флага место прежнего герба занял чисто австрийский щиток, к которому в 1915 году добавился и щиток тогдашнего венгерского герба в правой части флага.

 

Земельные гербы Австрийской Республики: 1 — Форарльберг, 2 — Тироль, 3 — Зальцбург, 4 — Верхняя Австрия, 5 — Нижняя Австрия, 6 — город Вена, 7 — Каринтия, 8 — Штирия, 9 — Бургенланд.

 

Гербы Австро-Венгрии были чрезвычайно пышными и сложными. Большой императорский австрийский герб, существовавший в 1836—1866 годах, представлял собой коронованный желтый фигурный щит, поддерживаемый грифонами, на котором изображался двуглавый коронованный черный орел с мечом, скипетром и державой. С шеи орла свисали ордена Золотого руна, Марии-Терезии, Святого Стефана, Леопольда, Железной короны, а на груди помещался щит с 62 гербами различных территорий! Средний государственный герб, имевший значение до 1918 года, был скромнее ненамного. Он не имел большого фигурного щита с грифонами, а на груди орла изображался габсбургско-австрийско-лотарингский щиток в окружении всего 11 гербов основных австрийских земель и владений. На Малом же гербе эти 11 гербов не помещали вовсе. В детали австрийских гербов в XIX — начале XX века, как и прежде, неоднократно вносились изменения, не имевшие, однако, принципиального значения.

Австро-Венгерская «лоскутная» монархия распалась в 1918 году. Входившие в ее состав Венгрия и Чехословакия обрели независимость, а в Австрии установился демократический строй. С 1919 года гербом Австрийской Республики опять становится одноглавый орел, причем вместо императорской короны он был увенчан так называемой башенной короной, представляющей собой часть городской стены с зубцами, в лапах появились серп и молот, а на груди — щиток австрийских национальных цветов. Этот герб изображался и в центре красно-бело-красного государственного флага, установленного в том же 1919 году. А национальный флаг, как и сейчас, был без герба.

В 1934 году глава правительства Австрии был убит нацистами. Страна оказалась в зависимости от фашистской Италии и Германии. В это время австрийский герб был изменен — с него убрали башенную корону, серп и молот, а орел вновь стал двуглавым. В 1938 году Гитлер присоединил Австрию к Германии, и она лишилась всяких символов суверенитета.

Нынешний герб, государственный и национальный флаг установлены в 1945 году после изгнания из Австрии фашистов, решающую роль в котором сыграла Советская Армия. Современные символы повторяют герб и флаги 1919 года с одной лишь разницей — на лапах орла появилась разорванная цепь, символизирующая освобождение от нацистского гнета.

Орел олицетворяет национальные традиции, свободу и независимость страны. Серп обозначает крестьянство, а молот — рабочих и ремесленников. Башенная корона символизирует буржуазию. Три зубца короны обозначают единство и сотрудничество всех австрийцев, — рабочих, крестьян и буржуазии. Красный цвет флага символизирует кровь, пролитую в борьбе за независимость Австрии, белый — завоеванную свободу. Бытует и другое объяснение. Согласно ему цвета флага напоминают о том, что красноватые почвы страны пересекают серебристые воды Дуная.

Лев и крест рядом

Самым первым чешским гербом был вовсе не лев, как думают многие. На гербе Чешского королевства в XI — XII веках красовался черный орел на белом щите в довольно необычном окружении — среди языков пламени. Это был родовой герб первой династии чешских королей Пржемысловичей, правивших с 874 по 1306 год.

Однако уже в 1158 году при короле Владиславе II черного орла сменил на чешском гербе белый лев на красном щите. Он должен был напоминать о храбрости и доблести, проявленной воинами в сражениях с иноземными захватчиками. В конце XII века чешский лев получил корону, а чуть позже, на рубеже XII — XIII веков, при короле Пржемысле II Отокаре лев стал изображаться двухвостым. В окончательном виде герб утвердился к 1250 году и сохранялся в течение многих веков. Иногда коронованного льва окружали гербы земель, зависимых от чешских королей: Моравии, Силезии, Верхних и Нижних Лужиц, некоторых австрийских, венгерских и германских владений.

В 1526 году Чехия оказалась под властью Габсбургов. Еще раньше в составе австрийской монархии оказалась Словакия. Чешский лев стал одним из элементов австрийского герба, но в то же время почти четыре века оставался символом национальной самобытности чешского народа и говорил о его стремлении к свободе. И поэтому не случайно после распада Австро-Венгрии и провозглашения независимой Чехословацкой республики ее гербом стал в 1919 году прежний герб Чешского королевства. Вскоре на груди у льва стал изображаться и герб Словакии — красный щиток с шестиконечным белым крестом над тремя синими холмами.

 

О гербе Словакии следует сказать особо. Он возник в XIX веке на основе старинного венгерского герба, так как Словакия длительное время находилась в составе Венгрии. При этом, однако, зеленые коронованные холмы венгерского герба заменили на синие и без короны.

Наряду с этим Малым гербом были введены Большой и Средний государственные гербы Чехословацкой республики. На большом гербе вокруг чешского льва помещались гербы различных областей довоенной Чехословакии: Словакии — крест над холмами, Моравии — коронованный орел в красную и белую клеточку на синем поле, Подкарпатской Руси (ныне это Закарпатская область Советской Украины) — семь синих и желтых полос и красный медведь, Силезии — черный орел с полумесяцем и крестом на груди на желтом поле, Тешина — желтый орел на синем поле, Опавы — красная и белая вертикальные полосы, а также Ратиборжа, района в Германии, на который претендовала Чехословакия (ныне это Рацибуж на территории Польши), — сочетание тешинского орла с красной и белой полосами. Гербовый щит стоял на подставке из липовых ветвей, его поддерживали еще два двухвостых льва и сопровождал девиз «Правда победит». Средний герб представлял собой то же самое, но без гербов Тешима, Опавы и Ратиборжа и без внешнего обрамления. Появление символов этих трех небольших районов Восточной Силезии на большом гербе объясняется тем, что они были предметом пограничных споров после первой мировой войны.

С 1945 года единственным государственным гербом Чехословакии стал малый герб. Однако в 1960 году с провозглашением страны социалистической республикой он был существенно видоизменен. Лев лишился короны, а ее место заняла красная звезда. На груди льва исчез традиционный словацкий щиток с крестом, и в память об антифашистском Словацком восстании 1944 года появилась новая эмблема — партизанский костер на фоне горы. Изменился и сам гербовый щит. Он получил форму павезы — большого пятиконечного щита, ставившегося в средние века прямо на землю для защиты легковооруженной пехоты. Такие щиты использовали гуситы — участники антифеодального движения XV века, всколыхнувшего всю Европу.

И вот бурные события «нежной революции» 1989 года, свидетелем которой стало нынешнее поколение, привели к власти новые политические силы. Чехословацкая Социалистическая Республика была переименована в Чешскую и Словацкую Федеративную Республику и в соответствии с этим изменена государственная символика. Первым делом был восстановлен малый герб 1919 года, и лев вновь получил корону вместо звезды. Однако этот герб имеет значение только для Чешской республики, так как словацкое национальное движение сразу выступило за возвращение прежнего герба Словакии. По предложению президента ЧСФР Национальное собрание утвердило новый федеральный герб, на котором дважды повторяются гербы Чехии и Словакии, что призвано отражать полное равенство западной и восточной частей страны.

Цвета чехословацких флагов связаны с расцветкой гербов. На флагах Чешского королевства XIII — XIV веков изображался белый лев на красном полотнище. В период австрийского господства флаг земли Чехия состоял из белой и красной полос. Эти цвета широко использовались как символы в национально-освободительном движении XIX — начала XX века. Национальными цветами словаков начиная с революции 1848 года считались белый, синий и красный. В первые годы существования независимой Чехословацкой Республики государственным считался бело-красный чешский флаг. Однако в 1920 году его дополнили синим треугольником у древка, что было вызвано стремлением представить на флаге народы и основные исторические области страны.

Поэтому чешский белый и красный цвета, встречавшиеся также на словацком (красный фон) и моравском (красно-белый орел) гербах и словацком флаге, были дополнены синим цветом (горы словацкого и фон моравского гербов, полоса словацкого флага). Треугольник символизирует к тому же равенство и единство народов и регионов Чехословакии. Жители этой страны с гордостью объясняют, что белый цвет флага символизирует чистоту идеалов и стремление к миру, красный — кровь, пролитую в борьбе за свободу родины, синий — безоблачное небо над страной и ее ясные горизонты.

Юрий Курасов

 

Все золото муисков

Р авнина, окруженная цепью покрытых снегом вулканов, с кратеров которых густыми облаками спускается серый кислый дым... Голубое небо превращается в унылую мрачную пелену. Стоит жара, и вдобавок — высокая влажность. Это Колумбия. Здесь, на территории между Перу и Венесуэлой, на землях, омываемых с севера Карибским морем, а с запада Тихим океаном, за 10 тысяч лет до рождества Христова появились первые жители Нового Света. Обитатели северного района нынешней Колумбии — так называемой зоны Сину, включающей реку Сину, Сан-Хорхе и Неки, считались самыми искусными мастерами по золоту. Они украшали храмы и могилы дорогими статуэтками, погребальными принадлежностями, выполненными из чистого золота.

Западная часть страны представляет собой настоящий кладезь драгоценностей, уцелевших от рук грабителей. В те далекие времена население этой территории — главным образом муиски — славилось не только мастерством обработки золота, но и владело секретом изготовления уникальной керамики, умело возделывать землю, возводить храмы. Но настоящей их страстью была торговля драгоценностями. Утверждают, что именно здесь родилась легенда о сказочной стране Эльдорадо, и, наверно, сюда забросила судьба неутомимого Кандида из одноименного произведения Вольтера.

Согласно древней легенде вождь одного из индейских племен во время особых торжеств регулярно отправлялся к берегам лагуны Гуатавита. Там он вместе с тремя товарищами садился на тростниковый плот и, добравшись до середины озера, погружался в воду, обмазанный землей и золотой пылью.

Слух о сказочной стране Эльдорадо, где под ногами лежит не обыкновенный песок, а золотой, разлетелся по свету в мгновение ока. В Южную Америку устремились испанцы, зараженные «золотой лихорадкой». Сокровища ацтеков и инков показались завоевателям недостаточными. Они бредили фантастическим Эльдорадо, расположенным, по слухам, на севере Перу. Первым туда отправился 50-летний солдат Хименес де Кесада во главе отряда из восьмисот человек. Но только ста пятидесяти оставшимся в живых удалось добраться до плоскогорий Кундинамарка, которые сегодня называют саванной Боготы.

Награждая себя за столь долгие мучения, они разоряли священные могилы индейцев.

Гора из золотых изделий и изумрудов была такой высокой, что по, словам де Кесады, там мог бы укрыться солдат. К сожалению, эти сокровища навсегда потеряны: никто не посмотрел на их уникальность: все они пошли с молотка или были переплавлены.

Поразительно, что после нескольких веков непрекращающихся походов, когда, кажется, не осталось не то что драгоценного камня, а и золотой пыли, даже сегодня отряды искателей сокровищ устремляются на поиски драгоценностей, не замеченных многочисленными авантюристами.

Найти эти «поисковиков» оказалось совсем не сложно. Они обитают в провинции Сину, на берегу Карибского моря. В стране вечной герильи, где все мужчины вооружены и никто не вздрагивает от неожиданного выстрела, эти люди спокойно выходят на свет божий. Правда, бандитов все же иногда беспокоят представители властей, но после уплаты соответствующей дани их оставляют в покое. По признанию главаря авантюристов Хуанито, их жизнь не такая уж цветущая и спокойная, как это кажется остальным. Хуанито — высокий тип с глубоко ввалившимися глазами, потомок черных рабов, привезенных в большом количестве в Колумбию в XVIII веке, коротко рассказывает о своем промысле. Обычно они направляются к равнине больших озер на поиски захоронений. Поход начинается с восходом солнца. Опыт опытом, но осторожность не повредит: кругом вроде бы зелень и цветы, но этот лужок оказывается огромным болотом, усыпанным кувшинками, и передвигаются здесь по грудь в воде.

Прошло то время, когда завоеватели, разоряя храмы, уносили с собой золотые горы. Одни только фигуры людей и животных весили порой до полуцентнера. Сегодняшним искателям достаются крохи: серьги, идолы, небольшие антропоморфные и зооморфные фигурки.

С 1936 года национальный банк Республики Колумбия начал приобретать драгоценности, принадлежащие разграбленной древней цивилизации. Сначала дельцы не доверяли государственному учреждению и приносили лишь малоценные вещи, но потом убедились, что банк платит хорошо: 10 песо за 1 грамм золота.

Благодаря усилиям государства были спасены огромные нагрудные латы в форме сердца из области Калима, знаменитая золотая диадема муисков и большая маска, которые положили начало коллекции Музея золота в Боготе.

Музей открылся в 1939 году и представляет собой как бы мини-Эльдорадо. Здесь хранятся более 25 тысяч драгоценных вещей доколумбовой эпохи: статуэтки животных и людей, женские украшения, диадемы, нагрудные латы, предметы быта и священных церемоний, культа. В последнем зале музея вы окунаетесь в темноту, но лишь на несколько секунд. Вдруг одновременно вспыхивает сотня сверкающих ожерелий. Это зрелище завораживает, но все же нет-нет да и промелькнет крамольная мысль: может, было бы лучше, если бы все-таки в Эльдорадо удалось проникнуть только Кандиду Вольтера!

По материалам журнала «Атланте» подготовила И. Розанова

 

Мавзолей для дерева Тенере

Н а голубом бархате под стеклом в рамке из верблюжьей кожи разложены серебряные кресты. Мечта любого коллекционера редких украшений и дорогой подарок, который преподносят здесь лишь очень важным гостям. Знаменитая полная коллекция из двадцати одного туарегского креста, прославившая Нигер. Мастер, создавший ее, никогда не станет расхваливать свою работу и всегда с легким сожалением расстанется с ней. А пока коллекция не нашла хозяина — все-таки недешево, — чуть ли не каждые полчаса трет стекло ветошью. Так поступал и Мохаме Сили, которого я заснял за этим занятием.

Прежде кресты невозможно было увидеть все вместе. Лет двадцать назад прекрасные украшения были собраны, описаны и классифицированы кем-то из французских ученых. Некоторое время коллекция была в единственном экземпляре. Только в последние годы ювелиры Национального музея наладили «серийный» выпуск коллекции.

А началось все с агадесского креста. Назван он в честь Агадеса — древнейшего нигерского торгового города, стоявшего у начала одного из самых трудных транссахарских караванных путей. О происхождении креста давно и пока безрезультатно спорят ученые. Интерес к нему не случаен. Исследователи уверены: если удастся разгадать загадку агадесского креста, прольется свет и на происхождение самих туарегов. Ведь до сих пор много «белых пятен» в их родословной.

В столице страны — Ниамее любой мальчишка расскажет, что агадесский крест оберегает от дурного глаза и приносит счастье. Поэтому кочевники-туареги отправлялись с ним в путь через пустыню. И к воде выведет, и подскажет верный кратчайший путь.

С древних времен туареги связаны с народами Средиземноморья. Они были среди наемников у карфагенских военачальников, обрушивавшихся на Древний Рим и Грецию. Утверждают, что воинские контингенты туарегов входили в ударные силы Ганнибала. Поэтому ученые и полагают, что туареги заимствовали идею своего креста у жителей Карфагена, финикийцев по происхождению, создавших и богиню Танит. Она покровительствовала плодородию, материнству, любви. Графически Танит изображалась из трех элементов — равноугольного треугольника, горизонтальной перекладины с продлением в форме поднятых рук и круга — головы. Воображение туарегских ремесленников и их мастерство, возможно, и донесли в форме агадесского креста образ этой могущественной богини.

Но эта, может быть, самая убедительная версия — не единственная. Есть специалисты, считающие кулон отображением Южного Креста. Длинная перекладина созвездия, невидимого с территории нашей страны, почти точно указывает на Южный полюс мира. Другие верят, что украшение — сексуальный символ, соединение мужского и женского начал, что выдает, может быть, даже его индийское происхождение. Есть и такие, кто проводит аналогии с христианским абиссинским крестом, поднимая тем самым вопрос о возможности обращения в христианство предков нынешних туарегов. Так что ученым еще придется поломать копья, чтобы разгадать головоломку.

До второй мировой войны агадесский крест надевали только женщины и мужчины, деятельность которых не была связана с ратным делом. Знатные воины боялись креста, ведь, по преданию, надевшего его постигнет расплата на поле брани. Однако во время войны изображение агадесского креста было знаком отличия сахарского мобильного эскадрона, воевавшего на стороне антигитлеровской коалиции. И со временем сначала воины-туареги, а потом и другие их соотечественники стали носить талисман без стеснения и боязни. Если раньше считалось, что крест охранял домашний очаг, семью, был символом счастливого материнства, то после второй мировой войны талисман воплощал также мужество и героизм.

Постепенно агадесский крест превратился в кулон, в самое известное ювелирное украшение сначала в Нигере, а потом и во всей Западной Африке. Одних он подкупал оригинальной формой, других — приписываемой ему магической силой.

Однако в самом Нигере особенно в последние годы славу агадесского креста начали оспаривать его нынешние соседи по коллекции, обладающие теми же свойствами. Ведь примеру ювелиров Агадеса последовали мастера и других городов. Взяв за основу агадесский крест, они создали талисманы и для своих сограждан.

Сама коллекция составлена по двум правилам: названия кулонам дали города, а их конфигурация пошла от агадесского креста. Однако в правиле есть и исключения. Самый «воинственный» кулон — на нем скрещены меч и пика — носит имя легендарного вождя туарегов Фируна. «Барчаке»— название самого сложного и фигурного кулона — переводится с языка тамашек, на котором говорят кочевники, как «очень красивый». Совсем не похож на другие Ин-Галл, в нем использован камень, и на первый взгляд он напоминает перстень.

Недавно в журнале «Балафон» появилась заметка «Собирайте нигерские кресты». Однако совету журнала не так легко последовать. Ведь число желающих иметь кулоны, приносящие счастье, помогающие сохранить домашний уют и обрести мужество, становится все больше не только в Африке, но и на других континентах.

А вот мне повезло — я заказал его и купил здесь, в Нигере, в Национальном музее Ниамея.

Начнем с того, что музеи в Африке вообще редки. И само существование ниамейской кунсткамеры — уже явление чрезвычайное, если вообще не уникальное. Но не этим объясняется то, что музей занимает целых 24 гектара в центре Ниамея. Мимо него все равно не пройдешь, даже если не слышал — дороги сами приведут.

На Урановой авеню, названием символизирующей главное богатство страны, напротив отеля «Гавея» и Дворца Конгрессов на пологом склоне в несколько десятков метров длиной надпись аршинными буквами — «Национальный музей». Нигерцы считают, что у их музея нет ничего общего с «мертвыми местами», где застывают перед редкими посетителями предметы в запыленных витринах. И действительно, здесь удачно уживаются все выставочные жанры: музейная экспозиция, зоосад, зоопарк, центр ремесел, парк отдыха и даже мавзолей.

Идея создать такое пришла нигерцу, бывшему парламентарию и директору Французского института Черной Африки Бубу Хаме накануне провозглашения независимости в 1958 году. По его мнению, если народы объединяет общая культура, то именно в ней легко найти много точек соприкосновения, особенно у народов-соседей. Ведь если и земля общая, и окружающий мир — что делать соседям как не дружить? Вот и стоят рядом в Национальном музее деревенские семейные усадьбы земледельцев джерма с глинобитными хижинами и зернохранилищами и шатры туарегов, палатки тубу и жилища рыбаков сорко, постройки хауса. «Музей создан из этнической и исторической мозаики Нигера»— так говорил первый хранитель музея, талантливый французский архитектор Пабло Туесе. Он утверждал, что стремился привлечь сюда и «образованного, и неграмотного, чтобы не разочаровать первого и не навеять скуку второму».

По территории Национального музея я бродил с нынешним его хранителем Альбером Ферралем, сменившим Туесе в 1974 году.

— От большинства других музеев мира, — рассказывал Ферраль,— мы отличаемся тем, что, несмотря на весьма скромные ресурсы страны, не требуем платы ни за вход, ни за услуги экскурсовода. У всех абсолютно одинаковое право на доступ к наследию, культуре.

Ферраль гордо рассказывает, что древняя Сахара была одним из древнейших очагов человеческой цивилизации. В районах Аира и Тенере найдены каменные орудия труда. Первобытные родственники современных нигерцев занимались здесь охотой и собирательством. Они были прекрасными художниками-пейзажистами и анималистами, о чем свидетельствуют картины на каменных глыбах.

Публика в музее самая разная — от шумных туристов до величаво-медлительных вождей туарегов, хауса, или нерешительных пастухов-фульбе. Их сумки и сандалии подчас не отличаются от музейных — производства лучших мастеров кожевников. А на женщинах можно увидеть вполне музейные украшения.

Городок мастеров легко выдает себя постукиванием молоточков, деловой суетой и оживлением. С раннего утра там уже вовсю кипит жизнь. Над массивными соломенными крышами в голубом ясном небе дымовые змейки. Подмастерья уже растопили плавильни. Веселый мальчуган раскручивает велосипедное колесо. В жестянке пузырится цветной металл, который воплотится в бронзовые фигурки. Рядом парнишка сосредоточенно и аккуратно разбивает форму, будто от скорлупы очищает птенца — родившуюся статуэтку. Ее останется очистить от заусенцев, натереть до блеска. Другой плетет из серебряных волосков цепочку, третий — брошку. Четвертый наносит хитрый узор на бляху. Кинжалы, мечи, сумки, портфели, маски, деревянная скульптура, изделия из слоновой кости. Здесь ткачи — хауса, кузнецы и ювелиры — туареги, гончары — сонгаи.

Вот этого молодого человека, которого я сфотографировал с отлитой им напольной статуэткой антилопы, зовут Букари Амаду. Ему двадцать четыре, в музее четвертый год. В двенадцать лет его отчислили из школы. Работал сначала с отцом, потом сбывал продукцию на ниамеиских улицах бродячим торговцам. В музей «поступил» не сразу, зато потом вышел в число ведущих мастеров. На расстеленной перед ним на земле тряпке полно изящных статуэток животных: гордых жирафов, ленивых львов, быстроногих газелей.

— Их спрашивают больше и заказывают чаще. Статуэтки людей отливаем только по заказу, — объясняет Букари.

— А может, они сложнее...

— Конечно, с ними канители больше. Но если ты сомневаешься в моих способностях: закажи свою фигурку. Сделаю с точностью до морщинки.

От предложения пришлось отказаться. Как-то не по себе стало от возможности увидеть себя в бронзе. Разговор перевели на производство статуэток.

— Да, наши фигурки не похожи на работу других мастеров,— продолжает Букари,— они изящнее, тоньше. Но главное — это полировка. Сейчас другие растворы и лаки, о которых прежние мастера и не мечтали.

Действительно, ни буркинийские, ни чадские, ни ивуарские, ни малийские ремесленники не подвергают свои изделия столь тщательной обработке. Фигуры буркинийцев — это небольшие скульптурки из бронзы: музыкант, бродяга, воин.

— Еще лет двадцать назад, — рассказывает другой молодой мастер Асман Думбия, — такого различия не было и в помине. Но когда создали музей, все изменилось. Мой отец Баба Думбия до сих пор считается одним из лучших мастеров Национального музея.

Действительно, я видел его портрет в одном из павильонов среди других великих мастеров. Их работы, признанные национальным достоянием, уже под настоящим музейным стеклом. Это оригиналы, и каждый посетитель может заказать с них копию.

Скульптор с десятилетним стажем Солей Амбери жаловался нам, что в последние годы его доходы упали:

— Слонового бивня стало мало. Официальная торговля запрещена. Конечно, и дерево меня прокормит...

Я говорил с Солеем, когда он обтачивал небольшой, но весьма массивный брусок из красного дерева.

— По заказу Букари, подставка для бронзовой фигурки, — пояснил он. — Полдня работы, тысяча западноафриканских франков, не густо.

— А я слышал, что можно подработать на слоновой кости?..

— В принципе все можно. Можно и в серебро примеси добавлять — не отличишь. Но этим занимаются не здесь. У нас ремесло — без примесей.

Мне еще Альбер Ферраль рассказывал, что его мастера слишком дорожат своей репутацией, ведь музей тщательно отбирает ремесленников и ежегодно проводит конкурсы — вступительные экзамены. Некоторые поступают по несколько лет. Человек с дурной репутацией сюда не попадет. Здесь под навесами работают лучшие из лучших, не только в профессиональном, но и моральном отношении, а потому обязаны соблюдать правила и чтить традиции.

На мой взгляд, это строение совсем не напоминает мавзолей. Оно теряется среди ярких броских бело-голубых павильонов и скорее напоминает каменную беседку. В мощный возвышающийся над землей постамент зацементирован почерневший корявый раздваивающийся ствол. Что это? Две замурованные коряги?

Молчание. Здесь не ведут оживленных споров, не слышно восклицаний, что тут говорить! МАВЗОЛЕЙ ДЕРЕВУ! Не всякий европеец способен понять, зачем нужен этот мавзолей. Как тут еще раз не вспомнить африканскую пословицу об иноземце, который «даже с открытыми глазами — все равно слепой». А для нигерца в этом нет ничего удивительного, ведь люди должны поклониться дереву, несколько столетий указывавшему караванщикам путь в безводной пустыне Тенере, дереву, ставшему символом самой жизни...

— У мавзолея дерева Тенере, пожалуй, самая грустная история из всех экспонатов, — рассказывает Альбер Ферраль. — Росло оно в 238 километрах от Агадеса по дороге в Бильму и было известно всем туарегам-проводникам и караванщикам, служа одним из естественных ориентиров в Тенере.

Южная часть Сахары — Тенере в переводе с языка тарки означает «обособленная зона», она раскинулась на 1300 квадратных километров между массивом Аир на западе и нагорьем Кауар. Дороги огибают суровый край. Только одна, 700-километровая, пересекает Тенере с запада на восток из Агадеса в Бильму. Ее проложили аизалаи — караваны верблюдов, испокон веков перевозивших из Агадеса просо, а из Бильмы, с соляных копей, соль.

В год такие караваны совершали переход дважды: большой зимний — до 10 тысяч верблюдов — ив несколько раз меньше — весенний. Караванщики всегда рисковали жизнью, и не только из-за частых набегов бандитов-грабителей, а из-за невероятно сложных условий пути. По сторонам большака скелеты верблюдов можно отыскать до сих пор. Здесь практически нет воды, растительности никакой. Куда ни кинь взгляд — зыбучие светло-желтые пески...

Встречавшееся на пути единственное дерево прибавляло измученным людям сил, вселяло уверенность в благоприятном конце перехода. «Тафагаг!»— восклицали проводники, что на языке тамашек означало «Акация!». В бескрайнем море песка это слово имело такой же смысл, как и «Вижу землю!» у потерпевших крушение или сбившихся с курса моряков. Раздваивающийся ствол акации с развесистой кроной замечали издалека, а ведь на самом деле «Тафагаг» был не выше трех метров.

Ученые стали исследовать Тенере в конце 1930-х годов. Составили карты. И «Тафагаг» стал, пожалуй, единственным деревом в мире, обозначенным в атласах. Тогда весь мир узнал об удивительно живучей 300-летней акации, ее истории, связанных с ней легендах и былях.

— Многие исследователи задавались вопросом, — говорит Альбер, — как оказалась в Тенере эта одинокая акация, в чем секрет ее живучести и долголетия, почему ни у одного из туарегов не появилось желания срубить дерево, развести костер и обогреться в холодную сахарскую ночь, напиться горячего чая.

Существование акации подтвердило то, что когда-то в Тенере жизнь била ключом. На месте пустыни было озеро, от которого по каналам шла вода на поля. Недалеко протекала Тафассасет, превратившаяся сейчас в уэд — реку с высохшим руслом. По ее берегам прежде росла буйная растительность, разгуливали слоны, жирафы, бегемоты, антилопы. Археологи нашли здесь и каменные орудия труда первобытного человека, обитавшего на берегах озера приблизительно 600 тысяч лет назад: отполированные камни, топоры, наконечники стрел, ступы, жернова, горшки. На скалах первобытные художники изобразили сценки охоты — свидетельство существовавшей древнейшей сахарской цивилизации, исчезнувшей вместе с водой.

История «Тафагаг» в принципе отражает эволюцию края, процесс опустынивания. В 1973 году последнее дерево в Тенере — путеводный маяк караванщиков — погибло. Отчего? Причина точно неизвестна: одни говорят, что в тот год прошел мощный ураган, другие утверждают, что в акацию врезался грузовик.

— Первая версия объяснима, а вот вторую,— разводит руками Альбер, — лично я постигнуть не могу. Туареги оберегали «Тафагаг», на него было наложено священное табу. Сорвавший ветку карался строго, а тут... грузовик — не могу поверить.

В декабре 1973 года военный транспортер перевез останки дерева в Ниа-мей, в музей. Перевозкой руководила специальная комиссия. Через четыре года открыли мавзолей.

— А что сейчас на том месте, где росла акация? — задаю вопрос.

Альбер протягивает фотографию:

— Металлическое дерево — нечто вроде памятника и ориентира одновременно. Должно же что-нибудь указывать караванщикам путь в безводной пустыне Тенере.

Ниамеи Сергей Кондаков Фото автора

 

Сенегал без баобабов

В еликаны саванны — гордость страны, ее символ. Я был в Сенегале в сухой сезон, когда опали листья и коренастые богатыри-баобабы предстали в своей обнаженной красе. Я любовался короткими, могучими стволами и переплетенными, корявыми, узловатыми ветвями, среди которых виднелись остатки удивительно больших гнезд из сучьев. Тростинками кажутся рядом с баобабом и пальмы, и акации.

В Музее естественной истории в Лондоне я видел срез американской секвойи с датами, соответствовавшими тому или иному кольцу — от эпохи Александра Македонского до наших дней. Подобных срезов баобабов я нигде не видел. Возможно, их и нет, так как сердцевина дерева — хранилище воды в сухой сезон — непрочна и быстро разрушается. Но я подумал: а можно ли найти в сенегальской саванне гиганта, который жил во времена экспедиции финикийцев, что обогнули мыс Доброй Надежды по распоряжению египетского фараона Нехо еще за шесть столетий до нашей эры? Оказалось, что можно: срок жизни баобаба — четыре-пять тысяч лет.

 

Я спросил сенегальских знакомых, нет ли в саванне какого-нибудь баобаба-деда, самого толстого из всех, не устроили ли из него какой-нибудь достопримечательности? «Нет, у нас и так достаточно больших баобабов»,— ответили мне. Затем я все же нашел в справочнике упоминание о самом большом сенегальском баобабе, который не могут обхватить пятнадцать человек. Он расположен около города Кедугу в восточной части страны. Современник египетских пирамид...

Молодые побеги баобабов едят, как спаржу. В пищу идут свежие и вареные листья. Используют и сухие листья, и молодые корни. Мякоть плодов, так называемый «обезьяний хлеб», растирают в виде муки и пекут лепешки, богатые кальцием и витаминами. Из зерен выжимают масло. Различные части баобаба используют и в качестве медикаментов, и для изготовления амулетов. Новорожденных присыпают порошком, приготовленным из листьев дерева.

В дуплах баобаба хоронят народных сказителей-гриотов — подальше от кладбищ, чтобы не сделать землю навсегда бесплодной. Гриоты — особая каста, из которой выходят трубадуры-певцы, составители генеалогий, советники и шуты при царьках, но также воры и жулики. Их боятся, их презирают, но им платят. Некоторых из них хоронят в баобабах. Для нужд современных антропологов кое-кто из местных жителей крадет из могил-баобабов черепа, где они сохраняются десятилетиями, а может быть, и больше, в то время как скелеты на кладбищах быстро превращаются в прах.

Лет сто назад саванна подходила к реке Сенегал. Сейчас уже и за десятки километров от нее баобабы исчезают, сменяясь чахлыми зонтичными акациями и колючим кустарником. Сахара неумолимо движется на юг. Сумеют ли баобабы выдержать ее натиск?

Дакар

 

Алексей Васильев Фото автора

 

Кумба значит лемур

П альмовый краб жил прямо под нашей хижиной, имел там нору и поутру выползал на улицу городка на острове Нуси-Бе; щелкал клешнями, вращал страшноватыми глазами-рогульками, похожими на перископы, словно раздумывая, чем же ему заняться. Головы у него не было видно, была только прочная костяная грудь цвета огня, клешни тоже были раскаленно-красными, очень хваткими, а спина, сам панцирь — квадратный, тяжелый, похожий на щит тевтонского рыцаря — темный. Характер краб имел агрессивный — ни перед чем не остановится, но своего добьется, и кокосовый орех обязательно добудет и расколет — на то краб и зовется пальмовым. Двигается он неохотно, чуть что — тормозит «лаптями», садится на зад, задирает клешни и начинает ими грозно щелкать. Звук — металлический, боевой, клешни такие, что если ухватит кусок кожи — вырвет кусок кожи, если ухватит кусок мяса — вырвет кусок мяса. А если бой, то приемы краб знает не хуже крестоносца — все время старается развернуться так, чтобы клешни оказались перед противником, совершает лихие прыжки, повороты, кульбиты, ловко уходит от ударов, а нырки — ну как у боксера на ринге.

Вечером, когда воздух начинал стремительно густеть, наливался плотным серым цветом, на мокрую береговую полосу из океана выползли крабы.

Их приносила очередная волна: она плоско уползала назад, и на твердом сыром песке оставались несколько булыжин, которые поначалу действительно казались гладкими, хорошо обкатанными камнями, но потом у них вдруг появлялись крепкие кривые ноги, весьма ловкие, и эти камни начинали проворно двигаться вверх — прочь от очередной волны.

Причем камень часто двигался сам по себе, а тень, которая должна быть неотрывно связана с ним, сама по себе — происходило нечто странное и неведомое. В это время море вновь выкатывало очередную порцию камней.

Море задвигалось, сделалось шумным, каким-то суетливым, прибой не просто выкатывал на берег камни — начал выбрасывать их валом, крабы сами лезли в руки. Видя людей, они не останавливались, а шли прямо на нас, и было сокрыто в этом движении что-то жутковатое, враждебное и одновременно рождающее охотничий восторг.

Шуршали волны, песок играл тенями, поблескивал слабо, радужно, таинственно, отовсюду несся каменный скрежет — отнюдь не таинственный и все-таки загадочный, как, собственно, и сам выход крабов из океана на берег. Из-за горбатой, круто стесанной книзу горы поднялась луна.

Звезды, проступившие в воздухе и заигравшие яростно, погасли, неожиданно сделались серенькими, рядовыми, очень обычными и знакомыми — таких звезд полным-полно и у нас; на макушке одной из пальм заполошно заорал попугай — видать, его испугал проголодавшийся едок в костяном панцире. Отзываясь на крик, луну накрыла большая бесшумная птица, похожая на сову, только крупнее — птица была совершенно черная, под цвет ночи, если бы она не отпечаталась на зеленом лунном диске, мы бы ее не заметили. Потом невдалеке кто-то застонал, к стону примешался жалобный скулеж — ночная жизнь вступила в свои права. Сколько в ней будет съедено, сколько птичьих и звериных душ искалечено, сколько желудков будет набито, а сколько, наоборот, останется пустыми — не сосчитать.

Недалеко от Нуси-Бе есть еще один крохотный, зеленый, отрезанный от мира большой водой островок Нуси-Кумба, по-своему счастливый, по-своему несчастный, с населением, которое можно пересчитать по пальцам — мы видели только одну рыбацкую деревушку, больше на Нуси-Кумба поселений нет, но знают этот остров на Мадагаскаре, по-моему, все без исключения, потому что остров такой в мире только один.

Остров Нуси-Кумба — знаменитый заповедник лемуров. «Кумба» по-мальгашски и есть «лемур». Добраться до острова можно только на катере. Нам выделили новенький, с хорошо отлаженным дизельком катер, укрытый сверху полосатым тентом, и мы спешно погрузились на него, положили сырую рыбу — толстого, с вялым выражением в угасших мертвых глазах капитана метровой длины, полтора десятка алых, грозно ощетинившихся перьями окуней, еще полтора десятка каких-то неведомых серых замухрышек, сильно проигрывавших своими красками ярким окуням, но на вкус оказавшихся очень сладкими и сочными, погрузили ящик с кокой, ящик с минеральной водой, большую связку бананов, сорванную прямо с дерева, и отплыли.

Мы шли из порта, а навстречу нам, в порт, двигались рыбацкие суда, суденышки, лодки, скорлупки, по самые срезы бортов нагруженные добычей. Каждое из них сопровождали акулы, распределившиеся по ранжиру: суденышко побольше сопровождала акула побольше, суденышко поменьше конвоировала акула соответственно поменьше.

Голубая вода пузырится, за кормой шипит — мы плывем ходко.

По пути встречаются зеленые крутобокие горушки, звонкие от пронзительного электрического треска цикад и птичьих криков. Островки эти — райские, такие, ей-богу, можно встретить только в раю или во сне. От птичьего гвалта надо затыкать уши — море сразу делается немым, беззвучным, все кажется нереальным, а на самом деле реальное: и острова, и вода, и наш катерок, и самое реальное из всего реального — акулы.

Нуси-Кумба мало чем отличается от островов-близнецов — только, может быть, тем, что на берегу его стоит маленькая деревня. Каждый дом деревни — торговая точка, где можно купить бананы. Для лемура нет ничего вкуснее, чем зрелый банан.

Около берега стоят несколько длинных узких пирог. Удержаться в такой пироге на плаву невозможно. Ни сидя, ни стоя. Чтобы пирога не переворачивалась, сделан специальный балансир — этакая хорошо обтекаемая деревянная лодочка-рыбка на длинном шесте, приделанная к главному корпусу, но и с противовесом перевернуться легче легкого. Во всяком случае, надо обладать большой сноровкой, чтобы управлять пирогой. Даже если она имеет балансир.

...За последним домиком деревни начинается царство лемуров. Прямо за околицей, на травянистой сырой поляне. Лемуры нас словно сбитые сильным ветром, они падали на плечи, к ногам, залезали в пакеты, которые мы принесли с собой, ловко выуживали из них съестное — воровали форменным образом, но делали это так изящно и мягко, что на них невозможно было обижаться. На них голоса даже нельзя было повысить, не то что обидеться или шлепнуть по попке — рожицы у лемуров были уморительные, смышленые и милые, лемуры хрюкали, кашляли, уговаривали нас своими хрипловатыми голосами, просили не ругаться и без зазрения совести опустошали полиэтиленовые кошелки.

Бананы съедали вместе с кожурой, жесткие кончики выплевывали на землю. Среди лемуров было много мамаш. Папаши все как один были одеты в парадную морскую форму, в одинаково черные аккуратные костюмчики, мамаши выглядели поярче и поцветистее, они были рыжевато-коричневые, походили на огненную осень, были очень проворны и сообразительны — во всяком случае, сообразительнее своих супругов. У многих имелись детишки. Детишки мамаш своих не отпускали — и не отпустят, пока не наступит пора, малыши цеплялись за мамаш как клещи, висели под брюхом, ловко держась четырьмя лапами за спину. Несмотря на такую тесную связь с мамашами, малыши орудовали так же ловко, даже ловчее родительниц: иная лемуриха глазом не успеет моргнуть, а банана уже нет, он из ее лап успел благополучно перекочевать в желудок сыночка. Сыночку неважно, что мамаша останется голодной.

Лапы у лемуров мягкие, без острых когтей, пальцы длинные, изящные, как у пианиста — да простят мне такое сравнение пианисты,— с пухлыми нежными подушечками. Передвигаются лемуры с обезьяньей ловкостью, и, замечу, любопытны они как вороны — все время норовят что-нибудь стащить, прикарманить блестящую железку, деревяшку, окрашенную в яркий цвет, раковину, детскую пластмассовую безделицу — им до всего есть дело, все они хотят попробовать на зуб. Вполне возможно, лемуры совершают набеги и на деревню, но жителей деревушки этот разбой не тревожит — они свыклись с лемурами, считают их своими, может быть, даже родными...

Лемуров было много, тьма, но нам пояснили, что на острове их живет еще больше, просто в этом году хороший урожай манго и лемуры сытые, не выходят к людям, а в неурожайные годы они бы как пить дать сбили с ног.

Только я так подумал, как с дерева на меня спрыгнуло сразу четыре лемура — я только охнул от неожиданности и прикусил язык: уж слишком разбойным и неожиданным было это нападение. Один из лемуров — наглый щекастый самец прохрюкал мне что-то в ухо, оставил на чистой, только утром вынутой из чемодана рубашке желтое вонючее пятно мочи — видать, этот парень перепутал меня, не с тем рассчитался за чужой грех, потом уперся грязными лапами в плечо и по-птичьи ловко взвился на дерево. Качнулся на ветке, захрюкал довольно.

Из желтых глаз лемура сочился то плач, то смех, то тоска, то радость. Но мне показалось, что из мягких гибких пальчиков лемура вот-вот покажутся острые коготки.

Сверху на меня спрыгнул еще один лемур, бойкий самец — свято место пусто не бывает,— испятнал рубаху жирной грязью, с ходу нырнул в полиэтиленовый мешок, зашуровал там, зашуршал, завозился проворно, зачавкал. На поверхности остался лишь хвост — длинный, черный, словно бы побитый молью — этот лемур линял,— хвост крутился кишкой — не трубой, как принято говорить и писать, а противной волосатой кишкой, хлестал по лицу, пованивал чем-то острым и противным.

Я схватил наглеца за хвост и выдернул из мешка. Разбойная рожа лемура вдруг расплылась в улыбке, словно у человека. Я даже опешил — быть того не может, чтобы лемур улыбался.

 

Возвращались в деревню мы чуть ли не бегом, обчищенные до нитки.

На берегу моря развели костерчик, разложили уголья, привезенные с собой в картонной коробке, установили железную решетку и минут за двадцать зажарили метрового, аппетитно подрумянившегося капитана — мясо его оказалось суховатым, жестким, волокнистым. А вот окуньки и зеленухи были в самый раз — сочны и нежны.

Когда уезжали, проводить нас вышла вся деревня. Лемуры тоже покинули свой лес и выстроились на берегу рыже-черной любопытствующей и очень ровной шеренгой...

Нуси-Бе — Нуси-Кумба — Антананариву Валерий Поволяев, действительный член Географического общества СССР

 

Рай Ндедема