Журнал «Вокруг Света» №03 за 1977 год

Вокруг Света

 

Возвращение земли

 

Страусы на карьере

 

Невозможно, повторяю, и руду добывать в карьерах, и землю после себя оставлять плодородной, — втолковывал горный инженер агроному. — Англичане по такому поводу говорят: «Нельзя сделать яичницу, не разбив яйца».

— Итак, после нас хоть пустыня, безжизненные кратеры, так? — не сдавался его собеседник.

Инженер, однако, продолжал твердить о том, как необходима руда, и о том, что плодородных земель в стране еще много. Главное же, на что он нажимал: нет, мол, такой технологии, чтобы и домны были сыты, и поля целы.

— А как же это удается Середе? — спросил агроном.

Горняк только руками развел:

— Так то ж сам Середа!

Имя директора Орджоникидзевского горно-обогатительного комбината Героя Социалистического Труда Г. Л. Середы я с тех пор слышал не раз. И вот что интересно. Хотя его предприятие не только передовое, но и едва ли не крупнейшее в стране, если не в мире, по добыче марганца, Имя Середы упоминалось чаще в связи с тем, что еще недавно считалось для горняка не самым главным — с рекультивацией земли, пожалуй, самой удачной не только у нас, но и за рубежом. О хозяйстве Середы ходили чуть ли не легенды: будто бы на месте карьеров у него шумят леса, плещутся озера, а по берегам бродят страусы, ламы и пони.

— Все правда — сейчас увидите сами, — оказал Григорий Лукич, выходя вместе со мной из двери управления комбината. Невысокий, собранный, он смотрел в даль тенистой, как аллея, улицы, и на его крупном загорелом лице появилась довольная улыбка: он словно приглашал меня порадоваться вместе с ним. Степной городок утопал в зелени, и почти у каждого дома люди поливали из шлангов деревья, словно вели бой за этот оазис, отвоеванный (Ими у бескрайней равнины.

— Как вам понравилось у нас? Первое впечатление, — Середа говорил уверенно, раскатисто, чуть-чуть по-южному певуче.

Ночью в поезде я не мог уснуть: в вагон врывались то пыль полей, то удушливый дым заводов. А подъехали к Орджоникидзе — стало легко дышать, словно за окном была иная земля, а не та же самая индустриальная Днепропетровщина.

И я ответил:

— Здесь отличный воздух.

Середа улыбнулся:

— Главное, что все это не от бога — от человека... Итак, начнем с зоны отдыха, не так ли?

И, не дождавшись ответа, он лихо вскочил на переднее сиденье директорской «Волги», легко снял ее с тормоза, и мы понеслись. За окном сменялись поля, сады, карьеры, проносились какие-то неправдоподобно большие агрегаты, какие-то строения и даже электричка местной, комбинатовской железной дороги. Середа держал руль одной рукой, вернее, не держал — придерживал (я заметил: так ведут машину бывшие пилоты), другой показывал свои владения. «Волга» даже на подъемах шла легко, казалось, вот-вот Середа возьмет штурвал на себя, и Мы взлетим, чтобы увидеть все его хозяйство разом. Он откровенно гордился содеянным и хотел приобщить к своей радости и меня, гостя.

Через полчаса я уже многое знал об Орджоникидзевском ГОКе и о том, что этот промышленный гигант потребляет чуть ли не всю электроэнергию соседней Каховской ГЭС, а вот землю и воду он, напротив, только использует, как бы берет взаимообразно у природы — на комбинате оборотное водоснабжение и аналогичное, временное, землепользование.

— Вот посмотрите, — сказал Середа, — что мы сотворили на месте Александровского карьера.

Григорий Лукич остановил машину и отошел в сторону, как бы давая мне насладиться открывшейся картиной наедине. У моих ног за песчаным пляжем плескалось озеро. На другом берегу раскинулся пес. А слева, в вольерах, окруженных цепочкой школьников, ходили... страусы и пони. Поодаль люди что-то репетировали на берегу.

— Завтра открытие зоны отдыха, праздник Нептуна, — пояснил Середа. — Да что озеро, главное — лес! Его в этих степях ни при киммерийцах, ни при скифах не было. А при нас есть!

— Да, прямо-таки не комбинат, а Аскания-Нова!

— Что ж, не одной работой жив человек. Есть теперь где отдохнуть людям. Ведь скучно, если кругом только степь да степь.

— А страусы зачем?

— Мы почему-то считаем, что человек уже с детства добрый. А это не всегда так. Часто малыш, завидев зайчика, просит: «Папа, убей». А здесь он с самого детства может погладить страуса, покататься на пони. Это воспитывает любовь к природе. А качество это ох какое важное! В особенности для будущего горняка, который, хочет он того или нет, ведет с этой самой природой войну.

— Но вы-то, похоже, живете с ней в согласии. Как это вам удается?

— Увы, непросто: повторяем бога. — Заметив недоумение на моем лице, Середа загадочно улыбнулся и повторил: — Бога повторяем — создаем землю.

Мы сели в «Волгу» и поехали на действующий карьер.

 

Конец лунного ландшафта

 

— Это вашу зону отдыха экспонировали на всемирной выставке в Спокане, США?

— Да, нашу, — ответил Середа, держа одной рукой руль и поглядывая на меня сбоку. — А я догадываюсь, о чем вы думаете: мол, это все напоказ, совсем другое дело — карьер: пыль, грязь, земля дыбом. Одним словом — производство. Правда?

Я кивнул.

— А теперь посмотрите.

Середа затормозил на смотровой площадке у самого края карьера. То, что я увидел, походило на кадры из какого-то фантастического фильма. На развернувшемся во весь горизонт экране не было видно людей. Огромные даже на большом расстоянии машины взрезали чрево земли, аккуратно складировали чернозем и выбирали руду. Рядом, на выработанных участках, землю вновь настилали. А дальше колосились поля пшеницы, зеленели сады.

— Там еще недавно были карьеры, — пояснил Середа.

Придя в себя от изумления, я стал анализировать увиденное, сравнивать. На тех карьерах, что мне довелось видеть в других местах, тоже была мощная техника, но вся ее сила направлялась против природы. Цель у горняков еще совсем недавно была одна — вскрыть недра, взять богатства, а рекультивация, восстановление плодородия — в лучшем случае это уже не их дело, в худшем — вообще ничье. А здесь восстановление земли входило в саму технологию горных работ! Я сказал об этом Середе.

— Вы заметили самое главное: вошло в технологию. На комбинате есть цех рекультивации, у него план восстановления земли. Пусть только горняки сдадут ему землю не такой, как надо, сразу вступят в действие экономические факторы — кого-то депремируют. Здесь уже не слова: тут и рубль поставлен на охрану земли.

На обратном пути Григорий Лукич ехал какой-то притихший: вот, мол, все показал, о чем еще говорить... А я не узнал самого главного. Почему он, горняк, инженер, занялся делом, которое, пожалуй, больше к лицу агроному?..

— А когда же вы занимаетесь производством? Он молчал.

— Говорят, что в свободное от рекультивации время...

Он продолжал молчать.

— Григорий Лукич, как все началось?

— Припекло. Александровский карьер подошел к самому городу, а я подумал, что же это такое? Мы ведем какую-то сумасшедшую битву с землей! Мы побеждаем. Но это, как говорили древние, пиррова победа. Еще одна такая победа, и мы окажемся окруженными безжизненной пустыней. А что потом? Как жить?

Вот говорят: марганцевая руда — полезное ископаемое, — продолжал Середа. — А ведь самое полезное ископаемое — это чернозем. Он хлеб родит. Но земля — это не только хлеб. Она — мать... Я слушал Середу и думал об истоках. Да, все началось с Александровского карьера. Но это был час деяния. А ему предшествовал час решения, важнейший час.

— Все началось с Луны, — устало сказал Середа.

— С Луны?!

 

Земля и небо Григория Середы

 

Лет пятнадцать назад приехала на комбинат в Орджоникидзе съемочная группа. Нет, они не снимали фильм о горняках, хотя предприятие и тогда уже было среди передовых, — действие их кинокартины должно было происходить на Луне, и здесь, на отработанных карьерах, они нашли великолепную натуру для съемок: гигантские кратеры, горы бурой пыли, иссушенную, растрескавшуюся землю — отличный, безжизненный ландшафт. И съемочная группа пришла в восторг.

Иные эмоции тот же пейзаж вызвал у Григория Середы. Он впервые как бы со стороны взглянул на свою работу. «Ведь здесь же земля была, земля, а не лунный грунт. Так что же мы сотворили?!»

Было это в начале шестидесятых годов. Тогда еще только начинали говорить о том, что плодородной земли становится все меньше; законы об охране природы, решения партийного съезда — все это пришло позже. В общем, понятно: проблема должна раньше сформироваться, созреть. Но происходило это не в безжизненном пространстве, а в сердцах и головах людей. Одним из таких пионеров, осознавших, что нужно изменить наше отношение к земле, и был коммунист Григорий Середа.

Мне бы не хотелось, чтобы все это понималось упрощенно: вот Середа осознал и встал на защиту природы. Нет, все сложнее. Есть веление времени — одни принимают его раньше, другие — позже, третьи подчиняются ему нехотя, повинуясь распоряжениям и законам. Но всегда есть самые первые, и, чтобы объяснить, почему они избрали свой нелегкий путь, стали первопроходцами, нужно понять, кто они.

Итак, вернемся к истории с «лунным» ландшафтом. К тому времени, когда Середа осознал, что в душе его происходит конфликт. Как мог бы поступить на его месте другой хозяйственник? Возможно, он подавил бы в себе «души прекрасные порывы» и сказал: «Мое дело — план, надо давать руду. Защитой природы пусть занимаются другие». И вероятней всего, оказался бы в числе тех, третьих, которые дожидались соответствующих решений, — так спокойней.

Что и говорить, простой путь. Середа пошел нетореной дорогой. И поэтому мы ничего не знаем об упомянутом имярек, а пишем о Середе.

Казалось бы, всю свою жизнь он провел вдали от крестьянских забот — студент, летчик, горный инженер. Да, он родился, учился, воевал в тех же местах, где хозяйствует сейчас, на родимой Днепропетровщине. Все равно рушится нехитрая схема: живет в селе — близок к земле, уехал в город — оторвался от нее. В юности его заворожил самолет. Середа поступил в аэроклуб. Авиация в те годы была, как для нас космонавтика. Увлекли его небеса. А земля? Что ж, как сказал поэт: «Земля любима, но небо — возлюбленно. Небом единым жив человек». И Середа «жил небом» всю войну, потому что сражаться ему довелось в авиации — вначале на истребителе, потом на штурмовике.

Так Середа пролетал всю войну. Мне сказал: «Повезло». Четыре года сражался он за нашу землю. Вдумаемся в эти слова — за землю...

— Сколько за эти годы перекорежили земли — смотреть было больно. Сколько перепортили курганов... — так вспоминал он, когда в его краях нашли знаменитые клады скифов. Земля для него и история, и просто земля — кормилица.

— А правда ли, что фашисты вывозили украинский чернозем в Германию?

— Правда. Грабили самую основу нашего богатства, внуков наших грабили, — с болью говорит Середа. — После войны я поступил в институт.

— В сельскохозяйственный?

— Нет, в горный, в тот самый, что бросил когда-то ради аэроклуба.

Видно, по сердцу пришлось ему горное дело, если возвращался к нему столько лет спустя.

 

«Чернозем выселяют!»

 

— А ведь мы, горняки, не всегда враждовали с землей. Когда кайлили уголь и поднимали в корзинах — земле вреда не было. И над шахтами колосились поля, разве что уродовали их терриконы. Но вот пришел открытый способ добычи руды. Почву сдирали, как шкуру с загарпуненного зверя.

— Однако способ этот прогрессивный?

— Разумеется. Избавились от тяжелого, подземного труда — это ж теперь не в темноте, в шахте, а на солнышке работать — машинами! Выросла производительность труда, почти не стало увечий на производстве. Человеку — хорошо, земле — плохо. Над поселками стон висит: «Чернозем выселяют!» И людям не по себе. Вот как получается...

Ведь надо же, придумала природа — самые богатые залежи марганцевой руды спрятала под богатейшими в мире украинскими черноземами. Словно поставила перед людьми неразрешимую задачу: либо «хлеб металлургии» — марганец, либо он — хлеб наш насущный... Работал я, а людям в глаза смотреть стыдно. Думал: открыли бы марганцевую руду где угодно — в пустыне, в Заполярье, на другой планете, — так бы и поднялся, переехал туда вместе с комбинатом...

Слушая Середу, я думал о конфликте, который созрел в душе этого человека: Середа-горняк против Середы — рачителя земли. Все-то мы любим раскладывать по полочкам: этот человек такой, этот сякой, налево — технарь, направо — природолюб, тут лирик, здесь физик... Нет, не укладывается Середа в эти схемы. Именно с его приходом на производство здесь начали закрывать шахты и открывать карьеры...

Конечно, все это было не так просто. В 1955 году, когда Середа приехал в эти места, дела на производстве шли плохо. Комбинат уже много лет не выполнял плана, а жизнь в поселке... Вокруг степная пыль, ни деревца, воду привозили в бочках.

Вот тогда, собрав рабочих, инженеров, Середа решил все в корне менять: выработали план реконструкции, вместо шахт — переходить постепенно к открытым разработкам. «В общем, взяли мы производство за ушко да и вытащили на солнышко», — улыбается Середа.

А быт? Приказал строить коттеджи, закладывать сады. «Рабочие ко мне, — вспоминает Григории Лукич. — «Да здесь сроду ничего не росло!» — «И неправда, — говорю, — росло! При наших предках росло и при нас будет — земля же» богатейшая!»

Так в степи появились первые сады и... карьеры. Но земли еще было много... К 1958 году комбинат уже трижды завоевывал переходящее знамя министерства. Его там оставили навечно, а руководитель Орджоникидзевского ГОКа Г. Л. Середа был удостоен звания Героя Социалистического Труда. И вот тогда, как говорится, в зените славы, он понял, что, окружая город выработанными карьерами, он в конце концов обрубит сук, на котором сидит: город просто задохнется со временем в объятиях индустриальной пустыни.

— Итак, комбинат богател... — продолжал я разговор.

— Дело в том, что в этих степных, малоуютных местах могло существовать только передовое производство. Будет шахтер работать здесь за те же деньги, что и в обжитых местах? Нет. Значит, налаживаем дела так, чтобы он получал у нас больше. Это. во-первых. Далее — быт. В Орджоникидзе ненадежно принимались телепередачи. Думаете — мелочь? Как бы не так! Горняк хочет, например, после работы «поболеть» за свою футбольную команду — иначе какая жизнь. Я вызвал специалистов, поставил ретранслятор, на, смотри. А все почему? Потому что комбинат начал приносить прибыль.

— Кажется, улавливаю связь с рекультивацией земель. Только богатое, сильное, передовое предприятие могло решиться потратить на это новое дело часть средств... Могло-то могло, но ведь если начистоту, то у вас в планах графы такой" — на восстановление земли — не было, не так ли?

— Откуда мы брали деньги? Расскажу вам недавнюю историю. Произошла она еще до постановления Совета Министров СССР о рекультивации земель. Приходят горняки в министерство и просят средства на эту самую рекультивацию. Им отказывают. Они в амбицию: «А почему Середе даете?» А им: «Ничего мы Середе не даем, он сам берет!»

И это была правда...

Григорий Лукич — умный, предприимчивый хозяин в лучшем смысле этого слова. В начале шестидесятых годов он понял, что его конфликт становится для горнодобывающей промышленности типичным — карьерное хозяйство росло, больше площади отводилось под города и заводы, а количество земли, приходящейся на человека в стране, несмотря на освоение новых площадей, падало. Он видел, что, начав рекультивацию, вступает в конфликт с узковедомственными интересами, с владельцем же земли, социалистическим государством, у него конфликта не было.

Так-то это так, но ведомство-то было родное, горнодобывающее. Его дело — план. И заботу о земле Середа начал по-умному, исподволь. Недалеко от Орджоникидзе строили Северо-Крымский канал. Он послал туда рабочих с наказом освоить мелиоративную технику, а потом эту самую технику, уже списанную, скупил, отремонтировал и применил у себя.

Дальше, намечая реконструкцию производства, ввел туда и план восстановления земли. Исподволь, незаметно. Но никто ему этого не запретил, не мог запретить: к тому времени дули попутные ветры.

— И не так уж много на эту рекультивацию нужно, — говорит Середа. — Затраты — один процент от себестоимости руды. Но как было включить в план производства тех же страусов?..

...Лет пять назад в Орджоникидзе приехал корреспондент одной из газет. Увидел он страусов и сады на бывших карьерах, но решил проверить эту гармонию алгеброй экономики. То ли не сошлись у него концы с концами, то ли смотрел он на новое дело слишком практично, но он сказал Середе:

— Ваша рекультивация не окупится ни за десять, ни за сорок лет. Она убыточна. Зачем вы, горняк, так стараетесь?

— Знаете ли, — ответил Григорий Лукич, — я не люблю высокий слог, а придется. Это ж земля. Земля! Разве к ней, в широком смысле, применимы наши обычные понятия рентабельности и окупаемости? Она киммерийцев кормила, скифов кормила, нас кормит и через тысячу лет потомков кормить будет. Рентабельно ли ваше существование на тысячу лет? Или мое? Существование земли так же рентабельно, как существование человечества. Какие на этот счет возможны нормы?

 

Решение подсказали скифы

 

Середа любит повторять, что землю не на рубли нужно мерить, а на поколения. Однако это не помешало ему снизить стоимость восстановленного гектара чуть ли не вчетверо. И все-таки на первый взгляд рекультивация может показаться убыточной.

— У нас на Украине есть пословица: «Скупой дважды платит, а ледачый два раза робит». Я и не скупой и не лентяй, — смеется Григорий Лукич, — а вот посмотрите: изымаю гектар земли — плачу, чтобы его восстановили где-то в другом месте. За рекультивацию опять плачу, правда меньше. Если бы комбинату платили разницу, мы бы уже давно разбогатели. Да ничего, главное — стране, народу польза. Все остальное неважно.

Признаться, за этими разговорами о пользе и рентабельности земли я чуть не упустил главное: каким образом Середа вернул жизнь почвам на карьерах и отвалах? Ведь тогда, в начале шестидесятых, не было у него ни машин для рекультивации земли — их тогда еще вообще не существовало, — ни знаний, как ее оживить, эту землю.

— Вы обратились за помощью к ученым?

— Да я сам ученый, — бросает мой собеседник. И в самом деле, Середа — кандидат наук. — Но я был бы рад это сделать, только вначале мне не к кому было обращаться.

Горная наука ответа на его вопросы не давала. Она учила лишь, как «нарушить землю» («нарушить» — это горный термин). Сельскохозяйственная командовала на полях. А карьеры были ничейной землей. Наука ведь тоже питается соками практики, а опыта рекультивации почти не было ни у нас, ни за рубежом.

Другой человек опустил бы руки: «Если уж ученые не знают!» Середа пригласил аграрников на «ничейную землю» и стал с их помощью оживлять отвалы.

Это была адски тяжелая работа: землю горняки выворачивали как попало, почва оказывалась внизу, наверху либо вредные, либо так называемые «пустые» породы, на которых ничего не принималось. Середа решил изменить технологию разработки руды: укладывать пласты земли так, как они лежали раньше. Но на этом пути он встретился с, казалось бы, непреодолимым препятствием.

По широко распространенным воззрениям той поры, почва — живое тело, и для того, чтобы сохранить ее плодородие, требовалось укладывать ее тонким слоем. Какие же склады нужны были Середе, если он «нарушал» в год десятки тысяч гектаров земли! Тупик... И тогда на помощь Середе пришли... скифы.

Во всем мире город Орджоникидзе известен не только залежами марганцевой руды, но и тем, что именно здесь советские археологи раскопали скифский курган, так называемую Толстую могилу с ее бесценным сокровищем, золотом скифских царей. Комбинат имел к этому открытию самое прямое отношение — он оплачивал работы и помогал их вести.

— Ну а как все это связано с рекультивацией? — настойчиво вопросил я.

— Самым непосредственным образом! Я приказал разложить землю из кургана, высеять на нем пшеницу. Взошла, заколосилась. Не сразу, но земля заплодоносила. А в кургане-то она лежала буртами, а не тонким слоем! И не погибла за 2500 лет! Значит, можно и нам так ее складировать!

Я слушал Середу и думал: удивительная способность у этого человека — смотрит на золото, а видит землю, главное богатство, с которым ничто не сравнится на планете.

 

Алгебра плодородия

Я пошел смотреть земли на бывшем карьере, уже застрахованный от удивления. Ну в самом деле, думал я, поля и поля, сады и сады, не могут же они быть лучше там, на «нарушенных» землях, чем в местах, где не прошли колеса горнодобывающих машин. И снова я ошибся — оказалось лучше.

 

Я кое-что прикинул в уме, переспросил данные; выходило, что поле после рекультивации стало давать больше, чем до нее.

— Такая вот арифметика, — подтвердил Середа. — И ничего удивительного: если к земле приложить труд, она должна давать не столько, сколько раньше, а больше.

Потом мне кое-что рассказали. Комбинат ведь только восстанавливает «нарушенные» земли, используют их соседние сельские хозяйства. Одно из них, как, например, колхоз имени Горького, получило недавно на таких землях около сорока центнеров пшеницы с гектара. Но был и другой случай: председатель одного из хозяйств то ли не провел снегозадержания, то ли не очень верил в плодоносность возрожденного поля, словом, он засеял его не столь урожайным зерном. Середа не стал ждать, он приехал, орлом налетел, защищая свое детище.

— Ты что же это — рубишь меня под корень? Хорошее дело хочешь дискредитировать, да? Давай вместе работать. Помощь нужна — я здесь, наука здесь, опытный участок рядом...

Вот, поди ты, подействовало: Середа крепкий хозяин, с ним лучше не ссориться, а дружить.

Комментируя подобные случаи, Григорий Лукич говорил мне:

— Рекультивация — дело новое. Но именно поэтому и нужно навести в нем порядок. Землю сельскому хозяйству передавать по акту, чтобы там все было сказано: и сколько колхоз должен за эту землю комбинату, и как он должен ее в оборот пускать. А что происходило до постановления? Не было заинтересованности ни у комбината, ни у колхоза. Мы восстанавливаем землю — нам и платить, сосед ее губит — он ничего не выкладывает из своего кармана.

Я про себя подумал: ведь Середа словно предвидел, еще много лет назад предвидел, что его порядок хозяйствования неизбежно станет всеобщим правилом социалистического хозяйствования на земле, как это узаконено теперь постановлением Совета Министров СССР о рекультивации. Но и само постановление наверняка опиралось на опыт передовой практики...

— Нужен институт или межотраслевая лаборатория, которая бы обобщала весь опыт в этом деле, — добавил он между тем. — А то ездят к нам в гости, а скопировать ничего нельзя — условия всюду разные. Земля же... Помните, что о ней сказано у Карла Маркса? — И Середа взял с полки «Капитал»: — «Даже целое общество, нация и даже все одновременно существующие общества, взятые вместе, не суть собственники земли, но лишь ее владельцы, пользующиеся ею, и, как добрые отцы семейства, они должны оставить ее улучшенной последующим поколениям».

...Рассказывают, что, глядя на археологические находки, Григорий Лукич как-то задумчиво оказал:.

— Хочется и свою царапину оставить на камне истории. Вот скифы, те оленя на этом камне нарисовали. А мы чего нарисуем?

Сказал и посмотрел в окно, за которым утопал в зелени степной горняцкий город. И кажется мне, этот ландшафт и был лучшим ответом на слова Середы — в наш век поисков гармонии между разумом и природой.

 

Александр Харьковский, наш спец. корр.

 

 

Орджоникидзе — Москва

 

 

«Белая смерть» в лагуне

— Бамбуки прислали вождя войны, — разнеслось по Бикини.

Островитяне собрались на берегу, глядя, как с Катера сходят высокие розоволицые мужчины в парадной форме при орденах — «бамбуки». Эта странная для уха европейца кличка родилась в ту нору, когда американские морские пехотинцы высаживались на Маршалловых островах, изгоняя японцев. Тогда микронезийцам они показались одинаковыми, как бамбук. С тех пор и пошло — «бамбуки-американы».

В этот февральский день 1946 года в лагуну Бикини прибыл собственной персоной военный губернатор Маршалловых островов коммодор Бен Уайетт в сопровождении офицеров штаба, посыльных и переводчиков. Ступив на берег, коммодор пропустил вперед курчавого микронезийца, одетого словно рассыльный в отеле: белая рубашка, галстук-бабочка, лакированные туфли. То был король Джеймата, привезенный за 800 миль к своим подданным, ибо как-никак он считался верховным правителем всего архипелага Маршалловых островов. На Бикини же был свой иройдж Джуда. Американцы, а до них немцы и японцы не смогли найти эквивалента для этого наследственного титула туземного вождя и переводили его словом «король». Может быть, потому, что по праздникам он носил корону из кораллов.

Гостям преподнесли подарки — коралловые веточки, плетеные корзинки, один малыш протянул коммодору очищенный банан:

«Йокве юк» — «Любовь вам», что на языке микронезийцев означало «Добро пожаловать». Затем бамбуков пригласили на торжественный «банкет» — законы гостеприимства на Бикини чтутся свято. «Вождю войны», коммодору Уайетту, дали тарелку и вилку, остальные довольствовались пальмовыми листьями и половинками кокосовых орехов. Начальник бамбуков похвалил бикинийскую рыбу. Затем отставил тарелку, сделал знак переводчикам и с широкой улыбкой заговорил:

— Достопочтенный иройдж!

Полгода назад лейтенант Руни объявил вам о конце войны. Он рассказал, каким образом мы принудили врага капитулировать. Хватило двух бомб, которые были сброшены на японские города Хиросиму и Нагасаки. Мы верим, что это грозное оружие обеспечит отныне мир на земле. Но чтобы защитить такие маленькие народы, как ваш, от будущей войны, необходимо испытать очень большие бомбы, больше, чем в Хиросиме... Лучше места, чем ваш атолл, мы не нашли. Просим поэтому уступить нам на время Бикини. Вас посадят на корабль и отвезут в безопасное место, а когда все будет закончено, вы вернетесь на родину.

Джуда ошарашенно смотрел на американца.

— Поверьте, — продолжал убеждать тот, — мы не напрасно сражались за вашу свободу и желаем, чтобы вы были свободны и в будущем. Одолжив нам на время свой остров, вы окажете услугу человечеству. Миллионы детей и стариков во всем мире будут благодарны вам... Президент Соединенных Штатов поручил мне передать это и заверить вас в вечной дружбе (1 Цит. по книге: «Retour a Bikini», par Andre Coutin. Paris, 1972.).

Коммодор обвел взглядом аудиторию. Старики были неподвижны, как сухие корни кокосовых пальм. Дошло ли до них сказанное? Кто его знает. Во всяком случае, в деревне воцарилось гробовое молчание. Только океан с шуршанием накатывал на берег свои волны. Будь Джеймата единовластным правителем Бикини, у него можно было бы просто купить этот клочок суши, как покупают у владельца дом, предоставив ему самому выгонять жильцов. Но здесь дело было сложнее. Поэтому-то военный губернатор и захватил с собой короля Джеймату, поручив переводчикам проследить, чтобы тот вызубрил текст своей речи. По знаку коммодора один из офицеров толкнул короля локтем в бок.

— Дети мои! — заученно начал он. — Никто из нас не хочет, чтобы вновь загрохотали пушки. И есть только один способ избежать этого: показать нашим Врагам всю силу нового оружия. Это оружие — «белая смерть». Нашим друзьям понадобилась лагуна, и мы. конечно, поможем им. Я, сын Кабуа, властитель королевства Ралик, призываю вас довериться нашим покровителям. Они защищают мир. И они умеют быть щедрыми к тем, кто пострадал от войны...

— Куда же нас повезут с земли, где жили наши отцы? — перебил иройдж Джуда.

— На один из соседних незанятых островов. Там вы сможете так же выращивать копру и ловить рыбу...

— А почему вы не взрываете свои бомбы на этих островах, где никто не живет?

— Мы думали об этом. Но все предложения пришлось отвергнуть по соображениям безопасности.

На этом банкет закончился. Иройдж Джуда удалился, чтобы посоветоваться со старейшинами, а коммодор со свитой вернулся на корабль.

Бикини был выбран военными не случайно. Ответственные за операцию лица выдвинули следующие требования: место испытаний должно отстоять на несколько сот миль от густонаселенных районов, находиться в стороне от морских и воздушных дорог и лежать в зоне постоянных ветров. После консультаций с геологами, физиками, метеорологами и биологами исследовательский отдел Пентагона отдал предпочтение Бикини перед другими 34 атоллами архипелага Маршалловых островов. Помимо всего прочего, здесь самая большая лагуна — 400 квадратных километров. Ну а туземцы-островитяне в расчет просто, не брались, всего сто шестьдесят семь душ — меньше, чем служащих в хорошей гостинице. Проблем с транспортом не возникнет.

Ответ Джуды обрадовал коммодора Уайетта: «Если правительство Соединенных Штатов действительно желает установить мир во веки веков и для этого нуждается в нашей земле, мой народ согласен уехать».

«Уехать» на языке бикинийцев означало: «удалиться на время». Начальник бамбуков не указал, как долго продлятся испытания. Поэтому никто из островитян не сомневался, что речь идет о временной эвакуации.

А коммодор Уайетт, глядя на этот клочок суши, размером всего в одну двадцать седьмую площади кабинетов и коридоров Пентагона, думал: останется ли он на поверхности океана после первого взрыва? Иначе придется менять программу.

Время поджимало. Военно-морской флот США торопился вступить во владение лагуной.

Начало вышло неплохим: удалось получить согласие бикинийцев, даже не указав им нового адреса. Теперь надо было срочно подыскивать им новое прибежище. Король Джеймата предложил два своих атолла — Лае или Уджае. Правда, они уже заняты, и бикинийцам придется разделиться. Однако племя Джуды ответило отказом: «Оно не хочет быть развеянным по ветру».

В канцелярии губернатора начали искать острием карандаша на карте необитаемый остров. Вот, скажем, Ронгерик, в 220 километрах к востоку от Бикини. Конечно, земля там похуже, но зато судно с эмигрантами без труда сможет подойти к берегу — лагуна не защищена частоколом коралловых рифов. Объективные условия вполне приемлемы.

Почему там никто не жил? Военная администрация не знала, да и не считала себя обязанной знать, что, по местным преданиям, этот остров был обиталищем Либокры — злого духа в образе женщины. Легенда гласила, что она отравляла рыбу, но люди с помощью духа-хранителя Орджабто изгнали ее отовсюду. Тогда Либокра спряталась на Ронгерике. Все, к чему она прикасалась, становилось отравой. Когда она умерла, из воды поднялся страшный смерч, который унес ее в дыму и пламени. Однако ее яд до сих пор убивает людей на острове, где она жила...

Джуда объявил результаты голосования совета старейшин: девять членов из одиннадцати согласились переехать на Ронгерик. Для старейшин в этом акте крылся глубокий смысл. Если бы американцы предоставили им хороший остров, они бы могли затягивать их возвращение на Бикини. Но, коль скоро бикинийцы отправятся в проклятое место, их надо будет как можно скорей перевезти назад. Домой.

Губернатор немедленно направил на Бикини десантное судно, приказав капитану:

— Перед погрузкой проведите тщательную опись имущества: хижины, лодки и прочее. Запишите имена владельцев и сделайте снимки — они могут понадобиться как вещественные доказательства, если туземцы потребуют возмещения убытков от правительства.

Инвентарный список королевства Джуды выглядел следующим образом: 26 крытых соломой хижин. 13 бочек для дождевой воды, 31 пирога с балансиром, коллективный дом из досок, четыре кокосовые пальмы и два хлебных дерева на семью, поросята, домашняя птица (забирается с собой), несколько библий и молитвенников.

Высаженный на Ронгерике взвод саперов установил на новом месте 26 палаток, забетонировал четыре бассейна для сбора дождевой воды и разместил в «стратегических» точках выгребные ямы. Пальмы и хлебные деревья сажать не стали.

На палубе каждый клан разместился на отведенном ему месте: имена старейшин были заранее написаны мелом. После ужина, который им выдали бамбуки, — кино. Джуда не сомневался, что голливудские блондинки — это жены членов экипажа, и поблагодарил от всего сердца за любезный показ семейного альбома. Потом, лежа на металлической палубе, 167 бикинийцев от волнения всю ночь не могли сомкнуть глаз. На рассвете показался Ронгерик. Как-то примет их обитель Либокры?

Матросы выгрузили пожитки островитян и запас консервов на несколько недель. Матери стращали детей: «Не трогайте ничего без разрешения старейшин. Здесь кругом следы Либокры». День прошел в хлопотах. А наутро, когда Джуда откинул полог душной палатки, горизонт был пуст. В тот день безымянное судно, которое доставило их сюда, превратилось для горстки людей в волшебную, но, увы, несбыточную мечту. Они называли его «корабль, который нас возвратит на Бикини».

Если бы кому-нибудь из островитян довелось взглянуть на оставленную родину месяц спустя, они бы не узнали Бикини. В лагуне теснились 75 бронированных кораблей, семь плавучих лабораторий, одиннадцать транспортов, туча сторожевых катеров. Пентагон воссоздал здесь, за тысячи миль от Америки, натуральную модель Пирл-Харбора. Как и тогда на Гавайях, «нападение» на эскадру должно произойти с неба. Только в отличие от 7 декабря 1941 года на сей раз самолет сбросит всего одну бомбу — атомную, мощностью 20 килотонн. Не щадя финансов — за полгода приготовлений было потрачено 70 миллионов долларов, — морское ведомство имитировало «Пирл-Харбор атомной эры».

Коммодор Бен Уайетт торжественно заявил Джуде и его народу, что операция под кодовым наименованием «Перекресток» ознаменует собой «поворотный пункт в истории нынешней цивилизации», после которого наступит «долгожданный мир». Но напрасно было бы искать среди громких фраз подлинную причину испытаний «белой смерти» в мирное время. Атомный гриб на самом деле был призван разрешить... спор, начавшийся 25 лет назад. Главнокомандующий военйо-воЗдушных сил США Уильям Митчелл первым бросил перчатку:

— Нет такого корабля, который бы я не смог потопить!

Это было сказано в 1921 году. Моряки долго ждали своего часа. И вот не успел еще остыть пепел Хиросимы, как вице-адмирал У. Блэнди принял вызов:

— Флот готов выдержать любой удар.

— За исключением, разумеется, атомного нападения?

— Я сказал: любой удар. В том числе и атомные бомбы!

Старое соперничество между авиацией и флотом вступило в решающую фазу. От исхода затеянного турнира зависела военная стратегия крупнейшей империалистической державы. А значит, престиж того или иного вида вооруженных сил. И самое главное приоритет в финансировании. Флот считал, что он вынес на себе основную тяжесть войны с Японией на Тихом океане. И вот под занавес авиация всего лишь двумя бомбами над Хиросимой и Нагасаки вырвала у моряков лавры победителей! Флот жаждал реванша.

Здравомыслящие люди уже тогда протестовали против готовящегося безумия. Если бы Джуда или кто-то из бикинийцев мог читать американские газеты, он бы убедился, что сам научный руководитель атомного проекта разоблачил скандальный замысел. Профессор Оппенгеймер публично отказался участвовать в псевдонаучном «эксперименте»:

«Адмиралы желают продемонстрировать способность флота переносить атомные нападения. Таким образом, испытания надо рассматривать лишь в качестве пропагандистской кампании в пользу нынешних ВМС, кампании, инициаторы которой не желают задумываться над последствиями».

После подобного заявления перед знаменитым физиком захлопнули двери Комиссии по атомной энергии, где он был главным экспертом. Но фейерверк не был отменен.

В Комиссии по атомной энергии считались с возможностью того, что взрывы могут нанести непоправимый ущерб морской фауне. Высказывались робкие мнения о необходимости более тщательной подготовки и контроле над разрушительной силой.

Что произойдет после атомного взрыва?

— Сами увидите, — отрезал адмирал Блэнди. Он не собирался нарушать классические правила вестерна и рассказывать о концовке фильма. Иначе у зрителей пропадет всякий интерес...

В сгущающихся сумерках пилот наблюдательного самолета кружил над лагуной Бикини. Внутри голубого полумесяца он видел россыпь стоящих на якоре судов-мишеней. Впервые в истории морских сражений был отдан приказ покинуть целехонькие боевые корабли без малейшей угрозы с чьей-либо стороны. На палубах крейсеров и линкоров место людей заняли 3529 подопытных животных: ноевы ковчеги перед генеральной репетицией конца света.

34 тысячи матросов, саперов и рабочих покинули запретную зону. Физики в последний раз проверили приборы, установленные на решетчатых стальных башнях по всему берегу. Медики в герметических костюмах разбили на палубах обреченных судов склянки с бактериями различных инфекций и культурами вирусов: микроорганизмам предстояло принять атомную баню.

Вице-адмирал Блэнди перечитал сообщение синоптиков.

— Не небо, а мечта, — довольно прокомментировал он. — На рассвете В-29 сможет выйти на цель без помех...

1 июля 1946 года

Атомный бомбардировщик «Мечта Давида» (пройдет немного времени, и в США под тем же названием появятся модные духи) стартовал в 3.45 утра с секретной базы на острове Кваджалейн и взял курс на атолл Бикини. В 7.00 «летающая крепость» вышла в расчетную точку, в 80 километрах от «атомного Пирл-Харбора». Поднялись в воздух беспилотные самолеты, которым предстояло пройти радиоактивный гриб.

8.30. Радист адмиральского судна оповещает: «Внимание! Осталось 30 минут!»

«Мечта Давида» описывает второй круг. Его командир Гарольд Вуд переглядывается со вторым пилотом.

— О"кэй. Следующий заход наш.

«Две минуты», — ревут динамики. На палубе, наблюдательного судна все надевают темные очки.

«Одна минута». Вуд берется за ручку бомбосбрасывателя.

— Открыть люк!

В ту же секунду «Мечта Давида» закладывает крутой вираж. У Вуда нет времени смотреть вниз. Он знает, что смертоносная колонна сейчас упрется в небо. Скорее прочь.

— Мы честно заработали отпуск где-нибудь на райском острове, — говорит второй пилот.

Ласковый песок, изумрудное море, пальмы, цветы. Как на Бикини...

Рукотворное солнце на мгновение затмило яркостью небесное светило. Огненный шар изверг во все стороны клочья розовой, желтой и белой ваты. Клубящаяся колонна быстро поползла вверх. 6000 метров: круглая головка начинает принимать характерную форму шляпки гриба. Через девять минут гриб поднимается на десять тысяч метров, становится серым и медленно отклоняется на юго-восток.

А внизу? Исчез и остров, и флот?

Нет. На контрольных экранах отчетливо выделяются силуэты главных судов. На четырех из них пожар, в том числе на авианосце «Индепенденс», ближе всех находившемся к эпицентру взрыва. Только и всего. Адмирал Блэнди объявляет по радио: «Ну, ребята, поздравляю — полный успех!»

Честь флота спасена: ВМС оказались неуязвимы для нового оружия. Авиация, правда, оспаривает результаты теста, дав понять, что виноваты физики, не давшие бомбу большей разрушительной силы. Ученые, задетые за живое, ставят под сомнение точность бомбометания.

— Мы готовы повторить тест, — не скрывает ликования адмирал Блэнди. — Согласны на любые условия!

...За два дня до второго взрыва короля Джуду повезли взглянуть на Бикини. Тот мог убедиться (в бинокль), что с островом все в порядке. Джуда спросил, нельзя ли ему присутствовать при взрыве. Адмирал Блэнди отказал: «Невозможно. Для этого нужно получить письменное разрешение президента США. А оно не успеет прийти в срок».

Да и потом, разве сможет туземный вождь «оценить всю научную и гуманную ценность» происходящего?

Джуда уехал на Ронгерик с твердой уверенностью вернуться на землю предков сразу же по окончании испытаний. Он сам видел — с Бикини все в порядке.

24 июля 1946 года

Эскадра из 92 судов ожидала в лагуне начала второго действия. Бомбу на сей раз поместили в водолазный колокол между кораблями на глубине 30 метров. Адмирал Блэнди предупредил журналистов «пресс-судна»: «Взрыв, возможно, поднимет волну, которая полностью затопит остров».

В 22.30 молодой физик, воспитанник Лос-Аламосского атомного центра М.. Холлоуэй включил дистанционный взрыватель. Миллионы радиослушателей в Америке и Западной Европе по сети Си-би-эс и Би-би-си слушали прямой репортаж с места событий. Наблюдатели с «пресс-судна» «Аппалачиен» увидели взмывший посреди лагуны гигантский гейзер, принявший на высоте полутора километров форму гриба. Обреченный флот исчез в облаке пара. Радист «летающей крепости» В-29 возвестил с неба:

— Бикини превратился в кипящий котел!

По мере того как «белая смерть» уползает в небо, над водой возникают силуэты кораблей. Режиссер-постановщик атомного шоу оптимистически заявил с адмиральского флагмана, что затонул всего лишь один тяжелый крейсер. Однако несколько часов спустя список жертв стал увеличиваться. На палубе «пресс-судна» журналисты описывали агонию смертельно раненных судов. Авианосец «Саратога» погружался семь часов...

На сей раз никто не аплодировал зрелищу, никто не хлопал себя по ляжкам в восторге от того, что моряки утерли нос летчикам. От ударов мощной волны образовались многочисленные течи в корпусах кораблей-наблюдателей. Словно пятно проказы, на поверхности лагуны расползалась зеленоватая отравленная радиацией пена.

А воздух? Из разных точек Земли стали поступать сведения о концентрации радиоактивных частиц. Французская обсерватория Пюи-де-Дом, например, обнаружила их на высоте 6000 метров. Ответ Вашингтона: «Маловероятно, что эти частицы принесло с Бикини». Физики продолжали настаивать: «По своим характеристикам указанные частицы отличаются от природных, известных науке...» Сообщения, сообщения, сообщения... Причем из них явствует, что расстояние не гарантирует безопасности. Французский журналист Андре Лабарт с борта «Аппалачиена» передает свои впечатления читателям «Франс-суар»: «Надо остановить этот бич нашего века. Я думаю сейчас о панораме Парижа. Что, если облако долетит до Эйфелевой башни?»

Однако Париж на другом конце Земли. А люди живут куда ближе к страшному очагу. В том числе на Ронгерике. Отряженный на остров инспектор доложил губернатору Маршалловых островов, что подданные короля Джуды находятся в состоянии сильной депрессии.

— Почему? У них все есть.

— Ресурсы Ронгерика весьма ограничены...

— Чепуха! Просто они не способны наладить дело.

— Переселенцы деморализованы. Им не нравится остров...

— Они получили точный эквивалент того, что имели... Все лагуны здесь одинаковы, только названия разные.

Шли месяцы. Приговоренные к ссылке бикинийцы отчаянно пытались бороться с «плохой землей», непривычным бурным морем и духом Либокры. В июле 1947 года санитарный врач, объезжая Маршалловы острова, побывал на Ронгерике. В своем рапорте он прямо указал, что состояние переселенцев вызывает тревогу. Главная причина: недоедание. Как раз в это время Соединенные Штаты сменили военную администрацию на Тихоокеанский верховный комиссариат по опеке. Что скажут в Объединенных Нациях, если узнают, что на подмандатной территории, о благополучии которой призваны печься американцы, проживают анемичные, больные, рахитичные существа?..

На Ронгерик послали комиссию для подробного обследования. Доклад, подписанный специалистом по тропическим районам доктором Г. Д. Макмилланом, гласил:

«Урожай не в силах обеспечить пропитания жителей... Люди вынуждены употреблять в пищу несъедобных рыб, что привело к тяжким последствиям... За исключением цементных бассейнов для дождевой воды и палаток, никакой иной помощи не было оказано... Эвакуация представляется единственно разумным, решением».

— Эвакуация, — в сердцах бросил новый высокий комиссар Маршалловых островов. — Ну куда я дену этих бикинийцев? Укажите мне место.

Действительно, незанятое место найти было не так-то просто. Доктор Макмиллан предложил атолл Уджеланг, где островитяне хотя бы смогут ловить рыбу.

Хорошо, пусть будет Уджеланг. Бикинийцев не пришлось уговаривать: новый переезд приближал их к родине! Два десятка молодых мужчин вызвались поехать на новое место, чтобы подготовить жилье. Сборы проходили в лихорадочном темпе.

Но десять дней спустя молодых мужчин привезли назад на Ронгерик. В чем дело? Ни в чем. Что-то изменилось? Да. Уджеланг понадобился для других переселенцев — через три недели туда должны перевезти 145 обитателей атолла Эниветок. Комиссия по атомной энергии в Вашингтоне уведомила гражданскую администрацию Маршалловых островов, что этот атолл избран местом «новых испытаний», которые начнутся в 1948 году...

А бикинийцы? Высокий комиссар решил просто: «Перевезем их пока на нашу базу на Кваджалейн, а дальше будет видно...»

Джуда, иройдж маленькой бикинийской общины, выразил согласие от имени совета старейшин. Ими руководила тайная надежда: на военной базе они не затеряются, будут все время на виду. И бамбукам рано или поздно придется найти им пристанище. Нет, конечно, не новую родину — родина всегда одна. Американцы не могут не понимать этого.

Остров Кваджалейн во время войны заслужил прозвище «Утес». Растительность в ходе боев была сожжена, посаженные пальмочки имели жалкий вид ресторанных украшений. Бикинийцев повезли по берегу океана, где вдоль бетонной взлетной полосы тянулись палатки; возле них копошились туземные женщины и дети.

— Тоже переселенцы? — спросил Джуда у сопровождавшего офицера.

— Нет, это добровольцы, завербованные для работы на базе... О кэй, вот мы и прибыли на Бикини-стрит.

«Улица Бикини» состояла из пятнадцати одинаковых бараков — деревянный пол да металлический каркас, на который натянута парусина. Гибрид летнего лагеря и бидонвилля. Зато в каждой палатке горела электрическая лампочка, невиданная доселе роскошь. Первое время бикинийцы не выключали свет даже по ночам, чтобы отгонять дух Либокры. Но постоянный свет быстро становится непереносимым, и Джуда на совете старейшин предложил выключать лампочки с заходом солнца. Увы, он был не властен над шумом — днем и ночью на базе садились и взлетали самолеты. Бензиновая гарь постоянно висела в воздухе.

Старики и больные не покидали Бикини-стрит, остальные питались в столовой для чернорабочих-туземцев. Бикинийцам работы предоставить не могли. Зато переселенцам стали показывать фильмы. Кроме того, администратор объяснил вновь прибывшим, что для облегчения отношений с президентом США им нужно иметь не наследственного короля-иройджа, а избранного собственного президента. Все единодушно назвали Джуду. Что касается художественных фильмов, то ковбойские ленты не на шутку встревожили островитян. Конечно, индейцы, которых им показывали, были свирепыми. Но белые их уничтожали без разбора. И все потому, что индейцы не пожелали добровольно отдать бамбукам свои земли. Одна женщина спросила Джуду (теперь «иройдж» переводилось как «президент»): «А что стало с женами и детьми индейцев, которых убили в бою?» И Джуда не знал, что ей ответить...

Им обещали, что они проживут на Кваджалейне два месяца. Прошло полгода, но американцы ни слова не говорили о возвращении. В конце концов Джуда не выдержал:

— Мы доверили вам свой остров, чтобы вы установили мир на всей земле и чтобы все были счастливы. Но теперь мы хотим получить его назад!

Моряки и ученые плескались в прозрачной воде лагуны: разведывательная миссия «Чилтон» отмечала купанием годовщину подводного взрыва на Бикини. Ровно 365 дней назад радиоактивный гейзер обрушился на корабли эскадры. Сейчас атолл вновь являл собой идиллическую картину райских кущ.

Войдя в лагуну с превеликими предосторожностями, научное судно «Чилтон» скоро оповестило Комиссию по атомной энергии, что Бикини очистился от заражения!

Затем приступили к систематическим исследованиям. Коралловые рифы омертвели, но связано ли это со взрывом? До испытаний вода была настолько прозрачна, что видно было дно на 30—40-метровой глубине. Сейчас видимость сократилась до 10 метров. В чем дело? Лагуна кишела планктоном, причем каким — по 5—10 сантиметров длиной! Нигде больше такой планктон не встречался.

С палубы затонувшего авианосца «Саратога» водолазы достали моллюсков необычного вида. К ним поднесли счетчик Гейгера: радиоактивность превышала норму в 20 раз. Ил на дне лагуны был заражен радиацией на глубину от полутора до трех метров. А значит, и водоросли, и ракообразные, которые там жили... Подумать только, а ведь на поверхности все казалось таким чистым!

«Этот ил является источником постоянного заражения, — заключил д-р Л. Дональдсон, главный эксперт миссии. — Следует опасаться, что продукты распада в зоне взрыва накапливаются в клетках микроорганизмов, которые, в свою очередь, служат пищей для рыб и крабов. Таким образом, для туземцев, употребляющих морскую рыбу, есть риск заражения даже спустя неопределенное время».

Несколько тунцов, выловленных в лагуне Ронгерика, за 220 километров от места взрыва, преподнесли сюрприз: уровень радиоактивности у них в печени превышал норму в 15 раз. По всей видимости, тунцы заходили в лагуну Бикини и съели там рыбью молодь. Очаг заражения расползался по океану. «Процесс диффузии не поддается изучению за столь короткий срок, — констатировал Дональдсон. — Мы бродим в лабиринте». Но Комиссариат по опеке не интересовали детали. Можно ли считать Бикини пригодным для жизни, вот что он желал знать. Но никто не мог взять на себя смелость заявить: «Бикини здоров». Это могло показать только время.

А время шло. Соседи-туземцы, работавшие на военной базе, предупредили президента Джуду, что на север выходит большая эскадра. Одновременно рыболовным и торговым судам запретили заходить в ту зону. Значит, американцы не кончили испытывать «белую смерть»?

Джуда, дрожа от страха, бросился на пирс. «Бикини? Бикини?» — спрашивал он офицеров. Те отрицательно качали головой.

Не надо было быть оракулом, чтобы указать, где прогремят следующие взрывы: на Эниветоке. И действительно, три взрыва на атолле прошли строго по плану. Уроки Бикини не были учтены. Главное внимание уделили безопасности наблюдателей. Что касается остаточной радиации, то заботы по изучению ее последствий предоставили биологам. А биологи в глазах стратегов выглядели поэтами...

3 июля 1948 года Дональдсон со своей группой вновь прибыл в лагуну Бикини. Уровень радиоактивности ила, как и предполагалось, нисколько не уменьшился. Ученые бросили в «нулевой зоне» лагуны две доски. 15 дней спустя доски были извлечены и подвергнуты анализу. Водоросли, которых коснулось дерево, оставили на нем стойкие радиоактивные следы. Никто не мог сказать, что же станет с островом еще через год. Впрочем, исследовательская группа меньше всего была озабочена судьбой полутора сотен бикинийцев. Важно было установить, что ожидает население тех стран, которые подвергнутся атомному нападению, а также их соседей. И потом, речь шла лишь о прикидочных взрывах относительно небольшой мощности. Самое страшное ждало впереди.

23 сентября 1949 года президент Гарри С. Трумэн объявил, что Соединенные Штаты больше не обладают монополией на атомное оружие. Нужны были срочные — и весомые — доказательства того, что Америка лидирует в «гонке устрашения». Требовалось взорвать сверхбомбу. Бикини сочли идеальным местом для операции «Браво». Эниветок слишком мал, решила Комиссия по атомной энергии.

Почти все атоллы Тихого океана сработаны природой по одному типовому проекту: низкий берег, который полумесяцем окружает лагуну, огорожен частоколом коралловых рифов. Этот барьер служит волноломом, делая лагуну спокойной заводью. Но если рифов нет, океан безостановочно бьет о берег крутой волной. Именно так обстоит дело на Кили. И именно поэтому Кили был необитаем.

В феврале 1950 года, четыре года спустя после изгнания с родного Бикини, два американских транспорта доставили в южную часть архипелага Маршалловых островов к атоллу Кили 184 бикинийца. Мотоботы, спущенные с судов, не смогли подойти к берегу. Люди прыгали в воду и брели, держа над головой дрожащих от ужаса детей. Капитаны обоих транспортов отказались разгружать при такой волне скарб бикинийцев и ящики с продовольствием; суда ушли пережидать непогоду в лагуну острова Джалуит в 50 милях.

Иройдж Джуда молча смотрел на удалявшиеся бортовые огни.

— Кили — это тюрьма, — тихо прошептал кто-то из старейшин-алабов.

Тюрьма, которую они избрали сами. Бикинийцы жили в бараках военной базы на Кваджалейне, ожидая, что их вот-вот отправят домой, но попали на... Кили. Они не могли знать, что из Вашингтона придет предписание готовить в строжайшей тайне операцию «Браво». Снаряжение должны были доставлять по воздуху на Кваджалейн, там перегружать на суда и везти на Бикини. Присутствие лишних свидетелей на базе исключалось.

Бикинийцам предложили — опять-таки «временно» — перебраться на один из островов: Вото или Кили. Американская администрация потребовала, чтобы выбор между Сциллой и Харибдой был сделан демократическим путем. Совет старейшин проголосовал за Кили: 54 голоса против 22. Результат удивил американцев — условия на Вото были явно лучше. Да, но Вото был уже занят маленьким племенем, а стеснять соседей не в обычаях островитян. Тем паче что переждать надо было какое-то время, а там — домой, на Бикини.

Разве могли знать алабы, принимая свое решение, что мало кому из них доведется увидеть свой дом…

Вахтенный Синдзо Судзуки, приняв ранним утром бортовой журнал шхуны «Фукуру Мару» («Счастливый Дракон»), аккуратно записал число: «1 марта 1954 года». На борту все спали. Судзуки бросил взгляд на небо — рваные облака плыли, едва не задевая верхушки мачт.

6.45. Облака внезапно вспыхнули, будто еще одно светило взошло на западе. Судзуки повернулся на восток: заря на своем месте. Посмотрел на запад: второе солнце.

Судзуки бросился будить экипаж. Матросы сгрудились у борта. Да, Судзуки не спятил — на западе облака действительно горят сильней, чем на востоке, из облаков сыплются искры... Семь минут спустя отдаленный гром докатился до «Счастливого Дракона», а в небе расцвели гигантские белые анемоны.. Потом все погасло. Экипаж принялся за работу. Семь крупных тунцов болтались на крючках, надо было втянуть их на палубу.

Но вот чудо — через три часа палубу начали покрывать крупные хлопья, похожие на серый снег. В тропиках забушевала метель! Радист Сонами Масуда забыл в кубрике фуражку, и его черная шевелюра мгновенно стала седой. Масуда и Айкити Кубояма со смехом стали осыпать друг друга полными пригоршнями «снега». Словно расшалившиеся мальчишки, они пробовали его на зуб: снег хрустел. Капитан суровым голосом призвал их к порядку. Масуда, по-прежнему с седой головой, вернулся в радиорубку; настало время выходить на связь с хозяином. Капитан доложил об улове, однако ни словом не обмолвился о странном свечении на западе — какое это имеет отношение к делу? «На борту все в порядке. Прошу разрешения возвратиться в порт».

Никто из членов экипажа «Счастливого Дракона» не знал, что в 6.45 утра 1 марта 1954 года в 50 метрах над островом иройджа Джуды взорвалась водородная бомба, в 750 раз превышавшая мощностью ту, что была сброшена на Хиросиму. Тысячи тонн земли и коралловой пыли взвились в воздух. На высоте 3 тысячи метров огненный шар раскрылся в зонт клубящихся облаков.

На борту американских судов, отведенных на безопасное расстояние в 48 миль от Бикини, наблюдатели приникли к приборам. Стрелки, разом подпрыгнув, показали силу взрыва, близкую к расчетной. Все шло по плану. Однако час спустя защелкали счетчики Гейгера. Было приказано очистить палубы: по ним, смывая радиоактивную пыль, забили струи брандспойтов.

В 190 километрах от эпицентра на самолетах, замерявших уровень радиации в воздухе, тоже загудели сигналы опасности. Да, теперь уже никаких сомнений...

— Облако отклоняется!

По мнению вашингтонских экспертов, за пределами 450-километровой зоны вокруг Бикини не было необходимости принимать меры предосторожности — к чему лишняя паника? На атоллах Утирик и Ронгелап, ближайших к Бикини, не стали даже оборудовать противоатомных убежищ. Метеорологическая служба обеспечения операции «Браво» предполагала, что ветер медленно погонит «белую смерть» на северо-северо-запад, где на три с половиной тысячи миль не было никакой земли. Там патрулировали самолеты и корабли, готовые перехватить случайное судно.

Маленький тунцелов «Счастливый Дракон» проскочил незамеченным...

Пункты наблюдения на Утирике подтвердили, что облако отклоняется: оно вытянулось в длину, коснувшись смертельным дыханием Ронгерика, а потом прошло над Ронгелапом. На этом атолле детишки впервые в жизни играли в снежки на берегу океана. Метеостанция, расположенная на том же островке, приняла атомный «душ». Сотрудники, забаррикадировав дверь и окна, послали в эфир отчаянный сигнал SOS. В отличие от ронгелапцев они-то знали, чем грозит этот снег. С адмиральского судна распорядились немедленно отправить пострадавших в госпиталь на базу Кваджалейн. Персонал метеостанции вывезли быстро. Островитян же — лишь спустя пятьдесят часов после катастрофы.

Зато через час после взрыва председатель Комиссии по атомной энергии адмирал Страус передал для прессы лаконичный бюллетень:

«Седьмое специальное подразделение, выполняя программу испытаний, успешно произвело взрыв ядерного устройства на полигоне КАЭ в районе Маршалловых островов. Это испытание — первое в серии тестов».

Ни слова о том, что ветер отнес облако к обитаемым атоллам. Что взрыв вызвал гигантскую приливную волну на юге архипелага. Что бомба отравила огромные просторы океана. Правда, десять дней спустя после операции «Браво» был опубликован первый медицинский бюллетень, составленный помощниками адмирала Страуса в предельно спокойном тоне:

«Во время проведения обычной операции на испытательном полигоне в Тихом океане 28 человек американского персонала и 236 жителей были доставлены согласно плану радиационной защиты на базу Кваджалейн. По сообщениям врачей, состояние здоровья всех обследованных лиц удовлетворительное. По завершении данной серии испытаний жители будут отправлены к месту проживания».

Перенесемся вперед на 23 года. Жители Ронгелапа давно вернулись на свой остров (их держали под наблюдением три с половиной года). Но к настоящему времени только один человек — еще ребенок — избежал операции по поводу опухоли щитовидной железы, что считают прямым следствием облучения. Следы «белой смерти» долго еще держались в почве Ронгелапа, так что даже люди, которые не были дома в тот страшный день 1 марта 1954 года, впоследствии заболели. Десять человек умерло от лейкемии. Даже дети, которые рождались на Ронгелапе в 60—70-е годы, несли на себе проклятье того дня: они появлялись на свет с врожденными дефектами.

Доступ на Ронгелап имеют только американские врачи, причем вызывать их надо за 2500 километров, с Гуама. Рядом, правда, по-прежнему действует ракетная база на Кваджалейне, но там врачи обслуживают только военнослужащих. Гражданское население вынуждено обращаться «по своей линии». Конгресс Микронезии (выборный орган с крайне ограниченными правами) пытался как-то пригласить на Ронгелап группу японских врачей, однако американский комиссариат по опеке запретил им въезд на атолл...

Все это произойдет позже. А пока «Счастливый Дракон» шел в порт приписки, а 23 человека, на которых выпал странный тропический снег, не ведали о случившемся с ними несчастье.

Дежурный чиновник, принимавший рыбу в порту, обратил внимание на болезненный вид рыбаков: кожа покрыта багровыми пятнами, молодые парни не в силах поднять ящик с рыбой, у Масуды выпали все волосы. Чиновник решает позвонить владельцу.

— Нисикава-сан, мне кажется, вам следует приехать. Люди на «Фукуру Мару» явно больны. Возможна эпидемия...

На следующий день токийская газета «Йомиури», опережая всех, вышла с ошеломляющей новостью: «Двадцать три матроса облучены произведенным на Бикини взрывом. Двое находятся в критическом состоянии».

Страна, еще не успевшая прийти в себя от жутких призраков Хиросимы и Нагасаки, была парализована ужасом. Что с облаком? Возможно, не сегодня-завтра оно достигнет Японии?

Нисикава отправил своих матросов в больницу. Но, рачительный хозяин, груз он успел вывезти на рынок. Часть улова была продана в тот же день, остальное ушло на консервный завод и было переработано, прежде чем власти забили тревогу. Оказалось, «Счастливый Дракон» был не единственным судном, которое вело лов в том районе океана. Обследование траулеров в портах приписки показало, что, хотя некоторые были в полутора-двух тысячах миль от Бикини, уровень радиации на них намного превышал норму. А значит...

Значит, радиоактивное заражение грозило не только Японии, но десяткам миллионов людей в Юго-Восточной Азии и Океании. Японцы перестали покупать рыбу, которая наряду с рисом составляет их основной продукт питания. Одна из важнейших отраслей национальной экономики была парализована. К лету страх стали вызывать уже все продукты моря, а затем и сам Тихий океан. Люди боялись купаться и вообще подходить к берегу. Вслед за резкими протестами общественности вынуждено было начать демарши и японское правительство.

Посол США в Токио Джои Эллисон выступил с успокоительными заявлениями: отныне запретная зона вокруг Бикини увеличивалась в восемь раз. Все капитаны судов, пилоты самолетов, все заинтересованные лица обязаны очертить на своих картах красным карандашом гигантский круг, в центре которого должен находиться атолл. Что касается рыбы, добытой за пределами опасной зоны, то «крайне незначительного риска радиоактивного заражения можно избежать, подвергая уловы дозиметрическому контролю».

Да, но как быть с течениями, которые направляются от Маршалловых островов к Японии? Ответ американцев: «Скорости течений не превышают 1 километра в час, так что через тысячу миль уровень радиации практически незначителен».

Предположения, уверения, увещевания... Но никто не проводил подробных анализов, никто не брал проб. Зато двенадцать дней спустя после возвращения «Счастливого Дракона» из рокового плавания взрывы вновь начали сотрясать атолл Бикини. Водородные бомбы помещали на баржу в лагуне, сбрасывали на парашюте, укладывали на коралловый риф.

Рыболовное судно «Тадеси Мару» по приходе в Кобе подвергли дозиметрическому контролю: смертоносная пыль оказалась не только в трюме, но и на одежде 25 человек экипажа. Между тем тунцелов вернулся из района островов Палау, в 2000 миль к западу от Бикини, у западной оконечности Каролинских островов. Более того, там же, в Кобе, счетчик Гейгера зарегистрировал наличие радиации у судов, промышлявших к северо-востоку от Филиппин, в 3200 миль от Бикини! Японское исследовательское судно «Сункоцу Мару», зайдя в запретную зону, обнаружило весьма высокий уровень радиации у мигрирующих рыб и планктона. В 500 морских милях от Бикини уровень радиоактивности в литре воды в сто раз превышал норму. Ученые предали гласности свой вывод: «Непрекращающиеся испытания «произвели такой же эффект, как если бы в Тихом океане уже началась атомная войн а».

Не заставили себя ждать и первые жертвы. 23 сентября 1954 года умер от лучевой болезни Айкити Кубояма с тунцелова «Счастливый Дракон». Он пробовал «серый снег», принесенный с Бикини. Два дня спустя скончался Масуда...

Босоногий мальчишка тащит по деревне за веревку ржавую консервную банку. Взрослые поворачивают головы на звук, отводя взор от моря. Весь день они ждут, пока хоть чуть-чуть стихнет волнение. Но океан упрямо бьет и бьет о берег. Нет, недаром Кили был необитаем. Вокруг кишат акулы. С ноября по апрель невозможно выйти в море. С риском для жизни иногда удается прорваться сквозь прибой, но до чего жалок улов — рыбы хватает только на то, чтобы не забыть ее вкус. Кили отрезан от всего мира.

— Наши отцы были отважными мореплавателями...

Дети с недоверием слушали иройджа Джуду.

— Не судите по Кили. Здесь мы беспомощны.

Томаки, Игоши, Корани, да и все их сверстники никогда не видели Бикини. Они родились во время большого кочевья — на Ронгерике, Кваджалейне или здесь, на Кили. Но всю свою жизнь — пять, десять, пятнадцать лет — они только и слышали о Бикини, земле, куда они должны вернуться, но где по-прежнему властвует «белая смерть».

В 1956 году над Бикини вознеслись шесть «грибов». В 1958 году термоядерных взрывов было произведено десять. А всего взрывы прогремели 23 раза. По оценкам специалистов, радиоактивность достигла такой степени концентрации, что для ее «рассасывания» потребуется не меньше десятилетия.

Джуда не сомневался, что остров остался точно таким, каким он видел его в последний раз в 1947 году. Если бы он знал...

В 1958 году на Кили прибыл военный казначей: американцы указали в докладе, представленном в Организацию Объединенных Наций, что бикинийцам за «временное использование» их острова выплачена компенсация в размере 25 тысяч долларов. Бикинийцев вместе с родившимися уже на Кили было 330 человек, так что пособие достигло 75 долларов на душу в год..

Король Джуда с нетерпением ждал прибытия казначея. О нет, он не рассчитывал купить что-либо на эти деньги — ведь на Кили не было ни товаров, ни магазинов, а на базу Кваджалейн их не пускали. Доллар был не властен в коралловой тюрьме. Джуда ждал корабль, чтобы передать начальнику бамбуков жалобу. Которую уже по счету... «Море недоступно. Рыбы нет. Болота кишат насекомыми, и те разносят заразу. Если кто-то заболевает в сезон гроз, его некому лечить...»

— Опять эти бикинийцы! — разводили руками чиновники по опеке. — На них не угодишь. Ведь ждать осталось совсем недолго.

Ждать надо было еще десять лет.., 12 августа 1968 года между сообщениями о расовых беспорядках в США и сводками о военных действиях во Вьетнаме диктор одной из калифорнийских радиостанций сообщил: «Президент Джонсон, пребывающий на своем ранчо в Техасе, заявил, что более не существует опасности радиоактивного заражения на атолле Бикини. Желающие вернуться туда могут сделать это». Диктор закончил свою речь следующей фразой: «Какие-то точки атолла, возможно, останутся еще во временном ведении военного персонала, но туземная община сможет переехать на остров. Кстати, план переселения уже разрабатывается. Итак, атомная война в Тихом океане закончена».

Можно возвращаться! По иронии судьбы послание высокого комиссара привез на Кили опять военный казначей. Скрупулезный офицер, он желал вручить его адресату — «президенту» Джуде, и только ему лично. После бесплодных переговоров офицера повели в глубь острова, где показали могильный камень. Иройдж не дождался радостного известия.

9 сентября высокий комиссар «Подопечной территории Тихоокеанских островов» В. Норвуд пригласил девятерых алабов, членов совета старейшин, отправиться с ним на Бикини, чтобы «оценить на месте масштабы подготовительных работ». Полковники, физики-атомники, администраторы, этнографы и фотографы заняли на борту армейского исследовательского судна «Капитан Кук» все спальные места. Делегаты Бикини всю ночь дрожали от сырости на открытой палубе под брезентом.

Наутро им роздали парадные костюмы, в которых, по мысли интендантства, туземцы должны были выглядеть прилично: белые рубашки с галстуками-бабочкой и лакированные туфли.

Алабов было девять, а репортеров — девятнадцать. Они первыми спрыгнули в воду спиной к берегу, важно было запечатлеть «радостное волнение» на лицах бикинийцев, впервые за 22 года ступавших на родную землю.

«Объективы запечатлели выражение безмерного удивления на лицах островитян», — пишет очевидец этого события француз Андре Кутен в своей книге «Возвращение на Бикини».

Они не узнавали родных мест.

Между тем Бикини перед прибытием гостей был подвергнут генеральной уборке. Целая саперная часть заваливала бульдозерами туннели, взрывала бетонные капониры, стаскивала в лагуну ржавую арматуру. Первое, что пожелали сделать бикинийские пришельцы, — это поклониться могилам предков. Но на месте кладбища они нашли только одно захоронение по соседству с грудой пивных бутылок.

— Бикини потерял свои кости, — в тоске промолвил иройдж Лоре, сменивший умершего в изгнании Джуду.

Слезы текли по его щекам. Однако американцы не собирались отказываться от намеченной программы: торжественный подъем флагов, речи и так далее. После трагедии последовал фарс. Второпях забыли про флагштоки, поэтому высокий комиссар распорядился срубить и поставить рядом два дерева. Флаг Микронезии — несколько белых звезд на ярко-синем фоне — благополучно заполоскался по ветру. А флаг Соединенных Штатов застрял на полпути. Минутная заминка, и вот уже один из алабов, скинув тесные туфли, вскарабкался по стволу и освободил запутавшийся тросик.

Успокоенный В. Норвуд произнес речь: «Вы — дети Америки. Вы помогли нам, доверив свою землю ради установления мира на земле. Отныне вы можете вкушать плоды этого мира на своем острове...»

Представитель Комиссии по атомной анергии приблизился к Лоре и его спутникам для вручения памятных медалей, на которых было выбито: «Бикини, 1968». Одной медали не хватило. Но ничего, ее пришлют из Вашингтона и обязательно вручат, поспешил заверить представитель.

Когда официальная часть закончилась, прибывшие с удовольствием устремились за сувенирами. Ученый-атомник подобрал стеклянный поплавок от японской сети — украсит вход в его виллу. Полковники собирали оплавленные взрывами кусочки металла — с самого Бикини, из адского котла. «Сувениров» осталось предостаточно, несмотря на приборку, — остовы автомобилей, понтоны, трубы, цистерны, решетчатые фермы башен. Физик Макграу поднес к ним счетчик Гейгера.

— Эти останки уже не «горячи», но я не рекомендовал бы никому сидеть на них долгое время...

В густой растительности были видны щиты с красными надписями: «Осторожно! Употребление в пищу любого плода на этом острове может повредить вашему здоровью». Их поставили еще в 1958 году, когда весь Бикини был «горячим». Но остыл ли он окончательно?

Иройдж Лоре смотрит на восточный берег — там рядом с Бикини были еще два крошечных островка, примыкавших к атоллу; на них росли чудесные хлебные деревья. Островки исчезли. Если бы Лоре умел расшифровывать снимки, сделанные из космоса, он бы увидел в этом месте огромный темный кратер на дне лагуны.

— Здесь можно создать дивный курорт! «Нью-Бикини»! — В восторге воскликнул один из администраторов.

Бикинийцы молчали. Атомная бомба убивает все. Даже мечту о доме.

— В самом деле, — согласился высокий комиссар, — представьте себе — шикарный отель, рай для любителей подводной охоты, мекка воднолыжного спорта. От желающих не будет отбоя — теперь благодаря нам Бикини пользуется всемирной славой!

Сотни миллионов долларов были истрачены на то, чтобы превратить Бикини в необитаемый остров. Теперь в мечтах высокий комиссар видел атолл «на порядок лучше, чем его создал господь бог». Образцово-показательной витриной. Примером заботы Соединенных Штатов о подопечной территории. Тем более что деньги на сей случай были. Теоретически. Еще десять лет назад был создан Фонд Бикини (о котором, правда, островитяне не ведали). На счет бикинийской общины было положено 300 тысяч долларов. При ревизии, однако, оказалось, что за это время более 200 тысяч было выплачено... американским чиновникам на «административные расходы». Какие такие расходы? В графе значилось: «Организационное планирование». Под этим звучным термином, очевидно, подразумевалось полное забвение, в котором оказались изгнанники на Кили. Эти 300 тысяч долларов должны были приносить 3,5 процента годовых, а вся сумма выплачена в момент возвращения. Но, увы, Фонд Бикини испарился.

Депутация бикинийских алабов вернулась на Кили. Скоро домой, объявили они. Начались радостные сборы — неужели вот-вот можно будет покинуть коралловую тюрьму?!

Бикинийцы не знали, что Соединенные Штаты, опекающие Каролинские, Марианские и Маршалловы острова, обязаны отчитываться перед ООН. Сооружение Нью-Бикини, искусственного рая в прежнем аду, должно было стать «гвоздем» очередного доклада, а оно требовало времени.

План новой деревни, выполненный в красках, был привезен на Кили в мае 1969 года. На ватмане красовались 50 стандартных домиков, крытых алюминием — «их стены должны выдержать удары любого тайфуна», — подчеркнули администраторы. Ну а место будущей деревни по просьбе алабов было великодушно перенесено ближе к прежнему кладбищу, чтобы духи предков защитили будущих бикинийцев от несчастий. Кто знает, какая судьба еще ждет маленький народ...

Прошел еще год, другой, третий... Наконец после бесконечных проволочек торжественное открытие Нью-Бикини было назначено на 1 мая 1974 года. Информационная служба комиссариата по опеке оповестила об этом событии все крупные агентства печати, мобилизовала журналистский корпус. Но бикинийцы категорически отказались превращать долгожданное событие, стоившее стольких душевных и физических мук, в парадное шоу.

Они высадились на берегу в молчании. Так же молча они прошли мимо выстроившихся шпалерами домов под алюминиевыми крышами. Они не желали больше иметь дело с бамбуками.

По материалам иностранной печати подготовил Б. Тишинский

 

Хэрчэ

Кольцо насквозь промерзших гор и чахлое редколесье окружали Кедон. Добраться до поселка, затерянного среди простора Магаданской области, можно было только самолетом. Несколько домов, клуб, медицинский пункт, магазин, пекарня, склады, метеостанция — вот и весь Кедом, базовый поселок одного из отделений оленеводческого совхоза «Буксунда». Мне предстояло работать здесь в красной яранге. Работа как работа, и я не ждал особых для себя открытий от пребывания в этих краях. Но, как оказалось, напрасно.

...Стоял зимний день, когда все погружено в сумеречную голубизну, окутано толстым слоем инея, от которого лиственницы кажутся столбами дыма, а дым в неподвижном воздухе поднимается подобно гигантской лиственнице. И тишина такая, какая может быть лишь в северном краю. Вдруг за моей спиной раздался странный перезвон и мягкий оклик: «Дорова, яранга, что чай пить не заходишь?» Я оглянулся и увидел... ожившую иллюстрацию к сказке: вся в блеске серебра, ярких бисерных узорах на темном фоне мехов, в нежном перезвоне колокольчиков стояла красавица. Всмотрелся пристальней — да ведь это тетя Поля, Пелагея Семеновна Амагачан!

Этот миг — миг полного созвучия творения человека и природы — навсегда врезался мне в память.

Неудивительно, что меня, человека, проведшего половину жизни в горняцких поселках, так поразил наряд эвенов. Впоследствии, интересуясь их национальной одеждой, я узнал, что красотой костюмов эвенков-тунгусов и эвенов-ламутов восхищались и немало повидавшие путешественники XVIII—XIX веков. Академик А. Ф. Миддендорф писал: «Что значат в сравнении с их костюмами произведения наших наемных изготовителей нарядов? Самые блестящие костюмы или парадные мундиры наших самых щеголеватых гвардейцев? Разве еще камергер может сравниться с нарядным тунгусом...» Далее Миддендорф характеризует тунгусское шитье как «великолепнейшее», «блистательнейшее». Енисейский губернатор Степанов в 1835 году сравнивал тунгусский кафтан с испанским камзолом. Наряд невесты-ламутки оценивался в 500 рублей. Один только серебряный гравированный пояс — «калби» стоил, по словам эвенков, столько, сколько три оленя.

Старожилы Кедона показывали мне эвенский традиционный костюм и охотно повторяли название каждой детали. После таких разговоров моя записная книжка стала походить на русско-эвенский словарь. Костюм состоял из однобортного мехового или замшевого кафтана — «наймика», или «дудэка», фартука-нагрудника — «нэл», замшевых штанов — «хиркы», шапки-капора — «авын», или «корбакка», обуви — «унта», перчаток — «хайыр». Мужская одежда отличалась от женской более коротким кафтаном, скромной вышивкой и отсутствием подвесок — колокольчиков на фартуке. Несмотря на суровейшие условия (эвены живут и на полюсе холода в Оймяконе, и в окрестных горах), эвенская одежда выглядит легкой и элегантной.

Старики говорили, что, мол, теперь восхищаться-то особо нечем: «Посмотрел бы, как мы в молодости кочевали! Во вьючной связке по двенадцать оленей. Расшитые седла, вьючные сумки — «мангурки» с бахромой почти до земли, все вьюки укрыты сверху ковриками — «кумнан»... Во главе связки — всадница со сверкающим посохом — «нёри» в руках. Вспоминать красиво!»

Сейчас мужчины в тайге при зимних переходах надевают меховую одежду корякского типа, а каждодневно — европейскую, лишь торбаса носят постоянно. Всю одежду и обувь шьют из шкуры северного оленя. Мужчины пасут оленя, забивают и снимают шкуру, а потом она попадает в женские руки.

Выделка шкур — тяжелый, кропотливый труд. Просто диву даешься, как маленькие руки эвенок справляются с горой грубого шкурья! Даже нежная шкурка еще не родившегося олененка — пыжик — далеко не готовый материал, из которого можно шить. И тем не менее даже сейчас таежники эвены не пользуются почти никакими химикатами-дубителями; разве иногда слитой заваркой чая или жидким тестом из отрубей смачивают сухую шкуру и мнут, мнут руками, пока она не станет сухой и мягкой.

При обработке камусов, то есть шкуры с ног оленя от колен до копыт, а также при изготовлении замши пользуются кожемялками и скребками. Иногда кожу дымят, чтобы она стала более долговечной и не боялась влаги, а белая замша при этом еще приобретает золотисто-желтый цвет. У моих соседей — семьи Нивани — во дворе постоянно дымится такой чум, укрытый шкурами и замшей, а внутри, над тлеющими гнилушками, рядами висят камусы.

Когда бы ни пришел в оленеводческую бригаду — не увидишь женщин праздными, разве только ради гостя оставят они шитье, так что я видел за работой всех кедонских женщин. В том числе и одну из лучших мастериц — Кэтэ Давыдовну Нивани.

Работают мастерицы обычно сидя на полу, даже в городской квартире. Так удобней. Кладут на ногу кроильную доску — «тиневын», а рядом — сумочку для рукоделья — «авсы» с набором иголок, сухожильных и капроновых ниток, кусков цветной материи.

Кроят на доске ножиком, не делая предварительных разметок, но так уверенно, что диву даешься! Выкройка унта из четырех-пяти камусов или «чижа» (мехового чулка) занимает считанные минуты; сшивают детали ниткой из спинных сухожилий оленя. Такая нитка, если и оборвется в одном месте, то остальной шов все равно остается целым, капроновая же с лихостью выскальзывает по всей длине шва. Шить мастерицы предпочитают трехгранной иглой. Но сейчас такую днем с огнем не найти, поэтому перед тем, как приняться за работу, Кэтэ Давыдовна вооружается напильником или бруском и стачивает обычную иглу на три грани.

Когда Кэтэ Давыдовна шьет унты, возникает впечатление, будто работает она без всякого напряжения, а кожа камуса необычайно податлива — так ловко и быстро мелькает иголка в ее руках. При этом тетя Катя еще рассказывает что-либо или напевает. Если же самому попробовать сделать десяток стежков, сразу убедишься, что кожа остается кожей — неподатливой и плотной, здесь секрет в руках, с детства владеющих материалом и иглой.

Высокие, как болотные сапоги, мужские унты — «мэрун» и женские нарядные — «нисами» кроятся так же, как и обычные, рабочие, только камусы подбираются получше и покрасивей: белые, серебристо-серые, или же почти черные с ровной, густой и блестящей шерстью. Но самыми изысканными и редкими считаются белые унты. Подошву унтов, в которых охотнику идти в тайгу, шьют из стриженой шкуры сохатого или из нерпичьей кожи.

Обычно мастерица отделывает унты полосками белого камуса, а также белыми зубчиками или «зеркальцами» на носке унта. Верхнюю часть голенища украшает мозаичным узором. Кладет опушку из крепкого пушистого меха — собачьего, лисьего. Иногда окаймляет узор двумя нитками бисера: белой и черно-белой. Женские унты несравненно богаче орнаментированы — так и сверкают ярким бисерным узором! Бисерные полоски вставлены в боковые швы, верх стопы украшен широкой вышивкой, а верх голенища на десять-двенадцать сантиметров сплошь расшит.

Кэтэ Давыдовна, как, впрочем, и все мастерицы, очень придирчиво относится к своей работе. Однажды она шила тапочки, чтобы отправить ко дню рождения знакомой «на материк». Камусные тапочки были очень изящны, расшиты чудесно, с беличьей опушкой. Но самой тете Кэтэ чем-то не нравились, и она их не отправляла, пока не нашла белый мех на опушку. И уж тут стало очевидно, что тапочки стали еще красивей: «Хотя подарок придет и с опозданием, зато не скажут, что как попало сделано».

Бисерная вышивка трудоемка, зато и живет не год и не два. Исполняют ее обычно на полосе замши. Сначала мастерица нанизывает бисер на нитку (раньше — на сухожилие оленя), потом накладывает ее на замшу и закрепляет стежком каждую бисеринку, начиная с центра узора. Износятся одни унты или кафтан, а вышивку берут да и на новую одежду перешивают: вот и встречаешь порой шитый старинным, едва ли не XVIII века, индийским бисером узор на совсем новых вещах. Имея на вооружении пять-шесть узоров: паучки, эишзаг, ромбики, несколько мозаичных мотивов да еще полузабытую у нас на Буксунде плетенку из разноцветных ремешков, мастерицы умудряются вышить каждую вещь по-новому, на всякие лады комбинируя эти геометрические элементы.

При всей яркости и обилии узоров эвенская одежда не кажется пестрой, так как основная цветовая гамма довольно сдержанна — черно-бело-голубая, как бы вобравшая в себя цвета зимнего пейзажа Колымских нагорий: белые снега, черные скалистые обрывы, синие тени ущелий.

Имеют ли орнаменты какое-либо значение, кроме декоративного, — неизвестно. Лишь круглый узор на перчатках, похоже, был не только украшением; его название «иньгыр» переводили как «подарок» — символизируя солнце, он, видимо, играл роль оберега, поэтому раньше его вышивали и на детской одежде.

Похожий орнамент имеется и на круглой сумочке для огнива — «хилтык». Судьба этой симпатичной вещицы интересна — хотя огнива давным-давно нет, хилтыки имеются даже у русских оленеводов. Объясняется это просто — его стали использовать как патронташ.

О мастерстве эвенов в последние годы заговорили: очень модными стали унты. Их можно увидеть не только в Магадане, Хабаровске, Москве, но даже в Прибалтике (хотя в них там, наверное, жарковато). Ну а жительницы Севера считают делом престижа иметь такую обувь — благо мороз действует заодно с модой.

Конечно, все хотели бы иметь унты, сделанные руками таких мастериц, как Кэтэ Давыдовна Нивани, Эвдэ Прокопьевна Гурий или Акулина Сергеевна Гарпани, но эти мастера шьют в основном более прозаичные и необходимые в таежном быту вещи: спальные мешки, рабочую обувь, чижи, одежду для пастухов. А национальную одежду, унты, столь милые сердцу горожанок, изготовляют, когда позволит время...

Многие национальные ремесла эвенов уже канули в вечность, а хэрчэ — искусство вышивки, национальное шитье — живо, живо до сих пор. Но лучшие мастера работают в тайге, а поскольку молодежь живет в основном в интернатах, то невольно отрывается от истоков прекрасного народного искусства.

Может быть, стоит уже сейчас создавать при школах и интернатах кружки по изучению старинного мастерства, обучать шитью из шкур и вышивке традиционных орнаментов, проводить занятия по народным ремеслам для всех — и коренных жителей, и приезжих, привлекая к преподаванию лучших мастеров, знатоков народного искусства, энтузиастов?

Может быть, сохранению старинного ремесла могли бы помочь и мастерские по пошиву национальной одежды? Хочется верить, что не забудется вышивка, и старинные узоры разгорятся ярче, радуя людей, живущих в этом суровом краю.

С. Козловский

 

Ленты дальних странствий

Между пантерой и тигром

Внимание! Хотя эта история подлинная, а не сказка, но в ней с самого начала появляется король. Настоящий король по имени Махендра Вир Бикрам Шах Дева. По примеру сказочных королей этот король путешествует и охотится. Вот он попадает в грузинский лес и прицеливается в оленя. Тверда королевская рука, верен королевский глаз.

Падает подстреленный олень...

Справа от короля находился еще один стрелок. Только в руках у него было не ружье, а кинокамера, ибо был он по профессии кинорежиссер и кинооператор. Звали этого человека Георгий Ираклиевич Асатиани.

Король Махендра Вир Бикрам Шах Дева, очень довольный трофеем, обернулся iK спутникам и стал рассказывать, какие удачные выстрелы случалось ему делать на охоте у себя дома, в Непале.

— Вы представьте, — говорил король, — двадцать боевых слонов с отточенными бивнями направляются вперед...

— Непросто это представить, — заметили сопровождающие. — Мы никогда не были в Непале.

— Я приглашаю всех, — сказал король. — А вас, — он обернулся к Асатиани, — особенно. И не забудьте свою кинокамеру...

Высоко в Гималаях лежит королевство Непал. Лучшие альпинисты мира — люди народности шерпов — живут на склонах гор, к которым принадлежит и высочайшая вершина мира Джомолунгма.

А долины заросли густыми, почти непроходимыми джунглями — их называют «тераи». Здесь водятся и слоны, и пантеры, и самый сильный, жестокий и коварный хищник — тигр.

Когда уже немало коробок было заполнено отснятой пленкой,

Асатиани спросил у королевского министра:

— Нельзя ли посмотреть охоту на тигра?

Министр, который прежде на все просьбы Асатиани неизменно отвечал «конечно» и «пожалуйста», немного смутился. А потом объяснил;

— Это непросто. Такая охота бывает единожды в пять лет, а прошлая была всего лишь год назад. Дело это дорогое и сложное — в охоте принимают участие 20 слонов и 2000 человек. И охотиться надо в тераях, где право на добычу тигров имеет только один человек в Непале — король...

Король не забыл убитого им оленя и назначил охоту на тигра.

В чаще тераев слоны вытоптали в трехметровой траве поляну. На ней поставили охотничий лагерь — палатки, ресторан, баню и площадку для танцев. Королевский бивак обнесли забором. Ночью дикие звери подходили так близко, что иногда терлись боком о забор. А днем убегали подальше от людей, в самую чащу леса.

К пятнадцати деревьям вокруг лагеря привязали пятнадцать буйволят. И на каждое из этих деревьев забрался наблюдатель. Ждать пришлось недолго.

Огромный тигрище выпрыгнул из густой, высокой травы и одним ударом лапы убил буйволенка. Потом он пообедал и тут же улегся отдыхать. Когда наблюдатель убедился, что тигр заснул, он слез с дерева и поспешил в лагерь с сообщением: «Тигр есть!»

Началась облава. Десять боевых слонов наступали на тигра, а остальные окружали его. Куда ни бросался хищник, охотники выкладывали перед ним непроходимую преграду — полосу белого полотна.

Слон, на котором ехал Асатиани, двигался позади. Слон нервничал. Корзина тряслась так, что снимать из нее было невозможно.

Асатиани понял: если немедленно не слезть на землю, он не успеет снять самую интересную часть охоты. Он спрыгнул со слона и стал карабкаться на ближайшее дерево. Залез, устроился на суку и едва начал снимать, как вдруг что-то быстро защелкало по листьям — очередь из автомата! Но откуда, кто стреляет? Тяжело пролетела мимо и шлепнулась на землю пантера. Она пряталась в листве на вершине дерева, и охотник, заметивший ее, решил стрелять немедленно, не тратя мгновенья на предупреждение.

Охота близилась к концу. Окруженный слонами, тигр бросался из стороны в сторону, но всюду натыкался на отточенные бивни. Наконец пространство его жизни уменьшилось до нескольких метров. Король взял в руки ружье. После выстрела тигр подпрыгнул и метнулся в траву.

Что делать? Несколько охотников с ножами пошли к тигру. Если он ранен — его надо добить, однако и тигр зевать не станет: достанет кого-нибудь лапой — пиши пропало. Но из травы послышался радостный клич. Тигр был мертв.

Кадры, снятые на этой охоте Асатиани, вошли в два фильма: «Путешествие в Непал» и «Королевская охота».

Синдбад-мореход

В начале 1964 года Асатиани попал в Марокко и начал съемки фильмов о Северной Африке. Нужно было отснять эпизод о ловле знаменитых марокканских сардин. А для этого следовало выйти в море и разыскать флотилию промысловых сейнеров, правда, без пропуска портовых властей выход в море запрещен. Наконец, получив пропуск, Асатиани стал подыскивать себе судно. Выбор был велик.

Взгляд кинорежиссера остановился на великолепном моторном сейнере, гордо выделявшемся среди всякой плавучей мелочи. И капитан тоже понравился Асатиани — высокий, мрачный, в оранжевых шароварах, чалме, в шитых золотом туфлях с загнутыми вверх носами. Совершеннейший Синдбад-мореход из сказок Шехерезады.

Договорились о цене и, не теряя времени, вышли в море. Ночью Асатиани проснулся от странного шума. Это не походило на монотонные удары волн о корпус. Нет, сейнер, видимо, куда-то причалил. На палубе раздавались торопливые гортанные команды, гремели какие-то грузы, шлепали босые ноги.

Асатиани вскочил, бросился к двери каюты. Она была заперта снаружи. На крики никто не ответил.

Утром сейнер снова вышел в море. Дверь приоткрылась, и рука капитана, которую Асатиани запомнил по украшавшим ее четырем массивным перстням, просунула в каюту тарелку с едой.

— Что это значит? Немедленно откройте дверь!

— Спокойно, хозяин, спокойно, — раздался голос капитана, — еще день-другой, и мы займемся вашим делом.

— Я требую, чтобы меня выпустили из каюты.

— Боюсь, что вы будете вмешиваться в наши маленькие хлопоты. А мне бы не хотелось этого. Лучше подумайте, что вы желаете съесть и выпить за обедом. Клянусь, я угощу вас не хуже, чем в парижском ресторане. Вино выделю из собственных запасов.

Асатиани улегся на койку и закурил. Волны хлестали сильнее, чем прежде: наверное, усилился ветер. На полном ходу сейнер шел в неизвестном направлении.

Еще трижды он приставал к каким-то берегам. Снова шлепали по палубе босые ступни, громыхали ящики, злобно ругался капитан.

На четвертые сутки дверь каюты оказалась открытой. Капитан сидел на палубе в парусиновом шезлонге и созерцал горизонт в бинокль.

Увидев Асатиани,. капитан невинным голосом произнес;

— Вам повезло, хозяин. Час назад мы обнаружили флотилию сардинников. Хотите взглянуть? — и протянул кинорежиссеру бинокль.

В мареве расплывались контуры десятка юрких суденышек.

— Скоро мы их догоним, — продолжал марокканец. — Вы довольны?

Такой наглости нельзя было не удивиться.

— А что, если я расскажу о ваших контрабандных делишках в Танжере? — спросил Асатиани.

— Все мои матросы присягнут, что у вас был острый приступ морской болезни. Кроме того, для таможни необходимы улики, а на судне нет ни одного грамма предосудительного груза.

— Да, вы ловкач, ничего не скажешь, — вынужден был признать Асатиани.

— Это необходимо в моей профессии. А то пришлось бы мне ловить сардины вместе с этими беднягами. Однако успокойтесь, хозяин. Все, о чем мы договорились, будет исполнено.

И контрабандист сдержал слово. Он показал чудеса морского искусства, лавируя между судами, которые снимал Асатиани.

Когда сейнер причалил в Танжере, Асатиани протянул капитану условленную плату — пятьдесят долларов.

— Нет, нет, совсем не надо, — капитан отодвинул деньги. — Вы расплатились своим пропуском. За эти четыре дня я заработал достаточно, полсотни, пожалуй, пригодятся и вам, — и мрачная разбойничья физиономия марокканца внезапно расплылась в улыбке.

Улыбающийся, в своей огромной чалме, золотых туфлях и уже не оранжевых, а ярко-вишневых шароварах, он еще больше походил на Синдбада-морехода из сказок Шехерезады.

Шестьсот метров отчаяния

Австралией Асатиани заинтересовался давно. Любопытно было все, что связано с пятым континентом. Но до поры до времени доходили до Георгия Ираклиевича только самые поверхностные сведения — картинки, открыточки да экзотические книжки про кенгуру и дикую собаку динго. И режиссер Асатиани задался целью показать на экране, что стало с коренным населением Австралии — аборигенами материка. Но когда киноэкспедиция собралась приступить к работе, оказалось, что аборигенов предпочитают не показывать иностранцам. А людям с киноаппаратом — особенно! Все просьбы Асатиани были бесплодны. Племена аборигенов съемкам не подлежали. Как быть?

Ему повезло. Случайно он столкнулся с человеком, который согласился быть его проводником и переводчиком. И ко всему прочему еще достал разрешение на поездку к аборигенам: помогли связи в министерстве, где он когда-то работал.

Чиновники, от которых зависела поездка, принялись на все лады отговаривать режиссера: «Вы к аборигенам? Ни в коем случае! Они могут напасть на вас! Вы заразитесь от них неизлечимыми болезнями! Вы просто заблудитесь. Племена кочуют, и их почти невозможно разыскать».

Как бы там ни было, но разрешение выписали по всем правилам, и наконец Асатиани получил допуск в небольшую резервацию, которую населяли около тысячи коренных австралийцев — совершенно опустившихся, больных и безразличных. Все, у кого были силы, ушли на крайний север и запад Австралии, в дикие, необжитые края, где вели борьбу за существование, ничем не отличающуюся от тяжкой жизни далеких предков.

Когда белые начали колонизировать Австралию, число аборигенов на материке превышало триста тысяч человек. Теперь их около сорока тысяч. Девятнадцатый век, а затем и двадцатый прошли по аборигенам смертоносной эпидемией.

Они не считаются полноправными гражданами страны. В крупных городах их почти нет, не считая тех немногих, что заняты на самой черной работе.

...В Дарвине Асатиани познакомился с профессиональным охотником Падди Тейлором. Вообще-то специальностью Тейлора были крокодилы, но для начала он предложил Асатиани поохотиться на буйволов.

Охота на буйвола — одна из самых опасных. Разъяренный зверь несется со скоростью поезда, и промазавший охотник может считать себя покойником.

Тейлор вышел вперед. Асатиани расположился за деревом, в засаде. Внезапно раздались выстрелы, два подряд. Мимо! Он выбежал и... почти не целясь, послал заряд в буйвола, набегающего на Падди.

Тейлор стоял на колене, бешено дергая заклинивший затвор. К счастью, на этот раз в руках оператора была не камера, а винтовка. Он попал в цель.

Дальше Асатиани и Тейлор двинулись вместе. Они долетели до Манингриды, городка на самом краю австралийских «диких» земель. В Манингриде погрузились на моторку Тейлора и вместе с проводниками-аборигенами поплыли сквозь заболоченные чащобы.

День за днем по речушкам и заводям они перетаскивали лодку волоком, отталкивались шестом; иногда, впрочем, помогал и мотор. На исходе третьей недели Асатиани и Тейлор увидели на берегу костер. Около огня сидели люди. Это была стоянка аборигенов.

После недолгих переговоров, которые вели проводники, гостей пригласили к костру. Асатиани начал снимать.

Кадры охоты, обрядов, танцев аборигенов вошли в фильм «Дороги пятого континента».

...Непереносимо долго глядят с экрана усталые глаза старика. Кажется, камера не в силах оторваться от этого взгляда. Невиданный, таинственный, первобытный мир, безысходность, отчаяние — и все это Асатиани выразил в шестистах метрах пленки.

Съемка длится минуты

В Греции, на Халкидонском полуострове, неподалеку от горы Афон, расположен грузинский Иверский монастырь. Казалось бы, чего проще — бери камеру и отправляйся в гости к монахам! Не тут-то было.

Прежде всего подобного рода съемки в Греции считаются статьей государственного дохода, а все, что связано с религиозными учреждениями, находится в ведении архиепископа.

Опять мучительные хлопоты. Наконец, архиепископ разрешает съемки на Афоне, но предупреждает, что это не распространяется на Иверский монастырь.

...Асатиани подошел к воротам монастыря смиренным паломником. В руках у него была корзина с верхней одеждой, скинутой, чтобы спастись от полуденного жара. На дне корзины лежала кинокамера. Разговор с монахами завязался быстро. Они пригласили Асатиани в монастырь, стали расспрашивать о новостях.

Потом рассказали о монастыре. И рассказы их не выходили за границы далеких столетий. Иверия была для монахов страной полумифической, давно стертой с лица земли.

Асатиани удивился: «Иверия — это же древняя Грузия! А о существовании Грузии спорить не приходится, тем более что перед вами живой грузин, иначе — ивериец».

Сообщение вызвало переполох среди монахов, побежали за настоятелем монастыря Максимом.

Максим решил проверить сомнительные речи гостя. Он подвел Асатиани к иконе иверской богоматери и попросил его перевести надпись, выбитую на серебряном окладе.

Асатиани пригляделся и тотчас перевел.

Это решило дело. Максим воздел старческие руки:

— Сын мой, ты тут не гость, а хозяин — распоряжайся.

Асатиани достал камеру.

— Разрешите мне снять несколько кадров в монастыре.

Несмотря на недавнее торжественное заявление, услышав просьбу, Максим приуныл. Высокое начальство строго-настрого запретило всякие съемки в монастыре. Но отказать иверийцу было невозможно, и Максим нашел решение, вполне соответствующее его мудрости и сану.

— Сегодня в половине третьего монастырь посетит духовная инспекция. Хорошо бы до этого, сын мой, ты уехал отсюда. А пока — твоя воля! — снимай.

Барабан прощания зовет вернуться

...Я сидел один в просмотровом зале Тбилисской киностудии. На экране — «В стране инков»: фрески, керамические фигурки, развалины гробниц и храмов, ворота с непонятными рисунками и письменами. И над всем этим — белесое, выцветшее от жары небо. Это Южная Америка, Перу. Земля, где некогда простиралась страна инков.

Режиссер и здесь решил снять индейские племена в естественной, неподдельной обстановке. Для этого потребовалось путешествие не менее опасное, чем в Австралии.

На плоскодонной моторной лодке Асатиани проплыл полторы тысячи километров по Амазонке. Иногда лодка останавливалась, и путешественники уходили в глубь тропического леса. Встречали диких зверей, птиц, анаконд, встречали сборщиков каучука — се-рингейрос, а племена индейцев все не попадались.

В последнем городишке Асатиани предупредили; «Недавно племя ягуа убило белого миссионера, солдаты на вертолете разыскали племя и обстреляли его из пулемета. Поэтому встреча с ними может плохо кончиться. Они примут вас за солдат. А индеец ягуа снайперски стреляет из своего сарбакана — духовой трубки — стрелами, смоченными в кураре. Вы, может, слышали о кураре, это очень сильный яд...»

Асатиани отвечал, что он видел сарбаканы в музеях, а о кураре читал еще в детстве.

— Если так, — сказали ему, — вы все отлично понимаете, возвращайтесь-ка подобру-поздорову.

— Нет, я двинусь дальше.

...Через неделю после этого разговора Асатиани снимал пейзаж на берегу Амазонки. Он приложил глаз к видоискателю камеры и стал выбирать кадр. И вдруг из-за ближайшего куста вышли шесть воинов се шкурами вокруг бедер, украшенные татуировкой и перьями. В руках каждого был сарбакан.

Назад дороги нет, Асатиани нажал спуск, и камера начала снимать.

Это были индейцы ягуа. Они окружили Асатиани и его проводников и в полном молчании повели их. Шли час! два. Наконец достигли малоки — большого дома, в котором живет все племя.

Перед малокой (процессию встретил вождь племени. Асатиани открыл ящик с подарками, который всегда брал с собой, если уходил от лодки, — на случай вот такой встречи.

Вождь принял подарки и разделил их между соплеменниками.

— Очень удачно, — оказал он, — что вы прибыли сегодня. Вечером у нас свадьба. Женится наш лучший охотник.

Один из индейцев, сопровождавших Асатиани, вышел вперед и стукнул себя по плечу. Должно быть, это и был жених.

Три дня подряд продолжалась свадьба. Три дня провел Асатиани среди индейцев ягуа. На четвертый вместе с вождем и воинами он подошел к своей лодке, спрятанной в прибрежных зарослях. Отдал индейцам два ящика табака, попрощался с каждым из провожатых и отчалил. И в ту же секунду забил индейский Барабан Прощания.

Долго еще над мутной водой Амазонки слышны были частые дробные удары барабана. Так индейцы ягуа провожают гостей, если хотят, чтобы эти гости снова навестили их когда-нибудь.

Есть такое модное слово — «экзотика». И есть такое мнение — все редкое, удивительное, невиданное, экзотическое можно якобы подавать легко и поверхностно: читатель, зритель удивится, поахает — и дело сделано.

К экзотике можно было бы свести и те удивительнейшие вещи, что Асатиани удалось снять в Австралии, Южной Америке, Непале.

Но режиссер ищет совсем другое. Во всех, даже самых ранних лентах Асатиани сквозь внешнюю «диковинность» проступает острый, незатухающий интерес к социальному. Ведь недаром многие этапы его кинематографического пути прошли по переднему краю взрывных событий нашего мира: Алжир времен войны за освобождение, Западная Германия, франкистская Испания...

Кстати, и последняя картина Асатиани, сейчас еще только оживающая за монтажным столом, продолжает этот список. Это картина о Вьетнаме, ныне уже объединенном...

Все тот же старинный друг и спутник, уже изрядно послуживший Атлас мира, лежит на столе Георгия Асатиани. Как-то он подсчитал, что пускался в свои путешествия почти сто раз. Это тысячи и тысячи кадров — не тех маленьких кадриков, которых, как известно, в секунде «умещается» ровно двадцать четыре, а кадров-сцен, кадров-эпизодов. Каждый из них — результат долгого поиска и опыта. Можно было бы даже сблизить ленту путей Асатиани с лентами кинофильмов: и то и другое измеряется бесконечными километрами.

Когда-то поэт сказал о великом путешественнике Одиссее, что «он возвратился, пространством и временем полный». В зримом соединении этих двух измерений — смысл жизни Асатиани. Редко можно найти пустое место в кинозале на сеансах его фильмов. И это понятно. Ведь каждый фильм — встреча с путешественником, который привозит из странствий лучшие подарки: страны, где он побывал.

Евгений Рейн

 

Алан Маршалл. Красногривые кони

Когда над речными долинами стонет

Северный ветер, шурша в кустах,

Мчатся мои красногривые кони,

И на мир опускается страх.

Мари Питт. Поступь огня

Из-за гряды приземистых холмов всклубилось черное облако и медленно, медленно поползло к северу. Оно растекалось по небу, словно гигантский синяк, туманя горизонт предвестием беды. Оно не могло возникнуть без грохота, и, однако, было совершенно беззвучным; оно оповещало о яростных разрушениях, но в нем не ощущалось разрушительного неистовства.

В безветренном воздухе таилась напряженная тишина; несколько лесорубов, работавших на склоне горы Кемпбелл, чувствовали, что лес насторожился и замер.

— По-моему, надо возвращаться на лесопилку, — сказал Блю. — Гляньте, какой дымина.

Неподвижно свисали листья деревьев. Летний зной был насыщен запахом смолы. Молодая листва казалась вялой и пожухшей.

— Эй, Стив, — окликнул Блю лесоруба, окорявшего поваленное дерево чуть выше по склону. — За лесопилкой Баррета занимается здоровенный пожар.

— Далеко от лесопилки? — спросил сверху Стив. Оттуда, где он работал, не было видно гряды Сплиттерс и черного облака у ее западных отрогов.

— Мили за четыре, — крикнул Блю. — Возле Золотой горы.

— Тогда ничего страшного, — откликнулся Стив. — Огонь пойдет к востоку.

— А если подымется северный ветер?

— Ты прав. Сейчас приду! — крикнул Стив.

Люди, стоявшие возле трелевочного трактора, смотрели, как Стив спускается к ним, обходя поваленные деревья и груды сучьев. Тракторист Пэдди Дуайер спрыгнул на землю. Он жил вместе с женой и двумя детьми в собственном домике на территории лесопилки. Стив Джонсон снимал у них комнату и столовался.

— Это низовой пал, — сказал Пэдди. — Он сам себя задушит.

— Сейчас-то он низовой, — проговорил подошедший Стив, — да ведь северный ветер мигом раздует его до верхового.

— По-моему, сегодня ветра вообще не будет, — сказал Пэдди.— А там кто его знает».

Они смотрели на далекое, медленно клубящееся облако, которое то взбухало черно-синим куполом, то медленно опадало, выбрасывая вверх изломанные длинные языки.

— Не нравится мне этот дымище. — Стив повернул голову и глянул вниз — туда, где у реки притулилась Тандалукская лесопилка. — Давайте-ка спустимся и посмотрим, что к чему.

— А мне сдается, что пал не повернет к востоку, — сказал Пэдди. — Обойдет Барретаи двинется сюда. — Он глянул на Стива. — Ты не знаешь, наши парни уже вернулись со Сплиттерса?

— Я никого из них не видел,— ответил Стив. — Да беспокоиться-то нечего, они успеют оттуда убраться. Им ведь совсем недалеко до Тандалука.

Пэдди забрался в кабину трактора, завел мотор, и грохочущий вой раскатился по долине. Траки гусениц дернулись, подгребли под себя куски коры, и трактор рывком двинулся вперед. Он переполз через несколько поваленных деревьев, свернул на просеку и двинулся к реке, выбрасывая из вертикальной выхлопной трубы сизые колечки дыма. За ним шли лесорубы с топорами, пилами и металлическими клиньями в руках:

Пожар разгорался неторопливо, и медленно. Он занялся от удара молнии два дня назад и полз, до сих пор не замеченный, по долине.

Почва здесь была влажной, и временами тлеющий низовой огонь растекался отдельными узкими ручейками, пожирая прошлогоднюю листву и лежащие на земле сухие ветви эвкалиптов. Подползая к упавшим стволам акаций, он разрастался, и тогда искристые языки пламени сливались ненадолго в яркие озерца. Ветра не было, и клубы дыма вяло подымались вверх.

Утром на третий день огонь добрался до вырубки Баррета — его рабочие учинили здесь настоящее лесное побоище. Ветви деревьев, раздавленные и раскрошенные гусеницами тракторов, сплошь устилали землю. Тонкие стволы акаций и кизила были свалены огромными беспорядочными грудами. Из этих мертвых завалов там и тут торчали не срубленные, но ободранные и потом высушенные солнцем деревья. Среди древесного мусора пламенели желтые цветы, мгновенно вырастающие на брошенных вырубках. Падавшие под топором гигантские горные рябины крушили стволы акаций, превращая их в кучи бесформенных, растерзанных обломков. Потом стволы рябин распиливали и увозили. Теперь от них остались только глубокие канавы в мягкой, устланной корой и сухими листьями земле.

Огонь подполз к вырубке стоярдовым фронтом. Там, где слой листвы был толще, он выбрасывал вперед длинные яркие щупальца. Языки пламени то сливались и вскидывались вверх, то бледнели и таяли, придушенные дымом. Когда огненные ручьи добегали до крон сваленных лесорубами деревьев, сухая листва разом вспыхивала, трескучий огонь вздымался вверх, а потом его накрывала лавина сплошного пламени.

Теперь пожар обрел голос. Пылающий древесный газ заливал огнем лежащие на земле стволы, и пожар стремительно разрастался. Горячий воздух волнами уходил вверх, и созданный тягой ветер все быстрее раздувал породивший его пожар. Плотные клубы дыма заволакивали небо. Свистящие стрелы огня протыкали дымовую завесу и, меркли. Огонь охватывал вырубку с флангов. Медлительный низовой пал перекидывался на подлесок, начинал потрескивать густой низкорослый кустарник — скраб. Вырвавшись за пределы вырубки, племя пошло над землей, по кронам кустов, но вековые горные рябины пока еще сопротивлялись этому не слишком глубокому — до времени — разливу огня.

Тандалукская лесопилка была построена в речной долине, между двумя грядами холмов — Вомбат и Сплиттерс. На ее территории стояло несколько хижин холостяков, пансион и пять домиков семейных рабочих. Все строения были сложены из неструганых бревен, сделавшихся от времени одинаково серыми.

Хижины холостяков не были обшиты досками даже изнутри. Дощатые лавки покоились на подставках-чурбаках. Полки с дверцами, заменявшие рабочим шкафы, были прибиты гвоздями к бревенчатым стенам. Прямоугольные рамы из брусьев с натянутой дерюгой служили койками.

Землю покрывал толстый слой плотно утоптанных опилок. Возле одной из хижин, у двери, виднелось круглое точило. На низких скамейках стояли эмалированные умывальные тазы. Неструганые доски были заляпаны засохшей мыльной пеной. Там и сям валялись полузасыпанные стружками пустые бутылки из-под пива.

Чуть ниже долину рассекала небольшая речушка. Она текла вдоль Вомбатской гряды, а потом у подножия горы Нулла-Нулла резко сворачивала к востоку. Дорога на Тандалук, небольшой лесной поселок, шла по берегу реки; только эта дорога и связывала лесопилку с поселком.

Спустившись в долину, лесорубы услышали визгливый вой механических пил. Они обогнули складской двор, где на покотях, по которым бревна доставляют к верстачным станкам, лежали распиленные на четыре части древесные стволы. Двойные циркулярки снимали с бревен горбыль, и его потом увозили для поперечной распиловки. Мощная паровая машина приводила в движение металлические шкивы, на которые были накинуты слегка провисающие ремни.

Несколько секунд лесорубы молча глядели на рабочих. Распиловочный цех был полон движения. Одни рабочие искусно подправляли бревна в нескольких дюймах от бешено крутящихся вертикальных зубчатых дисков. Другие, уклоняясь от выдвигающихся над станками брусьев, складывали готовые доски в штабеля для отправки их на склад. Третьи орудовали у обрезных поперечных пил, заготовляя калиброванные планки. Подносчики с баграми вкатывали в цех необработанные бревна и уходили за новыми. Мелкие опилки, словно серебристые пылинки, плавали в воздухе, освещаемые косыми лучами солнца.

Блю, изо всех сил напрягая голос, чтобы перекрыть визг пил, закричал:

— А ну кончайте работу! Гляньте наружу. За лесопилкой Баррета начинается пожар. Где Макартур? — Макартур был хозяином Тандалукской лесопилки.

Подносчики опустили багры. Приводные ремни замедлили свой бег и остановились. Слышно было только шипение паровой машины.

— Он уехал в Тандалук. Обещал к вечеру вернуться, — ответил рабочий обрубочного станка, стряхивая с рукавов опилки.

— Ну и клин ему... — сказал Блю. — Сейчас не время работать. Гляньте наружу.

Рабочие двинулись к выходу. Выбравшись вслед за Блю на открытое место, они увидели далекое облако дыма, медленно ползущее к востоку, за северной грядой холмов. Временами оно внезапно разбухало, его зыбучий купол резко увеличивался, и сквозь него к небу прорывались розоватые дымные смерчи, подсвеченные снизу отблеском огня.

— Вот черт, — проговорил цеховой машинист. — Это ведь низовой пал, уж вы мне поверьте. Если потянет северный ветер, огонь пойдет верхом — и прямехонько к нам.

Услышав шум мотора, он оглянулся. Из-за горы Нулла-Нулла на полной скорости вылетела легковая машина и свернула к лесопилке.

— Это Макартур, — сказал Стив. — Вспомнил, видать, что дыма без огня не бывает.

Машина остановилась, и хозяин подошел к рабочим. Кряжистый и краснолицый, он держал себя с уверенностью богатого человека. Заговорил, как обычно, отрывисто и резко — однако сейчас скорее убеждал, чем приказывал:

— Это низовой пал. Ничего страшного нет. Лесопилка в безопасности. В Тандалуке с ним справятся — там достаточно народу: выжгут противопожарную полосу, чтобы остановить огонь. Они уже начали. Сюда-то огонь так и не дойдет, ну а мы все же подготовимся. Наберите воды во все бочки, какие у нас есть. Расставьте их вокруг лесопилки и у пансиона. А я возьму несколько человек, и мы обольем водой из цистерн все штабеля. Проверьте убежище. Смочите одеяла и повесьте их на входе. Да чего вам объяснять — сами все знаете. Только не чешитесь, живо.

— А по-моему, нам всем надо отсюда драть, да поживей, — сказал один из рабочих. — Этот дымище накачает нам беду.

— Какая там беда, — попытался успокоить его Макартур. — Ветра-то нет. Женщин и детей после обеда мы отправим в Тандалук — просто на всякий случай. Грузовики вполне успеют вернуться и за вами, если подымется северный ветер. Только сначала надо обезопасить лесопилку, надо окатить штабеля водой. Давайте-ка принимайтесь за дело.

Пэдди кисло смотрел вслед рабочим, которые пошли за Макартуром к штабелям. Блю и Стив по-прежнему стояли рядом с ним.

— Лесопилку-то они обезопасят, — сказал Пэдди. — А вот как насчет моего дома?

— Мне все равно нужно упаковать вещи, — сказал Стив. — Так что заодно я уж и твоей Мери помогу. А ты куда, Блю?

— Я хотел попросить Пэдди помочь мне в пансионе, — ответил тот. — Надо намочить одеяла. Нас вполне может накрыть пожар, когда будем удирать отсюда, а в кузове грузовика только и надежды при верховом пале, что на мокрые одеяла.

— Конечно, я помогу тебе, — сказал Пэдди, а потом, обернувшись к Стиву: — Вынеси на веранду мое ружье, Стив. Оно лежит на гардеробе. И скажи Мери, что я помогаю Блю собирать одеяла.

Пансион содержала приветливая пожилая толстуха, которая сдавала рабочим комнаты и готовила им еду. Ей помогал муж, тихий хромой человечек, да две девушки обслуживали столовую.

Блю и Пэдди тепло относились к хозяйке пансиона.

— Не волнуйтесь, хозяюшка, — положив руку ей на плечо, сказал Пэдди. — Мы вас в беде не оставим. Покажите-ка нам, где у вас лежат одеяла, и отправляйтесь жарить-парить ваш обед.

Она ухмыльнулась.

— С обедом-то у меня все в порядке. А вы смотрите, как бы вам самим не зажариться. Одеяла на кроватях. Идите и забирайте их, а мне некогда...

В полдень, когда они сложили на веранде стопку одеял, Пэдди сказал, что идет домой обедать. Блю отправился в свою комнату упаковывать чемодан.

Вскоре на веранду вышла девушка-официантка. Она несколько раз ударила железным прутом по висящему у стены дисковому плугу. Гулкий звон раскатился по лесопилке, и рабочие заспешили к пансиону. Они входили в столовую и рассаживались на длинных лавках, стоящих возле двух столов.

— А вы с девушками когда уезжаете, хозяюшка? — спросил один из рабочих.

— После обеда и поедем, — ответила она. — Мы уже упаковываемся. Мистер Макартур обещал дать два грузовика. Так что вы ешьте поскорее — ладно?

Пока рабочие обедали, долина изменилась. Очертания холмов потонули в призрачной дымке. Лесопилку словно бы придавило к земле. Дым из трубы, подымаясь вверх, почти сразу же рассеивался в сероватом воздухе. Потянуло смолистым духом пылающих эвкалиптов. Дыма видно не было — он заполнял долину незаметно, исподволь. Но дымное ощущение тревоги становилось все острее. Тревогу нес с собой страшный запах — запах лесного пожара. Пообедав, рабочие молча столпились на веранде пансиона.

— Вот он, подползает, — сказал наконец Блю. — Дышит, сволочуга...

— Да чего вы все вдруг замельтешились? — удивился Билл, молодой рабочий, который стоял, привалившись плечом к стене. — Кому он страшен, низовой пал, когда нету ветра? Ну, пусть он даже повернет к нам — выжжем защитную полосу, и все дела.

— А ты знаешь, — спросил его Блю, — что пожар в двадцать шестом начался с низового пала? Если потянет ветерок, он в два счета раскочегарит верховой. Ты еще не видел, как это бывает. Ну так подожди, сынок, увидишь. В двадцать шестом Маккини-Петух сгорел рядом со мной на куче опилок, и я не смог ничего сделать...

— Я тогда работал у Уоррена,— сказал машинист. — И там на тридцать рабочих было только два убежища. Нас спаслось двадцать человек, а старый Джо, кладовщик, ослеп... Я с ним виделся месяц назад, и он мне говорит: «Эх, — говорит, — Мак, потухла для меня лесная красота». — Вот что он мне сказал...

— Я-то верхового пала никогда не видел, — признался молодой рабочий.

— Мало кто его видел да остался в живых, чтоб рассказывать, — проговорил Блю.

— Покажи-ка ему свою спину,— предложил машинист. — Пусть наш храбрец Билл поглядит.

Блю стянул через голову фланелевую куртку и повернулся к рабочим спиной. Никто из них не сказал ни слова. Как верхний подсохший слой свежей краски на стене морщится и сползает вниз, если по нему провести пальцем, так его кожа, когда огонь ушел, сползала с живой, сочащейся сукровицей плоти. Теперь новая кожа, на которой не было пор, глянцевитая и розовая, покрывала туго натянутой пленкой жесткие, никогда не расходящиеся складки на его спине. Зарубцевавшиеся струпья кругообразно стягивали эту новую кожу. Под рубцами перекатывались не тронутые жаром мускулы.

— Я чувствовал — моя кожа съеживается и трескается, как эвкалиптовый лист на угольях, — рассказывал Блю, — а ведь меня даже не коснулось открытое пламя. Сам воздух был хуже огня.

— Господи! — вскрикнул Билл. — Не хотелось бы мне попасть в такую передрягу.

— Если подымется северный ветер, — сказал Блю, — мы все в нее попадем, будь уверен.

К пансиону подошли Пэдди и Стив. Они несли одеяла.

— Мы посмотрим, что там с убежищем, Блю.

— Я тоже пойду.

Убежище располагалось на склоне холма, чуть ниже домов. Его когда-то вырыли открытым способом, перекрыли настилом из бревен и закидали землей, на которой теперь зеленела густая трава. Перед входом возвышалась насыпь, и протиснуться в землянку можно было только ползком: между настилом и гребнем насыпи оставалось пространство высотой около трех футов. Убежище было очень ненадежным. Макартур соорудил его по требованию рабочих, и оно вмещало всего двенадцать человек. Блю назвал это убежище дымовой западней и сказал, что во время лесного пожара не задохнуться в нем можно только чудом.

Пэдди окунал одеяла в ведро с водой, а Стив подвешивал к бревенчатому настилу, чтобы полностью заслонить вход в убежище. Потом, чтобы одеяла как следует намокли, они еще раз окатили их водой.

— Нужно оставить несколько штук внутри, — сказал Стив. — Втащите три полных ведра в землянку, а я пойду поищу одеяла.

Когда он вернулся, они намочили принесенные одеяла и просунули в убежище.

Блю тем временем набрасывал побольше земли на крышу.

— Чувствуете ветерок?— спросил он, спустившись. — По-моему, ветер заходит с севера. И дыму стало гораздо больше. Пойду скажу Макартуру, чтобы он отправлял женщин и детей прямо сейчас.

— Мы и сами сгорим, если тут останемся, — сказал Стив. — Где Макартур?

Они нашли его около лесопилки. Хозяин снимал дерн, а рабочие откидывали срезанные лопатой пласты земли подальше от бревенчатых стен.

— Надо вывозить женщин и детей, — сказал Блю.

— Что ж. Можно. Если вам этого хочется. — Макартур явно не собирался спешить.

— И поскорей, — зло добавил Блю.

Макартур глянул на него и приставил лопату к стене.

— Можно, — повторил он. — Отправьте их прямо сейчас на обоих грузовиках. Я-то уверен — в Тандалуке огонь задержат, но мы их все-таки отправим.

Они собрали всех женщин и детей, помогли залезть в грузовики, а потом передали им чемоданы и одеяла. Пэдди Сходил домой и принес ружье.

— Возьмите его с собой, — сказал он миссис О"Коннор, которая успокаивала своих детей.

Она молча взяла ружье. Несколько женщин не хотели разлучаться с мужьями.

— Я без тебя не поеду, Билл.

— Ох, да не дергай ты меня сейчас, ради Христа! Я же сказал, что скоро приеду. Наберись терпения.

— Вы все скоро встретитесь в Тандалуке, — уверял их Макартур. — Мы отвезем женщин с детьми и сразу же вердемся за мужчинами. Ты, что ли, поведешь «бедфорд», Пэдди?

— Нет, я подожду, когда вы вернетесь. Мне надо запереть дом и окатить стены водой. А ты, Стив?

— Я останусь и помогу тебе, — ответил Стив.

— Вторую машину поведет Чарли Эриксон, — сказал Блю. Он повернулся к Чарли. — Возвращайся как можно скорей. Гони вовсю. Мы тебя ждем, помни.

Грузовики выехали на дорогу. Мужчины молча смотрели им вслед. Потом собрались в тесную группу. Настроение у всех было тревожное.

Подымался ветер.

Минуя лесопилку Варрета, пожар двигался на юг, к Тандалуку, однако фронт пламени неудержимо расширялся. Горящий кусок коры упал на землю возле бревенчатой стенки, и трава моментально вспыхнула. Вскоре занялась и лесопилка. Все рабочие уехали отсюда примерно час назад. Бороться с огнем было некому.

Пожар раскинулся на три мили в ширину. Он заливал огнем долины и карабкался по склонам холмов. Языки пламени, слизывая подлесок, как бы подтягивали за собой основную лавину огня. Когда же он уходил вперед, густые заросли скраба, превращенные в путаницу светящихся древесных скелетов, темнели и рассыпались, устилая почерневшую землю светло-серой золой.

Раскаленный воздух устремлялся вверх, дымные тучи окутывали кроны деревьев, а под ними бесновалась прожорливая огненная зыбь. Гейзеры пылающего смолистого газа вздымались ввысь и, распадаясь, прошивали черные клубы дыма мгновенно исчезающими красными прожилками.

Над этим разливом огня возвышались гигантские горные рябины. Их кроны судорожно трепетали, сотрясаемые рвущимися к небу волнами раскаленного воздуха. Порой выхлесты пламени дотягивались до сочной листвы и сразу же гасли. К утру четверга пожар еще не достиг той силы, когда раздуваемое ветром пламя мгновенно высушивает кроны деревьев, зажигает их и превращается в верховой пал, перед которым человек бессилен. Огонь сжирал пока только заросли кустарника, беснуясь у подножия высоких деревьев. Он докатился до вершины холмистой гряды над Тандалуком к полудню — и здесь ему впервые пришло на помощь знойное дыхание северного ветра.

Обитатели лесов в панике убегали от пожара. Над Тандалуком, громко перекликаясь, пронеслась огромная стая попугаев. Опаленные и почти ослепшие от дыма вомбаты вылезали из нор и неуклюже трусили через дорогу, отделяющую Тандалук от лесного массива. Кенгуру огромными скачками мчались вниз по склону холма к спасительным лугам за рекой, которая огибала поселок. На полузатопленных в воде сучьях собирались полчища насекомых. Там, где сучья уходили под воду, они сбивались в черную массу и замирали. Над ними сгущались облака дыма, и небо постепенно закрывала черно-серая пелена.

Поднявшийся ветер сбил направление огня. Пожар, не дойдя до Тандалука, перекинулся через шоссе и углубился в лес, примыкающий на юге к лесопилке. Тандалукские добровольцы — пожарники не смогли его остановить. Их грузовики, громко сигналя, чтобы не столкнуться на окутанной дымом дороге, умчались к поселку.

Ветер крепчал — знойный, дышащий огнем северный ветер. Дымный воздух был напоен смолистым запахом пылающих эвкалиптов. Пожар неумолимо набирал силу. Яркие паучки пламени с трескучим шорохом взбегали по стволам деревьев. Мелкие ветки мигом высыхали и вспыхивали. С гудящим ревом огонь охватывал вершины деревьев. Верхние и нижние волны пламени все чаще смыкались. Вскоре завеса огня стала сплошной — она поднялась на несколько сот футов вверх.

Верховой огонь двигался теперь впереди низового. Рвущийся ввысь горячий воздух, скручиваясь огненными смерчами, обламывал пылающие ветви, и они взлетали над лесом. Ветер валил молодые деревца.

Пламя, словно войско с распущенными знаменами, продвигалось вперед. Огонь победно гудел, уничтожая все преграды на своем пути. Перед пожаром катилась волна раскаленного воздуха, ревущая и грохочущая, как сотня поездов, мчащихся по каменному туннелю. Ветер уносил вперед горящую листву и кусочки коры. Они разжигали огненные озера за милю от основного пламени. Озера сливались в бушующее море, над которым собирались тучи смолистого газа. Настигаемые верховым палом, они взрывались, перебрасывая сгустки огня через гребни холмов. Горел, казалось, сам воздух. Деревья вспыхивали, как просмоленные факелы. Неистовый жар мгновенно высушивал листву, и древесные кроны превращались в огненные знамена.

По лесу мчались красногривые дикие кони. Рев огня, подобно слитному грохоту лошадиных копыт, катился к Тандалукской лесопилке.

Блю услыхал этот рев. Он отбросил кирку, которой прокапывал новое русло для текущего с холма ручейка, и побежал к пансиону. Прихватив на веранде несколько сырых одеял, он торопливо спустился по ступеням крыльца и увидел Пэдди со Стивом — они выскочили из дома Пэдди и смотрели в сторону гряды Сплиттерс, над которой клубились густые облака дыма. Неожиданно Пэдди рванулся к своему дому, потом вдруг замер и бегом вернулся к Стиву. Он озирался, как дикий зверек, попавший в западню. Сейчас, когда надо было мгновенно принять жизненно важное решение, он совсем растерялся.

Стив был по-обычному спокоен. Взяв у Блю несколько одеял, он быстро спросил его:

— Река или убежище?

— Вокруг реки слишком много кустов. Убежище надежней. — Блю глянул на Пэдди и добавил: — Делай, что скажет Стив, Пэдди.

— Мой бумажник! — воскликнул тот. — Он остался дома, там все наши документы.

— Ступай возьми его, живо!

Пэдди бросился к двери и скрылся в доме.

— Я присмотрю за ним, — сказал Стив. — А ты куда?

— Захвачу остальные одеяла. — Кивком головы Блю показал на веранду пансиона. — А потом сразу в убежище.

— Только не задерживайся.

К реке по склону холма бежало несколько рабочих. Один из них, державший в руке клетку с канарейкой, крикнул:

— Спускайтесь к реке! Вы задохнетесь в убежище!

Густой дым, подгоняемый северным ветром, быстро затоплял долину. Люди, едва различимые в дымном мареве, громко перекликаясь, бежали к реке.

— Сюда, Джим!..

— Сюда, у реки не сгоришь!..

В одних голосах слышалась забота о товарищах, в других — только страх.

Блю схватил оставшиеся одеяла и тяжело побежал к лесопилке, где у подветренной стены копошились какие-то смутные фигуры. Приблизившись, он разглядел нескольких рабочих, нагруженных домашним скарбом.

— Бросайте ваше барахло! — заорал он. — Берите одеяла, закрывайте головы. Валите к убежищу. Через пару минут придет черная мгла. Быстрей!

— Дым скоро подымется, — сказал молодой рабочий, который ни разу не видел лесного пожара, — и мы укроемся у реки.

— Да бегите же, так вашу... — рявкнул Блю, стараясь перекричать все усиливающийся рев.

Они побежали к реке. Все, кроме одного.

— А, черт! — вскрикнул Блю. Он схватил человека за плечи и принялся трясти. Тот бессмысленно смотрел на него пустыми глазами.

— Пожар там, внизу. — Он лепетал, как ребенок, потерявший мать.

И в эту секунду их накрыла черная мгла. Она опустилась мгновенно — дымная, душная, непроглядная темень.

Несчастный безумец истошно завопил и бросился бежать. Блю остался во тьме один. Он упал на землю, прикрылся одеялом и, задыхаясь, прижался губами к земле.

Рев огня оглушал его. Он слышал глухие взрывы, треск, тяжелые удары падающих деревьев.

Прижимаясь лицом к земле, он медленно, с трудом, дышал. Через несколько минут темнота рассеялась. Воздух осветился кровавым отблеском огня.

А потом вершины холмов полыхнули открытым пламенем.

Черная мгла застигла Стива и Пэдди на пути к убежищу. Они бежали вдоль узкого, искусственно углубленного ручья, который струился к реке чуть ниже входа в убежище, — над водой дым был не таким густым.

Черная мгла опустилась на них, словно тяжкий, плотный туман. Придавленные знойным удушьем, они легли на землю и свесили головы к журчащему ручью; только тут, над самой водой, оставалась полоска годного для дыхания воздуха. Однако даже и здесь их легкие опалял горячий смолистый дым.

Пэдди не шевелился. Его парализовала тяжелая дымная темень. Он чуть слышно прохрипел: «Помоги», — и неестественно, окостенело застыл.

Стив приподнялся и ободряюще крикнул:

— Не бойся. Держись за меня. Мы доберемся туда ползком. — Он пополз вверх, держа голову как можно ближе к земле. Пэдди, вцепившись ему в пятку, чтобы не сбиться с пути, двигался следом. Рефлекторно подчиняясь Стиву, он безоговорочно и быстро выполнял все приказы. Стив уводил его от смерти.

Они по-пластунски протискивались под дымной завесой, ежеминутно прижимая губы к земле, чтобы набрать в легкие отфильтрованного влажным грунтом воздуха.

Убежище стало заполняться людьми, как только послышался рев пожара, претворивший людские страхи в проворные инстинктивные действия. Люди не разговаривали друг с другом. Они сидели на земляном полу, обмотав головы мокрыми полотенцами, чтобы защититься от дыма, вползавшего в убежище, когда появлялся очередной беглец.

Дымное облако ворвалось в землянку, и какой-то человек нырнул под свисающие с крыши одеяла. В руках он держал собаку; пес был тяжелый, и он с трудом опустил его на земляной пол.

— Закрой эту чертову дыру! — раздался чей-то раздраженный окрик.

— Чуть не подох бедный Старикашка Дик, — проговорил новый беглец. Ему было около сорока лет, и все звали его Черным Алеком. В молодости он был брюнетом, но теперь волосы поседели и свисали с головы, словно пожухшая болотная трава. Алек поддернул мешковатые брюки, но старые подтяжки не держали их, и слишком длинные штанины сразу же сморщились гармошкой. Черный Алек перебивался на лесопилке случайными заработками.

Старикашку Дика, приблудного пса, прикармливали все рабочие. Он был очень дряхлым и двигался с большим трудом, но повсюду таскался за Черным Алеком.

Сейчас пес обессиленно прижался к полу и, широко открыв пасть, придушенно всхрипывал. Черный Алек опустился рядом на колени и обеими руками приподнял ему голову.

— Дайте воды, скорей! — крикнул Алек.

Кто-то протянул жестяную флягу, и он влил немного воды в открытую пасть Старикашки Дика.

— Несчастное отродье, — проговорил Алек. — Совсем его доконал этот проклятый дым.

Пес конвульсивно, дернулся и затих.

— Вставай, Алек, — сказал человек, подавший флягу. — Ты и сам-то едва живой. — Он протянул Черному Алеку мокрое полотенце. — На вот обмотай голову, отдышись.

Но Черный Алек не смог подняться и тогда приник лицом к земле, стараясь глотнуть свежего воздуха. Теперь он думал только о своем собственном спасении.

Хриплые звуки затрудненного дыхания наполняли убежище. Укутанные одеялами, люди прижимали губы к земляным стенам, искали в них трещины, чтобы вобрать в легкие побольше воздуха. Дым выедал им глаза, по щекам ползли медленные слезы.

Когда пришла черная мгла, они повалились на пол. Темнота ввергла всех в панический ужас. Машинист, стоя на коленях и припав лбом к земле, бормотал «Отче наш».

Одни отчаянно ругались, проклиная свою беспомощность, свое бессилие. Другие угрюмо молчали. И каждый думал, что спастись теперь можно только там, куда уехали их жены, а здесь всех ждет неминуемая гибель.

Неожиданно одеяло у входа приподнялось, и в землянку вместе с облаком дыма ввалились Пэдди и Стив. Никто им не обрадовался, не произнес ни слова приветствия. Полузадохнувшиеся люди просто не могли говорить. Пэдди обессиленно сел, привалился спиной к стене и безжизненно свесил голову. Стив накинул на него одеяло, окатил водой из ведра, потом опустился на колени и прижался лицом к стене.

Стив все еще стоял на коленях, когда землю озарило кроваво-красное сияние. Он поднялся, подошел к выходу и, обмотав голову мокрым полотенцем, потому что в землянке сразу же стало нестерпимо жарко, выглянул наружу. Дым развеялся.

— Ух ты, черт! — воскликнул один из рабочих, посмотрев поверх его плеча. — Похоже, все небо горит.

— И надо же. нам, дуракам, было здесь остаться, — тоскливо сказал другой. — Все утро проваландались. А-а, черт, заполыхали мои дровишки.

— Пэдди, посмотри на свой дом, — позвал Стив товарища. — Иди сюда скорей. Посмотри.

— Не могу, — простонал Пэдди, — хоть убей, не могу. — Он по-прежнему сидел у стены. — Горит, да?

Языки пламени, словно огненные кнуты, с треском рассекали открытое пространство над лесопилкой. Когда дотягивались до бревенчатых стен, дома не просто вспыхивали — они взрывались Листы оцинкованного железа взлетали на пятьдесят футов вверх и крутились, подобно искореженным пропеллерам; восходящие потоки воздуха подхватывали их, относили в сторону, потом швыряли на землю. Трещали и корежились толстенные бревна. Дома превращались в огромные пылающие костры, а потом их. накрывала пелена сплошного пламени.

Штабеля досок горели ослепительным белым огнем, распространяя вокруг себя неистовый жар. Через минуту от этого жара запылала и сама лесопилка, а еще через минуту она взорвалась, как пороховая бочка, выбросив высоко вверх разодранные баки из-под горючего и кислородные баллоны. Они странно медленно взмыли в воздух, с секунду покружились на гребне гигантской огненной волны и снова рухнули в полыхающую преисподнюю.

Ревущее пламя лишь на несколько минут задержалось над лесопилкой. Северный ветер подхватил его, и длинные языки огня перекинулись по воздуху через узкую речку.

За секунду до этого Стив торопливо опустил край одеяла у входа в убежище.

— Пошел! — выкрикнул он и, схватив ведро, облил одеяла у входа, выплеснул остатки воды на скорчившихся людей, а потом мгновенно лег и прижался лицом к земле.

Рев огня, летящего над убежищем, довел людей до истерического безумия. Кто-то пронзительно взвизгнул. Кто-то оторопело вскочил на ноги.

— Горим! — завыл Черный Алек. Он рывком поднялся с пола, бросился к выходу и заскреб непослушными пальцами по мокрым одеялам. Стив тоже вскочил и двинул его кулаком в челюсть. Алек свалился и начал протяжно стонать.

Рев усилился; люди в ужасе зажимали уши ладонями, пытаясь как можно плотнее вдавиться в землю. Глаза у всех были зажмурены. Некоторые, словно кролики, рыли землю руками.

А потом завеса огня ушла, и послышалось легкое потрескивание догорающих углей.

Блю лежал ничком. Когда черную мглу прогнали отсветы пламени, дым развеялся, и в прозрачном воздухе отчетливо проступили все строения лесопилки, Блю вскочил на ноги и, как саваном, обмотался одеялами. Потом бросился к низкому баку с водой и окунул в него одеяла. Выхватив их из воды, он отбежал на открытое место и закутался с головой.

Он стоял совершенно неподвижно, напоминая серый замшелый пень, и с мокрых одеял на землю капала вода. Толстая влажная ткань немного охлаждала раскаленный воздух, и Блю мог дышать, не обжигая легкие.

Потом на него обрушился рев пожара. Метнулись вниз гибкие полосы огня. Они свешивались, как стремительные, жадные змеи с объятого пламенем неба, бешено захлестывались вокруг мокрых одеял и улетали за реку вместе со струями горящего смолистого газа.

Вода, пропитавшая одеяла, быстро испарялась. Дождавшись секундного разрыва в огненной пелене над головой, Блю бросился к низкому водяному баку у лесопилки и окунул два верхних одеяла в горячую воду. Потом бегом вернулся на прежнее место, ощущая на плечах влажную тяжесть толстой материи.

Три раза проделывал он этот смертельный трюк. Три раза приближался к пылающей лесопилке и возвращался на старое место.

Когда рычащий огонь перекинулся за реку, Блю не пошевелился, страшась, что, сделав первый шаг, он рассыплется, как обуглившийся пень.

Здесь его и нашли люди, прятавшиеся от огня в убежище. Когда пожар ушел, они вылезли наружу и несколько минут стояли неподвижно, с ужасом разглядывая оставленные пожаром груды углей. Потом кинулись искать товарищей. Тут-то Пэдди и заметил недвижимую, закутанную в несколько одеял серую фигуру.

— Господи! Это, наверно, Блю!

Стив первым подбежал к нему. Он сбросил одеяла и обнял товарища.

— Я думал, ты сгорел, — сказал он, не скрывая слез.

— Я тоже, — глухо сказал Блю. — Я тоже так думал.

Он прижался к плечу Стива; его сотрясала мелкая дрожь.

— Чуть не сварился... вода в одеялах... кипяток... — Он с трудом держался на ногах.

Взяв его с двух сторон под руки, Стив и Пэдди спустились к реке. Здесь почти не было дыма, хотя чуть выше, там, где еще недавно стояли дома, тихо дотлевали груды углей.

— Посиди пока тут, — сказал Стив. — Нам надо разыскать остальных. С тобой-то все будет в порядке. Ты просто посиди здесь, отдышись.

Стив и Пэдди присоединились к остальным рабочим. Те продолжали искать товарищей. Слышались встревоженные крики:

— Где ты, Джо?..

— Фрэнк, отзовись!..

Через минуту-две раздались ответные возгласы, и несколько человек, пошатываясь, пробрались сквозь обуглившиеся кусты, которые еще час назад затеняли речку.

Некоторые шли сами, прижимая ладони к почерневшим, покрытым волдырями щекам. Других вели товарищи, потому что они не могли открыть обожженных едким дымом глаз. Из-под сомкнутых век сочились слезы. Одежда на всех была мокрой.

Они поднялись к лесопилке и остановились; несколько секунд две группы людей стояли, не шевелясь. В глазах тех, кто не ослеп от дыма, таилась тревога, сменявшаяся облегчением, когда они узнавали своих товарищей.

Потом оцепенение прошло, и люди бросились друг к другу. Смыкались в радостном рукопожатии ладони, щеки прижимались к щекам. Почти все плакали, и никто не стыдился слез. Слышались возгласы утешения и взаимной поддержки.

— Билл! Неужели это ты, Билл?

— Ты выдюжил, Тинни! Выдюжил, старый хрыч!

— Не бойся за свои глаза. Теперь есть такие специальные капли, и ты вылечишься.

— У меня все еще стоит в ушах рев...

— А где Сэмми? — спросил вдруг тот рабочий, которого Блю почти насильно прогнал к реке.

— Не знаю, — сказал Пэдди.— В убежище его не было.

— Он умер, — сказал Стив. — Я видел его труп — там, за лесопилкой. Он, наверно, потерял голову от страха.

Все замолчали.

— Только он? — спросил через несколько секунд машинист.

— Нет, еще Питерс и старик Болотник. Их захватило на груде опилок. — Стив нашел их, когда вылез из убежища.

— Господи Иисусе! — воскликнул машинист.

Они пошли к тому месту, где сидел Блю. Тот поднялся им навстречу. Ему уже удалось справиться со своей слабостью. Блю радостно пожимал руки товарищам. Потом шагнул к ослепшим рабочим и крепко обнял каждого.