Журнал «Вокруг Света» №03 за 1962 год

Вокруг Света

 

2000 километров романтики

Уже от одной идеи этой гигантской стройки семилетки веет романтикой. Представляешь трудные дороги в пустыне, отдых в оазисе, сражение с ветрами, знакомство с мужественными, интересными людьми. Проект газопровода поражает масштабами. От одного из крупнейших месторождений природного газа, открытого неподалеку от древней Бухары — в Газли, две толстенные, в метр толщиной каждая, нити труб протянутся через пустыню Кызылкум, через Аму-Дарью, пройдут по оконечности Заунгузских Каракумов, через Хорезмский оазис по плато Устюрт, потом через пески и степи Казахстана, отроги Мугоджарских гор, оренбургские степи, предгорья Южного Урала до самых склонов Уральских гор МЗ 163-километровый газопровод строится в доселе нехоженых и неезженых местах, в безводной песчаной пустыне.

И это сооружение — одно из величественных слагаемых Программы партии, предусматривающей многократное увеличение добычи газа и развитие трубопроводного транспорта при создании материально-технической базы коммунизма в нашей стране.

Поселок в пустыне

Всего несколько лет назад мало кто слышал о Газли, об этой удивительной сокровищнице природы. Здесь, под горячим песком Кызыл кума, лежит толстенная газовая «подушка».

— Просто сказочное богатство! — восторженно говорил мне начальник треста эксплуатации Грант Девонширович Моргулов. — Бурить приходится на каких-нибудь шестьсот метров. По-нашему, это даже не скважина. Это колодец. Раз пять-шесть долото сменишь — и все. Главное — дешево. Газопровод будет давать двадцать один миллиард кубометров газа в год! И это только Газли — Урал. А ведь он будет не единственным на месторождении.

Поселок стоял среди раскаленной серой пустыни. Но на футбольной площадке, у края пустыни, парни гоняли мяч. Ворота футбольного поля были сварены из труб, которых здесь куда больше, чем бревен. Из открытого окна школы слышались детские голоса: «Ма-ша! Шу-ра!» В прохладном зале клуба директор составлял план работы, которая для всех, кроме него самого, была отдыхом. Из этого плана я узнал, что по вечерам молодые дизелисты репетируют инсценировки по рассказам Чехова. Что медсестры и главврач местной больницы занимаются вокалом. Что многие ребята с промысла играют в оркестре. И что здесь, как и всюду, бывают танцы, кино и лекции о любви и дружбе.

Газли, как говорят промысловики, «обустраивается». Скоро в поселке будет все, как в любом городе: рестораны и кафе, библиотеки и ясли, вокруг футбольного поля поднимутся трибуны стадиона, зеленые лесополосы защитят поселок от пыльных бурь.

На строительстве «трассы дружбы», как ее здесь называют, работают и русские, и узбеки, и татары, и казахи, и армяне, и таджики, и грузины. Недавно на промысле избирали профсоюзный комитет. Когда подсчитали голоса, оказалось, что в состав его вошли представители семи национальностей.

Пора было отправляться в путь. Специалисты посоветовали начать путешествие еще до «нуля» трассы и побывать в Кагане, где трубы для газопровода сваривают в «плети».

Каганский «магазин»

Каган в начале века считался чем-то вроде «новой Бухары». Здесь последний бухарский эмир собирался с почестями принимать последнего русского царя, чтобы высокопоставленный «неверный» не вступил в «благородную Бухару». Известные всем события отменили и царя, и эмира, и запланированный прием, а построенный ради него дворец стал Дворцом культуры железнодорожников.

Сегодняшний Каган — это большой железнодорожный узел и благоустроенный зеленый городок. Но сварочный полигон окутан густыми клубами песчаной пыли. Машины-водовозки прибивают ее водой, но справиться с пылью не так-то легко. И здесь, и позднее, во время поездки по трассе, мне вспоминались строки из старинной каракалпакской песни:

В зубах у меня песок,

И в кишках у меня песок,

И весь я в песке с головы до ног...

Но люди здесь словно не замечают пыли и жары. «Словно не замечают» не значит, что вообще не замечают. Что у них нет песка на зубах. Что они не чувствуют, как все вокруг раскалено. Это значит, что они продолжают работать, несмотря на распыленный песок и жару.

На сварочном полигоне, или, как тут его называют, в сварочном «магазине», десяти-двенадцатиметровые трубы соединяют в звенья — «плети». Потом эти «плети» увозят на трассу.

Сам процесс сварки не сложен, сложнее условия работы. На каганском полигоне решили сваривать трубы изнутри. Это позволило избавиться от ветра и пыли. Сварщики, залезая в трубу, делают первый шов. Дальнейшую работу производят полуавтоматы.

Сварщики-монтажники, как правило, народ опытный. Они приехали в Узбекистан с других, законченных уже трасс. Впрочем, Мирзо Файзиев оказался местным — из Самарканда. На вопрос о прежней работе он ответил неожиданным каламбуром:

— До этого магазина я в настоящем магазине работал.

Мирзо окончил кооперативный техникум с дипломом товароведа. И есть у него семья, и дети, и даже много детей. А вот решил к тридцати годам переменить профессию. Все решила трасса газопровода, что прошла через Самарканд по дороге из Джаркака и Бухары на Ташкент. Захотелось Мирзо принять самому участие в этой удивительной стройке.

Бригада его выполняет полторы нормы за смену.

— Как добились? Руки нужны. Голова нужна, — говорит Мирзо в свойственной ему лаконичной манере.

Полки каганского «магазина» ломятся от тридцатишестиметровых «плетей». Увозят их на трассу мощные «КРАЗы». Первую сотню километров они идут медленно, но уверенно. Посмотрим, что будет дальше. Наш путь лежит туда же — на трассу, в пустыню.

Дорога от «нуля»

Мы ехали вдвоем с шофером на грузовичке. Впереди лежала пустыня, исполосованная следами автомобильных скатов. В пыльном мареве маячили ажурные силуэты буровых вышек.

По пути нам встретились заброшенный домик и колодец. Когда-то здесь была стоянка чабанов. Потом в колодец пробился газ, и чабанам пришлось покинуть стоянку. Вода в колодце и сейчас бурлит, как в котле. Вероятно, настанет время, когда здесь поставят памятный знак. Ведь это и есть старый Газли.

На каждом участке есть свой «нуль» и свой конец — «потолок». Они отмечают отрезок трассы, где сейчас идет строительство. Но здесь был «нуль» всей двухтысячекилометровой трассы. Место это не отмечено флагами и плакатами. Просто на бровке траншеи лежала еще не спрятанная под землю труба. Путешествие от «нуля» началось. Мы ехали в глубь Кызылкума, на один из «потолков», где монтажники сваривали трубу.

Посреди пустыни появились вдруг белые домики-вагончики. Здесь работали строители третьей колонны.

— Завязнете вы, — сказал начальник колонны Владимир Иосифович Мазиашвили, задумчиво поглядывая на наш «ГАЗ-51».

— Э-э, «газон» — замечательная машина! — Шофер Кадыр Гулямов даже из кабины выскочил от возбуждения. — Всюду пройдет. Я такой человек: решили ехать — доедем.

— А как же плетевозы проходят? — спросил я Мазиашвили.

— С трудом проходят.

Я вспомнил, как уверенно шли по шоссе «КРАЗы» с «плетями».

— Пробьемся, — успокоил меня Кадыр, — да, кстати, увидишь, какой здесь наш шоферский труд.

...Впереди, извиваясь на подъемах как удав, чернела труба. Мы решили ехать вдоль нее по колеям машин и, как выяснилось потом, выбрали самый неудачный путь — по разбитому колесами песку.

Скрылись белые вагончики, и стало пустынно, как и положено в пустыне. На желтом песке краснела и зеленела сыпь травянистых солянок. Временами песок был совершенно голый, но чаще его покрывали пучки каких-то цепких трав. И мне все время казалось, что мы попали на другую планету — вероятно, неизбежная в наш космический век ассоциация.

Кадыр вдруг остановил машину, подобрал забытый кем-то кусок водопроводной трубы и с тревогой поглядел на дорогу. Я же не видел причин для беспокойства: до «потолка» оставалось всего двадцать пять — тридцать километров, солнце стояло почти в зените, и мы могли вернуться дотемна, как обещали начальнику промысла.

Потом на подъеме мы забуксовали. Бессильно ревел мотор, и крутились задние колеса, все глубже зарываясь в песок. Мы стали подкладывать под них имеющиеся у нас подручные средства: две доски и найденную водопроводную трубу. С этого все и началось. Теперь машина застревала каждые полкилометра. Мы вытаскивали из кузова трубу, доски — и все повторялось сначала. После каждой удачи Кадыр сразу приходил в отличное настроение: «Теперь уже не сядем!» Я уверился в том, что он отчаянный оптимист. Да иным, наверное, и нельзя быть в этих лесках.

Часа через три мы встали на перекур. Машина сидела в песке. Мы тоже. «И весь я в песке с головы до ног...»

Теперь Кадыр старался держаться подальше от колеи. «Бездорожье лучше, чем дорога», — повторял он, радуясь рождению афоризма. И мы ехали без дороги, как по песчаному морю. Но и бездорожье нас не спасло. Прошло еще часа два, а продвинулись мы всего километров на пятнадцать. Вокруг по-прежнему не было ни души, только слева от нас тянулась труба, сваренная людьми. На ее черном боку встречались ободряющие надписи мелом: «Вперед на Урал!»

Кадыр не унывал. Ладони у нас обоих были в занозах — от досок.

Багровое солнце очень быстро начало сползать за горизонт. А может, мне так показалось — просто мы очень медленно ехали. Потом взошла луна. Делать ей здесь особенно было нечего — разве что серебрить трубу. Этим она и занималась. А мы вытаскивали машину. Двадцать пять километров казались бесконечными.

— Я такой человек, — повторял время от времени Кадыр.

Наконец машина основательно села на оба моста, и, провозившись часа полтора, мы поняли, что ее не вытащить. Воды мы с собой не взяли. Было уже половина одиннадцатого ночи. И, наверное, у нас совсем бы испортилось настроение, даже у Кадыра, если бы не серебристая труба на трассе. У «нуля» и у «потолка» трубы были люди. И только тут никого не было, кроме нас, песка да вот еще трубы.

Она больше не напоминала мне удава — привычное сравнение, первое приходящее на ум. Она скорей походила на городской тротуар, и я предложил идти по ней пешком. Мы взобрались на метровую высоту и пошли. Впереди тускло мерцал огонек.

Идти по трубе было удобно, действительно как по тротуару. Вначале мы даже пробежались, чтобы согреться. И вот огонек уже рядом. Здесь был «потолок» сварщиков, стоял одинокий вагончик, освещенный керосиновой лампой. Мы шагнули из мрака и увидели высокого парня, который пил чай.

— Ну что, пришли машины? — спокойно, без удивления спросил он.

— Сами пришли, — ответил Кадыр, — «газон» в песке сидит.

— Утром пойдем в колонну просить о помощи, — добавил я.

— Зачем утром? Зачем просить? — сказал парень. Он поставил пиалу и спрыгнул из вагончика на песок. Вскоре послышался рев мотора, мощный трактор пополз к нашей машине.

Сидя рядом с высоким парнем в кабине трактора, дрожащего и вибрирующего так, словно он хотел вытряхнуть из нас душу, я думал о том, как здорово встретить в пустыне хорошего человека, который оставит горячий чай и, не спросив даже, кто ты, пойдет выручать тебя из беды. А потом уже нам говорили, что он всегда такой, этот парень, Ахмедьян Садретдинов, всегда такой же отзывчивый и легкий на подъем.

— Здесь шофер шоферу должен помогать, — сказал он мне, — здесь иначе нельзя.

Пески и фантазеры

С первыми лучами солнца сварщики уезжают на «потолок». Надо варить трубу, пока не наступила жара, пока не поднялся ветер. Из вагончика-столовой тянет борщом, который здесь любят есть по утрам. Скоро повариха Петровна закончит приготовление этого капитального завтрака, и его повезут к сварщикам.

Там, в Газли, фантазеры какие-то поселились, — сказал один из молодых мастеров. — Хотят трассу облесить.

Когда потом я передал этот разговор главному специалисту первой Среднеазиатской экспедиции Гипролеса Алексею Павловичу Туренко, он даже обиделся.

— Нет, не фантазия. Мы твердо планируем на трассе зеленую полосу в километр с лишним шириной. Это вполне возможно. Ведь, кроме газопровода, в траншею ляжет труба водовода, который поведет Аму-Дарью через Кызылкум...

Я слушал и представлял себе трассу: трубы, конечно, не будет видно, над ней пройдет автострада, окаймленная деревьями. Тень, прохлада, вода — все, что было всегда столь желанным путнику.

Дальнейшее путешествие вдоль трассы я продолжал на поезде.

За Кызылкумом газопровод должен пересечь Аму-Дарью. Дело это трудное. Непоседливую Аму недаром называют «безумной рекой» — с легкомысленной быстротой меняет она свое русло. Трубу решено здесь пустить поверху, над рекой, у скалистой теснины Дуль-Дуль-Атлаган, где, по преданию, легендарный герой перепрыгнул реку на коне. Здесь будет висячий мост.

Выйдя на станции Сазакино, я увидел знакомые уже вагончики строителей. Труднее всех приходится экскаваторщикам. Скальный грунт попадается чаще, чем на это рассчитывали. Нужно взрывать.

За Сазакином начинается совершенно необычный участок этой трассы, протянувшейся через пустыни, полупустыни и безводные степи. От 216-го километра газопровод вступает на земли благословенного Хорезмского оазиса — Страны света, где Заратустра написал священную книгу огнепоклонников, где творили Бируни и Хорезми. Здесь нет ни безводной пустыни, ни коварных скал. И все же здесь есть свои трудности.

В Хорезме меня поразили старинные арбы с огромными колесами и маленьким возком. Только надменному верблюду по росту такая арба. Оказалось, что в гигантских колесах есть смысл. Они «шагают» прямо через арыки. Но вот как проложить трубу там, где на две сотни километров трассы ей встретятся сотни четыре каналов и арыков?

А вот другая трудность — грунтовые воды близко подходят к поверхности и часто затопляют землю. Как сделать, чтобы не вымывало трубу? В Хорезме существует опытный участок. На нем изучаются все условия затопляемых земель.

Трассу решили вести через Хорезм. И не только из тех соображений, что обход оазиса удорожит строительство. Потребление части газа планируется в самом Узбекистане. И газ этот прежде всего необходим Хорезму. И не только Хорезму, а и целой Каракалпакской автономной республике. Даже сегодняшние школьники Хорезма могут вспомнить времена, когда топливо привозили на самолетах и на верблюдах. И ждут здесь газопровод с большим нетерпением. Я убедился в этом в Ургенче — быстро строящейся столице Хорезма, — где мне подробнейшим образом рассказали, по какой улице пойдет и куда в первую очередь завернет газ.

Кунград готовится к штурму

В Кунграде — перевалочная база строительства. Отсюда труба двинется по самой трудной своей дороге — по каменистому плато Устюрт. У Кунграда готовится штурм Устюрта.

В Кунграде строятся гаражи и склады. Здесь будут сгружаться привезенные по железной дороге трубы. Здесь будут стоять автомашины, а может, и вертолеты, которые повезут трубы дальше — на плато. В Кунграде будут жить строители. Для них уже наготовлено немало жилья.

— Здесь будет новый Кунград, — начальник стройуправления Вадим Ювенальевич Сперанский говорит это с гордостью.

Еще бы ему не гордиться, когда он сам строит этот новый Кунград.

На улице я встретил симпатичных ребят из киевской экспедиции. Ребята гуляли по Кунграду. Они тоже говорили, что скоро здесь все переменится. И они были веселы. Им было по двадцать два. У одного из них была борода, у другого ослепительно белая сорочка. Экспедиция выбирала место для строительства бумажно-целлюлозного комбината на базе местного камыша, которого в пойме Аму-Дарьи великое множество.

— А что такое комбинат без топлива? — говорил мне потом Сперанский. — С приходом газа вся жизнь Кара-Калпакии переменится. Возьмите Тахиаташ. Там будет завод сборного железобетона — комплекс цехов. Все будут делать: утепленные панели, металлические каркасы. А на Устюрте — только сборка. Там ведь нелегко будет, на этом Устюрте.

Устюрт. Его каменистые отроги поднимаются к северо-западу от Кунграда. Сотни километров глиняной пустыни подметает ветер, зимой — ледяной. «В такой пустыне даже врага не . встретишь», — говорили каракалпаки. И сейчас, пока здесь на сотни километров нет ни жилья, ни людей, ни воды, шоферы красят крыши кабин в красный цвет — если застрянешь ненароком в пути, самолеты разыщут.

Газа ждут не только Узбекистан и Урал.

— Просто трудно переоценить значение газа для запада Казахстана, — сказал президент Академии наук Казахской ССР Каныш Имантоевич Сатпаев, — здесь идут разработки месторождений: и железорудных, и асбестовых, и хромовых, и никелевых. А вода!

Вода наполнит пересохшие озера и реки. Газопровод преобразит суровый Устюрт, как переменит он лик пустыни, как переменит он жизнь многих областей и районов и судьбы многих семей. Все это он сделает мимоходом, по пути на Урал. Но там — севернее станции Соленой — пока еще нет трубы...

И потому я прощаюсь со строителями — ребятами участка Миши Иванова и беру в руки свой командировочный посох.

Свидимся, — говорит Миша. — Через годок, на Урале.

 

Двое в пустыне

Ты уверен, что мы идем правильно? Впереди нет ничего, кроме пустыни.

— До Мадер-Султана все время пустыня.

Фистуа прикусил губу. Халид явно не хотел разговаривать. Дальше они шли молча, с напряженным упорством людей, которые ждут, что вот-вот за пустыней откроется перед ними земля обетованная.

Ночь наступила внезапно. Солнце исчезло, будто упало от усталости за барханом, и на землю опустилась густая тьма. О такой тьме арабы говорят: «Не отличишь черную кошку от белой».

— Надо бы нарезать веток для костра, — сказал француз.

— Вы отняли у меня нож, — возразил Халид.

— На моем месте ты поступил бы иначе?

— Нет, — ответил араб.

— Вот нож. Режь ветки.

— Этих нам хватит на час. Они горят, как солома.

Фистуа не ответил. От усталости он терял сознание. Последние съестные припасы и последняя, сбереженная с таким трудом вода... А впереди не меньше двух дней пути. Двух? Может, и трех? Кто знает?

— Впереди есть колодцы? — спросил он на всякий случай.

— Нет, — ответил Халид, складывая ветки.

Луи Фистуа уселся по-турецки, положил автомат на колени, молча бросил Халиду спички. Через минуту запылал огонь, и Луи принялся делить последнюю порцию. Он поел, напился, лотом отдал фляжку и еду заглядевшемуся на огонь пленнику.

— Спасибо, — сказал Халид, — да продлит аллах вашу жизнь.

— Молчать, — обозлился Фистуа, — спи!

— А вы?

— Я буду стеречь, чтобы ты не удрал. Халид усмехнулся.

— Вы очень устали, лейтенант. И меня вам не устеречь — вы заснете раньше, чем я. Ваше счастье, что мне некуда бежать.

— Если только замечу, что ты зашевелился, — прорычал Фистуа, — не пожалею пули. Понял?

Араб кивнул, встал на коврик и, положив тринадцать предписанных кораном поклонов, начал вечернюю молитву. Фистуа оперся на локоть и следил за ним сквозь отяжелевшие ресницы.

После молитвы, Халид лег на землю, подложив кулак под голову.

* * *

Фистуа проснулся от толчка.

— Эй, лейтенант, лейтенант! — Халид тормошил его за плечо. — Нельзя спать так крепко. Пленник может сбежать!.. Получите свой автомат. Я мог бы взять его, как взял сейчас, и даже воспользоваться им. А? Вы думаете, я бы не справился с вашей игрушкой?

Фистуа вскочил и выхватил из рук Халида автомат. Француз стоял, испуганный и пристыженный, потом разразился смехом, в котором звучало облегчение.

— Халид, — Фистуа впервые назвал араба по имени, — черт тебя побери! А если б я не понял шутки и ответил тебе из пистолета?.. Боже мой, мне так хотелось спать, что я забыл отобрать у тебя нож.

— Я хотел только показать вам, что можно спать спокойно. До рассвета, пожалуй, еще часа два. Темнота только рассеивается.

— Не знаю, смогу ли я уснуть после твоей выходки.

— А я наверняка еще посплю, — сказал араб, заворачиваясь в бурнус, — на лошади я бы от вас убежал, а пешком... Пешком ни я от вас не убегу, ни вы от меня...

Пытаясь понять скрытый смысл этих слов, Фистуа снова улегся на землю. Ночную тишину прорезал лай гиен.

«Ни я от вас, ни вы от меня», — повторял про себя Фистуа, пока снова не заснул.

* * *

Полдень застал их в пути. Они тащились через барханы и тоскливые низменности. Если бы не промелькнувший между холмами силуэт неведомого зверя, они могли бы с уверенностью сказать, что не видели ни одного живого существа. Не было ни тушканчиков, ни ящериц, ни даже пауков. «Как может жить в этой пустыне зверь? — задумался Фистуа. — Наверно, заблудился».

— Если бы найти скалу, отдохнуть в тени, — начал» он, пытаясь смочить слюной сухой, как стружка, язык. — Но скал уже не будет, мы давно ушли от гор, — продолжал он, помолчав. — Впереди только равнина.

Араб не отвечал. Фистуа казалось, что в ботинки налит расплавленный свинец. Он хотел спросить пленника, почему тот не убил его ночью, но не было сил.

К концу дня Халид, наконец, заговорил:

— Вы будете удивлены: мы идем не в Мадер-Султан.

— А куда? — содрогнулся Фистуа, почувствовав внезапный прилив энергии. — Куда, собака?

— Не знаю, — ответил Халид.

— Значит, ты заблудился?

— Это не совсем так. Я никогда не знал дороги в Мадер-Султан. Мы идем просто прямо, вперед, в пустыню.

Фистуа показалось, будто его чем-то тяжелым ударили между глаз.

— Я застрелю тебя на месте! — рявкнул он.

— Чего вы этим добьетесь? Умрете от голода и жажды. Я мог бы убить вас вчера ночью, но не убил. — Халид помолчал. — Моя смерть ничего вам не даст, и ваша ничего не даст мне. Убив вас, я не освобожу Алжир. Убив меня, вы не погасите восстания.

— Мерзавец! — прошипел Фистуа.

— Зачем ругаться? Я по-прежнему ваш пленник. И вместе со мной вы станете завтраком для гиен. Разве... разве только примете мои условия...

— Ты смеешь ставить мне условия!..

— Никаких условий, если мы погибнем. Но если мы встретим людей, то... то все будет зависеть от того, что это за люди. Если арабы или берберы, вы станете моим пленником и я гарантирую вам жизнь. Если французы, я останусь у вас в плену и вы гарантируете мне жизнь.

— Но почему мы тащимся вторые сутки по этой дикой жаре? — кипятился Фистуа.

— Очень просто. Мне нужно было увести вас подальше от убежища, в котором спрятаны наши раненые. Сейчас о них уже наверняка позаботились. На том холме, где вы спросили дорогу до Мадер-Султана, я решил завести вас в пустыню. Я пошел на гибель вместе с вами, лейтенант. Теперь я предлагаю вам жизнь.

Фистуа колебался.

— Хорошо, — наконец ответил он. — Хорошо, разрази тебя гром!

Халид протянул ему руку, и Фистуа пожал ее.

— Клянись, — проговорил араб, — клянись честью.

— Клянусь, — задыхаясь, сказал Фистуа, — ручаюсь за твою жизнь, если мы наткнемся на наших.

— Клянусь святой книгой, если мы встретим правоверных мусульман, которые борются против французов, я буду защищать твою жизнь, как свою.

— Ну ладно, ладно... Куда мы сейчас, после всей этой церемонии?

— Дальше на северо-восток. Только там можно встретить людей и воду.

— Возьми мой автомат, — сказал Фистуа, — я его не донесу.

Халид повесил автомат через плечо и двинулся вперед. Фистуа, еле держась на ногах, старался идти с ним вровень.

Было уже далеко за полдень, когда Фистуа приказал отдыхать. Пейзаж совершенно не изменился. Песок, камни, кустарник, барханы и снова барханы, кустарник, камни, песок. Далеко позади виднелась мертвая полоса Джебеля: серые и рыжие пятна, земля, сожженная солнцем; глаза напрасно искали хоть один зеленый островок. Через несколько минут Халид встал.

— Пошли!

— Нет! — запротестовал Фистуа.

— Если вы посидите еще хоть несколько минут, вы совсем не встанете. До темноты часа четыре. Заставьте себя.

— Я знаю, что говорю: дальше идти не могу.

— Я вам докажу, что можете.

Халид взял его за плечи и поднял. Фистуа не сопротивлялся.

— Смелее, лейтенант, — ободрял Халид. — Нельзя распускаться. Знаете: на войне как на войне, — припомнил он французскую поговорку.

Они продолжали бороться с песком и зноем, жадно ловили губами сухой колючий воздух. Фистуа выдержал еще полтора часа, прежде чем произошло то, чего так боялся Халид: Фистуа упал ничком в песок.

Халид поднял его.

— Нет, — прошептал Фистуа, — оставь меня! Дальше я не пойду... Иди один. Слышишь?

— Обопритесь на меня, — перебил Халид. — Пока есть силы, нужно идти.

— Я не могу! Понимаешь, болван?

— Это еще не значит, что вы не можете за меня держаться. Обнимите меня за шею. Вы будете только переставлять ноги. На это у вас должно хватить сил.

— С чего это ты вдруг стал обо мне заботиться? А? В бою ты хладнокровно укокошил бы меня, а сейчас нянчишься.

— В бою — другое дело. А сейчас... Ведь вы тоже не оставили бы меня, правда?

— Оставил бы! Чтоб тебя здесь шакалы сожрал!

— Вы только так говорите, а думаете иначе. Это сразу видно. Ладно, надо идти...

Фистуа пробурчал что-то невнятное. Он медленно терял сознание. Дальше и Халид был не в состоянии идти. Он выпустил из рук француза и в изнеможении упал на песок рядом с ним. Оба тяжело дышали. Но Халид не потерял сознания.

— Ничего, ничего, отдохнем немного, и все будет в порядке, — шептал он запекшимися губами.

Ночь укрыла их темнотой, как заботливая санитар одеялом. Фистуа понял, что жив, лишь когда увиде огонь.

Халид подбрасывал в костер ветки. Фистуа снов закрыл глаза и погрузился в бесконечную черноту.

Какие-то течения и водовороты швыряли его, как морские волны крохотную шлюпку... Он кружился на городами, с разгона пролетел над Парижем, стараясь не зацепиться за какую-то колокольню. Он был уверен, что это колокольня, ибо слышал громкий звон.

— Эй! Верблюды! Смотри! Верблюды!

Откуда могут быть верблюды в Париже? В Париже наверняка не может быть верблюдов...

— Смотри, там верблюды, — повторяет Халид над его ухом.

Фистуа с трудом открывает глаза. Халид тормошит его и кричит как одержимый:

— Верблюды! Смотри! Верблюды!

— Это мираж, — шевелит пересохшими губами Фистуа.

— Нет! Настоящие верблюды! Сейчас увидите. Халид схватил автомат и выпустил очередь. Верблюды остановились. Можно различить силуэты всадников.

— Иностранный легион, — говорит Халид.

Фистуа пытается подняться, но не может встать даже на колени. Верблюды важно колышутся, как и подобает кораблям песчаного моря. От колонны отделяются семеро всадников. Они все ближе. Фистуа уже слышит их речь.

Они совсем близко.

— Откуда вы? — спрашивает один из них.

— Из Парижа, — отвечает Фистуа, — я убежал из Парижа, я не отдал честь маршалу... Воды...

* * *

Когда к Фистуа вернулось сознание, он увидел над собой белую крышу палатки.

— О, лейтенант открыл глаза! — дружески произносит санитар.

— Очень хорошо! — обрадовался врач, подойдя к его кровати. — Как мы себя чувствуем?

— Сносно, — буркнул Фистуа, — а где я имею честь находиться?

— Одиннадцатый полк Иностранного легиона принимает вас в своем лазарете. Майор Жардье хочет как можно скорее поговорить с вами. Кроме того, сегодня мы покидаем лагерь и отправляемся к границе. Вы сможете ехать на верблюде?

— Трудно сказать. Можно мне попробовать встать, походить?

— Минутку...

После осмотра Фистуа прогулялся по палатке, вглядываясь в лица больных.

— Капитан, — обратился он к врачу, — скажите, где араб, с которым меня нашли?

— Ничего не знаю ни о каком арабе. В лазарет привезли вас одного. Сейчас я прикажу принести ваш мундир.

Фистуа присел на кровать. Сквозь откинутое полотнище в палатку заглядывало солнце. Желтый луч скользнул по полу и коснулся ноги Фистуа. Внезапно луч исчез: у входа стоял капрал с мундиром.

— Вам что-нибудь известно об арабе, с которым меня нашли? — повторил Фистуа вопрос.

— Ах да, был какой-то араб. Его взял на свое попечение сержант Реринг. Вас ждет верблюд, господин лейтенант. Поторопитесь, мы уже все свернули, кроме лазарета.

Они вышли из палатки.

— Вот и сержант Реринг. Тот, с рыжей бородой. Позвать его?

— Подойдем к нему.

Сержант приветствовал лейтенанта.

— Сержант, где араб, который был со мною?

— Араб? — сержант сощурил глаза, будто припоминая. — Ах, вы и есть, если можно так выразиться, наша вчерашняя находка? О, араб останется здесь.

— Он не едет с нами?

— Нет, мы оставили его на том бархане, — немец показал рукой. — Он был опознан одним из наших людей как член повстанческой банды. К тому же он был вооружен. Специальным распоряжением носить оружие в этом районе запрещено под страхом смерти. Приговор приведен в исполнение в три часа.

— Что?! Он расстрелян?! — Фистуа схватил сержанта за руку, посмотрел на него так, что немец сделал шаг назад.

— Д-да, господин лейтенант. У него нашли оружие.

— Это был мой автомат.

— Не имеет значения. Араб не смеет носить никакого огнестрельного оружия.

— Идемте к верблюдам, лейтенант, — начал капрал, — вы сядете на верблюда одного из наших парней. Он умер в пути от дизентерии... Не очень-то красивая смерть для солдата, но лучше такая, чем никакая, как говаривал капитан Лебб... Ах, я и забыл, что вы не знаете капитана Лебба.

— Заткни пасть! — закричал вдруг Фистуа.

Ругань принесла ему заметное облегчение. Он кричал, чтобы заглушить зазвучавший в нем голос отчаяния. Как будто так он мог отвратить то, что произошло несколько часов назад.

Идя к верблюду, Фистуа, не отрываясь, смотрел на обычный песчаный холм, неприметный, ничем не отличающийся от других барханов Сахары. Смотрел и думал, что барханы странствуют, что и этот переместится когда-нибудь и откроет солнцу скелет неизвестного человека, о котором столько мог бы рассказать он, Луи Фистуа, уезжающий отсюда на верблюде солдата, умершего от дизентерии.

Марек Антони Василевский Перевод М. Черненко

Рисунок Г. Филипповского

 

Нет предела могуществу человека

Эта моя беседа — заключительная. В предыдущих беседах шла речь о всемирно-исторических последствиях начала космической эры. Открыли ее подвиги советской науки. Судьбы земного шара, судьбы людей — вот что интересовало нас в этих беседах. Мы совершили вместе с нашими читателями захватывающее восхождение. С достигнутой уже вершины просматривается горизонт, уходящий дальше самых далеких краев, до которых проникал взор человека.

Новый горизонт!

Возьмем вопрос о пределах власти человека над природой. Считалось до недавних пор, что преобразующая сила человеческого разума ограничена в лучшем случае поверхностью планеты. Самые дерзкие мечтания не уносились дальше, ну, скажем, переделки климата, управления погодой, искусственного дождя, отепления полярных стран... Но вот, например, процессы в земной коре, землетрясения, вулканы — воздействовать на эти явления казалось немыслимым. И я уже не говорю о вмешательстве человека в движение небесных тел, в космические процессы.

И вот, если смотреть далеко вперед, эти ограничения снимаются отныне наукой (я говорю «снимаются» в плане, конечно, чисто теоретическом, философском). То, о чем я рассказывал в моих предыдущих беседах, позволяет высказать убеждение: могуществу человека в космосе предела нет! Все, что не противоречит законам природы (а человек является ее частью), все, решительно все находится во власти человека.

Он сможет рано или поздно изменять движение планет, зажигать и гасить звезды, переделывать целые миры и миры миров. Неважно в данном случае, сколько тысяч или миллионов лет пройдет, прежде чем осуществятся эти свершения. Важно то, что принципиальная их возможность установлена. И это полно необозримыми последствиями в идейном, мировоззренческом плане.

Научный атеизм получает новый разбег мысли. Как ничтожно, в самом деле, выглядит в сравнении с этими масштабами человеческой мощи то, что приписывалось богу в мифах и сказках религии! Размах божественных подвигов часто не простирался дальше трехдневного пребывания в желудке кита, или путешествия пешком по воде, или «остановки Солнца» посредством магических заклинаний.

А между тем жрецы религии и сегодня все еще уныло твердят о ничтожности человека перед лицом всесильного господа. На этом мотиве принижения и унижения человека держится, по существу, вся проповедь религии, вся ее «философия», вся ее пропаганда. «Смирись, гордый человек!» — восклицают хором румяные и упитанные господа в рясах и сутанах. Но человек, сбросивший с себя цепи духовного рабства, не хочет смиряться. Он готовится стать хозяином не только Земли, но и неба. И это неизбежно и неумолимо влечет за собой естественную смерть религии.

В бесконечности мироздания раскинется не мифическое царство божье, а вольное и бескрайное царство свободного человеческого труда. Я говорю о творениях разума и науки, о подвигах звездоплавателей, получивших доступ к неисчерпаемым ресурсам материи и энергии в космосе.

Неисчерпаемые ресурсы! Да, именно бесконечность этих ресурсов явится материальной основой, на которой развернется эра космоса. Это будет новый и объективно-закономерный этап человеческой истории. Ведь родина людей — Земля — сама является небесным телом, и космические просторы вокруг нее — естественное продолжение территории и акватории земного шара. Заселив Землю и оплодотворив ее своим трудом, человечество переплеснется через ставшие узкими для него пределы. Человечество уже выходит за эти пределы. Оно перепахивает материю вглубь и вширь. Оно проникает в мир малых величин — в мир атома, в микрокосмос. И оно продвигается постепенно в мир небесных тел, в ширь звездных полей, в мегамир, как его называют физики и астрономы.

Источники энергии и вещества планет и звезд — вот то новое поприще, которое дождется трудолюбивых человеческих рук.

Это произойдет в эпоху высшего расцвета коммунистического общества. И это потребует, бесспорно, совершенно новых, своеобразных форм общения людей, расселившихся в космосе, форм, о которых у нас нет сейчас никакого представления. Это вызовет новую организацию общества и новую психологию, новые формы культуры, науки, искусства. Мы не знаем сейчас, повторяю, во что вылепятся все эти формы. Но одно, в чем мы можем быть уверены, это в том, что в центре жизненных устремлений людей далекого будущего (для которых Марс и Юпитер, Сириус и Альтаир будут тем же, чем для нас сегодня являются Европа и Азия), что в центре их помыслов будет счастье человека. И в этом коренном и в самом главном они, люди далекого завтра, будут похожи на лучших из наших людей сегодня — они будут прямыми потомками Юрия Гагарина и Германа Титова, братьями по духу наших парней и девчат из бригад коммунистического труда. Вечное дерзанье и стремленье вперед, вечное горенье души и сознание, что нет другого счастья, кроме счастья в труде и борьбе на благо человека!

Да, в борьбе.

Апологеты старого мира, эти духовные скопцы, сочиняющие — за доллары и франки — свои пухлые пасквили «против коммунизма», пытаются иногда изображать коммунистическое общество как некое стоячее болото — царство ожиревших от сытости и духовно обленившихся людей. Обществу коммунизма, возглашают эти адвокаты на службе у биржевых акул, будет недоставать, видите ли, «духовной подвижности». Ему не с чем будет бороться. Оно будет «обречено на застой».

Жалкий лепет жалких и нищих духом людей!

Сегодня, при свете разгорающейся зари, мы видим все отчетливее, все яснее контуры нового века. Мы видим, что коммунизм в действительности среди многих других жизненно важных задач пойдет навстречу одной из самых героических и самых вдохновенных битв — битве, которая потребует величайшего напряжения сил, величайшей смелости, и подвигов, и воли к борьбе и победе.

Я говорю об эпохе освоения космоса.

Да, там, в просторах занебесья, первых поселенцев и исследователей, пионеров и освоителей небесной нови будут ждать всё большие, исполинские трудности (связанные с проникновением в новую и чуждую материальную среду). Там будут яростные схватки с дикой и враждебной природой. Там будет боренье воль и смелые дела, доблесть, слава и былинные подвиги. Будет где развернуться силушке богатырской!

И в этом обществе счастливых и свободных людей, которое пойдет на штурм космоса, будет действовать, стало быть, все та же туго сжатая пружина прогресса: борьба! Борьба, но не людей с людьми, а людей с непокорной природой. Борьба — залог перемен и вечного движения. И счастья. Потому что счастье человеческое всегда было, есть и будет в беспокойстве ума, в преодолении препятствий, в движении вперед.

Пределов движению не будет!

Пределов не будет ни в пространстве, ни во времени, потому что у вселенной нет границ, и поток времени струится вечно, и, подхваченное этим потоком, человечество не остановится нигде и никогда.

И тут мы приходим ко второму важному и поистине революционному философскому выводу, означающему, по существу, сдвиг в мировоззрении, сравнимый с тем, который произошел в дни Колумба и Коперника.

Человечество вечно. Роду людскому не будет конца.

Это положение изменяет сложившиеся ранее представления. Наука XIX и начала XX веков не располагала данными для того, чтобы подойти к этому выводу. В кругозоре науки XIX века судьба человечества связывалась неизбежно с судьбой одной планеты — Земли. А судьба Земли казалась роковым образом зависящей от будущей истории Солнца. Солнце, расходуя постепенно запасы своей энергии, спустя многие сотни миллионов лет будет излучать все меньше тепла и света. Наступит и такой момент — астрономы определяют этот срок в сорок пять — пятьдесят миллиардов лет, — когда дневное светило вовсе прекратит свое существование. Отсюда мысль о неизбежной гибели всего живого.

Брюсов с большой трагической силой нарисовал этот предполагаемый последний акт истории земного шара.

...Земля, покорная судьбе,

Промчит лишь трупы да гробницы.

Покорная судьбе Земля? Вот этот основной и решающий тезис как раз и подвергается сейчас пересмотру в свете научных идей космической эры.

В рамках фактов, доступных науке XIX века, я повторяю, и впрямь не рисовалось иной перспективы, кроме той, которую поэтически нарисовал Брюсов. Но нужно сказать, что нигде и никогда в трудах классиков научного материализма этот вывод о судьбе человечества не связывался с какими-либо коренными и непреходящими положениями материалистической диалектики. Вовсе нет! Этот вывод всегда рассматривался как вывод, извлеченный из одной лишь частной а конкретной ситуации, сложившейся в определенный период развития науки. И только. Некоторые популяризаторы естествознания пытались, правда, подводить под этот вывод «философскую» базу. Они ссылались на то, что все, мол, что «имеет начало», неизбежно должно «иметь и конец». А посему и человечество, которое возникло путем развития животного мира в определенную эпоху, «обязательно» рано или поздно вынуждено будет сойти со сцены.

Но этот довод вовсе не имеет принудительной силы. Предполагаемая гибель человечества вследствие охлаждения Солнца никак не была бы связана с внутренними закономерностями истории людского рода. Это обстоятельство чисто внешнее, которое вторглось бы в ход событий со стороны.

Теперь мы можем твердо сказать: естественные процессы, происходящие внутри Солнца, не остановят развития человечества.

Безграничность ресурсов технической мощи людей прежде всего снимает в принципе зависимость человечества от лучистой энергии Солнца. Я касался уже этих удивительных возможностей в наших предыдущих беседах. По мере ослабевания потока солнечной теплоты люди смогут пустить в ход, например, источники «эйнштейновской» энергии ( я говорю о знаменитой формуле Эйнштейна Е = МС2, связывающей массу с гигантскими запасами скрытой в веществе энергии). Бросив, например, в «переплавку» массу, равную горе Монблан, можно будет когда-нибудь зажечь неподалеку от Земли искусственное солнце. Человек сможет, далее, использовать этот же источник энергии, чтобы превратить самое Землю в реактивный корабль. Тогда возникнет возможность передвинуть земной шар (по мере надобности) ближе и ближе к угасающему Солнцу. Можно думать, наконец, — и это рисуется как логически закономерная ступень эры космоса — отчалить совсем от Солнца, перебазировавшись к другим звездам.

Но, вероятно, еще задолго до того, как возникнет подобная необходимость, человеческий океан уже свободно разольется по звездным мирам вселенной. Лишь часть человечества останется жить на Земле. Миллиарды и триллионы ее сынов и дочерей растекутся по звездной чаще Галактики. Мысль о родной матери Земле останется, конечно, безмерно дорогим воспоминанием для людей. Духовная связь с нею не прервется никогда. Но подобно тому как пуповина, связывающая ребенка с организмом матери, отпадает в назначенный природой час, примерно то же самое случится и с человечеством. Циолковский гениально выразил эту мысль в следующих словах: «Земля — колыбель человечества, но нельзя же вечно жить в колыбели!» Циолковскому принадлежит и идея бессмертия человечества.

«Человечеству открывается будущее, независимое от солнечной энергии, — писал Константин Эдуардович в 1912 году. — Человечество вечно, как сама вселенная...» «Нет конца жизни, нет конца разуму и совершенствованию человечества. Прогресс его вечен. Смело же идите вперед, великие и малые труженики земного рода, и знайте, что ни одна черта из ваших трудов не исчезнет бесследно, но принесет вам в бесконечности великий плод!»

Мы утверждаем: бесконечная материя вечна. И вместе с нею и те части материи, которые поднялись в своем саморазвитии, превратившись в трепетную, бесценную ткань мозга, эти крупицы материи, которые претворились в мыслящие, разумные существа, они — на определенной ступени развития — также завоевывают для себя вечность и бесконечность, присущие материи в целом! Подобно дрожжам, брошенным в чан с костной массой, эти сгустки мозгового вещества, снова и снова возникая, пополняясь беспрестанно из праха неорганической материи, переносятся со звезды на звезду, с планеты на планету, бесконечно распространяя свое влияние на бесконечную вселенную.

Человеческий род бессмертен.

Какой источник оптимизма (и какая катастрофа для религии), какое горделивое сознание силы разума, порожденного материей и ставшего ее преобразователем, ее властелином!

Владимир Львов

 

Яд спасает от смерти

Как? Вы не были в Бутантане? — спросили меня однажды бразильские друзья.

Мне пришлось признаться в своем невежестве, и мы отправились в институт со столь заманчивым названием (Бутантан — индейское название долины в черте города Сан-Паулу, где расположился Институт змей. В переводе означает «сильный ветер».). Впрочем, слово «институт» звучит в данном случае слишком скромно: огромный парк на холмах, музей, административный корпус, питомники, коттеджи лабораторий, жилые дома, оранжереи, склады, гаражи — все это напоминает скорее целый научный городок.

Вступая в пределы Бутантана, вы невольно содрогаетесь только от сознания того, что вам предстоит увидеть: ведь здесь собраны все ползучие гады, каких только изобрела природа — от пятиметровой анаконды до безобидной на вид змейки, укус которой может свалить слона.

Посла путешествия по залам институтского музея и осмотра стендов со статистикой укусов, шкурами и скелетами змей, сеньор Жайро, научный сотрудник института, привел нас в питомник.

Это огромная бетонная чаша под открытым небом, на дне которой для переселенцев из джунглей созданы все необходимые условия: трава, деревья, ручьи в кафельных берегах, скальные глыбы и даже домики — маленькие куполообразные сооружения из красной глины.

Мы стояли на мостике, переброшенном над питомником, и рассматривали скопище извивающихся разноцветных существ. Совсем рядом с нами высилось дерево с ветвями, сплошь увитыми гибкими живыми лентами. От одного вида этой змеиной давки леденела кровь.

У края террариума расположилось семейство двухметровых гремучих змей. Полосатые, желтовато-коричневые, они вскидывали свои смертоносные головы навстречу сеньору Жайро, который спустился в чашу, чтобы заставить их «выполнить свой служебный долг»: отдать яд. С проворством жонглера он прижал гада к земле палкой с ухватиком на конце и молниеносным движением цепко взял его голову двумя пальцами. Затем, стиснув затылок змеи так, что открылась ее пасть, он прижал ядовитые зубы к краю баночки и держал до тех пор, пока по стенкам баночки не стекли последние прозрачные капельки.

За профессиональной сноровкой укротителя скрывалось недюжинное самообладание: ведь любой обитатель питомника внешне мог вполне сойти за Фебронниу — злое чудовище из бразильских детских сказок, а всех вместе их хватило бы, чтобы уничтожить половину населения Сан-Паулу.

По соседству с гремучими змеями мы увидели страшную жарараку, наводящую ужас на батраков с плантаций. Укус этой змеи часто приводит к мучительной смерти. Средства медицины пока бессильны против ее яда.

Устрашающая экспозиция завершалась экземплярами необычайно красочных расцветок: огненно-красными, в черных и желтых кольцах. Это алые, или семафорные, змеи. Они настолько красивы, что индеанки с Амазонки, гласит молва, надевают их на шею как естественные драгоценности. Правда, эти змеи обладают ядовитыми железами, но пасть у них узкая — ужалить человека им «не по зубам». Впрочем, сеньор Жайро все-таки не предлагал нам примерить такие мониста.

Еще более печальную известность, чем змеи, имеют, оказывается, скорпионы, тарантулы, пауки и совсем невинные на вид кузнечики и жучки. Латинские названия их так же трудно запомнить, как перечислить болезни, которые они приносят людям и животным: тиф, туберкулез, паратиф, оспу...

Посетителя Бутантана не ограждают от общества ползучих существ стеклянные колпаки, проволочные заграждения, барьеры из сеток и т. п. Демонстрируя своих смертоносных пациентов, сеньор Жайро вынимал «букашек» прямо из коробок, таких же, в каких, вероятно, вы держали в детстве бабочек и майских жуков.

— Неужели никто и никогда из этих... — я кивнул на коробки с насекомыми, — не кусал вас?

— О, много раз! Раз двадцать, я думаю, — ответил сеньор Жайро.

— Значит, у вас выработался иммунитет?

— Да, пустяки, — сказал он тоном человека, который потерял кошелек с мелочью. — Вот доктор

 

Путешествие с альбомом марок

Марки я собираю с детства и сейчас, в преклонных годах, — честное слово! — не стыжусь своей филателистической страсти. Мальчишкой я с любопытством глядел на марки французских колоний в Африке (кто из ребят не знает эти марки!). Вот темнокожие носильщики на головах переносят грузы через стремнину в джунглях; караван верблюдов движется по раскаленной пустыне; два африканских рыбака на утлой пироге переплывают широкую реку в саванне; леопарды и слоны; неизвестные цветы и фрукты.

Всё это я воочию увидел в Африке, где прожил около трех лет. Правда, экзотика теперь не так уж интересовала меня. Да она постепенно исчезает с африканских почтовых марок. Ее пропагандировали европейские колонизаторы, которые умышленно показывали Африку, как заповедное место для охоты белых господ, как континент, населенный «дикими» народами. То, что происходило за расписным экзотическим занавесом, не находило отражения на почтовых марках.

Взгляните на марки сегодняшней Африки. Все чаще они становятся зеркалом происходящих событий: по ним нередко можно проследить важные политические изменения, увидеть успехи в экономике и культуре стран, сбросивших колониальное иго.

В какую бы африканскую страну ни приезжал, я неизменно направлялся на почтамт за марками.

Я хочу рассказать читателям лишь о некоторых марках независимых стран Африки, хранящихся в моем альбоме. Они говорят о бурном пробуждении и обновлении древнего континента. С гордостью народы освободившихся стран выпускают новые почтовые марки, изображающие карту родины, ее место на африканском континенте, новые государственные флаги.

Давайте совершим небольшое путешествие с альбомом марок и вспомним некоторые примечательные события в жизни африканского континента.

Нет больше Золотого Берега

Романтическое название Золотой Берег исчезло с географической карты, а затем и с почтовых марок. Оно родилось в эпоху колониальных захватов и беззастенчивого грабежа богатств Африки и было для народа символом тяжелого прошлого. Поэтому, как только 6 марта 1957 года была провозглашена независимость страны, народ нарек ее именем Гана.

Марки не были готовы к дню празднования независимости. И тогда на старые марки Золотого Берега был поставлен штамп: «Независимость Ганы, 6 марта 1957».

С тех пор прошло пять лет. И каждый год 6 марта ганский народ торжественно отмечает День независимости, а почтовое ведомство выпускает к этой дате очередную серию марок. Они высоко ценятся на мировом филателистическом рынке.

Взгляните на марку, посвященную первой годовщине независимости. Не раз проходил я под этой Аркой независимости в ганской столице — Аккре. Это историческое место. Здесь в 1948 году английские полицейские безжалостно расстреляли демонстрацию безоружных ганцев, которые шли с петицией к английскому генерал-губернатору, жившему в замке Христиансборг. Это событие всколыхнуло африканцев.

Много раз приходилось мне ездить по девственным лесам и пустынным саваннам Ганы. В сырых джунглях провинции Ашанти, где лианы цепко обвивают вековые деревья, встречаются чудесные цветы, а в сухом травянистом покрове саванн можно увидеть незнакомых нам птиц.

В гуще лесов дровосеки валят могучие деревья. Затем грузовики с прицепами везут их к берегу моря, в порт Такоради. Отсюда они идут в Европу и Америку. Это махогани — красное дерево, незаменимое сырье для мебели. Отдельные стволы его стоят сотни фунтов стерлингов. Деревья качеством похуже поступают на местный рынок. Если вы закажете у уличного плотника в Аккре кухонный стол или табуретку, он обязательно изготовит ее из... красного дерева.

Еще на одной марке изображен сверкающий алмаз. Много их скрыто в ганской земле; много алмазов было вывезено за годы колониального режима английскими промышленниками на лондонский рынок. Да и теперь английские компании продолжают хозяйничать на алмазоносных землях страны.

Самые богатые месторождения алмазов — в районах рек Бирим, Анкобра, Бонса — находятся еще в руках англичан.   Здесь построены современные механизированные предприятия, на которых заняты сотни рабочих.

Когда англичане были хозяевами Золотого Берега, они разрешили местному населению добывать алмазы в тех районах, которые английские компании считали нерентабельными.

И сейчас рядом с асфальтовым шоссе, что ведет в город Тарква, можно увидеть неглубокие ямы в земле, в которых по пояс в мутной воде работают старатели. Старатель набирает в таз породу и, промывая ее, внимательно смотрит, не блеснет ли на дне таза бриллиантовая крошка. Он бережно опускает ее в стеклянный флакончик, висящий у него на поясе. Добытые алмазы он сдает владельцу участка, а тот продает их на государственном алмазном рынке в Аккре.

Сейчас в Гане все чаще говорят об организации кооперативов старателей. Первый опыт уже есть — в Западной провинции создано кооперативное общество алмазных старателей, которое, несомненно, улучшит их жизнь.

На другой марке вы видите разрезанный плод какаового дерева, что растет в южной и центральной Гане. Какао пришло в Гану в семидесятых годах прошлого века и ныне стало главным богатством республики. Ни одна страна мира не выращивает такого количества этих ярко-оранжевых плодов. Дважды в год плоды, растущие на стволе дерева, созревают. Фермер срезает их и извлекает черные семена, которые вы видите на марке. Это и есть бобы какао — сырье для шоколадной промышленности.

Ни один боб не остается в Гане — ведь здесь нет кондитерских фабрик, а сами ганцы не пьют какао и не едят шоколада. До последних лет посредники-англичане скупали какао у фермеров, а затем продавали в Лондоне крупным западным шоколадным монополиям: Нестл, Кэдбери энд фрай, Линдт. Монополии, конечно, диктовали и свои цены.

Национальное правительство Ганы изменило этот порядок и обеспечило фермерам твердые цены на какао. Центр торговли какао переместился в Аккру.

Советский Союз с каждым годом покупает у Ганы все больше бобов какао. Они поступают на наши кондитерские фабрики, где из них делается шоколад, порошок какао, конфеты.

На последней марке Республики Гана — Вольта — большая африканская река, берега которой напоминают прекрасный сад. Пока еще могучие воды Вольты не используются ни для ирригации, ни для получения электроэнергии. Но правительство Ганы твердо намерено преградить ее течение мощной плотиной и заставить реку служить народу.

Слон — символ силы народной...

2 октября 1958 года Гвинея, бывшая французская колония, была провозглашена независимым государством. У руководства страной встала Демократическая партия, за которую на выборах голосовало почти все население Гвинеи. Символ партии — слон. Он был изображен на избирательных бюллетенях, о нем народ сложил много чудесных песен. Его вы видите и на марках.

На языке народности суссу слон — «сили». Это ласковое прозвище народ дал своему лидеру — президенту Секу Туре. В дни колониализма, когда гвинейцы говорили о партии, о Секу Туре, они называли их «сили», чтобы французы не поняли, о чем идет речь.

Гвинейский народ строит сейчас новую жизнь. Взгляните, на одной из марок — гвинеец-ученый у микроскопа. Это совершенно новое явление. Ведь французские колонизаторы всячески ограничивали развитие культуры в Гвинее, не давали африканцам возможности учиться. Те гвинейцы, которым удавалось получить образование, оказывались не у дел, так как посты специалистов предоставлялись только французам.

После образования республики французские специалисты были отозваны из Гвинеи. Гвинейское правительство призвало всех грамотных граждан республики трудиться на благо родины. Не всегда хватало у них опыта и знаний, но гвинейцы смело взялись за дело.

С новыми силами трудятся и крестьяне в деревнях Гвинеи — в джунглях Нзерекоре, на склонах гор Фута-Джалон, в сухих саваннах Канкана. Здесь зреют тропические культуры, которые высоко ценятся на рынках стран умеренной зоны. Особенно богата Гвинея ананасами и бананами. Я видел огромные поля, где у самой земли, меж длинных остроконечных колючих листьев, наливались соком душистые ананасы; плантации банановых деревьев с их широкими, точно опахала, зелеными листьями.

На одной из марок нарисован плод, малоизвестный у нас. Это авокадо. Он мягок, маслянист и очень питателен. Обычно его едят, поливая оливковым маслом и уксусом с перцем.

Сейчас гвинейская деревня меняет свое лицо. Место частных плантаций постепенно занимают крупные государственные хозяйства.

В песнях ныне поется о могучем «сили», который неумолимо идет вперед и топчет своими тяжелыми ногами врагов свободы...

В ночь под Новый год

Независимость пришла в Камерун в ночь под новый, 1960 год.

Днем раньше я прилетел из Аккры на аэродром камерунского города Дуала...

Дуала — самый большой город страны и крупный порт. 90 процентов товаров, ввозимых в Камерун и экспортируемых из страны, проходят через причалы порта Дуала, которые вы видите на камерунской марке. Отсюда корабли разных стран (чаще всего французские) везут бананы, кофе, какао, хлопок, лес, арахис.

Коренное население города принадлежит к племени дуала. Отдельные районы города называются по именам кланов этого племени: Аква, Белл и другие. Большой портовый город всегда привлекал людей из других провинций, и теперь племя дуала составляет не более четверти населения города. Дуала всегда был центром национально-освободительного движения в стране.

...Первое, что увидели пассажиры самолета, были солдаты под командованием французских офицеров и проволочные заграждения. Мощные прожекторы освещали пространство вокруг летного поля. Туда глядели и дула пулеметов, разбросанных по периметру аэродрома.

От самолета к зданию аэровокзала мы шли по дорожке, густо усыпанной битым стеклом. Окна контрольной башни были выбиты, из них тоже выглядывали солдаты в касках.

— В прошлую ночь, — объяснили нам, — здесь произошло сражение. Партизаны вышли из джунглей, захватили аэродром и удерживали его до тех пор, пока к французам не подоспели военные подкрепления. С боем партизаны отступили.

Так, в канун Нового года я близко ощутил те камерунские события, о которых знал по газетам и рассказам очевидцев.

Вот уже более шести лет в Камеруне идет вооруженная борьба народа против французского колониализма. Под руководством народного героя Рубена Ум Ньобе прогрессивные силы создали национально-освободительную армию, которая и сейчас контролирует ряд районов на юге страны. Борьбу возглавляет партия Союз народов Камеруна.

В 1958 году был предательски убит Рубен Ум Ньобе. Но борьба продолжается. Партизаны требуют вывода французских войск из Камеруна, полной амнистии участникам освободительной борьбы и свободных выборов.

На параде в честь независимости в Дуале произошел знаменательный инцидент. После того как прошли солдаты, скауты, организованные властями школьники и студенты, перед трибунами появились «самозванные» колонны горожан. Они несли плакаты: «Амнистию всем политзаключенным!», «Наш вождь — Рубен Ум Ньобе!» На груди у демонстрантов были прикреплены портреты Рубена.

Этой политической демонстрации власти не ожидали. Но она ясно показала, на чьей стороне симпатии народа.

Из Дуалы гостей поспешно повезли на самолетах на крайний север Камеруна, в город Гаруа. Мы перенеслись в совсем другой мир.

Север Камеруна — отсталый, пустынный и засушливый край. Его население состоит из двух больших групп. Фульбе — мусульманские народности, объединенные в феодальные общины, которые возглавляют вожди — «ламидо». Другая группа — многочисленные племена, носящие общее название «кирди». Это беднейшая часть населения страны. «Кирди» до сих пор сохранили древние примитивные обычаи и традиции. Вот на марке один из представителей этих племен с луком в руках и колчаном у пояса. Я видел много таких охотников; их единственной одеждой была шкура антилопы.

Саванны северного Камеруна — это заповедник африканской природы. Не случайно богатые американские и французские туристы устремлялись раньше именно сюда. Непуганые бродят по саваннам жирафы (вы видите их на марке), слоны и страусы, в скалах и кустарниках прячутся львы, пантеры, гиены; проносятся стада антилоп и диких коз.

В Гаруа гостей встречали «ламидо» в широких белых одеждах, с лицами, закутанными так, что виднелись только глаза. Местные жители, завидев вождя, падали ниц и громко, нараспев славили его. Часа три мимо трибун двигались всадники, словно сошедшие со страниц учебника истории средних веков. Одни были в пестрых одеяниях, с кожаными щитами; другие — в кольчугах и шишаках; третьи — просто в шкурах антилоп, с копьями в руках. На одной из камерунских марок вы видите такого «рыцаря», напоминающего воина Чингиз-хана или хромого Тимура...

Конго бурлит и волнуется

Пожалуй, самые экзотические марки выпускали бельгийские колонизаторы в Конго. На них были гориллы и аллигаторы, орхидеи и экзотические ритуальные маски. Конго представляли в марках, словно колониальный музей или увеселительный парк с «туземными» аттракционами. А в это время в стране уже зрели большие события...

Я приехал в Конго на неделю, чтобы присутствовать на праздновании независимости 30 июня 1960 года. Все было спокойно в построенном бельгийцами на европейский лад Леопольдвиле. И никак не думал я, что задержусь здесь на три месяца и буду свидетелем трагических событий, потрясших весь мир...

Если все было так мирно в Леопольдвиле, почему же нервничали бельгийские колонизаторы? Почему упаковывали они свои чемоданы и поспешно заказывали билеты на самолеты до Брюсселя?

Мы поняли это, когда побывали в «африканских» кварталах Леопольдвиля, откуда раньше конголезцам не разрешалось выходить после 6 часов вечера.

Перед нами здание, или — вернее — его остатки: окна выбиты, стены обгорели и разрушены.

— Что это? — спрашиваем мы.

— Здесь была контора бельгийской торговой компании, — отвечают конголезские друзья. — Ее уничтожили в дни январского восстания.

Речь шла о народном восстании 4 января 1959 года, когда бельгийские власти попытались запретить митинг, на котором должен был выступать Патрис Лумумба. Но колонизаторы просчитались.

Три дня шли бои населения против солдат — наемников империалистов. Горели магазины иностранных компаний, конторы, полицейские участки. Это было грозное предупреждение бельгийским колонизаторам. И уже 13 января перепуганный король Бодуэн был вынужден заявить, что Конго будет независимым. А два года спустя в стране были выпущены марки в честь второй годовщины этого народного восстания.

...Настал день 30 июня. Мы, журналисты, находились в здании парламента, расположенном на берегу реки Конго. В нижнем этаже для нас открыли почтово-телеграфное отделение. Было объявлено о предстоящем выпуске новых марок, и я поспешил занять очередь на почте.

Я получил десять разноцветных марок с картой Конго и впервые в его истории написанным словом «независимость». И в это время услышал крики и шум, доносившиеся с улицы. Бросившись наверх, я увидел в окно, как к парламенту подъехал премьер-министр Патрис Лумумба. Это его встречали восторженные толпы народа.

Пробиться в зал было немыслимо. Мы поставили у входа стол, на него стулья и уселись на них, чтобы через головы сотен людей следить за событиями. В белом мундире, с орденами выступал бельгийский король Бодуэн. Затем к микрофону подошел президент Жозеф Касавубу с фиолетовой лентой через плечо, во фраке. Жидкие хлопки встречали эти выступления, ведь в них не было ни слова о будущем народа, о его победе над колониализмом.

Но вот поднялся Лумумба. Зал замер в волнении. Что скажет молодой премьер? Словно бичом хлестал он бельгийских колонизаторов: «Наши раны еще слишком свежи и болезненны, чтобы мы могли забыть о них...»

Он говорил об угнетении, которому подвергался народ Конго, и воскликнул: «Со всем этим отныне покончено!»

Гром аплодисментов на улице, около репродукторов, бурная овация в зале парламента, и искривленные злобой лица бельгийцев и их конголезских холуев...

* * *

Я мог бы много еще рассказать о марках независимой Африки — Нигерии и Сьерра-Леоне, Мали и Берега Слоновой Кости, но этого нельзя сделать в короткой журнальной статье. Поэтому закончим пока наше небольшое путешествие с альбомом марок.

Африка переживает горячее время.

В конце прошлого года взвился флаг независимой Танганьики. В этом году получает независимость Уганда.

Недалеко то время, когда солнце свободы будет светить над всем африканским континентом.

Леонид Пасенюк / Фото автора

 

Вырастет сад

Большую часть года Каракумы выглядят мертвыми: мелкий, как пыль, текучий песок да приземистые корявые саксаулы. И над всем этим — жгучее, до боли в глазах, синее небо, точно застыла перекаленная сталь. «Вы приехали сюда в неудачное время, — сказали старожилы, — в апреле здесь маки, тюльпаны, цветет саксаул». Но мне не было жаль, что не придется увидеть тюльпанов и проснувшегося саксаула. Ведь тогда бы я не имела настоящего представления о текучих песках.

Пыль, пыль. пыль... Дует злой ветер-афганец Он заносит песок в глаза, в рот, а волосы склеивает так, что не расчешешь. И среди этого мертвого царства ветра — река, быстрая, сине-зеленая. Настоящая река, только созданная руками человека. И уже невозможно представить себе эти места без веселого живого плеска воды.

Мы плывем по каналу от головного сооружения. Канал еще не обжит. По берегам только песчаная дамба. Жилье встречается редко. Это поселки строителей и службы эксплуатации, брезентовые домики метеослужбы или заготовителей саксаула, который здесь является основным топливом. Но людей почти не видно. Лишь изредка мелькнет на берегу одинокий бульдозер или покажется из-за поворота земснаряд, привязанный к суше длинной трубой. На палубу его выскакивают чумазые парни в пропитанных соляркой куртках и машут нам приветливо руками. Земснаряд рассасывает нанесенную течением мель. У канала тот же неровный характер, что и у его матери Аму-Дарьи: то русло затягивается илом, то вода начинает размывать дамбу.

Подходит время обеда.

— Сейчас в ресторан завернем, — с загадочной улыбкой объявляет моторист.

— Здесь есть ресторан?

— Да нет, — смеется моторист, — человек один на берегу живет, кореец.

— Удобно ли?

— А сами увидите.

Ким Сим Ли встретил нас на пороге маленького, беленного известью домика. С черными, неседеющими волосами и глубокими проницательны ми глазами, он показался с первого взгляда неразговорчивым и даже угрюмым — настоящий пустынник.

Через несколько минут мы уже сидели по-туркменски на кошме в тесной комнате. Опрятная женщина с милым русским лицом, по-деревенски покрытая ситцевой косынкой, приветливо поклонилась нам и положила на кошму подушки. Другая, молодая и русоволосая, держала на руках годовалого карапуза.

— Жена моя, дочка и внук, — представил Ким Сим Ли и улыбнулся. Улыбка у него была замечательная. Она преображала все лицо, и оно начинало светиться, будто неожиданно озаренное изнутри. Улыбалось все: губы, глаза, высокий лоб без морщин.

Женщины молча захлопотали, и вскоре перед нами появились тарелки с селедкой, дымящейся картошкой, солнечной яичницей, жарким из дикого гуся.

— И часто к вам гости заглядывают? — спросила я.

— Считай, каждый день раз шесть стол накрываем. Тут ведь, кроме как у нас, негде покушать Голое место.

— Что же вы не спрашиваете, кто мы, откуда?

— Зачем спрашивать? Раз едете — значит, по делу. Тут без дела не ездят. Не парк культуры — Каракумы.

Вскоре мы разговорились по душам. Наш хозяин оказался по-умному, без навязчивости разговорчивым человеком.

— Работа у меня простая, — рассказывал Ким Сим Ли, — уровень воды в канале замеряю, количество осадков подсчитываю, пробы беру. Я тут вроде как пограничник: слежу, чтоб канал войну нам не объявил, из берегов не вышел. Жена моя тоже гидрометром работает. Сделаем все, что положено, — принимаемся за хозяйство. У нас огород, птица.

— Ну и как огород? Пески ведь?

— Хороший огород. Вода есть — все будет. Арбузы, дыни, помидоры сажаем. Все, что душе угодно, вырастет. Я в журнале читал, на песке виноград хорошо растет.

— И не скучно вам здесь?

— Какой скучно! Канал — дорога. Все к нам заезжают. Газеты, книги есть. Знаем, что на свете творится... Одно плохо — леса нет, бамбука нет. Без бамбука скучно. Я в молодости на Дальнем Востоке жил. Там у нас такой бамбук был!.. Крепкое растение, красивое. Где бамбук, там жить веселее, от него точно солнышко светит. Я уже пробовал сеять бамбук.

...Была крыша над головой, была вода, было много простора. Каждое утро Ким Сим Ли выходил на берег, отвязывал лодку и отправлялся на работу. Вода за бортом сине-зеленая, чуть темнее неба, не то что на первых километрах от Аму-Дарьи, где она напоминает какао.

От винта за кормой — белопенный хвост. Солнце зажигает в нем веселую радугу. А вот и полосатая рейка. Записать цифру в блокнот, набрать воды в бутылку — это недолго. Потом можно достать ружье и плыть по течению, выключив мотор. Тихо-тихо кругом. Можно уехать на озера.

Прежде, до прихода большой воды, они были мелкими и солеными, а теперь широкие, с крутой морской волной, полные всякой живности. Там можно подстрелить юркую лысуху или даже тяжелого гуся. Из-под самого носа моторки взлетают белые или серые цапли и долго машут своими бахромчатыми крыльями. Но Ким Сим Ли не очень любит охоту. Птицы в небе куда красивее, чем на тарелке. Пусть себе летают...

Ким Сим Ли возвращался домой и обозревал свое хозяйство, смотрел на пески, на шелковую ленту воды, вплетенную в желтые барханы. Очень хорошо, когда есть вода!

Но потом человек осматривался вокруг и немного сутулился. Две грустные складки ложились у углов его губ. Он прикрывал темные, выдубленные веки и представлял себе дома, много домов вокруг своей хибары. Дома окутаны веселой зеленью. И вечером к ним идут с работы люди. Они собираются у Ким Сим Ли, первого старожила этих мест.

Потом он снова открывал глаза — и вокруг был песок, голый, безжизненный. Только суслики глядели на человека любопытными злыми глазками...

Мысль о бамбуковой роще не выходила из головы Ким Сим Ли. Он видел ее во сне. Гладил шершавыми ладонями теплые, глянцевые стволы и просыпался с таинственной улыбкой. Никто не знал о письме, отправленном в Туркменскую Академию наук. Ким Сим Ли просил прислать семена бамбука. «Ответят или нет? — волновался он. — Ведь я не организация, даже не любитель-селекционер. Просто гидрометеоролог».

Но ждать и волноваться пришлось недолго: вместе с письмом получил он маленький ящик, наполненный зернами, из которых должна была вырасти бамбуковая роща.

Ким Сим Ли опускал в ящик темные руки и щурился, как от солнца, ощущая мягкое прикосновение зерен. Он уже ясно видел и колышущуюся на ветру зелень, и белые дома, и их хозяев. Он даже видел, какие прямые будут здесь улицы — с веселыми палисадниками, окруженными арыками.

Ранней весной, когда ветер принес первые дождевые облака, Ким Сим Ли вскопал возле огорода участок земли и бережно посеял прогретые солнцем семена. Сеял он долго, наслаждаясь работой, укладывая каждое зернышко в отдельную лунку.

И бамбук взошел!

По каналу плыли баржи, катера, лодки... И все они обязательно причаливали к дому Ким Сим Ли. Хозяин встречал гостей на берегу. Без лишних слов он вел их в дом. Гости засиживались дольше, чем рассчитывали. Попивая чай, они затевали беседу о строительстве водохранилищ, о коварных мелях, о запуске очередной космической ракеты, о детях, которые успели родиться в Каракумах, о видах на урожай хлопка. Ким Сим Ли умел слушать, умел всем увлекаться, как школьник, умел и рассказывать.

Вот и мы тоже засиделись у хозяина этого дома.

— А теперь сад мы посадим, — говорит Ким Сим Ли, озаряясь своей замечательной улыбкой. — Плодовый сад. Яблоки будут, груши будут, виноград. Хорошие будут груши, каждая с два кулака, — он складывает свои темные натруженные руки и показывает, какие будут груши. — Приезжайте — отведаете.

Ким Сим Ли провожает нас до самой воды.

— Извините, — говорим мы, — что незваными явились.

— Что вы! — протестует хозяин. — Вот если бы мимо проехали, тогда извиняться бы пришлось. — И, озорно, по-мальчишески блеснув черными глазами, восклицает: — Приезжайте еще. Не верите? Вырастет сад!

 

Ю. Сафронов. Огненный водопад

Шклод быстро прошел в свой кабинет, кинул папку с документами в сейф и плюхнулся в мягкое кресло. Так портить ему настроение мог только шеф. Чертова жердь! Шклод нагнулся к письменному столу и включил селектор. Сделал паузу в несколько секунд (подчиненные не должны знать, что он нервничает) и спокойным голосом произнес в микрофон:

— Майор Юск, зайдите ко мне!

Шклод выключил селектор и криво улыбнулся. Так уж устроен управленческий аппарат. Импульс, полученный им от шефа, пройдет через всех подчиненных, перелетит через моря в Россию и, по мере удаления от кабинета шефа постепенно затухая, заставит непосредственных исполнителей операции работать чуточку быстрее.

Послышался тихий звук зуммера. Шклод нажал под крышкой стола кнопку. Сработал электромагнитный замок, и дверь в кабинет распахнулась.

— Разрешите, шеф?

— Входите, Юск. Садитесь. Курите.

С минуту Шклод молчал. Потом, не повышая голоса, — кричать на подчиненных было не в его правилах, — сказал:

— Вам надоело служить у нас, Юск? Вы собираетесь уйти?

— Что вы, шеф! У меня и в мыслях этого не было! Я хочу и дальше работать с вами.

— Не замечаю этого, Юск. Не замечаю, если судить не по вашим словам, а по делам ваших подчиненных. Почему до сих пор мы ничего не знаем о гигантской ракете русских?

— Вчера получены новые сведения. Ракета не предназначена для военных целей. Ее изготовили по заказу одного из научно-исследовательских институтов Академии наук.

— Что за исследования?

— Пока не совсем ясно. Известно лишь, что испытания готовит лаборатория профессора Васильева, который больше тридцати лет занимается проблемой получения электроэнергии.

— При чем же здесь ракета? Судя по ее огромным размерам, она предназначена по крайней мере для полета на Марс. Может быть, русские собираются привезти оттуда уран для атомных электростанций?

— Секрет скорее всего в тридцатиметровой головной части ракеты.

— Тридцать метров? Вы не ошиблись, Юск? Ведь это высота десятиэтажного дома!

— Мы специально уточняли. Тридцать метров в диаметре. К сожалению, пока нам больше ничего не известно.

Полковник Шклод задумался. Когда русские собираются запустить ракету? С какой целью? А вдруг они запустят ее не сегодня-завтра? Тогда научный эксперимент русских, по всей видимости очень важный, останется неизвестным разведуправлению.

— Если вы дорожите местом, Юск, то через месяц, самое позднее, у меня на столе должны лежать исчерпывающие сведения о работах профессора Васильева. Это сейчас задание номер один. Ясно?

* * *

Причудливый силуэт четко выделялся на фоне светлого неба: шесть огромных ракет, соединенных прочным металлическим каркасом. Конструкция напоминала древний шестиугольный замок, только вместо башен по углам крепости возвышались огромные ракеты. На площадке еще кипела работа.

Четыре наклонные решетчатые колонны с ажурным соединением образовывали сорокаметровую башню, на верхней площадке которой и собиралась головная часть этой составной ракеты.

К башне подходила железнодорожная ветка. Пятидесятитонные краны подхватывали контейнеры с платформ и переставляли их в кузова грузовиков. Те перевозили контейнеры на открытые бетонные площадки.

Среди лабиринта пустых контейнеров и подготовленных для транспортировки на башню узлов уверенно, словно таежный охотник по давно известным тропам, пробирался пожилой невысокий человек. Вот он остановился возле разгрузочной площадки. Посмотрел, как подъемный кран снял с кузова грузовика большой контейнер и рабочие откинули деревянные стенки. Внутри контейнера оказалась составленная из длинных пластин золотая сетка с мелкими, как пчелиные соты, ячейками. Отполированные ячейки ослепительно заблестели на солнце; невольно все на секунду зажмурились.

— Александр Николаевич! — послышался голос из-за ящиков. — Можно вас на минуточку...

Главный конструктор обернулся на голос:

— Что у вас там, Семенов?

— Да сетки не стыкуются. Взгляните сами.

Обойдя груду пустых контейнеров, Васильев оказался перед гигантским реактивным двигателем. Внутри воздухозаборника двигателя во весь рост стоял высокий слесарь-сборщик Семенов. Его голос с переливами звучал из этой трубы:

— Макаров, дай-ка свой халат Александру Николаевичу.

Васильев надел белый халат и взобрался на помост.

— Вот полюбуйтесь, — говорил Семенов, пропуская конструктора вперед. — Это уже второй случай.

Оба скрылись внутри двигателя. Через несколько минут высунулась голова Семенова.

Пока Макаров с двумя другими рабочими подносил новую золотую сетку, Александр Николаевич Семенов вынимали из двигателя негодную. Когда она показалась на площадке и засверкала на солнце, трудно было поверить, что деталь с такой ювелирной отделкой может быть негодной. Сетку подхватили со всех сторон и бережно опустили на чистый брезент. Спустя полчаса новая была поставлена на место.

— Это восемнадцатый двигатель? — спросил Александр Николаевич, снимая халат. — Завтра сдадим девятнадцатый. А ту сетку — на вторую проверку в лабораторию. Мы должны добиться полной точности подгонки.

Васильев отдал халат Макарову, попрощался и зашагал в сторону главной башни.

* * *

Консультант главного разведывательного управления профессор Варн опоздал только на две минуты. Майор Юск услужливо пододвинул ему мягкое кресло, сам полковник Шклод передал профессору коробку с отличными сигарами. Он знал, чем угодить своему консультанту...

Пока профессор отрезал кончик сигары, майор Юск проверил настройку магнитофона, скрытого в письменном столе полковника.

Варн краешком глаза наблюдал за майором Юском. Профессор не был безучастной пешкой в этой игре, но делал вид, что ничего не подозревает.

В душе ему было даже весело: пусть ухитряются, как хотят, пусть записывают на магнитофон его речь, снимают его на кинопленку — консультант скажет лишь то, за что может поручиться головой. Никаких догадок и гипотез! Теперь это его правило!

Однажды он высказал смелую гипотезу. Разведуправление построило на ней весь план операции, а гипотеза оказалась ошибочной. Операция провалилась... Его долго таскали по разным управлениям, приводили дословно фразы, произнесенные им во время злополучной консультации, пытались свалить на него всю вину... Ему удалось выкрутиться. Но он понял, что каждое его слово и даже жесты фиксируются на пленке. Теперь он держался настороженно...

Беседу начал полковник Шклод.

— Мы получили интересные материалы, профессор, и вызвали вас для того, чтобы вы помогли нам уточнить их истинное назначение.

Варн кивнул:

— Я готов.

— Покажите документы, Юск. Майор раскрыл папку и достал из

нее несколько машинописных листов.

— Вот прочтите.

С полчаса Варн внимательно просматривал документы. Потом отложил их в сторону, не спеша стряхнул пепел с сигары и сказал:

— Не густо. Здесь много не скажешь. Упущено очень важное звено. Из-за него трудно установить сам принцип изобретения...

— Но что-то ведь вы можете сказать?

— В записке говорится, что речь идет о новом мощном электрическом генераторе.

— Вы этому не верите? У вас возникают сомнения? — насторожился полковник Шклод.

— Во всяком случае, по тем рисункам, которые приложены, я не взялся бы этого утверждать. Передо мной лишь наружные контуры какого-то устройства. Сказать, что это принципиально новый электрический генератор, я не могу.

— Хорошо. Допустим все-таки, что это электрический генератор, — прервал его полковник Шклод, которого начинала бесить лисья осторожность профессора. — Сделаем такое допущение. Что тогда вы можете сказать о нем? Хотя бы по внешнему виду.

— А что вас интересует в первую очередь? — снова ушел от прямого ответа Варн.

— Конечно, мощность!

Варн снова взял со стола материалы, долго рассматривал их, что-то бормоча себе под нос и делая вычисления на листе бумаги.

— Мощность можно оценить лишь приближенно, — сказал, наконец, Варн. — Многие параметры неизвестны. Но если этот генератор контрроторного типа и сделан по последнему слову техники, с учетом всех новинок, — а к русским надо подходить именно с такой меркой, — то он может вырабатывать около миллиарда киловатт-часов в год. Это огромная цифра. Десять-одиннадцать таких генераторов эквивалентны гигантской гидроэлектростанции на Волге.

Слова Варна поразили полковника. Он переглянулся с Юском.

— А как, по-вашему, профессор, — снова спросил Шклод, — зачем русские собираются закинуть этот генератор в космос?

— Закинуть куда? — переспросил Варн. Ему показалось, что он ослышался.

— В космос, в космос. Я не оговорился. У нас есть сведения, что русские сделали для этого специальную сверхмощную ракету. Зачем им в космосе такой гигантский генератор?

Профессор Варн только пожал плечами.

— Почему вы решили, что он будет работать в космосе? Мне кажется, в описании ясно сказано, — он взял со стола пояснительную записку: — «...встречное вращение статора и ротора обеспечивается прямоточными реактивными двигателями...» Заметьте, прямоточными. Такие двигатели могут работать только в воздушной среде, но не в пустоте космического пространства.

Шклод задумался:

— Вы правы. Неужели русские собираются отправить этот генератор на другую планету, где есть атмосфера? На Марс, например, или на Венеру... Согласен, у нас слишком мало данных, чтобы ответить на этот вопрос. Какие сведения вы считаете необходимым получить, чтобы разгадать тайну генератора Васильева?

Профессор Варн почувствовал, что наступил самый решительный момент в разговоре. Именно теперь консультант должен дать четкий ответ. Варн задумался, щелкнул зажигалкой, закурил погасшую сигару и медленно заговорил, ни на минуту не забывая о спрятанном в столе магнитофоне:

— В материалах, которые были мне показаны, недостает ответа на самый существенный вопрос: какую энергию используют русские для вращения своего генератора? Иными словами, на каком топливе работают реактивные двигатели генератора. Если ответ будет получен, то решение остальных вопросов сразу облегчится. Гадать и выдвигать гипотезы бесполезно...

Видимо, после его ухода полковник вызовет другого консультанта и задаст ему те же вопросы. Он, Варн, сказал все, что мог сказать в таких условиях. Пусть другие говорят больше, если хотят...

Варн вышел на улицу, не переставая думать о генераторе.

Профессор Васильев... Эта фамилия попадалась ему в литературе. Зачем это русские задумали забрасывать на Марс такой генератор, каких еще не испытывали на Земле? Странная конструкция с реактивными двигателями... Не понятно. Но вместе с тем они создали ее, значит в ней есть какой-то смысл. Русские слишком сильны в технике, чтобы ошибаться... А может быть, они вовсе и не думают забрасывать генератор на Марс?

И вдруг Варна осенила мысль, из-за которой ему пришлось свернуть на ближайший скверик и опуститься на скамью. Сердце его бешено колотилось. Мысли стали короткими и хаотическими, но в них ясно звучало слово — ионосфера... И вдруг все стало на свои места. И огромный размер генератора, и прямоточные реактивные двигатели, и остроотточенные штыри на концах его оси — все это было просто и гениально воплощено в целую конструкцию.

Варн не мог успокоиться. Может быть, это не так? Может быть, он ошибается? Если бы у этих олухов в разведуправлении был разрез хотя бы одного прямоточного реактивного двигателя генератора, все бы стало на свои места. Русские действительно талантливый народ, они делают буквально чудеса...

Варн прижался затылком к прохладной перекладине скамьи. Что же делать? Вернуться в разведуправление и сказать, что он понял принцип изобретения профессора Васильева? Высказать им очередную гипотезу? Ни за что! С него хватит одной ошибки. Пусть докапываются до истины сами!

Профессор Варн отер пот со лба и посмотрел по сторонам. Потом он встал со скамьи, поправил очки и решительно направился на биржу, чтобы продать все свои акции угольных и нефтяных компаний и купить как можно больше акций электрокомпаний.

* * *

За месяц в кожаной папке Шклода скопилось несколько расшифрованных радиограмм. По ним можно было более или менее точно представить место и время испытаний генератора, но у Шклода не было главного — программы испытаний. Видимо, русские специально выбрали этот малонаселенный и труднодоступный для посторонних лиц район. Надо было на что-то решаться...

Звук зуммера вывел Шклода из задумчивости. Принесли свежую почту. Бегло просмотрев документы, Шклод выбрал из них маленькую шифрограмму: «Самоходные баржи вышли на место сегодня. Грузовой пароход «Ермак» с Васильевым и его сотрудниками отправляется завтра»... Дальше медлить было нельзя.

* * *

Командир подводной лодки «Трепанг» оторвался от окуляра перископа и вызвал в рубку майора Юска.

— На рейде самоходные баржи и пароход. Мы в районе операции.

Двигатели выключены. Лодка легла в дрейф. Юск прильнул к окуляру перископа, предназначенного для наблюдения за горизонтом. Высовывающаяся из воды часть перископа была замаскирована внутри надувного чучела баклана. Изредка резиновый баклан взмахивал крыльями и откидывал назад голову, словно проглатывая рыбу.

Вокруг не видно ни одного военного судна. Район испытаний не охранялся. Его лишь оконтурили буями с сигнальными флажками. Это была большая удача...

Четверо суток на самоходных баржах шла непрерывная работа. Люди, словно муравьи, сновали по ним целый день. С баржи в воду спускали большие стеклянные шары, соединенные металлическими тросами. На каждом была закреплена огромная металлическая антенна с метелкой проводов на конце. Шары, упав с баржи в воду, тотчас же всплывали, величественно покачиваясь на волнах. Их устанавливали в строгом порядке на равном расстоянии друг от друга. Казалось, запас стеклянных шаров на баржах безграничен. За несколько дней на море вырос целый лес антенн с метелками на концах...

На берегу у самой воды виднелось небольшое здание. К нему сходились высоковольтные кабели от стеклянных шаров, плавающих в море. От здания в глубь острова тянулась на мачтах-опорах короткая линия электропередачи. Она заканчивалась у странного сооружения высотой с пятиэтажный дом. У Юска сложилось впечатление, что это здание специально построено для проведения эксперимента.

Вечером пятого дня одна из самоходных барж снялась с места и чуть не вплотную подошла к подводной лодке. Если бы не электронные приборы ночного видения, соединенные с перископом, в наступившей темноте нельзя было бы различить ни единого предмета. Но на экранах высокочувствительных приборов баржа была видна отлично. Она находилась так близко, что при большом увеличении можно было разобрать даже выражение лиц людей, находящихся на борту. Юск не поверил своим глазам, увидев на барже силуэт крупной зенитной ракеты и очертания пусковой установки. Он сделал несколько снимков с экрана электронного прибора ночного видения.

— Взгляните сюда, майор! — подозвал Юска командир подводной лодки; он стоял у окуляра зенитного перископа, предназначенного для обзора верхней полусферы. — У горизонта новая звезда!

Над островом ослепительно белым светом горела яркая точка. Она блестела сильнее Венеры. Загадочная звезда быстро перемещалась. Юск понял, что это генератор профессора Васильева. Уже здесь, на подводной лодке, он получил шифрованную радиограмму, в которой сообщалось, что запуск гигантской ракеты прошел успешно.

— Спутник? — спросил командир. Юск поморщился. Он не любил любопытных.

— Нет! Не задавайте лишних вопросов! Скоро начнут...

Спустя четверть часа генератор замер прямо над районом испытаний, точно в зените. На палубе баржи, выделяясь на фоне ночного неба, словно гигантский остроотточенный карандаш, стояла готовая к запуску ракета.

— Ничего не понимаю, — шептал Юск, не отрываясь от перископа, — зачем им понадобилась ракета! Что они, хотят сбить свой собственный генератор?

Неожиданно на барже полыхнуло сильное пламя. Оно вырвалось из-под ракеты огромным языком, отразившись миллионами отблесков на волнах. Ракета на мгновение замерла над баржей, потом быстро понеслась вверх.

Юск кинулся от командирского перископа к зенитному. За ракетой в черном небе оставался желтовато-красный след, словно она тянула за собой толстую, раскаленную докрасна проволоку.

— Что это? — недоумевал Юск. — Новый трассер? Система управления по световому следу? Долго ли он будет гореть?..

Ракета, словно маленькая звездочка-спутник, быстро приближалась к сияющей звезде генератора. Прошла минута. Юску она показалась часом.

Огненный след в небе не угасал. Он колебался, скручивался в спираль, изгибался под порывами ветра огромными зигзагами, но не тускнел и не разрывался на части, словно был сделан из светящегося резинового жгута, который мог противостоять любому ветру.

— Сияние! Они ионизировали воздух! Слышите, командир,— это ионизированный жгут...

Юск ни на секунду не отрывался от окуляра. Один конец огненного следа вился вокруг металлических антенн, установленных на стеклянных шарах, а другой, высоко в небе, воткнулся прямо в сияющую звезду генератора. И вдруг...

Море озарилось ослепительно ярким светом. От неожиданности Юск отпрянул от перископа. Раскаленный след теперь казался яркой молнией, на которую было больно смотреть. Но эта молния не исчезла, мелькнув в небе. Точно гигантская голубая змея, извиваясь и играя кольцами, спускалась она из темноты.

Видимо, над водой прокатился гром. Может быть, от сверкающего жгута грохот шел непрерывно — в подводной лодке Юск ничего не слышал. Майор лихорадочно крутил ручку перископа, осматривая электрический жгут от плывущего в небе генератора до самой поверхности моря.

Электрический водопад, падавший с неба, расщеплялся у самой воды на сотни голубых змеек. Каждая из них впивалась в одну из метелок-антенн на стеклянных шарах-поплавках. Металлические антенны, казалось, приводили в ярость электрические змейки. Они впивались в антенны, извиваясь, старались укусить, разрушить неподатливые металлические острия. Порой змейки перескакивали с одного острия на другое.

Юск был до того очарован зрелищем, что нехотя обернулся на голос командира:

— Взгляните, майор, на острове море света...

Юск подошел к его перископу. Остров нельзя было узнать. На нем вспыхнули десятки мощных прожекторов, осветивших вершину высокого вулкана. Гора, точно по волшебству, выпрыгнула из мрака. Над островом взвились стаи перепуганных птиц. Попадая в луч света, птицы вспыхивали яркими точками и ошалело неслись дальше.

Силуэт странной установки на острове, к которой вела электролиния, преобразился. Сейчас здание светилось изнутри. Докрасна накалились десятка два гигантских углей-электродов, каждый величиной с трехэтажный дом. Вот между ними вспыхнула яркая дуга, одна, другая, третья... Посыпались искры. Там, на берегу, ученые замеряли мощность созданного ими генератора...

Энергии было так много, что даже в мыслях Юск не находил подходящего сравнения.

Он только сейчас до конца понял, что коммунисты стали обладателями сказочного богатства. То, что было создано раньше человеческой фантазией, не шло в сравнение с этим неисчерпаемым сокровищем...

Вдруг сильный удар потряс лодку. Юска швырнуло на пол. Корпус лодки дрожал как в лихорадке. Лязганье, скрежет, клокотанье... Юск вскочил, кинулся к перископу. Взглянул в окуляр — и закричал во все горло.

На оба перископа подводной лодки перескочили две голубые молнии от сияющего электрического жгута, падающего с неба. Через перископы шел ток невиданной силы, расплавлявший все на своем пути. Из трубы перископа капля за каплей потек металл. Расплавленный металл смешивался с прорвавшейся в лодку водой. Повалил густой пар.

Юск кинулся к командиру и, стараясь перекричать грохот, шум и лязганье, заорал:

— Уходить! Уходить!

...Но лодка уже не могла погрузиться. С прожженной насквозь боевой рубкой, со сгоревшими перископами, с оплавленным мостиком, она могла идти только в надводном положении.

* * *

— Задержали лодку в наших территориальных водах, — продолжал после паузы следователь, обращаясь к профессору Васильеву. — Теперь вы, Александр Николаевич, знаете, кто и как охотился за генератором. Хотелось бы, чтобы и вы мне кое-что объяснили. Откуда, например, берется энергия для вращения генератора?

— От Солнца, — ответил профессор. — Я с удовольствием поясню подробнее.

Следователь кивнул.

— Молекулы кислорода и азота, которые входят в состав воздуха, можно расщепить на отдельные атомы, — начал профессор. — Для этого надо затратить определенную энергию, как бы разрубить молекулы топором, если хотите. И такой топор существует в природе. Это Солнце, точнее — его излучение, и космическая радиация. На больших высотах они все время разбивают молекулы кислорода и азота на атомы. Над нашими головами в ионосфере, на высоте ста километров, плещется целый океан законсервированной солнечной энергии. Стоит вновь соединить атомы газов в молекулы, и освободившаяся энергия хлынет неудержимым потоком.

— И вам удалось соединить их?

— Да, для этого достаточно внести в ионосферу обычное золото, и атомы кислорода и азота будут соединяться в молекулы. Золота при этом не уходит ни грамма. Оно служит в реакции лишь катализатором.

— В вашем генераторе выделяющаяся энергия расходуется на вращение?

— Да. Генератор работает в ионосфере на высоте около ста километров. По краю его диска расположены прямоточные реактивные двигатели. Внутри двигателей установлены позолоченные решетки. В момент отделения от ракеты-носителя генератор раскручивается вокруг оси. В двигатели попадают атомарные кислород и азот. Под действием золота они соединяются в молекулы. Выделяется энергия, которая нагревает воздух, и он с огромной скоростью выбрасывается через выходное сопло реактивного двигателя. Генератор вращается все быстрее. В двигатели поступает больше и больше «горючего». Обороты скоро достигают расчетных. Двигатели установлены под углом и не только вращают, но и поддерживают генератор в воздухе, заставляя его парить высоко над землей. Вращательное движение преобразуется в электроэнергию обычным путем. Овладев этим сокровищем в ионосфере, мы получили неисчерпаемый источник электрической энергии...

— «Неисчерпаемый» надо понимать, конечно, в переносном смысле?

— Он не иссякнет до тех пор, пока светит Солнце и существует земная атмосфера, — улыбнулся Васильев, — значит, практически он неисчерпаем. Над Землей в ионосфере могут находиться тысячи таких генераторов. Благодаря своим реактивным двигателям они будут перемещаться в воздухе по команде с Земли. Например, все морские и океанские суда могут быть переведены на электроэнергию. Представьте себе корабль, пересекающий океан. Электродвигатели неограниченной мощности вращают его винты... Корабль может быть любого водоизмещения. Энергии ионосферного генератора, плывущего вслед за ним, высоко в небе, хватит на все. Такие генераторы незаменимы для строительств или экспедиций, — с увлечением продолжал Васильев.— Когда в пустыне или в Антарктиде начнется строительство нового города, не потребуется, как прежде, заботиться об энергетической базе. Радиокоманда — и к району строительства спустя несколько часов прилетит столько генераторов, сколько нужно. Заманчиво?

— Очень. У меня еще один вопрос. Для чего запускалась с баржи зенитная ракета?

— В ней было установлено специальное устройство для ионизации воздуха, с тем чтобы передать энергию от генератора на Землю. Пока это устройство является секретом нашей лаборатории. По-видимому, за ним в основном и охотился майор Юск... Впрочем после их допроса вам будет виднее, зачем явились к нам эти «визитеры».

Рисунки Н. Гришина

 

Цветной туман

 

«Что? Вы говорите, в Багдаде жарко? Расскажите это кому-нибудь другому!» Приблизительно так заявит каждый, кто приехал в Багдад в январе.

Человек, живущий на пятидесятой параллели, глубоко убежден, что едва он спустится на каких-нибудь десять-пятнадцать градусов к югу, как сразу же окажется в царстве вечного солнца.

— Мы тоже так думали, — сказали нам багдадские «старожилы». — Приехали сюда в прошлом году на рождество и не успели достать ни свитеров, ни теплого белья.

Багдадские дома не приспособлены к холоду. В них нет подвалов, не хватает печей, а о центральном отоплении и говорить не приходится. В домах, предназначавшихся для англичан, местные архитекторы проектировали камины. Однако они служат скорее декоративным украшением. Если вы пожелаете затопить камин и погреться возле него, то сожжете уйму дорогостоящих дров, которые доставляются в безлесные окрестности Багдада из северного Ирака и из Курдистана, — и все равно вам будет холодно. Все тепло улетает в трубу.

Но больше других страдают от холода обитатели глиняных лачуг. Под тонкими одеялами они жмутся поближе к крохотному очагу, где чадят «коровьи брикеты» — высушенные лепешки навоза, смешанного с соломой. Те, кто может потратить несколько динаров на отопление, отогревают закоченевшие руки и ноги у печурок. Их топят не углем и не дровами, а нефтью.

* * *

Говорят, что за весь 1959 год дождь в Багдаде шел всего лишь семь раз. Можно себе представить, как ждут дождя окрестные земледельцы, у которых нет денег ни для того, чтобы поливать поле платной водой, которую забирает в Тигре специальный водопровод, ни для того, чтобы соорудить дорогостоящую обводнительную систему. Здесь считается праздником, когда тучи затянут небо и на землю обрушатся потоки воды. Она на время очистит воздух, вымоет улицы, покрытые глиняной пылью.

Багдад дышит этой пылью. Ветер собирает ее над Сирийской пустыней и швыряет в лицо беззащитному городу. Пыль проникает всюду — в комнаты, в платяные шкафы, в кладовки. В начале марта нам довелось увидеть в Багдаде... цветной туман. Утром вдруг начало смеркаться, хотя на небе не было ни тучки. Где-то в вышине воздух был наполнен легкой глиняной пылью. Не успев осесть на город, она образовала фантастическую атмосферу оранжево-розового цвета. Казалось, будто какие-то сверхмощные насосы выкачали из крон финиковых пальм их свежую зелень — пальмы пожелтели и в одно мгновение состарились на целый век. Еще большие чудеса творились на улицах: за сто шагов уже нельзя было ничего разглядеть, машины ездили с зажженными фарами, но свет их был синий. Желтые подфарники испускали лучи зеленого цвета.

В десять часов утра уже не было ничего видно на расстоянии пятидесяти шагов: темно, как при затмении солнца. Это песчаный дар пустыни начал оседать на город.

 На правом берегу Тигра нам показали виллу, где после июльской революции скрывался бывший премьер-министр Нури-Саид. Отсюда он пытался, переодевшись женщиной, бежать от народного гнева. Однако далеко он не ушел, всего-навсего на другой берег, где и был схвачен.

Недалеко от виллы, там, где Тигр, или как он называется здесь Нахр-эль-Диджла, широкой дугой поворачивает к западу, стоит недостроенный дворец короля Фейсала II. Говорят, король надеялся отпраздновать в нем свою свадьбу, но, как известно, не дождался ни дворца, ни свадьбы.

Нет сейчас ни короля, ни Нури-Саида, но осталось их наследство. У него глубокие корни.

Вот, например, в свое время официально было объявлено о том, что в Ираке высокий процент неграмотных. Снижать этот уровень удается пока очень медленными темпами. Не хватает школ, мало квалифицированных учителей. Однако наибольшая трудность состоит в нежелании родителей отпускать детей в школу. Ведь семья тогда лишается детского приработка. В Мосуле не так давно родители потребовали у местных властей «вознаграждения за то, что станут посылать своих детей в школу». Ну, хотя бы двести филсов в день. Ровно столько может заработать мальчик, разнося покупки или занимаясь чисткой обуви.

* * *

Нахр-эль-Диджла, животворная река Тигр, неотделима от Багдада. Над ней перекинулись современные мосты. Круглые челны из кожи, что мы видели в старинных книгах о путешествиях, уже давно исчезли с вод Тигра. Говорят, что они перебрались куда-то на юг, в низовье реки.

Зато мазгуф не исчез из Багдада.

Если вы пройдетесь в вечернее время по набережной, то увидите тут множество небольших костров, разложенных один возле другого. С наветренной стороны они обычно защищены оградкой из прутьев, на другой стороне — колышки, воткнутые в землю, а на них — нечто похожее на большую раскрытую книгу. Время от времени к «книге» наклоняется человек и переворачивает ее. Еще минуту назад эти «книги» плескались в бочке на берегу. Когда около такой бочки останавливается покупатель, хозяин залезает в нее рукой и вытаскивает несколько рыб — любую на выбор. А если вам ни одна не нравится, подождите немного, он тотчас выловит из реки другую...

Рыба эта красива и похожа на нечто среднее между карпом и небольшим сомом. Никто тут не знает, как она называется. Ловкие руки разрезают рыбу вдоль, «разворачивают», насаживают на колышки и держат над пылающим огнем костра, пока она не станет золотистой. Потом ее кладут на горячий пепел, и мазгуф готов. Получив его, покупатель может либо сесть на корточки прямо у. костра и заняться лакомым блюдом, либо отойти подальше, к скамейкам, куда другой продавец быстро поднесет арабский хлеб, салат из помидоров и острый перец с луком.

* * *

Не только нефтью богат Ирак. Он крупнейший в мире поставщик фиников. В год здесь собирают около 400 миллионов килограммов фиников — это три четверти мирового потребления. Чтобы поднять спрос, выпускаются различные новинки: предлагаются финики, начиненные грецким орехом, миндалем, фисташками. И все же сотни и тысячи тонн фиников остаются непроданными. Их пускают в продажу как «финики промышленные». Потребителями этого товара становятся четвероногие.

Друзья из нашего торгового представительства в Багдаде показали письмо, в котором члены одного» нашего кооператива хвалились тем, что их свиньи «с большим удовольствием поедают иракские финики и дают замечательный прирост...». А как же иначе, если финики по калорийности в полтора раза выше риса и в четыре раза выше картофеля...

Все это огромное количество плодов дают в Ираке 30 миллионов финиковых пальм. И своей плодовитостью пальмы обязаны человеку. Он занимается их искусственным опылением — ведь в Ираке мало пчел, а ленивый ветер порой целыми днями не шевельнет и листочка.

В конце апреля — начале мая в пальмовых рощах появляются люди с особыми приспособлениями. В руке у каждого стальной крюк, на спине — широкая джутовая лямка, закрепляющаяся около бедер с помощью веревочной петли и деревянной палочки. Не проходит и минуты, как человек уже наверху: там ножом-мачете он отрезает почерневшие остатки стеблей и листьев, которые в прошлом году принесли золотые гроздья плодов, обрубает острые шипы, защищающие ветви. Потом поднимается к кроне пальмы — там, достав из мешка тонкую веточку мужского цветка, он раскрывает женское соцветие, вкладывает в него веточку и осторожно закрывает. Обо всем остальном позаботится сама пальма. Через некоторое время на метелке цветов разовьются стебельки, и на них начнут зреть продолговатые плоды.

Мы несколько раз видели, как в саду нашего багдадского жилья проделывал всю эту операцию Абдель Али. Он никогда не ходил в одиночку. Его сопровождали две его жены. Они проворно подбирали все, что отрезал Али с крон. Ведь высохшими остатками прошлогодних ветвей можно будет топить дом, свежими пальмовыми ветвями удастся починить крышу, а то, что останется, можно будет продать.

Уходя, Али сказал нам по секрету, что иногда тайком посягал на «сердце» пальмы, отламывая еще не развившийся, верхний побег — джумар.

— Это вкусная штука, — сказал он, облизнувшись, и закрыл за собой калитку.

И. Ганзелка, М. Зикмунд / Фото авторов Перевод С. Бабина и Р. Назарова

 

Закон моря

Осатанело, мощной лавиной налетает на сейнер волна. Судно жалобно взвизгивает, скрипит. Мечется по каюте неприкрепленный стул. Волны швыряют сейнер из стороны в сторону, грозят опрокинуть его и захлестнуть. А в полумиле взывает о помощи рыболовный траулер «Чайка».

Близ Курской косы «Чайка» в тумане напоролась на рифы. Обшивка выдержала удар. Но от сотрясения в корпусе появились сотни маленьких трещин. В трюмы стала просачиваться вода. Медленно заваливаясь на правый бок, «Чайка» начала оседать. Пятый час шла борьба. Рыбаки откачивали воду, накладывали пластыри. Но крепчала волна, мощнее становились накаты, тяжелее удары. Вода в трюмы прибывала...

Когда подошел возвращающийся с промысла сейнер «5287», решили «завести брагу» — опоясать корпус траулера канатом, стянуть его с камней и отбуксировать в гавань. Это единственный шанс спасти «Чайку». Подойти к ней нельзя: в темноте сейнер сам налетит на подводные скалы или протаранит тонущее судно.

Штормит к суше. Конец каната привязывают на сейнере к пустой бочке, бочку — на воду, и вот уже длинная «ящерица», мелькая на вспененных гривах, проворно ползет к «Чайке». Но канат льняной, он быстро набухает и начинает погружаться в воду. В метрах сорока от траулера «ящерица» замедляет бег, волны относят ее в сторону. С каждой минутой все дальше и дальше... Наконец бочка останавливается, качаясь на гребнях, будто ее поставили на якорь.

На сейнере пробуют выбрать канат, но скоро убеждаются в безнадежности усилий. Буйствуя, волны бухают в бочку, пытаются сорвать ее с привязи и вышвырнуть на песчаную отмель.

Теперь подать на «Чайку» канат можно только со шлюпки — выход более чем рискованный, но, кажется, и единственный. Это понимают все — и на «Чайке» и на сейнере.

— Рискнем? — цепко держась за край стола, кричит, пытаясь пересилить шум волн, старший механик Шмелев второму помощнику. — Не торчать же в этом бедламе!

Темь-то, гляди, — гуталин, сядем на камни!

На лице Строева, второго помощника, удивление.

— Ты ошалел? Хочешь выкупаться... или разбить голову о камни!

Вдруг сейнер легко, как на качелях, взмывает на гребень гигантского вала. Крен до шестидесяти трех... Крен шестьдесят четыре... Палуба встает на дыбы. Становится слышно, как стучат лопасти винта, повисшие в воздухе. Судно падает в обрывистый, образованный двумя крутыми волнами овраг, и тут же гигантский вал накрывает его...

Когда, стряхивая потоки воды, сейнер вырывается из пучины, оказывается, что до рифов рукой подать. Зарываясь носом в волну, сейнер отходит на прежнее безопасное место.

— Попытка не пытка, — настаивает Шмелев.

— Это черт знает что! — ругается Строев. — Мальчишество, ура-геройство! Волна швырнет шлюпку — и вверх тормашками...

— А если «Чайку» разобьет? Матросы выжидающе смотрят на второго помощника. Он молчит. Видно, хочет возразить — ведь безумство состязаться с такой волной, — но лишь сплевывает и резко бросает:

— Хорошо, согласен. Кто с нами третий?

— Давно бы так, — говорит Борискин, матрос. — Там же люди.

...Все происходит так, как предвидел Строев. На каменной гряде, недалеко от траулера, который осел еще глубже, шлюпку опрокидывает. После студеной купели Шмелев, Строев и Борискин выбираются на берег. Здесь колхозники — аварийная группа — поставили палатку. Окоченевших смельчаков укрывают там от ветра, долго растирают спиртом...

А в эфир неумолчно летит тревожное «SOS». Радист «Чайки» Костя Малыга передает: «Появилась сильная течь. Нужна мотопомпа». На сейнере ломают голову — как доставить мотопомпу? Подойти нельзя...

— Надо еще рискнуть, — обводя взглядом лица матросов, предлагает старпом Колодезный.

— Надо,— готовно соглашаются тралмастер Жартовский и боцман Саватеев.

И снова неравное единоборство. Силен ураганный ветер, крута волна, беспомощна утлая шлюпка. Бушует, клокочет море. Из тумана вместе с невесть откуда появившимися пустыми бочками и продырявленной шлюпкой волна выкатывает на отмель старпома, боцмана и тралмастера. Одежда на них тут же промерзает, дубеет: ранняя весна.

— Стихия!.. — цедит сквозь зубы Шмелев, хочет броситься к товарищам — и не может: валит с ног и слепит взбудораженный бурей песок.

Тела у Жартовского и Саватеева сплошь в кровоподтеках. Колодезный наглотался воды. Его откачивают.

Оставшимся на сейнере надо держать судно против волн, следить чтобы не сорвало палубное крепление, не хлынула в трюмы вода. На счету каждый человек. Каждый работает за четверых. Посылать на подмогу «Чайке» больше некого. Да и нет больше шлюпки. Единственная надежда на суда, которые услышат «SOS». Но на «Чайке» не могут ждать.

— Дело дрянь, — передает в эфир Костя Малыга, — без мотопомпы нам крышка! Вышел из строя главный двигатель. Воды в трюме по колено.

— Разожгите костер, приготовьте теплое белье, шубу и спирт, — сбрасывая с себя одежду, командует Бенецевич, столяр из аварийной группы.

— Ты что? — хватает его за руку Шмелев.

— На шлюпке не подойти. Надо с берега, вплавь, — отвечает он коротко.

Моряки понимали, что хочет сделать Бенецевич, — привязать к канату, застрявшему вместе с бочкой в волнах, веревку-«проводник» и потом общими усилиями людей с сейнера и с берега подтянуть конец каната к «Чайке». А там уже заведут брагу сами. Но плыть человеку одному в такую бурю, да еще и снег повалил!..

— Убьет ведь, не дури! — уговаривает Шмелев.

— Я в сорочке родился, — отшучивается Бенецевич, а зубы его начинают стучать от холода.

Зажав в правой руке проводник — тонкий льняной канат — и опоясавшись другой веревкой, он протягивает Шмелеву концы:

— Держи на всякий случай...

И бросился под волну. Холод иглами вонзился в тело. Спирает дыхание. Деревенеют руки и ноги. Брызги ударяют в лицо, как дробь.

Когда приближается вал, Бенецевич ныряет. Вал накатывается за валом. Нырять приходится ежесекундно, едва глотнув воздух.

Вода уже по горло. Дальше Бенецевич плывет. Загребать ему мешает зажатый в кулаке проводник.

Впереди — рифы, точно хищные акульи пасти. Кажется, что они, ныряя под накаты, движутся пловцу навстречу. Нужна осторожность. Но чтобы быть осторожным, нужны силы. А их уже нет: затвердевшие мускулы налиты усталостью.

До бочки каких-нибудь два-три десятка метров. С невероятным трудом дается каждое движение, каждый взмах рук. Остается десять метров, семь, три... Еще один взмах, самое большее — два. От радости Бенецевич забывает о надвигающемся вале.

Едва успевает нырнуть, но вал отбрасывает его. Теперь до пляшущей бочки по-прежнему около двух-трех десятков метров. А может, и больше... Бочка мечется на гребнях, вытанцовывает какую-то чертовщину и будто смеется над тщетой усилий человека. Бенецевич совсем ослабел. Но не доплыть нельзя — ведь он последняя надежда тех, кто на берегу, тех, кто на «Чайке», и тех, кто на сейнере. Новый вал подхватывает его, вскидывает на гребень и швыряет в глубокий кипящий котел. Бенецевич ударяется лбом о что-то острое.

Боли он не чувствует. Перед глазами фиолетовые круги. Проводит рукой по лбу — кровь. На какую-то долю секунды им овладевает сомнение. Затея кажется авантюрной и нелепой. «Мальчишка, — ругает себя Бенецевич, — дурак!» Может, и плыть уже бесполезно — весь экипаж «Чайки», как и он сам, барахтается среди рифов... И в это мгновение рука его скользит по бочке. Еще усилие — и он хватается за канат. Но бочка вдруг, как живая, подпрыгивает вверх, переворачивается, и правая рука Бенецевича вместе с проводником оказывается! в петле каната. «Капкан, — ужасается Бенецевич. — Если эта дьявольская бочка подпрыгнет еще раз, руку оторвет».

На берегу думают, что проводник уже связан с канатом, и начинают тянуть к берегу подстраховочную веревку. Она впивается в тело. «Черти, перепилят надвое!» И ни крикнуть, ни поднять руки. Впрочем, кричать бесполезно, все равно не услышат. Вероятно, на берегу устали и решили передохнуть. Веревка на поясе ослабевает. Набрав полные легкие воздуху, Бенецевич ныряет под бочку. Высвобождает руку. Взметнувшийся смерч подбрасывает бочку к небу, швыряет на риф. Но Бенецевич привязывает к канату проводник...

Возвращаться еще труднее. Силы иссякли. Плыть нужно по-прежнему, с оглядкой, то и дело ныряя под волну. Вал набегает на вал... Нервное напряжение, с которым он плыл прежде, спадает. Кровь словно застыла от стужи. Бенецевичу вдруг кажется, что ветер переменил направление и его относит в море. Снова перед глазами фиолетовые круги. Он поворачивается навстречу шквальному накату, и в то же мгновение его как щепку кидает в головокружительную глубь...

Его вытащили веревкой на отмель.

— Жив, жив! — кричит Шмелев.

— А как «Чайка»? — шепчет Бенецевич и впадает в забытье.

Он не слышит возбужденных, радостных голосов товарищей, не чувствует, как они поочередно массажируют его промерзшее тело. Очнувшись и потом засыпая, он, конечно, не может видеть, как на «Чайке» завели брагу и сейнер с невероятным трудом стягивает траулер с камней...

Б. Поляков

 

У подножия Скалистых гор

Из окна самолета не сразу заметишь «сердце страны индейцев» — город Санта-Фе, лежащий у подножия Скалистых гор. Низкие одноэтажные дома кирпично-рыжего и серо-белого цвета сливаются с голой серо-рыжей землей, на которой разбросаны пятна колючих кустарников — единственного растения в широкой долине Большой Реки — Рио-Гранде.

У столицы штата Нью-Мексико есть еще одно название — Сити Диферент. По-русски это звучит несколько длинновато: город, не похожий на другие. И Санта-Фе действительно отличается от большинства американских провинциальных городов. Здесь нет традиционной прямой главной улицы — Бродвея или Мэн-стрит; нет банка, похожего на церковь, и церкви, похожей на банк. Вы не найдете здесь аптеки, в которой можно пообедать и купить все что угодно, и гаража с нарядными бензоколонками... У города свое лицо.

Мы не случайно начали наш рассказ об индейцах племени пуэбло с архитектуры. Ведь «пуэбло» по-испански означает «жилище». Именно так окрестили первые белые пришельцы местные индейские племена, которые ведут оседлый образ жизни в отличие от охотников-навахов и воинов-апачей — кочующих индейских племен. Поэтому в дальнейшем словом «пуэбло» мы будем называть и селение, и индейца, и все индейское племя, живущее в Нью-Мексико.

Архитектура в Санта-Фе берет истоки в отдаленных пуэбло. С давних времен сохранилась у индейцев любовь к широким сквозным оконным и дверным пролетам, напоминающим вход в пещеру. С давних времен ведут свое начало знаменитые дома-селения, в которых живут тысячи людей. Так жили древние ацтеки, предки пуэбло, возводившие свои города на отвесной стене пропасти, используя для строительства пещеры и лабиринты.

А когда пуэбло переселились с гор в долины — это было в XI—XII веках, — они продолжали и здесь строить свои города ступеньками-террасами. В нижнем этаже такой огромной постройки не было ни окон, ни дверей — в помещение проникали через дыры в потолке, который служил основанием для верхнего этажа и двориком для жильцов. Сообщение между этажами происходило по приставным лестницам.

В Таосе, самом типичном из городов-домов, мы видели много таких лестниц. Такие же лестницы были и внутри помещения. В случае нападения неприятеля они убирались, и дом превращался в крепость.

В поисках индейцев

В витринах ювелиров — серебряные изделия, в магазинах тканей — полосатые одеяла и многоцветные коврики, в посудных лавках — образцы индейского гончарного искусства. Всюду развешаны переливающиеся всеми цветами радуги головные уборы из перьев, которые носят обычно военачальники индейских племен, и чудесные деревянные индейские божки — «качины». Но где же те, кто создает эти замечательные вещи?

Наконец у входа в гостиницу «Ля Фонда» мы увидели индейца в полной парадной форме, но — увы! — он оказался манекеном.

Как же так? Проспекты, рекламы, книги, посвященные Нью-Мексико и Аризоне, называют Санта-Фе «сердцем страны индейцев», а здесь нет ни одного индейца! Лишь позже мы узнали, что в Санта-Фе индейцам постоянно жить не разрешается — им отведены специальные резервации вдали от городов, на бесплодных землях.

Через несколько часов блужданий по городу мы увидели две фигуры, плотно закутавшиеся в цветные одеяла, — был холодный декабрьский день.

Они шли мимо губернаторского дома быстрой, легкой походкой людей, привыкших ходить по горам и пустыням. Мой сын направил на них киноаппарат, но мужчина и женщина быстро прикрыли лица одеялами.

Такой была наша первая встреча с индейцами.

Перед вигвамом заболевшего индейца расчищается ровная площадка. Местные «лекари» приносят сюда множество глиняных тарелочек с разноцветными порошками, изготовленными из песка и толченой коры. Если больной — землепашец, то на площадке возникнет живописная многокрасочная композиция с кукурузным стеблем в центре. Теперь-то уж больной наверняка должен поправиться...

У «косматого лебедя»

Наш гид и шофер житель Санта-Фе Вик Малон объяснил, что в будние дни индейцы редко приезжают в город. Но в конце недели — с весны до поздней осени — у губернаторского дома, на папертях церквей, у входа в «Ля Фонду» они раскладывают на земле коврики и торгуют серебряными и гончарными изделиями. Приезжают не только пуэбло, но и апачи и навахи, живущие милях в ста — ста пятидесяти от города.

Много индейцев приезжает в Санта-Фе во время новогодних праздников, когда на главной площади сжигается соломенное чучело Зозобры — Старого Человека Уныния. Этот праздник с парадами и танцами отмечается здесь с 1712 года. И Вик Малон предложил нам встретить Новый год в торжественной обстановке среди индейцев. А пока мы отправились с ним в близлежащие пуэбло.

...Широкая асфальтированная дорога шла по глубокой долине Рио-Гранде, то приближаясь к реке, то уходя в сторону гор Санкре-де-Кристо. Земля поражала своим жестоким бесплодием. Вместо Большой Реки мы увидели высохшее русло, в котором не было ни капли воды. А ведь пуэбло, согнанные белыми пришельцами на эти голые поля, славились когда-то своим образцовым земледелием!

Первую остановку сделали у подножия Верблюжьей скалы. Мы увидели огромного верблюда, прилегшего отдохнуть. Голова его поднималась на несколько метров над землей и сохраняла надменное выражение. Этого верблюда изваял ветер.

Неподалеку стоит харчевня — «Косматый лебедь». Как все харчевни в Нью-Мексико и Аризоне, она украшена снаружи индейскими одеялами, головными уборами из перьев и прислоненными к стене белыми колесами — память о пионерах, прибывших некогда осваивать эти земли. Встречаются здесь и более нарядные харчевни с гигантскими стрелами, косо воткнутыми в землю: когда-то горящая стрела служила у апачей сигналом к наступлению на неприятеля.

Хозяева харчевен, гостиниц и ресторанов, как правило, белые. Владелец «Косматого лебедя» подал нам в индейской посуде горячий кофе с молоком и угостил местными пирожными.

Он делал свой бизнес на том, что продавал изделия индейцев путешественникам, снабжал племена продовольствием. Случилось однажды, что индейцы вздумали организовать у себя в пуэбло кооператив, но эта робкая попытка вызвала грозный протест ассоциации продовольственных магазинов Аризоны.

Молчаливая деревня

С широкого шоссе мы свернули на запад, на каменистую проселочную дорогу.

Две тряские мили — и перед нами появилось селение Тезука. Медленно, в торжественной тишине, нарушаемой лишь шелестом шин о песок, въехали на обширную круглую площадь, обнесенную глиняными домами. В центре площади высилась бесформенная масса «кивы».

Издали она напоминает римскую арену или современный стадион — круглая чаша выше человеческого роста. Наверх ведет лестница из каменных плит или приставная деревянная. Нам не удалось побывать внутри «кивы» — чужим доступ в нее закрыт. Но говорят, что внутри, за оградой, находится глубокая яма, на дне ее под открытым небом пуэбло танцуют и совершают свои ритуальные церемонии.

Мы снова попытались пустить в ход киноаппарат, но Вик с испугом замахал руками.

— Для этого необходимо разрешение!

— Чье?

— Вождя пуэбло, конечно.

Но вокруг никого не было. Никто не вышел к нам навстречу. Никто даже не выглянул в окно.

Быть может, поселок вымер? Но жители были где-то рядом: об этом говорили брошенная наспех сковородка, детская лопатка на куче песка... Вероятно, жители просто спрятались от нас.

По дороге в соседнее пуэбло Вик рассказал историю, которая объяснила нам причину недружелюбной встречи. Одна из голливудских киносъемочных групп недавно ворвалась в это селение и, задаривая индейцев дешевыми подарками, принялась снимать фильм о борьбе пуэбло с белыми пришельцами, изображая индейцев в самом неприглядном свете. Когда они поняли, какую роль заставляют их играть в фильме, то наотрез отказались участвовать в съемках.

Индейцам чужд дух современной американской действительности с ее «культом доллара». Они продают свои изделия белым, но чаще через посредников, танцуют для белых, не теряя при этом чувства собственного достоинства, берут деньги, когда их фотографируют. Но делать все это их заставляет только голод.

Доведенные до полной нищеты, индейцы уходят на заработки. Они очень ценятся на некоторых работах, требующих особой ловкости и бесстрашия. На строительстве знаменитого моста в Сан-Франциско — «Голден гейт бридж» индейцы были незаменимы. Подрядчикам, привыкшим к грубому обращению с рабочим людом, приходится порой смягчать тон: индейцы не понимают окриков и не подчиняются им.

В гостях у Севэры Деларде

В этом пуэбло все было не так, как в Тезуке. На площади мы сразу увидели детей. Мы застали их за веселым занятием: одни складывали дрова в невысокие поленницы, другие прикрепляли к донышкам бумажных кульков свечные огарки. Был канун рождества.

На праздники поленницы загорятся высокими языками костров, и через них будут прыгать танцоры в пестрой одежде с разноцветными перьями. А бумажные кульки на крышах домов создадут иллюминацию в новогоднюю ночь.

Сан-Ильдефонсо — сравнительно зажиточное пуэбло. И стало оно таким благодаря славной дочери индейского народа Марии Мартинес-Да. Она сохранила древнее искусство своего народа: сделанные ею из жженной дочерна глины прекрасные вазы, блюда, горшки получили мировое признание на выставках гончарных изделий. Несмотря на щедрые посулы дельцов, Мария осталась в родном пуэбло. Сейчас ей уже за шестьдесят, но она продолжает работать, и вазы, на донышке которых написано несмываемым карандашом одно лишь слово «Мария», стоят на рынках очень дорого. Всю выручку, полученную от их продажи, Мария отдает своему племени, помогает и другим пуэбло, попавшим в беду.

В Сан-Ильдефонсо у Вика оказались друзья. Самой Марии в пуэбло не было: она гостила у своего сына, тоже известного художника Попови-Да. Вик познакомил нас с художницей Севэрой Деларде, и вместе с ней, мы, наконец, побывали в настоящем индейском жилище.

Первое, что бросилось нам в глаза, — дощечка с матрасиком, которая раскачивалась, как качели, во всю длину комнаты. На такой же дощечке ребенка выносят во двор, надевая на его личико нечто вроде рыцарского забрала — навесик из белого покрывала на согнутом прутике. К детям пуэбло относятся очень заботливо.

Может быть, потому, что у индейцев очень невысока рождаемость. До европейской колонизации на современной территории США жило около миллиона индейцев, сейчас только 400 тысяч, в том числе 16 тысяч пуэбло.

Мы увидели большую печь с выступами, которые служат полочками для посуды. Хлеб пуэбло пекут не в доме, а во дворе или прямо на центральной площади в особых печах, похожих с виду на муравейник.

С потолка свешивались две керосиновые лампы, расписанные красивым узором. По стенам висели связки красного перца, черные, желтые и белые початки кукурузы. Кукуруза очень популярна у индейцев, она неизменный атрибут их религиозных церемоний. Мы с удовольствием отведали круглый белый хлеб и вяленую оленину, которую едят в холодном виде.

Севэра Деларде очень обрадовалась визиту русских людей. Долго длилась наша задушевная беседа. В мастерской художницы мы услышали историю ее жизни.

В молодости Севэра влюбилась в американского художника из Бостона. Это было в Санта-Фе. В иерархии американских расистов индейцы стоят «выше» негров, и поэтому местное «общество» чинит меньше препятствий бракам между белыми и индейцами. Правда, такие браки очень редки — сами индейцы неохотно соглашаются на них. И Севэре пришлось пережить немало неприятностей, пока удалось соединить свою судьбу с любимым человеком.

Художнице поначалу казалось, что ее окружают интересные люди. Но это продолжалось недолго. Чем больше постигала она американскую цивилизацию и американский образ жизни, тем чаще вспоминала свое родное пуэбло. Кончилось это тем, что она сбежала к своей сестре в Сан-Ильдефонсо...

Севэра Деларде познакомила нас со своими соседями. В одном из домов мы увидели висевший на стене диплом о награждении героя-парашютиста военным орденом США.

— Не подумайте, что хозяин дома не знает истинной цены отношения янки к индейцам, — пояснила Севэра. — Среди индейских племен нет ни одного, которое не было бы обмануто янки. Старая американская поговорка «хорош только мертвый индеец» очень точно определяет их отношение к нам. А бумажку бывший солдат повесил как память о своих героических делах во время минувшей войны. Мало кто знает, что подразделения парашютистов из апачей, навахов и пуэбло покрыли себя славой во время военных действий против Японии. Японская разведка долгое время не могла понять таинственный язык, которым пользовались по радио парашютисты. И только после войны выяснилось, что язык этот был навахским...

Когда мы вернулись в дом Севэры, она сняла с книжной полки книгу.

— Это популярный учебник по истории США. Взгляните на этот рисунок. Он изображает знаменитую битву североамериканцев с индейцами при Вундед Ни в 1890 году: поле до самого горизонта усеяно трупами, кое-где остатки селения, остовы вигвамов, колеса телег. Среди трупов нет ни одного американца. Но недаром в учебнике приведена не подлинная фотография, а рисунок. Вглядитесь внимательно, — Севэра достала папку с копиями старинных фотографий. — Сколько среди трупов женщин и детей! Белые солдаты окружили плотным кольцом мирное племя и убивали всех без исключения. В ход пошли не только пули, штыки и сабли, но и артиллерия. Никто не спасся. И это называется в истории США победой...

Орлиный танец исполняют жители пуэбло Теаука.

Умирающий орел

Кива в Сан-Фелипе расположена рядом с католической церковью. Когда поздно вечером мы подъехали к ней, то услышали церковное пение, доносящееся сверху (церковь стояла на возвышении), воинственные крики, ритмические напевы и барабанный бой, идущие откуда-то снизу, из наглухо закрытой кивы. Шла рождественская служба. В церкви было много гостей из соседних селений. А среди местных индейцев преобладали старики и дети. Видимо, молодежь танцевала сейчас в киве. Там был их настоящий праздник, а в церковь они обещали заглянуть попозже.

Едва священник успел покинуть алтарь, как в церковь вбежала яркая, пестро одетая толпа танцующих. Голые тела мужчин были лишь слегка прикрыты шкурами и перьями. Женщины тщательно закутались в длинные одежды. На голове у некоторых танцоров колыхались огромные рога бизонов с кусками шкуры, прикрывавшей шею и плечи. Мелькали лисьи хвосты и сухие тыквы, наполненные камнями. Они производили громкий шум, которому вторили высокие, в половину человеческого роста, кожаные барабаны.

Девочка двенадцати-четырнадцати лет, одетая в яркое платье, исполнила танец Кукурузной Девы. Почти весь танец она стоит на месте, чуть-чуть притопывая мокасинами, и держит в руках початок кукурузы. А вокруг в бешеном темпе носится несколько десятков мужчин. Никто из них не прикасается к Кукурузной Деве, символу девственности и плодородия, пока она сама не пригласит кого-либо из танцующих дотронуться рукой до священного початка кукурузы.

Танец орла, пришедший к индейцам от ацтеков, напомнил мне танец умирающего лебедя. На обнаженном теле мужчины два распростертых крыла. На голове шапка с большим орлиным клювом, либо просто птичий гребень. Ноги обуты в пушистые тапочки, увешанные колокольчиками.

Сначала орел парит над горами, над пропастью, пока не замечает где-то внизу жертву. А затем следует блестящая пантомима: преследование, нападение и расправа с намеченной жертвой. И, наконец, смерть орла от стрелы охотника.

В последний день пребывания в Нью-Мексико по дороге в Большой Каньон мы снова проезжали Сан-Фелипе. У меня осталась деревянная медведица богородской резьбы, и я решил подарить «русский сувенир» вождю этого пуэбло.

Мне удалось побеседовать с ним — мы объяснялись жестами, а когда не понимали друг друга, прибегали к помощи пиктографического письма — рисовали на белоснежном песке разнообразные предметы.

Один рисунок старика я тогда не понял: он изобразил нечто похожее на гриб. Какие там грибы в Нью-Мексико? Лишь потом я вспомнил, что старик при этом гневным жестом указывал на юг, на Альбукерке, возле которого недавно — после открытия в резервации навахов урана — вырос атомный городок.

Не атомный ли гриб имел в виду вождь индейцев? Я с болью подумал об этом, когда узнал, что в одной из пещер Нью-Мексико США взорвали атомную бомбу. Радиоактивное облако поползло по всей области, район был оцеплен полицией и объявлен опасной зоной.

В какой пещере произошел взрыв? Успел ли старый вождь позаботиться о своих соплеменниках?

Владимир Сосинский

 

Ущелье песка и камней

Шашиюй — маленькая горная деревушка в провинции Хэбэй. Горы окружают Шашиюй (Шашиюй — по-китайски «Ущелье песка и камней».) со всех сторон. Огромные, безжизненные, угрюмые. Они подавляли человека своей несокрушимой мощью, и казалось, нет на свете силы, которая могла бы их покорить.

Но вот в Шашиюе был организован сельскохозяйственный производственный кооператив. Воля и силы десятков людей слились воедино. И им стало легче бороться с пустынными горами.

* * *

Чжан Гуй-шунь, председатель Шашиюйского сельскохозяйственного кооператива, услышал в уезде доклад о лесонасаждениях. Докладчик рассказывал, как в одном из кооперативов начали выращивать на скалистых горах фруктовые деревья.

«Хорошо бы и нам попытаться», — подумал Чжан Гуй-шунь.

Вернувшись домой, он поделился своими мыслями с крестьянами.. Первой поддержала его предложение молодежь. Решили начать работы на Волчьей горе.

На другой день вся деревня вышла в горы. Было это в середине зимы, стояли сильные холода. В горах завывал ветер. Но чем труднее было работать, тем упорнее и настойчивее становились люди. Они твердо решили одержать верх над природой. Тяжелые молоты глухо дробили скалы. Во все стороны летели искры, а камни упрямо не хотели сдаваться. Они словно говорили: «Мы крепче! Мы крепче!» Снова и снова опускались молоты, и камни постепенно поддавались, разваливались на куски.

После трехмесячной борьбы на скалистом теле горы появилось около шести тысяч ям, каждая глубиной около метра. Из долины принесли землю и в первый же год посеяли здесь коноплю и бобы. А когда пришла осень, крестьяне собрали небывалый в этих местах урожай. На второй год в ямы посадили более 5 тысяч саженцев яблонь. Будущий фруктовый сад окружили невысокой оградой из белых камней. Теперь гору уже не называют Волчьей. Горе дали новое название — Белая гряда.

Лет через пять по всей Белой гряде поднимутся стройные молодые яблоньки. Весной они зацветут, и воздух будет наполнен сладким ароматом, а осенью крестьяне соберут ярко-красные плоды. Этот сорт яблок назвали «байлунго» (От слов: «бай» ограда, гряда, «го»).

И если тогда кто-нибудь спросит: «Шашиюй? А чем известна эта деревня?» Ему с гордостью ответят: «Здесь в скалистых горах выращивают известный сорт яблок, «байлунго».

* * *

В Шашиюе я услышал такую легенду.

Много лет назад жил в этих краях один крестьянин. Посеял он в горах на своем крошечном поле рис и стал дожидаться всходов. Семена взошли. Обрадованный старик поспешил через горы к роднику, чтобы принести воды и полить поле. Но когда он вернулся, молодые росточки уже засохли. Крестьянин опять посеял рис, дождался всходов и снова побежал за водой, но и на этот раз ростки, не дождавшись влаги, погибли. Семь раз старик сеял рис, и каждый раз всходы погибали. Так и не удалось ему собрать урожай.

— белый, «лун»

— яблоко.

Да, в Шашиюе больше всего камней и меньше всего воды. Раньше даже питьевую воду привозили издалека, из долины, проделав утомительный путь по горам. Каждое утро люди навьючивали осликов деревянными бадьями и отправлялись на речку. И так по нескольку раз в день.

Утром вся семья умывалась из маленького тазика. Сначала умывались взрослые, а потом дети; но эту воду не выливали. Ею поливали поля или поили скот.

Много лет назад кто-то из крестьян предложил вырыть в горах колодцы. Все согласились. Но где лучше копать? Решили пригласить из города старика, который якобы умел отыскивать воду.

Каждый день четверо крестьян таскали на своих плечах паланкин этого «специалиста» в горы и обратно; вся деревня его поила и кормила. Жители Шашиюя обещали даже обеспечить старика на всю жизнь всем необходимым, только бы он нашел воду. Целый месяц старик ел и пил за счет крестьян, разъезжал в паланкине по горам, но так ничего и не нашел. Наконец он заявил, что воды в этих проклятых местах нет вообще, колодцы рыть незачем, и скрылся тайком из деревни.

Когда в Шашиюе организовали кооператив, крестьяне стали, думать: не начать ли поиски воды снова?

Члены кооператива написали в район письмо, в котором просили прислать к ним геолога. В Шашиюй приехал молодой геолог. Крестьяне указали ему дорогу в горы. Уже на другой день геолог показал крестьянам три места, где можно рыть колодцы. В кооперативе организовали специальные бригады. И вскоре на дне глубоких ям появилась вода. Около одного колодца была посажена китайская капуста. А ведь раньше крестьянам деревни Шашиюй никогда не приходилось есть капусту, выращенную в этих краях.

Теперь в Шашиюе построены две водохранилища и вырыты еще два колодца. Но водохранилища невелики, а колодцы расположены — довольно далеко от террасовых полей и выращенного фруктового сада. Крестьянам приходится тратить много сил на орошение посевов. И в Шашиюе уже думают над тем, как провести в горы воду из долины.

* * *

Прежде горцы всегда стремились уйти в долины. Едва услышав, что где-нибудь производится набор рабочих, молодые ребята сразу взваливали на спины котомки и уходили в долину. Девушки из долины не соглашались выходить замуж за парней с гор. И совсем не потому, что в горах юноши были некрасивы — просто девушек пугала жизнь среди голых, бесплодных скал.

— Там только обувь изнашиваешь, — говорили они, — нет даже воды умыться и постирать. В горах, как ни бейся, хорошо жить не будешь.

Теперь, после создания здесь кооператива, уже не услышишь разговоров о том, чтобы бежать с гор. Здесь любят говорить о будущем. Однажды я заговорил о трудностях с водой, а мне крестьяне с непоколебимой уверенностью говорят:

— Это ничего! Скоро мы соорудим здесь водонапорную башню.

Я заметил как-то, что в горах неудобные дороги, и услышал в ответ:

— Скоро мы проведем здесь ровное шоссе и будем возить своих гостей на машинах!

Я прожил в этой горной деревне всего несколько дней, но мне трудно было уезжать отсюда! Что привязало меня к этим местам? Здешний ли воздух? Камни ли в горах? Яблоньки на Белой гряде? Ребятишки в детских яслях? Полная кипучей энергии молодежь! Я думаю, что все вместе.

Чжу Cин Перевод Г. Мелихова

 

Пословицы народов Африки

Тысячи народов живут на нашей планете. И у каждого свои обычаи, традиции, нравы, у каждого свой фольклор — свои сказки, поговорки, пословицы. Пословицы конголезцев не похожи на пословицы эскимосов, как не похож быт этих народов, как не похож их язык. И в то же время это общий, единый язык, потому что едины стремления всех простых людей земли к миру, справедливости, добру, к счастливой доле. Читатели смогут сами убедиться в этом, сравнив пословицы, притчи, поговорки, которые мы начинаем печатать с этого номера.

Народная мудрость, говорят в Эфиопии, подобна сети, которую забрасывают в море. Когда сеть, полная рыбы, возвращается на берег, хорошую рыбу бережно собирают в корзины, плохую — выбрасывают в море.

Кто бросает золу против ветра, тому она попадает в глаза.

Не поймав птицу, не ощиплешь ее.

Один склочник всю деревню портит.

(Племя бафиоти)

Кости за собакой не бегают.

Не бери в дорогу посох длиннее тебя самого.

Если у сороконожки сломается хотя бы одна нога, она все равно уже не поползет.

(Гана)

Крикливая птица не бывает жирной.

(Среднее Того)

Мозг лучше иметь в голове, чем в позвоночнике.

(Либерия)

Хочешь залезть на дерево — начинай снизу.

(Племя азанде)

Отдых с ношей на голове — плохой отдых.

Молоко и ночью белое.

Нет лука — не хватайся за стрелы.

На каждого, кто сидит в тени, кто-то работает на солнцепеке.

(Судан)

 

Туров первый и Туров второй