Журнал «Вокруг Света» №04 за 1967 год

Вокруг Света

 

Атлас Ленина

Они стояли друг против друга на буром, пропитанном нефтью снегу — казачий офицер в длинной шинели и маленький, щуплый механик. Механик спокойно выдерживал настороженные взгляды столпившихся вокруг казаков.

— Так, говоришь, вся сгорит?

— Вся, вся, господин офицер, и быстренько так, ровно, никакого риску.

— Ну, валяй. Только смотри... — офицер кивнул, и несколько казаков пошли за механиком к резервуарам с нефтью.

Струя черного маслянистого дыма рванулась вверх, как только побежали по разлитой на земле тягучей жидкости оранжевые коптящие языки пламени. Столб дыма становился все выше и выше. Он изгибался, клубился на степном ветру.

— Красные!

Офицер вскинул бинокль. Бесцветный зимний горизонт как будто двигался, распадаясь на черные точки, их становилось все больше. И вот уже ясно видно: по заснеженной степи на дым занимающегося пожара скачут, спешат — шашки наголо — всадники.

— Опоздали, большевички. По коням! Теперь сама догорит.

Это было в январе 1920 года в прикаспийской степи. Именно сюда, в междуречье Урала и Эмбы, лежит маршрут нашего нового путешествия с атласом Ленина «Железные дороги России». Составители атласа не обозначили этих мест — здесь тогда не было железных дорог. В правом нижнем углу карты XIII рукой Владимира Ильича схематически нанесена река Урал в ее нижнем течении, вплоть до впадения в Каспий, и поставлены два кружочка — населенные пункты на берегах Урала. Против них надписи, тоже сделанные ленинской рукой: Гурьев, Гребенщиково.

Уездный городок и маленький казачий хутор на правом берегу Урала. Чем же привлекли они внимание Владимира Ильича?..

При взгляде на современную карту этих мест сразу бросаются в глаза многочисленные черные значки. Они рассеяны по междуречью Урала и Эмбы, забираются и за реку Урал, доходят почти до Волги. Нефть... Открытая еще в конце прошлого века, она к семнадцатому году добывалась здесь в немалых количествах.

Не связаны ли ленинские пометки с эмбенской нефтью?

— ...У нас не бывает заседания Совета Народных Комиссаров или Совета Обороны, где бы мы не делили последние миллионы пудов угля или нефти... когда все комиссары берут себе последние остатки и каждому не хватает, и надо решать: закрыть фабрики здесь или там, здесь оставить рабочих без работы или там,— мучительный вопрос...

Так говорил Владимир Ильич еще в мае 1919 года. Республика в то время была начисто отрезана от всех нефтяных бассейнов. Прорваться во что бы то ни стало к спасительным источникам тепла, света, машинного движения! Это становилось одной из насущных, первоочередных задач. В каком направлении сосредоточить усилия? Грозный? Баку? Нет, до них еще долог путь; барьерами на том пути стали деникинская «добровольческая армия», контрреволюционное казачество Кубани и Терека и, наконец, мусаватисты Азербайджана...

Ближе и реальней — Эмба. Колчаковская «империя» уже с грохотом разваливалась, и только уральская белоказачья армия закупоривала путь к нефти северо-восточного Прикаспия.

В Астрахань летит телеграмма, подписанная В.И. Лениным:

«Обсудите немедленно:

...нельзя ли завоевать устье Урала и Гурьева для взятия оттуда нефти, нужда в нефти отчаянная.

Все стремление направьте к быстрейшему получению нефти и телеграфируйте подробно».

И вот ленинский наказ выполнен.

В «Избранных произведениях» М.В. Фрунзе, в оперативных донесениях командующего Туркестанским фронтом читаем:

«Телеграмма. Председателю Совета Обороны тов. Ленину, № 104. 10 января 1920 года...

8 января нашей кавалерией заняты Доссорские промыслы и Большая Ракушечья пристань. Промыслы целы. Ракушечью пристань противник пытался поджечь, но огонь нашими частями потушен, по донесению начдива в Ракушечьей имеется около 12 миллионов пудов нефти».

Большая Ракушечья пристань... Судя по телеграмме, этот маленький поселок на берегу Каспийского моря был 8 января ареной событий значительных и драматических. Подробности этого забытого, но важного эпизода гражданской войны мне предстоит выяснить. Надо ехать в Ракушу...

В книге географа А. Замятина «По Уральской области», изданной в Петербурге в 1914 году. Большой Ракуше посвящено несколько страниц и фотографий. Маленький нефтеналивной порт, затерявшийся в приморской степи на пустынном, сплошь заросшем непролазными камышами, мелководном каспийском берегу, — такой была Ракуша в те годы. Здесь было два хозяина: «Эмба-Каспий» и Урало-Каспийское нефтяное общество.

Ровными рядами, как перед началом игры на клетчатой доске, выстроились гигантские белые шашки резервуаров. Из степей, с промыслов, два нефтепровода гнали в резервуары нефть. Отсюда нефть по мере надобности перекачивалась в нефтепровод, уложенный на замасленный дочерна помост. Помост шагал деревянными опорами вдаль к морскому горизонту, за девять километров, к глубинам, которые позволяли подойти нефтеналивным баржам. Плашкоуты со всякими грузами для «Эмбы—Каспия» причаливали в одной версте от берега к длинной узкой земляной насыпи, где ходили по рельсам вагонетки. Другой хозяин Ракуши — Урало-Каспийское общество — проложил рельсы прямо по прибрежному дну. Вагонетки из соленой воды выкатывали лошадьми.

— Ракуши уже давным-давно не существует, — сказали мне в гурьевском Управлении магистральными нефтепроводами. — Сейчас на том месте голая степь. Море ушло километров на пятьдесят, нефть стали по новому нефтепроводу на Орск качать... Резервуары, оборудование — все демонтировали и вывезли еще перед войной.

— А не знаете ли вы стариков, которые работали в Ракуше в девятнадцатом-двадаатом годах?

Стали вспоминать, звонить нефтяникам-пенсионерам. Десятки имен, десятки людей, живых и умерших...

Этот? Нет, он в Ракуше только в последние годы сторожем был, когда там никого уже не осталось.

А тот там не работал, он тогда на Макате ключником был.

Наконец удалось все же найти двоих — Сергея Петровича Кочнева, бывшего рабочего Ракушечьей пристани, и Петра Ивановича Агафонова, бывшего конника Чапаевской дивизии, красноармейца того самого полка, который освободил Большую Ракушу.

Их рассказы и позволили мне узнать, что же случилось на Большой Ракушечьей пристани в начале 1920 года.

Два года белоказачьей власти эмбенскую нефть по-прежнему выкачивали старые хозяева — «Уралка» (так называли рабочие английскую концессию — Урало-Каспийское нефтяное общество) и «Эмба — Каспий» братьев Нобель... Сергей Петрович Кочнев работал в «Уралке» и на всю свою долгую жизнь запомнил житье-бытье, которое выпало на его горемычную долю. Работали по двенадцати часов. Из густых зарослей камыша и травы белоголовника комариные тучи наползали на Ракушу; даже днем приходилось работать в сетках. Воды не было, ее в бочках с Урала привозили; на каждую семью летом, в самый лютый зной, только по ведру в день отпускали... Невысокий земляной вал, окружавший Ракушу, не спасал от наводнений в пору сильной моряны; и случалось, что ледяная каспийская вода, гонимая этим ветром, прорывалась в поселок вместе со льдом. Заливало так, что в домах рыба плавала, а нефтяники на работу на дощатых плотиках добирались...

Вместе с Сергеем Петровичем работал в Ракуше механиком перекачечной станции его старый приятель Александр Фомич Зяблицов. Невысокого роста, подвижной; борода такая густая, что, кажется, прямо из-под глаз росла. Человек он был замкнутый, разговоры вел только о деле; среди приятелей слыл непоколебимым трезвенником. Как и многие здешние рабочие, он был заядлым охотником, благо для охоты на пернатую дичь в первозданных камышовых дебрях было раздолье сказочное.

Уже перед новым, двадцатым годом управляющих, инженеров и старших мастеров стали выдувать из Ракуши ветры вплотную надвинувшихся военных событий. Выдувать на юг, в Закаспий, в мусаватистский Азербайджан. Рабочим стало ясно, что «царству» генерала Толстова приходит конец и что в последние свои часы белоказачье воинство способно на любое преступление.

Через несколько дней нагрянул в Ракушу — это было серым утром 8 января 1920 года — конный казачий взвод, которому генерал Толстое приказал во что бы то ни стало поджечь Ракушу и уничтожить все резервуары с нефтью.

Казаки спешились, загомонили: с какого конца поджигать? И в эту минуту к ним подошел Зяблицов.

— Господа, — начал он, поклонившись, — позвольте мне помочь вам. Иначе вы, незнакомые с устройством нефтехранения, непременно взлетите на воздух вместе с резервуарами...

Они стояли и смотрели в глаза друг другу — офицер, посланный уничтожить нефть, и бородатый рабочий, твердо решивший эту нефть спасти. Отец пятерых детей, он по своей доброй воле шел на смертельный риск...

Внешне Зяблицов был почтителен и даже угодлив. Отвечая на вопросы хмурого офицера, объяснял, что он здешний мастер, всю жизнь верой и правдой служил господам нефтепромышленникам и всегда был у них в почете и милости, что всей душой сочувствует борцам против большевиков. И поэтому он готов помочь уничтожить все ракушинские запасы, дабы ни одна капля нефти не досталась красным.

И Зяблицов предложил казакам свой план — выпустить из резервуаров по трубам всю нефть в низину за валом и там поджечь ее. Поколебавшись, казаки согласились. Действительно, кому хочется гореть в этом адском огне!

Несколько казаков вместе с Зяблицовым пошли от резервуара к резервуару. Мастер сначала тянул за какой-то трос, а потом начал отвинчивать задвижку. Нефть глухо заурчала в трубах.

— Пошла!.. Идем дальше!.. Торопиться надо... Не ровен час — красные нагрянут... За такие-то дела порубают нас всех без разговору!..

И казаки спешили к следующему резервуару.

Чтобы понять хитрость Зяблицова, необходимо знать некоторые технические подробности устройства резервуаров. Каждый из них имел специальную задвижку для спуска так называемой «подтоварной воды» — воды, которая в качестве примеси всегда присутствует в сырой нефти. Вода, жидкость более тяжелая, чем нефть, постепенно отстаивалась на дне резервуара, и время от времени ее выводили по специальным трубам за вал и сбрасывали прямо на землю. Кроме задвижек, на резервуарах стояли еще «хлопушки»-клапаны обратного действия, которые автоматически закрывали выход нефти под ее же собственной тяжестью... Александр Фомич одновременно оттягивал «хлопушку» и отвинчивал задвижку. А потом, когда казаки, ничего не смыслившие в устройстве резервуаров, отходили, успокоенные рокотом пошедшей по трубам нефти, Зяблицов незаметно отпускал трос, и «хлопушка» вновь закрывала резервуар.

Черная нефтяная вода и вслед за ней небольшое количество нефти хлынули из трубы на замерзшую землю. Офицер поднес спичку, и нефть вспыхнула. Густой дым стал клубами подниматься к небу. Если бы казаки пробыли в Ракушах еще полчаса, нефть в выводной трубе иссякла, и обман раскрылся бы перед ними. Но именно в этот момент на горизонте зачернела кавалерийская лава. 1-й кавалерийский полк 25-й Чапаевской дивизии обходил Ракушу с севера и востока...

Они спешили, погоняя измученных лошадей, голодные, усталые. Четыре месяца прошло с того страшного дня, 5 сентября 1919 года, когда погиб начдив Чапаев. Сегодня они шли вперед, преследуя по пятам уральских белоказаков.

В канун нового, двадцатого года командование 25-й Чапаевской дивизии, во главе которой стоял теперь Иван Кутяков, предоставило белоказакам последнюю возможность прекратить бессмысленное и кровопролитное сопротивление и добровольной сдачей заслужить прощение за все содеянное ими зло. На несколько дней фронт замер на рубеже южнее поселка Гребенщиково (того самого, который был отмечен Лениным в его атласе). Через парламентеров белым передали текст специального постановления Совнаркома, подписанного В.И. Лениным, «Об оказании помощи населению Уральской области...»

На второй день нового года генерал Толстое отверг советский призыв, и на рассвете 3 января Чапаевская дивизия начала последний бросок на юг, к Гурьеву, к нефти.

Главный удар наносила кавалерийская группа Ивана Бубенца, наступавшая по обоим берегам Урала.

Там, где десятилетия назад полыхал огонь гражданской войны, поднимаются сегодня все новые и новые нефтяные вышки, даруя людям богатства Каспия.

В армейском штабе ее называли «кинжалом дивизии».

Бывший чапаевский кавалерист Михаил Никифорович Чурсин, живущий ныне в Гурьеве, рассказывал мне о тех днях:

— Зима была снежная и морозная. В степи холода под сорок. Разуты, раздеты; на плечах — старье и на ногах — рванье, пообносились в походе-то. Помню, хочется слезть с коня, заскочить в избу погреться, а не могу: ноги вместо обуви кошмой обмотаны и в стремена вдеты; если спрыгнешь на снег — все раскрутится, босым останешься.

И так за себя... за умерших... за умирающих... слабых, — писал позднее в воспоминаниях бывший чапаевец Степан Хрипунов (его рукопись хранится в Гурьевском краеведческом музее), — день и ночь, день и ночь, без конца, без отдыха, полуголодные, вшивые. Спать приходилось по три-четыре часа в сутки с перерывами...»

В этих условиях чапаевцы прошли последние полтораста километров менее чем за три дня, и на рассвете 5 января 1920 года эскадрон Василия Беспалова первым вступил в Гурьев. И, не задерживаясь, бойцы 25-й устремились дальше на юго-восток, к нефтяным промыслам...

Итак, эмбенская нефть в наших руках.

Новая и не менее трудная задача — немедленно вывезти в центральные районы России уже добытую нефть. Как ее везти? Железных дорог нет, нефтепровода нет, шоссейных дорог нет, северный Каспий скован льдами, степи занесены снегом.

Еще до освобождения Гурьева и нефтепромыслов, 27 декабря 1919 года, по предложению В. И. Ленина в повестку дня заседания Совета Народных Комиссаров был включен пункт: «Вывоз гужом эмбенской нефти».

Академик И.М. Губкин вспоминал позднее об этих днях:

«Обычно нефть шла из Эмбенского района водным путем. Но как вывезти нефть зимой из пустынного края, где гуляли снежные бураны?

Вспомнили, что единственным транспортным средством в степях, засыпанных снегом, может быть только верблюд, а единственной посудой, в которую можно налить нефть, являлись 8—10-пудовые бочки. На каждого верблюда можно было нагрузить не более двух наполненных нефтью бочек, то есть около 16—20 пудов. Если бы удалось снарядить несколько караванов, то можно было бы вывезти в Уральск несколько сот тонн нефти и направить ее оттуда на помощь Москве.

Ленин одобрил этот план».

Бочки собирали где только возможно — даже с этим было трудно в те годы! Но их собрали, переправили на Эмбу. 15—20 тысяч пудов нефти — минимальная, но необходимая промышленности Москвы доза — были доставлены караванами по назначению.

Так был выполнен ленинский наказ. 15 марта 1920 года Владимир Ильич выступал с речью перед делегатами Всероссийского съезда рабочих водного транспорта.

— Все зависит, может быть, от топлива, — говорил он, — но положение с топливом теперь лучше, чем в прошлом году. Мы дров можем сплавить больше, если не допустим беспорядка. У нас во много раз дело обстоит лучше с нефтью, не говоря уже о том, что Грозный, наверное, в близком будущем будет в наших руках, и если это все-таки еще вопрос, то эмбенская промышленность в наших руках, а там от 10 до 14 миллионов пудов нефти сейчас уже имеются.

О дальнейших событиях, связанных с ленинскими пометками в атласе, я узнал из записок В.А. Радус-Зеньковича, работавшего в годы гражданской войны председателем Саратовского губернского исполкома и Реввоенсовета Поволжской армии. Старый коммунист вспоминал о том, как в конце девятнадцатого — начале двадцатого года был «поставлен в повестку дня» проект срочного строительства железной дороги от Гурьева через нефтепромыслы Доссор и Макат к тупиковой станции Александров-Гай (Алгай). Параллельно должен был протянуться нефтепровод.

«Владимир Ильич, — писал В.А. Радус-Зенькович, — вникая во все детали строительства дороги, дает ряд новых указаний. В телеграмме М.В. Фрунзе (Туркестанский фронт) указывалось, что к началу весенних работ по линии Алгай — Гребенщиково должны быть размещены для земляных работ 6 тысяч чернорабочих, на участке Гребенщиково — Эмба особое внимание обратить на доставку воды и хранение ее...»

Гребенщиково стало важным ориентиром: около этого хутора железная дорога и нефтепровод должны были пересечь реку Урал. Наверное, поэтому Владимир Ильич и нанес на карту железнодорожного атласа этот казачий хутор.

А вскоре стал доступен нефтяной Кавказ. Оттуда потянулись в центральную Россию составы с топливом. Проект дороги и нефтепровода на Александров-Гай потерял свое значение. Вместо них позднее проложили нефтепровод и железную дорогу от Эмбы в сторону промышленного Урала, на Орск и Оренбург.

Такова история, связанная еще с двумя пометками в атласе Ленина. История еще одной замечательной победы молодой республики. Победы в борьбе против интервенции и контрреволюции и s мирном хозяйственном строительстве.

Фото М. Грачева

А. Шамаро, наш спец. корр.

 

«И стон один, и клич: Россия!..»

Окончание. Начало в № 3

Цена молчания

Александра Пеева вводят в кабинет следователя. Голая, казарменного вида комната. Грязные, в потеках стены. Зарешеченное окно. Еще одна дверь. В нескольких метрах от стола привинченный к полу табурет. Впрочем, обстановка знакомая: как адвокат, он не раз бывал на свиданиях с подзащитными в подобных кабинетах. Только вот вторая дверь... Это непривычно. Куда она ведет?..

За столом — следователь в военной форме, в чине штабс-капитана. У окна — еще двое. С одним он, кажется, знаком: командующий Первой армией генерал Кочо Стоянов. Второй, полковник — мрачная личность. Тяжелые плечи, длинные, как у гориллы, руки. Из-под густых бровей — угрюмый взгляд.

— Прошу садиться, — приглашает генерал Стоянов.

Адвокат внимательно смотрит на него. Голос молодого генерала ровен, манеры сдержанны. Конечно, рисуется, позер.

Пеев садится. Все молчат.

Следователь поворачивает рефлектор лампы, и на Пеева падает яркий пучок света. Полоса света отделяет его от остальных в этой комнате. Они как бы стушевываются в полумраке.

Только голос Стоянова от черного окна:

— Кажется, я имею честь быть с вами знакомым, господин Пеев. Это поможет нам найти общий язык. Итак...

Александр Пеев молчит. Свет бьет прямо в глаза, выжимая слезы. Он опускает веки.

— Итак, прошу вас, ничего не утаивая, рассказать

о своей деятельности.

Арестованный молчит.

— В данной ситуации молчать неразумно, — в голосе Стоянова легкая насмешка. — Мы все знаем. И о вашей коммунистической деятельности в Карловской околии и о поездке в Советскую Россию. И о том, чем вы занимались до сегодняшнего дня. В последнем нам неоценимо помогла обнаруженная на вашем столе книжка «Бай Ганю». Она служила кодом, не так ли? С ее помощью мы прочли и радиограмму, которую вы не успели дешифровать.

Генерал наблюдает, какое впечатление произвели на арестованного эти слова. Лицо Пеева побледнело. На виске напряженней запульсировала жилка.

— Итак, вы — коммунист, руководитель тайной резидентуры, работали на советскую разведку... Прошу не тратить времени на экскурсы в историю, к этому мы еще вернемся. Прежде всего: состав группы, источники информации, шифр, цели, поставленные перед вами Москвой.

— Пожалуйста, отведите в сторону лампу.

Стоянов делает знак капитану. Тот опускает рефлектор. Фигуры присутствующих снова объемно проступают на фоне зарешеченного окна и грязных стен.

— Цель передо мной стояла одна, — медленно выговаривает Александр Пеев. — Надеюсь, господа, вам известны эти строки:

По всей Болгарии сейчас.

Одно лишь слово есть у нас,

И стон один, и клич: Россия!..

— Хватит дурака валять! — рявкает полковник.

— Не надо горячиться, — сдерживает его Стоянов. — Если не ошибаюсь, это из Ивана Вазова. Продолжайте.

— К этим словам трудно что-нибудь добавить. История нашей родины в прошлом и, я убежден, в будущем кровно слита с Россией. Поэтому я делал все, что мог, чтобы предотвратить катастрофу.

— Что именно?

— Не позволить царю Борису втянуть Болгарию в войну с Россией и помочь России победить фашистскую Германию.

— Дальше!

— Все. Я сказал все, что считал нужным. Больше не скажу ни слова.

— Вы уверены в этом?

Наступила пауза. Стоянов подошел вплотную к Пееву. Посмотрел на него в упор. Заложил руки за спину.

— Что ж, господин адвокат... — Он помедлил.— Прошу вас пройти туда.

Он кивнул на дверь в боковой стене, рядом со столом.

Пеев встал. Сейчас свет падал на лицо молодого генерала. Адвокат увидел, как помутнели глаза Стоянова, затрепетали ноздри. От недавней «интеллигентности» не осталось и следа.

— А вы пока займитесь радистом, — приказал он капитану, переступая порог.

Радиста Емила Попова привести на допрос не смогли. Брошенный сразу же после ареста в камеру, он разломал жестяную кружку и перерезал на обеих руках вены. Охрана спохватилась, Попова отнесли в тюремный лазарет. Врач заверил, что арестованный выживет. Но он потерял много крови и теперь был в глубоком беспамятстве.

Арестованные одновременно с Поповым и Пеевым их жены, железнодорожный рабочий Тодор Василев, писарь штаба военного округа Иван Владков и еще несколько человек, несмотря на допросы и пытки, отрицали свою связь с подпольной разведывательной организацией.

Однако такая организация существовала. Об этом свидетельствовали те несколько радиограмм, которые удалось записать службе перехвата, а затем и расшифровать с помощью кодовой книги — повести «Бай Ганю». Ключом к расшифровке действительно послужил листок, обнаруженный в момент ареста на столе Александра Пеева.

Генерал Кочо Стоянов внимательно, слово за словом вчитывался в тексты радиограмм.

В той, что была найдена в кабинете адвоката — она получена из Москвы, — говорилось: «Донесение о планах германского командования чрезвычайно ценное. Объявляю благодарность Журину. Желаю дальнейших успехов. Сокол».

Уже этот текст настораживал. Планы германского командования? Благодарность Москвы?

Следующие радиограммы ввергли генерала в смятение. Их было всего около десятка, перехваченных с первых чисел апреля по шестнадцатое включительно. Однако в них содержалось огромное количество самой разнообразной и строго секретной информации: о продвижении воинских эшелонов через Софийский железнодорожный узел; о состоянии подвижного состава и путей; о дислокации германских войск на Черноморском побережье и выходе в море военных кораблей с баз Бургаса и Варны; о переброске германских дивизий из Греции на Восточный фронт; об отношениях Германии с Турцией...

Особенно озадачили Стоянова три радиограммы. Первая — с донесением из самой Германии. «В Магдебурге, в зоне среднегерманского канала, расположены крупные склады продовольствия и горючего»; эта была передана накануне ареста Попова. «Донесение Журина. Военный министр Михов сообщил членам совета, что во время посещения им главной штаб-квартиры Гитлера на Восточном фронте фюрер лично рассказал о подготовке небывалой по своим масштабам стратегической наступательной операции, которая начнется в середине лета. Танковые соединения Гудериана и Гота нанесут удар на центральном секторе фронта. К тому времени войска будут оснащены новым оружием. Детали плана уточняются». Это донесение было передано в Москву в самом начале апреля. И третье: «Журин сообщил, что царь Борис в сопровождении начальника генерального штаба Лукаша посетил ставку Гитлера. Подробности следуют». Радиограмма датирована пятнадцатым апреля — накануне ареста. Именно в тот день царь и генерал Лукаш вернулись из Германии. Значит...

Значит, подпольная организация располагает огромными связями, охватывающими не только военный аппарат, но даже самые приближенные к царю круги. И это донесения за неполные две недели. А что содержалось в предыдущих радиограммах? Как давно уже действует в Софии разведгруппа?

Но самое главное: откуда она получает информацию? О железнодорожных перевозках — возможно, от рабочего Василева. О передвижении войск — от писаря Владкова. Но остальное? Из самого рейха, из дворца? И прежде всего: кто такой этот «Журин», сообщивший факты, которые представляют особую государственную тайну?

К сожалению, размышляет генерал, доктор Делиус оказался прав: арестованные молчат. Радист в лазарете еще не пришел в себя. И с адвокатом они тогда перестарались — он тоже не скоро поднимется на ноги...

— Доктор Делиус! — войдя в комнату, доложил адъютант.

— Проси.

Стоянов провел ладонью по лицу, сгоняя оцепенение. Застегнул воротник кителя.

— Какие новости? — спросил абверовец, располагаясь в кресле и доставая неизменный мундштук.

— Все в порядке. Группа обезврежена. Рация прекратила работу.

— Та-ак... — многозначительно протянул доктор. — А кто такой Журин?

Из-за толстых стекол очков глаза Отто Делиуса смотрели на генерала холодно.

«Все знает! — с раздражением подумал Стоянов. — И получает все из первых рук. Кто работает на него? Недев? Или этот прохвост-следователь?..» Впрочем, возмущаться бессмысленно: Стоянову известно, что и за ним самим гестапо и абвер установили слежку...

— Кто такой Журин, мы пока еще не знаем, —

ответил он.

— Не знаете? С-союзнички, нечего сказать! А вы знаете, что этот мифический «Журин» выдал противнику?

Стоянов никогда прежде не слышал от абверовца такого тона. В нем звучали злоба и презрение. «Как он смеет! Он ниже меня по чину!..» Но генерал охладил свой гнев: доктор Делиус — немец, представитель начальника гитлеровского абвера. И ссориться с ним неблагоразумно.

Делиус резко поднялся, подошел к Стоянову. Щеки его были густо напудрены и надушены. Под слоем пудры кожа в сети мелких дряблых морщин — как туалетная бумага.

— Хороши! Болтуны! И ваш министр и ваши члены военного совета! — гневно продолжал он. — Выдать операцию, подготовка которой требует всех усилий рейха!..

Делиус остановился.

— У нас за такой просчет начальник контрразведки получил бы пулю в затылок... Не представляю, что скажут в Берлине.

Он снова помедлил. Потом, еще ближе подойдя к Стоянову, тихо проговорил:

— Об этой радиограмме Журина я докладывать адмиралу Канарису не буду. А вам рекомендую из дела ее изъять — и помалкивать.

«Струсил! — догадался Кочо. — Своя шкура дороже. Ну что ж... Устраивает. Ты теперь у меня в руках!..»

— Согласен, — ответил он.

— Сейчас главное — Журин, — снова взялся за мундштук Делиус и «великодушно» поделил ответственность: — Мы оба недооценили значение этой разведгруппы.

Экстренное совещание

Рано утром 18 апреля члены высшего военного совета были подняты с постелей телефонными звонками своих адъютантов:

— Министр вызывает на экстренное совещание!

Утро было солнечное. По тротуарам, расталкивая прохожих, неслись мальчишки с утренними выпусками «Слово», «Зора», «Днес».

Они пронзительно кричали:

«Налет на заводы Шкода в Чехословакии!», «Монтгомери готовит атаку на Роммеля!»

Генералы собрались е зале, ожидая министра. В образовавшихся группках строили предположения: «Видимо, связано с ростом дезертирства...», «Вчера я был у министра, он был очень озабочен: греческие партизаны активизируются...», «Да нет же, господа! Царь возвратился из Берлина. Я слышал: Гитлер настаивает, чтобы мы послали дивизии на Восточный фронт...»

Министр Михов вошел, как всегда, стремительно. Одновременно с ним из дверей кабинета появились генерал Кочо Стоянов и доктор Делиус.

— Господа! — заторопился Михов, не дожидаясь, когда перестанут скрипеть кресла. — Генерал Стоянов должен сообщить вам нечто чрезвычайное. Прошу!

Кочо встал, неторопливо оглядел лица присутствующих: «Кто из них?» — и без предисловий начал:

— В Софии с помощью немецкой военной разведки раскрыта советская радиофицированная резидентура. Ее руководитель — известный столичный адвокат Александр Пеев.

По залу прошел шумок: многие знали адвоката или по крайней мере слышали о нем.

— Перехвачены радиограммы. Они свидетельствуют, что резидентура располагала широкой сетью информаторов. Возможно, что Александр Пеев, как бывший офицер, использовал свои знакомства и в военных кругах...

Стоянов зачитал некоторые радиограммы, однако ни словом не упомянул о донесении, раскрывающем замысел немецкого наступления, и об ответе на него из Москвы. Докладывая, он продолжал разглядывать членов совета. «Кто?»

Он закончил доклад, помедлил и сказал:

— Наиболее ценные сведения поставлял Пееву некто по кличке «Журин»...

Ни одно лицо не дрогнуло, никто не заерзал. «Нет, не может быть, чтобы кто-то из этих генералов...»

— У нас есть все возможности, чтобы обнаружить эту личность в самое ближайшее время!

Кочо сел. Министр повторил, что он чрезвычайно обеспокоен этим известием и в то же время глубоко благодарен немецким друзьям за сотрудничество (поклон в сторону доктора Делиуса).

— Приказываю каждому члену высшего совета проверить в своем управлении, штабе и отделе все возможные каналы утечки военной информации, — сказал Михов. — Враги трона и государства должны быть обезврежены.

На этом заседание закончилось.

Александр Пеев и Никифор Никифоров

Генерал Никифор Никифоров узнал об аресте адвоката в первый же вечер, 16 апреля.

Жена Пеева Елисавета — ее арестовали вместе с мужем — упросила, чтобы разрешили захватить с собой вещи. Возвращаясь в перевернутую вверх дном квартиру, она столкнулась на лестнице с соседом, с которым дружили Пеевы. Шепнула:

— Площадь Райко, дом генерала Никифорова. Скажите ему, что мы все арестованы.

Никифоров и Пеев познакомились сорок лет назад, в стенах юнкерского училища.

В роду Никифоровых, людей «военной косточки», незыблемой традицией была любовь к России. Это были годы первой русской революции 1905 года, нашедшей отклик и в среде болгарской интеллигенции, у молодежи. Даже в стенах царского военного училища образовался тайный социалистический кружок. В него вошли одиннадцать юнкеров. В их числе Никифор Никифоров. Руководителем кружка стал Александр Пеев, весьма образованный, начитанный юноша, страстно увлеченный революционными идеями.

Общность интересов проявилась и в том, что оба — Никифор и Александр — поступили на юридический факультет. Никифоров начал к тому же работать репортером в газете «Комбана» («Колокол») — левом издании антимонархического направления. А Пеев все свободное время стал отдавать социалистическим кружкам, марксистской литературе.

Началась Балканская война. Оба оказались на одном участке фронта. Оба были награждены «крестами за храбрость» и повышены в чинах. За Балканской последовала первая мировая война. И снова бои, чины, «кресты за храбрость»... Волей своих правителей, вопреки чувствам народа Болгария в первой мировой войне выступила на стороне Германии, против России. Война окончилась для страны поражением и позором...

После войны, оставив службу, Никифоров и Пеев завершили юридическое образование. Александр стал адвокатом и профессионалом-революционером. Никифор же вернулся в армию и начал быстро продвигаться по служебной лестнице: военный прокурор в Софии, председатель военного суда в Русе, председатель высшего военного кассационного суда...

Он оказался талантливым юристом, энергичным и исполнительным. За два года до начала второй мировой войны был произведен в чин генерала и назначен начальником судебного отдела военного министерства и членом высшего военного совета.

С семейством Пеевых Никифоровы поддерживали дружбу. Александр Пеев стал известным столичным адвокатом. А второй стороной его жизни, если она и существовала, Никифоров предпочитал не интересоваться.

Но вот наступил 1941 год. Гитлеровское командование начало срочно перебрасывать войска через Румынию к рубежам Болгарии. Одновременно в стране начались повальные аресты коммунистов, разгон прогрессивных организаций.

3 марта Никифоровы нанесли визит Пеевым. Женщины остались в гостиной, а мужья уединились в кабинете, заставленном шкафами красного дерева.

Закурили. Молчали. О безделицах говорить не хотелось. А о главном — о том, что тревожило... Давненько они не говорили по душам.

Первым прервал молчание Александр. Он подошел к полке, вынул томик в сафьяновом переплете. Перелистал.

— Слушай:

Россия! Свято нам оно.

То имя милое, родное.

Оно, во мраке огневое.

Для нас надеждою полно...

Это не только романтические мечтания, но и возможность помочь родине, — продолжил Пеев. — Мы давно с тобой не говорили откровенно, Никифор... Скажи: как ты относишься к тому, что войска Гитлера в Софии? Ты хочешь, чтобы Болгария вместе с Германией начала войну против России? Ответь честно — или лучше ничего не говори. Никифоров задумался. Потом сказал:

— Я отвечу, Сашо... Присоединение Болгарии к фашистской оси — преступление против нашего народа, против всего славянства. Война же против России приведет Болгарию к третьей национальной катастрофе — более страшной, чем две пережитые.

— Я был уверен, что ты ответишь именно так,— кивнул адвокат. — И я уверен, ты понимаешь: именно планами нападения на Советский Союз продиктована политика Гитлера на Балканах. Фюрер готовит себе выгодный плацдарм.

— Пожалуй, так.

— А теперь самое главное, — Александр Пеев оглянулся, как бы проверяя, нет ли кого-нибудь еще в комнате. — Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы расстроить планы Гитлера и царя Бориса.

— Но как?

— По крайней мере держать Советский Союз в курсе всех военно-политических событий, которые происходят в Болгарии. Прежде всего — знать все о происках фашистской Германии.

— Но как это сделать? — повторил Никифоров.

— Убежден, что ты будешь с нами... Слушай: я поддерживаю прямую связь с генеральным штабом Красной Армии.

— Ты — советский разведчик?

— Да. Потому, что я сын Болгарии.

Генерал Никифоров без колебаний согласился помогать Александру Пееву. Никифоров понимал: от его решения зависит положение в обществе, карьера, благополучие семьи, сама его жизнь. Но что значит все это по сравнению с судьбой родины? Он солдат. Не царя, а отечества...

Знание обстановки, участие в заседаниях высшего военного совета, обширные связи среди генералитета и во дворце помогали ему быстро находить ответы на вопросы, которые интересовали Пеева. Суть их сводилась к следующему: болгаро-немецкое военное сотрудничество; передвижение немецких войск в Болгарии и на всем Балканском полуострове; правительственные переговоры с Берлином; планы царя в связи с присоединением Болгарии к пакту агрессивных держав...

Пеев и Никифоров встречались, как и прежде, нечасто. Обычно вроде бы случайно за столиком сладкарницы на углу у городского сада или во время прогулок по городу. Иногда Пеев являлся прямо в служебный кабинет генерала в судебном отделе: адвокат пришел по делу своих подопечных. В наиболее срочных случаях использовали в качестве связных своих жен, а также жену радиста Попова — Белину.

Вскоре Пеев сказал Никифорову, что Центр утвердил его членом группы. Отныне его псевдоним — «Журин».

13 июня 1941 года генерал Никифоров явился на доклад к министру.

— Придется вам подождать, — остановил его в приемной адъютант. — У министра германский посланник Бекерле.

Наконец дверь кабинета распахнулась. Министр проводил посланника до самой машины. Вернулся, пригласил Никифорова. Его доклад слушал рассеянно. Лицо его было озабоченным. Прервал на полуслове:

— Все это малозначительно. Приближаются куда более важные события, они потребуют от нас удесятеренной энергии.

— Какие события? — стараясь не проявлять чрезмерного интереса, спросил Никифоров.

— Только что Бекерле сообщил мне решение фюрера: Германия начнет войну против России в конце этого месяца.

Министр встал из-за стола, нервно заходил по кабинету.

— Все приготовления завершены. Нападение будет совершено по линии сухопутной границы, а также с воздуха и с моря...

Министр перевел дыхание и бодро добавил:

— Фюрер убежден, что это будет блицкриг.

Война должна завершиться полной победой за три недели.

Он замолчал. И вдруг спохватился:

— Вы понимаете: это сугубо секретная информация. Но я так взволнован, что не мог не поделиться с вами!

В тот же вечер станция на улице Царя Самуила вышла в эфир по запасному, аварийному каналу связи:

«Журин сообщает: по сведениям, полученным непосредственно от военного министра, Германия в конце месяца совершит нападение на Советский Союз. Все приготовления завершены. Нападение произойдет...»

«Разрешите представить: товарищ Журин!..»

28 апреля 1943 года, поздно вечером, генерал Никифоров был срочно вызван в министерство.

В голосе дежурного офицера, хотя и звучал он с обычной почтительностью, Никифорову почудилось что-то недоброе. Предчувствие? Возможно. Но не только... Он понял, что кольцо смыкается, когда услышал в зале высшего военного совета произнесенное Кочо Стояновым имя «Журин». До того момента псевдоним Никифорова был известен в Софии только ему самому и Пееву. Отныне известен и врагам.

От дома генерала до военного министерства было недалеко. Обычно он проделывал этот путь пешком. На этот раз Никифоров вызвал машину. Приказал шоферу сделать большой круг по городу — и не гнать.

Черный «мерседес» генерала неторопливо плыл по улицам вечерней Софии. В толпе много военных. Много немцев. То и дело попадаются на костылях.

В зеркальце, прикрепленном над ветровым стеклом, Никифоров увидел отражение машины с притушенными фарами: она следовала за его «мерседесом». «Следят?.. Может быть, — с неожиданным для себя спокойствием подумал Никифоров.— Я сам выбрал свой путь. Да и успел не так уж мало за эти два года...»

Он стал припоминать.

Сразу же после нападения Германии на Советский Союз Центр поставил перед разведгруппой в Софии задачу: «Выяснить, намерено ли болгарское правительство вступить в войну на стороне фашистской Германии». Как получить ответ на этот вопрос? Газеты были заполнены барабанным боем, восторженной трескотней во славу германских «братьев». Что это, психологическая подготовка накануне решения?

Генерал Никифоров внимательно слушал, что говорят на заседаниях высшего совета. Наводил разговор на эту, тему, беседуя с начальником генерального штаба Лукашем, с военным министром... Пытался не только выведать, но и определенным образом повлиять на это решение. Он намекал членам совета, сообщал в докладах министру, что по многочисленным сведениям, стекающимся в судебный отдел, в армии чрезвычайно широко распространены антигерманские настроения, большинство солдат и офицеров против войны с Россией. И если будет принято опрометчивое решение, не избежать массового дезертирства, перехода частей на сторону русских и даже бунта в армии.

Никифоров не преувеличивал. Действительно, болгарские коммунисты пользовались большим влиянием в армии и лозунг «Ни одного солдата на Восточный фронт!» получил в полках и дивизиях самое горячее одобрение.

Но все же решающее слово оставалось за царем Борисом. Он мог, не посчитавшись ни с чем, ввергнуть страну в войну. Никифоров наведался к давнему своему знакомому, советнику царя Любомиру Люльчеву. Это была своеобразная личность — мистик, астролог, хиромант. Он имел на царя Бориса такое же влияние, как Распутин на русского царя. Борис прислушивался к его словам больше, чем к советам министров и генералов.

Как бы между прочим Никифоров постарался внушить Люльчеву свои опасения за состояние в армии, если царь необдуманно решится... и так далее и тому подобное. При следующей встрече советник сказал Никифорову, что Борис решил подождать со вступлением в войну — по крайней мере до того момента, когда немцы захватят Москву. На заседании высшего военного совета была подтверждена «воля монарха».

В тот же день Попов передал в Центр окончательный ответ на вопрос Москвы. Советское командование в ответной радиограмме выразило разведчикам благодарность.

Новое задание: не собирается ли Германия, используя свои войска в Болгарии, совершить нападение на Турцию, чтобы затем нанести удар во фланг Красной Армии — по Закавказью?

Как получить ответ? Никифоров решил, что прежде всего надо выяснить, не сосредоточиваются ли немецкие дивизии на болгаро-турецкой границе. Во время очередного доклада министру Никифоров сказал, что уже давно пора проинспектировать военные гарнизоны Пловдива, Сливена, Деде-Агача, Харманли. На турецкой границе не очень спокойно, а в тех гарнизонах члены высшего совета не бывали давненько.

— Вот и поезжай сам, — ответил Михов.

Больше недели «мерседес» Никифорова колесил вдоль границы. Ни на одном из участков генерал не обнаружил немецких частей. Проверил наблюдения в беседах с генералами, с высшими гитлеровскими офицерами в Софии. И вот уже группа Пеева с полной уверенностью сообщает в Центр, что Германия, по крайней мере осенью сорок первого года, на Турцию не нападет.

— В Центре высоко оценивают твою работу, — после очередного радиосеанса сказал Никифорову Пеев. — Просят узнать: не согласишься ли ты стать моим заместителем?

— Вряд ли это целесообразно, Сашо... — подумав, ответил генерал. — Я и "без того делаю все, что могу.

— Но тогда ты сможешь делать больше. Сможешь распределять общие усилия наших товарищей. Твой опыт, опыт военного и политика, очень пригодится для нашего общего дела.

— Разве мы работаем не вдвоем? — удивился Никифоров.

Александр усмехнулся:

— Вояки-одиночки? Нет...

Никифоров несколько дней обдумывал предложение. В конце концов согласился.

Став заместителем командира группы, он смог представить себе все масштабы тайной деятельности этой подпольной организации. Он познакомился с радистом Емилом Поповым, о существовании которого раньше только догадывался.

Он узнал, как много ценного сообщает скромный писарь штаба округа Иван Владков. Сведения Владков а дополнял железнодорожный рабочий Тодор Василев. Из Германии регулярно поступали письма от Александра Георгиева. Этот крупный банковский чиновник был направлен министерством финансов на стажировку. Находясь в самом логове фашизма, он добывал информацию о мобилизации населения вермахтом, о формировании новых частей и передвижении их на Восток, о расположении военных заводов, баз и складов. Кроме того, в группу Пеева входили Борис Белински, ассистент физико-математического факультета Софийского университета, радиотехники братья Джековы — Иван и Борис...

Все собранные ими важнейшие секретные сведения стекались к Александру Пееву. За два года группа передала в Центр почти четыреста радиограмм. Они, представители рабочего класса, крестьянства, интеллигенции, военных кругов, в миниатюре как бы представляли все слои населения Болгарии. Они все объединились в общей борьбе против фашизма, за освобождение своей родины. И объединило их одно — непреклонная вера, что иного пути нет. Они готовы были отдать жизнь в этой борьбе.

...И вот теперь генерал Никифоров срочно вызван в министерство. Зачем?..

«Мерседес» остановился у подъезда. Шофер распахнул дверцу. Солдат у входа взял на караул. Адъютант в вестибюле подхватил плащ.

В коридорах в этот поздний час было пусто и тихо. Только охрана и дежурные офицеры.

Никифоров неторопливо, чувствуя одышку, поднялся на второй этаж. Вот и кабинет Михова.

Он распахнул дверь. В кабинете — министр, генерал Стоянов и полковник Недев.

— Заждались, — мрачно проговорил Михов, поднимаясь из-за стола.

А Кочо Стоянов артистическим жестом вскинул руку:

— Разрешите представить, господа — он показал на Никифорова. — Товарищ Журин!..

Побег

Радист Емил Попов поправлялся медленно, тяжело. У койки в тюремном лазарете круглосуточно дежурили надзиратели.

Едва он оказался в силах встать на ноги, его повели на допрос.

— Никого, кроме Пеева, не знаю... О чем говорилось в радиограммах, не знаю... Шифра незнаю... Я только передавал... Согласился за деньги, потому что был безработным, семья умирала с голоду...

Капитан, следователь по делу группы Пеева, не очень настаивал на выяснении истины: то ли он опасался, что этот еле живой, сжигаемый туберкулезом и израненный арестант не выдержит пыток, то ли ответы Попова потеряли для него ценность — к тому времени шифр был разгадан, радиограммы дешифрованы и большинство членов группы арестовано. Радист ему был нужен для других целей.

Емила привезли на тихую улицу недалеко от центра. Серое многоэтажное здание. Охрана у подъезда и у ворот. Этаж. Еще этаж... Подниматься по лестнице Попову было тяжело. Останавливался, судорожно переводил дыхание. В комнате под самой крышей — рации, панели приборов. Понял: станция перехвата.

— Приготовься. Через полчаса выйдешь в эфир.

Перед ним положили лист с пятизначными группами цифр. Назвали позывные. Емил понял: это его станция. Он превосходно знал свой шифр. Пробежав глазами по столбцам цифр на листке, прочитал фальшивое донесение... Ясно. Его хотят использовать в «радиоигре» — с его помощью выведать у Центра какие-то важные сведения о других подпольщиках в Софии, а заодно и ввести в заблуждение советское командование.

Емил, замедляя движения, будто бы собрав все силы, опробовал станцию. Когда подошло назначенное время — по обычному его расписанию, — начал медленно, с паузами, отстукивать ключом:

— ВМП... ВМП...

Владимир Понизовский Рисунки Д. Голяховской

 

Брак по...

- масайски

- моси

- арабски

- баварски

- японски

- ацтекски

Каждый день, а может и каждый час (такой статистики просто нет), справляются на земле десятки, сотни, тысячи свадеб. В каждой стране они разные, освященные своими, не похожими ни на какие другие, обычаями. Но хотя обычаи и обряды эти самые разные, все же в одном свадьбы схожи: у всех народов брак — светлый, радостный праздник.

Конечно, всех свадебных обычаев нам не перечесть, а потому мы расскажем сегодня лишь о некоторых из них, дошедших до наших дней с давних лет...

Молодой масаи убил своего первого льва в тринадцать лет, в семнадцать — к моменту посвящения в воины — на его шесте колыхались три львиные гривы. В последнем сафари он совершил поступок, достойный настоящего воина: схватил льва за хвост и держал его до тех пор, пока с ним не разделались подоспевшие охотники, вооруженные копьями и мечами. Тот, кто совершит такой подвиг четыре раза, награждается титулом меломбуки. Сегодня нашему герою исполнилось семнадцать, и, удостоившись первой из четырех насечек меломбуки, он стал мораном — бойцом первой оборонительной линии.

...Красавице нет еще тринадцати, она еще не прошла обряда посвящения, после которого ее будут считать невестой, но она очень любит молодого морана и ждет не дождется того времени, когда он набросит ей на шею боевой пояс и скажет: «Будешь моей женой». А как того требуют правила, она для приличия станет вырываться и плакать, хотя всем давно известно, как она его любит и ждет...

Ну что ж, прощай, моран, уходи в саванну, защищай стада! Если станешь меломбуки — слава тебе! А не станешь, я все равно не разлюблю тебя.

Моси живут на севере Верхней Вольты, у них есть король (меро-набо), живущий в столице — городе Уагадугу.

День в королевстве начинается так. Из дверей дворца выходит шумная толпа королевских сановников, министров, советников, слуг и направляется к стоящему наготове, в праздничном уборе коню. Все рыдают, размахивают руками, уговаривают короля. «Уходи, уходи, уходи!» — качает головой печальный король и направляется к лошади. Он твердо решил покинуть дворец, чтобы объехать всю страну и найти себе невесту. «Нет, нет, король! Путь так далек, песок так бел, а солнце так ярко — ты ослепнешь!» — «Уходи, уходи, уходи! — качает головой печальный король. — У моего отца было 300 жен...» — «А может, лучше завтра, король?» — вопрошает тогда ближайший советник, балум-наба. Он всегда говорит только эту одну-единственную фразу: «А может, лучше завтра, король?» — «Завтра?» — с сомнением спрашивает король и... остается.

Меро-набо давно женат, и его единственная жена окончила Оксфорд, но древняя традиция требует соблюдения «брачного ритуала». А потому каждый день короля будет ждать оседланный конь.

И эту шутливую свадьбу устроили для туристов-охотников мужчины одного из кочевых племен неподалеку от Александрии. В пять часов вечера мужчины разожгли костры, притащили освежеванных баранов, рис, чай, черный кофе, лепешки, пригласили четырех музыкантов и двух танцовщиц, и праздник начался. Гремели глиняные барабаны, обтянутые козлиной кожей, — чтобы звук их был звонче, кожу смазали маслом и подержали над жаровней с углями, — пятиструнные арабские мандолины и флейты вели мелодию. Музыканты и танцовщицы сменяли друг друга, им помогали гости и хозяева; «жених» с тросточкой, заменявшей ему копье, и «невеста» несколько раз исполнили традиционный танец.

Шутливая свадьба закончилась неожиданно. К полудню следующего дня глава племени влюбился в молодую танцовщицу и предложил ей стать женой. Начались приготовления к настоящей свадьбе. Конечно, все обычаи обязательно будут соблюдены. На этот раз — всерьез.

Бум!.. Бум!..— раздались выстрелы, страшный грохот ворвался в окна и двери. «Заряжай!» — понеслась вслед команда, и снова прогремел свадебный залп. Друзья и родственники новобрачных — а это чуть ли не все село! — не жалели пороху, чтоб выстрелами разбудить молодоженов. Но что это было за оружие! Старинные, заржавленные кремневые ружья, пистолеты с деревянными ручками, какие-то куски дерева с высверленными «стволами», настоящие, притащенные из замка мортиры, грозящие разорваться от первого же выстрела.

Так проходит один из четырех свадебных дней в горной Баварии. «Польтерабенд» — вечер перед свадьбой — невеста справляет в своем доме с подругами, жених — у себя с друзьями. Пьют, едят, бьют посуду «на счастье». Перед самой свадьбой невесту прячут от жениха, который в сопровождении своих товарищей должен разыскать ее. Впрочем, на это решается только тот, кто заранее уверен в успехе, иначе ему не спастись от насмешек. Часто после долгих поисков жених находит одетую «под невесту» старуху или же ряженый чурбан.

В горных баварских деревнях, в австрийском Тироле и соседних районах Швейцарии до сих пор сохранились шутливые обычаи и обряды, уходящие корнями в глубокую старину. Так во время весенних праздников молодой человек выбирает девушку, которая в течение года считается его партнершей в танцах. Часто эти танцы заканчиваются браком и той шумной «свадебной» пальбой, с которой мы начали рассказ.

— Я проиграл новогоднее «тако», зато нашел красивую жену,— потом не раз говорил он своим друзьям.

Вот как это все произошло. Его «тако» — большой, с перьями и трещотками воздушный змей — был срезан вертким «таком противника и оттащен в сторону на буксире. Когда Он подошел к «скамье» проигравших. Она уже сидела там после проигрыша партии «ханэ-цуким (японский вариант игры в волан). По правилам этой игры за каждый промах на лицо ставится пятнышко туши, и на ее овальном личике — «урид-зангаом («дынное семечко» — говорят о таких лицах японцы) места для новых «проигрышей» уже не оставалось. От смущения Она спрятала лицо в ладонях...

Они вместе ушли с праздника. Потом часто встречались. Затем кто-то из соседей видел Ее в октябре у храма Идузумо, и всем, даже Ему, стало ясно: пора делать предложение. Тут не было никакой кабалистики: просто издревле японцы считают, что женитьбу организуют боги «ками», а в октябре «ками» со всей страны слетаются в храме Идузумо, и тогда в этот храм из самых дальних уголков добираются влюбленные, чтобы принести молитву о счастливом браке. Девушки пишут имя любимого рядом со своим на кусочке рисовой бумаги и привязывают при помощи мизинца и указательного пальца «свадебное послание» к деревянной решетке у входа в храм или к ветвям деревьев, растущих вокруг него. Теперь молитва будет услышана, теперь свадьба обязательно состоится.

...Их свадьба была назначена на самый счастливый день недели— «тайан». По древнему обычаю новобрачные откушали зажаренную до черноты водяную ящерицу. Поверье говорит, что после этого новобрачные будут вечно любить друг друга и никогда не побегут за корой к «эноки» — крапивному «дереву развода». Гости, конечно, не скупились на комплименты. Жениху, например, сказали, что он — «человек желудка» (другими словами, обладает большой силой воли), что у него «большой желудок» (читай «широкий кругозор»), что у него «чистый желудок» (то есть чистая совесть). В общем в чашечках шипела горячая «сакэ», курились ароматные палочки, пир шел горой.

Я цтекская «принцесса» в сопровождении двух молчаливых стражей, гордо несущих пышные короны из разноцветных перьев, медленно направляется к подножию пирамиды. В ее руках священная чаша: сегодня девушка из бедной ацтекской деревеньки Уатуско — «невеста» Солнца, символическая жертва доброму и в то же время жестокому божеству... По-разному объясняют этот древний ритуал археологи и этнографы, знатоки древних обычаев страны. Одни из них утверждают, что праздник связан с обрядом «Нового огня», который зажигали древние ацтеки на вершинах пирамид, в храмах и домах страны раз в 52 года. Другие считают его отголоском культа бога солнца Тонатиу или верховного божества ацтеков Тескатлипоки...

Третью версию вам пропоют всезнающие мексиканские марьячос. Это песня о любви бесстрашного воина Попокатепетля к дочери ацтекского вождя Истак-сихуатля. Конечно же, он любил ее, и она любила его. Но пришли враги, и герой вместе с другими ушел в поход. Лучше всех сражался Попокатепетль, и старый вождь был уже готов отдать свою дочь в жены храброму воину, а вместе с нею и трон. Увы, счастью помешали завистники!

Они сообщили вождю ложную весть о гибели героя, и несчастная Истаксихуатль умерла от горя. С победой вернулся Попокатепетль в столицу, но, узнав о смерти любимой, сорвал с головы праздничный плюмаж победителя и ушел из города. В окрестностях Теночтитлана он воздвиг две гигантские усыпальницы. Когда пирамиды были готовы, Попокатепетль положил на вершину одной из них — той, что была пониже, — тело принцессы; сам же стал с пылающим факелом в руке на вершине другой — той, что была выше и ближе к солнцу, — и склонился над изголовьем любимой...

С тех пор у города Теночтитлана, а потом Мехико, появилась гора Истаксихуатль и вулкан Попокатепетль. Как символ всепобеждающей любви дошел до нас из глубины веков этот торжественный ацтекский обряд обручения с солнцем.

Л. Заседателева

 

Путь к Луне

3 февраля 1966 года на лунные равнины опустился межпланетный корабль, стартовавший в нашей стране — и Человек впервые в истории увидел Луну так, словно сам прошел по ее поверхности. Начался этап прямого исследования Луны — качественно новый этап тысячелетнего пути Человека к познанию серебристой сестры Земли... И путешествие Человека к Луне становится реальностью нашего времени...

Человек на Луне... А ведь до полета «Луны-9» не было даже полной уверенности, что на Луну вообще может сесть межпланетный корабль.

* * *

Помните научно-фантастический роман Артура Кларка «Лунная пыль»? «Море Жажды заполнено не водой, а пылью. Вот почему оно кажется таким необычным, так привлекает и завораживает. Мелкая, как тальк, суше, чем прокаленные пески Сахары, лунная пыль ведет себя в здешнем вакууме словно самая текучая жидкость. Урони тяжелый предмет, он тотчас исчезнет — ни следа, ни всплеска...»

Это не только фантастика, но и отражение давних научных споров. Чем покрыта Луна?

Сравнивая результаты измерения температуры Луны по интенсивности инфракрасного излучения и по данным радиоастрономических наблюдений, ученые пришли к выводу, что наш естественный спутник укрыт какой-то теплонепроницаемой «шубой».

Но из чего состоит эта «шуба»?

И здесь мнения ученых разошлись. Луна покрыта мельчайшей пылью, говорили одни, базальтом — другие, вулканическим пеплом — третьи, пемзой — четвертые.

Итак, пыль или не пыль?

К ответу на этот вопрос наука вплотную подошла 3 февраля 1966 года в 21 час 47 минут.

...21 час 45 минут. Телескопы направлены в район кратеров Галилея — Кавальери — Рейнер, где должна была осуществить мягкую посадку «Луна-9». Если в районе прилунения есть слой пыли, то она в момент посадки станции взметнется вверх.

...21 час 45 минут 30 секунд. «Луна-9» уже коснулась лунной поверхности.

 

...21 час 47 минут. На лунной поверхности никаких изменений не замечено...

И действительно, когда советская автоматическая станция передала на Землю первые снимки, стало очевидным, что объектив ее не был запорошен лунной пылью.

Не оказалось пыли и в районе прилунения станции «Луна-13».

А когда при помощи аппаратуры, установленной на станции «Луна-13», впервые были проведены непосредственные измерения плотности лунных пород, оказалось, что эта плотность не превышает одного грамма на кубический сантиметр, то есть близка к плотности пористых или зернистых земных пород.

Ученые считают, что образование лунной поверхности проходило примерно следующим образом. Сначала на лунные равнины изливалась лава, которая дробилась под ударами метеоритов. Затем образовавшиеся частицы слипались в вакуумной «атмосфере» Луны, превращаясь в твердую породу, которая, растрескиваясь от резких колебаний температуры, вновь подвергалась метеоритным ударам, снова слипалась и так много, много раз...

* * *

Теперь уже нет сомнений в том, что именно космические аппараты доставят на Землю сведения, которые по-новому позволят решить такие важнейшие проблемы науки, как происхождение Солнечной системы, возникновение и развитие жизни на других планетах, строение небесных тел. 350 лет рисовались и чертились карты Луны. Начиная с первых зарисовок, эти карты все время уточнялись и дополнялись по мере усовершенствования средств и методов наблюдений... Но обратная сторона Луны была скрыта от взоров людей.

И советские автоматические станции открыли ее человечеству. Открытие это было сенсационным: на снимках, переданных советской станцией «Зонд-3», были видны овальные, довольно правильной формы впадины до 500 и более километров в поперечнике. На той стороне Луны, что доступна земным телескопам, таких впадин, или, как их назвали, талассоидов, нет.

В какой-то степени — по размерам и конфигурациям — они, правда, напоминают «моря» видимой стороны Луны. Более того, на лунном глобусе талассоиды образуют вместе с известными ранее морями что-то вроде единого пояса. Но дно талассоидов не похоже на дно морей — оно усеяно кратерами.

Чем же объясняется различие рельефов двух сторон одного небесного тела?

Может быть, какую-то роль здесь играет Земля.

* * *

Так путь к Луне становится дорогой и к тайнам Земли.

«Лунные дела, — говорит академик Трофимук, — для нас, геологов, почти так же важны, как земные... Я держусь той точки зрения, что Луна и Земля сложены из одной и той же материи, что оба эти небесных тела образовались и развивались одновременно. Но на Луне практически нет атмосферы, нет ветров, нет рек, нет таких энергичных химических процессов, какие обычно протекают в земной коре... Мы здесь, на Земле, вынуждены подолгу искать обнажения, то есть выходы коренных пород на земную поверхность, или проникать к ним через толщи осадочных пород. А Луна, как убеждают изумительные фотографии, переданные нам, — планета почти сплошных обнажений... Исследовать Луну — значит разгадать многие земные загадки, роль вулканизма в жизни нашей планеты, условия рождения горных пород и полезных ископаемых, проблемы горообразования...»

А сколько может дать Луна для решения проблемы земного магнетизма — одной из самых интересных в современной науке о Земле!

Большинство ученых считают что магнитное поле нашей планеты связано с быстрым вращением Земли вокруг своей оси, а также с наличием в центре земного шара ядра, в котором могут возникать электрические токи.

Но как выяснить, правильны ли эти предположения?

Вот тут-то на помощь и должна прийти Луна. У нее заведомо не может быть внутреннего ядра, так как они имеются только у массивных небесных тел, и вращается Луна гораздо медленнее, чем Земля. Если, несмотря на все это, у Луны все же были бы обнаружены магнитные свойства, то тогда для природы земного магнетизма пришлось бы искать другие объяснения.

Еще в 1959 году советская космическая станция «Луна-2» впервые установила, что величина лунного магнитного поля по крайней мере в тысячу раз слабее земного. На борту станции «Луна-10», ставшей первым искусственным спутником Луны, был установлен в 15 раз более чувствительный магнитометр. Это позволило не только определить максимальное значение магнитного поля Луны, но и зарегистрировать его изменения. Оказалось, что своего максимального значения магнитное поле Луны достигало в тот момент, когда Луна находилась вблизи полнолуния, то есть на линии, соединяющей Землю и Солнце.

Но принадлежит ли это магнитное поле Луне? Может быть, это магнитосфера Земли имеет своеобразный «хвост», направленный в сторону, противоположную Солнцу, и достигающий орбиты Луны?

* * *

Вопросы, вопросы... Вопросы, еще немыслимые вчера, рожденные великими открытиями наших дней.

...Мы с волнением смотрим на снимки, переданные «Луной-9» и «Луной-13». Мы разглядываем лунные долины так, словно сами ходим по ним, — черные провалы теней от лунных камней, резко очерченный аспидно-черным небом лунный горизонт...

Пройдет немного времени — и Человек действительно пройдет по лунным равнинам, поднимет Лунный камень и подержит его на своей ладони...

В. Комаров

 

Отход

Из «Северного дневника»

И вытянул мой гениальный друг свою гениальную длинную руку, и бережно, нежно, за горлышко, поэтически взял бутылку шампанского, и, обдирая серебристую шкурку с пробки, оглядывая нас всех круглыми гениальными глазами из-под челки, стал говорить, стал приборматывать, ворковать:

— Ну... ну... Ребята, ребята... Напоследок, а? А? А? Шампанского, а? Володя... Алё... Алеша, а? Хорошо? Хорошо тебе. Юра, а?

И двинули мы стульями, сели теснее, по-братски, и откашлялись, и торопливо закурили, а пробка между тем хлопнула в потолок, дымок пополз из горлышка, и проплыла, прореяла над столом длинная рука с бутылкой, и бокалы наши и сердца наполнились...

«Скоро отход, отход, отход!» — застучало мое сердце под звяк ножей и тарелок, среди этого теплого, низкого, морского ресторанного шума, в который пенье рюмок, их чистые голоса вплетались, как корабельные склянки, как флейта-пикколо в тремолирующий оркестр.

«Отход, отход, дожил, счастливый день, мой день!» — звучало мне во всех голосах и лицах моих друзей за этим длинным столом, в нашем закутке, в углу, скрытом от всего зала, в нашем ресторане, в нашем Архангельске, с бесценным дядей Васей внизу, у входа, с бесценными официантками, которые тебя уж знают, узнают в частые твои приезды за все эти годы, улыбаются, спрашивают: «Надолго к нам? А-а...» — и оркестр игра-играет, и трубачи трубя-трубят, белая ночь за окном, и наша шхуна, наша «Моряна», которая вот уже пятнадцатый раз пойдет надолго во льды, эта шхуна где-то стоит, неизвестно где — на фактории, у холодильника ли, на рейде ли... Но я спокоен, она не уйдет без «ас, потому что рядом со мной, вот я его сейчас по плечу хлопну, рядом со мной капитан Саша, а напротив — Илья Николаевич, стармех, потом Алеша, старший помощник, чиф, все начальство с нами, и Володя-моторист, рыжий, розовый лицом, и женщины веселые сидят, глядят на нас, как на героев, как на полярных волков, и вездесущий Глеб Глебыч Бострем с нами, а его-то знает пол-Архангельска, а уж он-то знает весь Архангельск! И какие-то моряки, пилоты, штурманы и бог знает кто еще — все подходят поздороваться с ним, потом узнают наших моряков-зверобоев, и — сразу восторг: «Ого! У-у! О-о! А я гляжу — кто это? Здоров! Давно пришел? Когда уходишь?»

Все откуда-то пришли или уходят в бесконечность моря, и я счастлив без оглядки, потому что и мы тут, вот тут, в этом ресторане, как птицы, мы только присели, а шхуна уже ждет, как судьба, вот мы сейчас встанем и тоже уйдем, уйдем...

И звучат в нас и вне нас гул, бормотанья, служба, любовь, и музыка ликует, уравновешивает своей стройностью хаос — «Хотят ли русские войны?» — «Нет, нет, русские хотят танцевать перед тем, как уйти в море!» — и все танцуют, одни мы сидим, крепко сидим, последние минуты досиживаем, последние минуты здесь, на берегу, а там — два месяца, целый июль и целый август, все будет — океан, льды, тундра, белуха, ее кровь и немой вопль, а еще работа, работа; нет, мы не танцуем, сквозь гул, сквозь музыку, сквозь оклики, сквозь розовую ночь, брезжущую из-за наших спин, из-за большого окна, мы все говорим, говорим в эти последние минуты, будто прорываемся куда-то.

— Шампанского, а? Ребята, а? Шампанского, Юра? Давайте, давайте, давайте... Ночи в Архангельске — сплошное «быть может»! А, Юра? То ли в Архангельске, то ли в Марселе... (Женя, Женя!) бродят... новехонькие штурмана... А?

— Ну, знаю, я знаю, тут Тыко Вылк жил, приезжал, жил тут, вот в этой гостинице... Знаю, ненец Вылко, художник! Президент Новой Земли!

— А ты как думал? Тут все жили!

— Еще по одной, а?

— Все тут жили, и Отто Юльевич... Ни одна, понимаешь ты, полярная экспедиция не миновала!

— Ты, Юра, ко мне домой приезжай. В гости. Прямо ко мне, понял? Специально «а охоту! У меня лодка-моторка, мы с тобой. Юра...

А я вдруг как-то отдалился, вспомнил о другом поэте, не о том, который вот тут, рядом со мной, — о другом. Мысленно отыскал я его во вселенной, не знаю где—в Сигулде, в Париже ли, но он послушно явился, и я увидел, с какой завистью смотрит он на меня.

Ау, говорю я ему, в дорогу, в дорогу! Давай поедем с тобой на охоту. Дай руку, пойдем в лес — ну, скажем, в ноябрьский лес, который сегодня утром отволг после мороза, и все деревья, все ветки, вся трава, каждая усинка, былинка стали седыми, и светит прохладное солнце, все сверкает, режет глаза белизной, вокруг нас вьются женственные гончие суки, пар клубочками пыхает у них из пасти, и егерь подпоясывается. Подпоясывается егерь, весело глядит на нас, мы — на него, и вот уж мы пошли, зашагали, ружья за плечами, впереди лес с мокро-зеленым мхом, с бурой травой понизу, с серебром поверху, по ветвям, собаки наши одна за другой скрываются в кустах... Мы говорим о погоде, о том, что мало в этом году зайцев (их всегда мало в этом году!), о том, какие у егеря дети, как учатся и чем болеют. Разговоры, табачный дымок, наш стук сердца, волнение, а по сторонам зеленя, опушки, понижения и повышения мохнатеньких издали лесов, холмы и дали проглядываются резко, собаки пока не брешут, и мы идем, ступаем по замерзшим лужам, лед хрупает, жижа на дороге прыскает на иней, и следы за нами остаются грязные на белой дороге, егерь говорит все «чаво» да «каво», и обязательно важный, веселый, умный (они все такие), за спиной у него рог — один золотится на всем серебряном.

И вот собаки подняли, взлаяли вперемежку, в три голоса, погнали, завопили, застонали, ах-ах, мы побежали кто куда, занимать лазы, слушать, перебегать. Собаки заглохли вдали, опять появились на слух, скололись, замолчали, опять дружно взлаяли — куда гонят? — налево, налево — и мы налево, бежим, ломимся сквозь кусты, ах-ах, гон все ближе слышен уже не только лай, слышны всхрипы, взвизги, а по просеке, по поляне, по тропе мягко перекатывается упругими толчками заяц — ох! — выстрел, — ох, еще! — заяц спотыкается, летит кувырком, растягивается как резиновый... С ума, что ли, сошли собаки? Куда они гонят? Куда они опять пошли нести свои голоса, свой брех, свои пятна на боках, брилья, правила, почему они уходят? Егерь, егерь, скорей, где твоя валторна, давай труби!

И затрубил егерь. «У-у-у-у-у-у-у, — проносится заунывно над лесом. — Пфо-о-о-о-о-о-о!» Собак опять не слыхать, но они нас слышат, молчком бегут к нам, возвращаются, выбегают одна за другой на открытое, языки на сторону, пар уже не клубочками — пышет из красных пастей, а мы давно уж держим тяжелого зайца, и голова у него уж поматывается, уши обвисли, но все равно еще не сошлись вместе, смотрят на стороны.

Ну, давай же поедем скорей, давай проживем такой день!

— Женя! Женя, приезжай ко мне, у меня дом, хозяйство, все такое... Женя, приезжай, Женя!

— Женя, потом стихи дай списать, а?

— Вот Копытов выступает на совещании, говорит: «Есть, — говорит, — тюлень! А наука, — говорит, — не имеет тесного контакта со зверобоями. Это, — говорит, — на пять лет закрыть промысел, что тогда зверобои скажут? План есть план, и заработок есть заработок. И слухи об исчезновении тюленя — это, товарищи, непроверенные слухи».

— Илья Николаевич, шампанского, а? Меня два человека спасли в прошлом году. Вот Юра спас... На север увез, давайте, давайте... Саша! Илья Николаевич! Давайте... Алеша! За север!

— Как я в лесу-то блуждал, а? Два дня, а?

— А второй-то кто?

— Надя, Наденька, я вас люблю, я нежно так вас люблю! Скажите мне что-нибудь, а? На прощанье. Подари-и-и и на прощанье мне биле-е-ет!

— Восемьдесят восемь!

— А?

— На! Ты слушай. Выступает тут Яковенко из ПИНРО, и пошел, и пошел! «Как это, — говорит,— есть тюлень?! Наука, — говорит, — вещь точная, и у науки есть данные... Чуть не всего, — говорит, — перебили лысуна! Товарищ, — говорит, — Копытов о плане заботится, это хорошо, но это эко-но-ми-ческая близорукость, а? Нам, товарищи, теперь, к сожалению, не о плане думать нужно, а о наших детях, о наших потомках! А потомки эти нам, товарищ Копытов, спасибо не ска-ажут, нет, не скажут».

— Саша! Саша!

— «...Потому что, — говорит, — если мы не можем контролировать залежки лысуна у Ньюфаундленда или Ян-Майена, то тут у себя, на Белом море, контроль мы осуществить вполне можем и должны...»

— Саша! Александр Константинович! Капитан!

— А?

— Что такое «восемьдесят восемь»?

— А-а... (улыбаясь и подмигивая). Это значит: «Я люблю тебя, мальчик!» Так вот. «Ученые, — говорит, — решительно настаивают на полном запрете забоя лысуна сроком на пять лет!» Видал?

Я повернулся и взглянул за окно. Над гостиничным серым двором; над ящиками и бочками, сваленными в углу; на уровне верхних окон, плоско вспыхивающих от заката, висел в воздухе мой поэт; увидев, что я смотрю на него, он приблизился, влетел в окно и сел за стол между рыжим Володей и Ильей Николаевичем. Они ничего не заметили.

А то поедем, сказал я ему, поедем куда-нибудь на север, подальше, на Канин Нос... (Поэт приоткрыл свой пересохший рот, потрогал заграничный галстук, поправил манжеты; нос его покраснел и распух, а лицо побледнело от волнения; он закивал головой.) Поедем-ка на Канин Нос и проснемся однажды среди бледной природы, под бледной ночью, на берегу реки, недалеко от моря, в старой избе среди всхрапывающих рыбаков.

Натянем мы сапоги и брезентовые штаны, напялим шапки-ушанки. Мы выйдем на рассвете и увидим, что по реке ползет туман, а вода коричнево проглядывает сквозь молочные завитки. Тундра с приплюснутыми островками вереска уныло пахнёт нам в душу. На берегу будет тянуть дымком от вчерашнего, еще тлеющего костра, сладким торфом и далеким сероводородом с моря, от гниющих там водорослей.

Несколько раз хлопнет, стукнет дверь избушки, рыбаки соберутся на берегу, все сразу зазевают, зачешутся. Потом закурят один за другим, закашляются. Потом, скрипя по сырому песку, пойдут вниз, к черной моторной лодке, спихнут ее с хрустом в воду и сами туда же влезут, и уже из воды начнут вваливаться через борта внутрь, рассаживаться и устраиваться. Кто-нибудь зачерпнет сапогом, кто-нибудь ударится коленкой о скамейку, тихо выматерится, а остальные посмеются, заговорят. Голоса далеко будут разноситься по воде. Моторист начнет заводить мотор, лодка станет вздрагивать от его рывков, покачиваться... Мотор застучит, берега и туман двинутся мимо нас, и сначала медленно, а потом все шибче побежим мы к морю.

Первые чайки встретят нас, закружатся над нами, заверещат. С кряком подымутся в тумане утки, черной ниткой потянутся вдоль берега. Нерпа покажется черным мячиком на шелковистой воде. Придет и качнет нас первая океанская волна, мы оглянемся: берег будет уже далеко, избушки, где мы провели ночь, мы уж не увидим. А моторка все будет тарахтеть, вода под носом — шипеть, рыбаки разговорятся окончательно, начнут орать, наклоняясь друг к другу, дикий полярный рассвет окончится, и настанет наш радостный день...

— ...Наденька!

— Что?

— Восемьдесят восемь!

— Ха-ха-ха...

— Ну, еще по одной!

— А на шхуну не опоздаем?

— Ты с начальством сидишь. Будь спокоен, без нас не уйдет.

— А где она стоит-то?

— Да была на рейде, теперь к холодильнику небось подошла.

— Время-то сколько?

— Юра, Юра, у тебя какое ружье?

— «Зимсон», а что?

— А у меня «тулка» штучная, бьет лучше всяких «зимсонов»!

— Ладно, попробуем...

— А вот мы с Юрой скоро в Америку поедем. Поедем, Юра?

— Вот Копытов мне по радио говорит с ледокола. «К тебе, — говорит, — на шхуну писателя с вертолета ссадят». А я думаю, вот, думаю, черти принесли этого писателя! «Нет, — говорю, — товарищ Копытов, пускай его высаживают на «Нерпу», там ребята передовые». — «А ты, — говорит, Копытов, — тоже передовой, принимай гостя». — «Да у меня, — говорю, — вал погнут и все такое», — а сам думаю: «Без писателя-то, — думаю, — оно веселее, на черта он нам сдался!»

— А помнишь потом, как нас буксировали?

— А в Мурманске-то помнишь, как прощались?

— Ты, Женя, на Новой Земле бывал ли? Вот погоди, зайдем, гольца там будем ловить. Гольца ел когда-нибудь? Сла-ад-кий... В губу Саханина зайдем, гусей там полно!

— Бывает, другой раз такое стадо белухи зайдет! Голов на сотню, вот когда работа!

— Ну, ребята, еще по одной, и пойдем! Пора!

— Да-ка, пора, поехали!

— Х-хе!.. Кха! Хорроша!

— Ф-ффу! А ничего — прошла...

— Девушка! Сколько с нас, посчитайте!

И вышли мы в ночь, в пустынный город. Прощай, дядя Вася, прощай, гостиница! Женя, почему тебя, морского волка, зверобоя, в газету не снимают, как идешь ты по ночному городу с ружьем? Почему репортеры не подхватывают на лету твоих прощальных слов? Прощай, Игорь Введенский, молчаливый наш друг, привет, привет! Восемьдесят восемь!

Но почему нет женщин на причале? Почему не пришли жены моряков? Почему не машут нам платками, не вытирают набежавших слез, почему пустынно на пирсе холодильника?

— Время позднее, спят наши жены. Второй час, вон уж сколько. Теперь наши жены — ружья заряжены. Простились уже, простились все, кому есть с кем прощаться. Теперь дело. Теперь не до слез. А «восемьдесят восемь» — это «я вас понял по международному коду... Ха-ха-ха!.. А вы поверили, думали, про любовь? Нет! Теперь дело. Давай, давай, поднимайтесь, ребята, на борт, вот так, вот и все хорошо. Эй, кто там? Сейчас отходим. Эй, Марковский! Плылов! Мартынов!

— Есть!

Две недели провел я на этой палубе зимой, и трюм тогда был забит подсоленными тюленьими шкурами, корма была заколочена досками, и на корме горой — тюленьи красные туши для звероферм. Планшир обледенел, на снастях сосульки, посвист ветра, поземка в торосах, ранние сумерки и поздние рассветы, мартовские зеленоватые закаты, сходящиеся и расходящиеся разводья возле бортов, треск льда по ночам, скрип и треск переборок...

Теперь палуба была чисто умыта, но все равно таила в себе запах ворвани, слабый и нежный от прошедшего с зимы времени, когда она была залита, заляпана тюленьим жиром и кровью, и трюм сейчас был пуст и гулок, как колодец, с наваленной по углам солью, но тоже пахло зверино, дико — пахло промыслами, отдалением, зимними льдами, кровью и кислым пороховым дымком.

Такая крошечная эта шхуна, если поглядеть со стороны, — с белыми бортами, с коричневой рубкой, с двумя мачтами, с бочкой наверху. Но ее палуба, пространство ее от кормы до носа, двадцать четыре человека ее команды, машина, рубка, ходовой мостик, зачехленные катера по бортам, каюты и кубрики — вот наш мир на целый месяц, центр мироздания для нас.

Двигатель уже работает, мягко гудит в глубине, уже Илья Николаевич пошел туда, вниз, поглядеть, как там вахта, а капитан полез в рубку. Поднялся и я в рубку, поздоровался с вахтенными, высунулся с одной, потом с другой стороны — все в рубке было, как прежде, все на месте: слева от штурвала компас, позади эхолот, кренометр, выключатели, справа в ящике бинокли, потом переговорная труба в машину, телефон...

На шхуне завелся щенок, успел нажраться щелоку, вляпался в него всеми лапами и теперь лежит болеет, а все думают, страдают: выживет ли?

Внизу под кают-компанией, в кладовке боцмана, я знаю, висят винтовки, стоят ящики с патронами, под полубаком навалены капроновые сети с поплавками из пенопласта, и продовольствие есть, и горючего полны баки, все готово.

— А погодка хороша! — веселится возвратившийся из машины Илья Николаевич. — Славно пойдем! Нам бы только до Колгуева проскочить, чтоб не тряхануло, а там — там уж льды пойдут, там вода спокойная...

Ну да, конечно, Колгуев, льды, Новая Земля — радуемся мы. А те, кто пришел проводить нас, стоят маленькой группкой внизу, осиротело глядят на нас с пирса, и мы на них поглядываем сверху, но уже отрешенно, рассеянно, поматываем иногда ручкой, улыбаемся, как бы говоря: «Привет! Привет! У нас тут льды, Новая Земля, белухи спят и ныряют... Привет!»

И пока мы устраивались в каютах капитана и стармеха, решая, кому где жить, пока лазили в машину, наполненную жиром, гулом дизеля, маслянистым светом ламп, маслянистыми бликами на металле, пока я здоровался, узнавал кого-то и меня узнавали, пока мы щупали тяжелые винтовки и рассматривали желтые ящики с патронами, пока заглядывали в рубки к штурману и радисту, и в камбуз на корме, и в полубак, где свалены были и крепко, разнообразно пахли сети, поплавки, буи, багры, доски, полушубки, телогрейки, рукавицы, краска и где шипел пар в душевой, пока поглядывали на алое ночное небо, на полированную ширь Двины, на выпуклую огромность рейда с застывшими кораблями, с движущимися катерами и моторками, оставлявшими за собой высокий треск моторов и черный на золотом след длинной волны, — «Моряна» наша тронулась потихоньку, отделилась от пирса и пошла, родная, забирая влево от берега, выходя на стрежень, на фарватер.

Как сначала тихо, почти нежно двигалась она, как потом развила ход до полного и как плавно поворачивала, следуя фарватеру! Правый берег удалился от нас, стали видны все дома спящего Архангельска, его набережная, яхт-клуб, Кузнечиха, Соломбала...

Капитан, нахохлившись, в дождевике почему-то, хотя небеса были чисты, торчал наверху, на ходовом мостике, (похаживал и поглядывал вперед то с одного, то с другого борта и время от времени покрикивал в трубу, в рубку: «Лево руля! Еще левей! Одерживай!»

И затрубили наши пароходы, там и сям возвышавшиеся на рейде, загудели низко, печально, каждый раз троекратно, прощаясь с нами. И мы им отвечали слабой своей сиреной — будто свирель отвечала рогу. Много там стояло теплоходов, лесовозов, танкеров по всем причалам — наших, финских, норвежских, греческих, немецких, стрекотали бревнотаски, поворачивали свои клювы портовые краны, сипел пар, кололи глаз острые бортовые огни, и глазели на нас из громадных домов-рубок вахтенные, и все знали, что шхуна наша уходит во льды...

Ах, как просыпался по ночам я в этом Архангельске, услышав сквозь сон долгий густой гудок, похожий на стон, как подходил я к окну, стараясь что-то разглядеть в узких разрывах крыш, хотя бы блеск воды, потом переводил взгляд выше, на алеющее небо, и, ничего уже не видя, с погасшей сигаретой, видел все-таки «воды многие» — и полярные страны, и Гренландию, и Землю Франца-Иосифа в осиянных льдах...

Я все не спал, когда взошло солнце, малиново стало светить в иллюминатор. Я лег на короткий диванчик, поджал ноги. Двигатель гудел, винт взбивал за кормой воду.

Спал я, как мне показалось, совсем немного и проснулся мгновенно, сразу открыл глаза. Все так же светило в иллюминатор солнце, только свет его был желтей, ярче, все так же взбивал за кормой воду винт. Не качало. Мне подумалось, что мы еще идем устьем Двины. Но заглянул в каюту стармех Илья Николаевич, сказал весело.

— Проснулся, Юра? А мы уж мимо Зимнегорского маяка идем. Скоро Нижняя Золотица будет. Помнишь, как ты там зимой на зверобойке был? А товарищ твой уже давно встал, все пишет чего-то.

Так-то вот и началась наша морская жизнь.

Юрий Казаков Рисунок В. Чернецова

 

Сайгон или анти-Сайгон?

Танки стали для города так же характерны, как и частые выстрелы, как ночные облавы и патрули (снимок внизу), как кровавые расправы с демонстрантами и дымы костров, на которых сжигают себя буддисты.

Чей город Сайгон? Вопрос этот, увы, не столь уж нелеп и наивен. Хотя карты и географические справочники утверждают, что он вьетнамский город, однако его символы, глядящие со страниц «Лайфа», «Лука», «Тайма», — это американские солдаты и танки, американский кардинал Спеллман и американские гёрлс. Хотя Сайгон находится во Вьетнаме, однако для большинства вьетнамцев он закрыт под угрозой смерти, как, например, закрыт для девушки по имени Куэт Там (что означает «Решительное Сердце»). Ей пришлось бежать из родного города, бежать потому, что ее образ мыслей не устраивал американцев. Зато любому гражданину США (если только он имеет справку о благонадежности) для поездки в Сайгон достаточно лишь обратиться в соответствующее (американское же) ведомство...

«Сайгон стал ныне Техасом, — пишет швейцарский репортер Жюльен Закариотто. — Витрины магазинов завалены высокими ботинками, шляпами, пистолетными кобурами, кожаными рюкзаками. Все — по моде авантюристов из вестернов. Американские солдаты, которых тут полным-полно, чувствуют себя как дома. Здесь можно, как некогда в Америке, фланировать по улицам в джинсах, с газетой в заднем кармане и пистолетом на боку. Все происходящее вокруг страшно напоминает фильм, в котором «настоящие мужчины» знают свое место...

...Еще одна вещь сразу бросается в глаза в этом городе — бары. Бары на американский манер вырастают, как грибы после дождя. Большие длинные залы с общим столом: с одной стороны стола — красивые девушки, с другой — «цивилизованные люди», вечно пьяные. Чего-чего, а виски тут хватает. Особый вид цивилизации!

...Проституция ширится с необычайной быстротой, проститутки повсюду — на улицах, в отелях, даже в самых роскошных. Им война приносит прибыль, цены на них — и без того высокие — все время ползут вверх...

...Каждый в Сайгоне держится настороже, каждый опасается своего соседа, опасается встречного на улице и того, кто толкнул вас в толпе. Война нервов идет в Сайгоне. А причина этой войны заключена в одном-единственном слове: «доллар». За доллары можно купить все. Коррупция охватила весь государственный аппарат — от «правительства», которое, по существу, подает пример, до самого мелкого чиновника. Чтобы получить любую бумагу или номер в гостинице, чтобы встретиться с каким-нибудь официальным лицом — повсюду надо начинать с денег...

...Я постепенно отдаляюсь от толкотни и ищу место поспокойнее, чтобы хоть на минутку отойти от этого мира. Безнадежно! Повсюду адский шум. Проезжают огромные серые грузовики, «джипы», тракторы — и всему этому сопутствует гул американских самолетов».

Замешательство швейцарского журналиста понять нетрудно. Разве это не противоестественно — обнаружить вдруг Техас (со всеми его законами, вкусами и моралью), насильно втиснутый в сердцевину древнего вьетнамского города? Как не прийти в замешательство, если едешь в Сайгон, а попадаешь в анти-Сайгон? 

Город расколот на две части: одна тесно застроена лачугами, которые, будто не уместившись на земле, скатились «экзотичными», нищими кварталами сампанов в реку; другая — раскинула свои роскошные особняки и многоэтажные гостиницы в центре. Две части города, между которыми нет и не может быть мира, — вот почему бессильно болтается звездно-полосатый флаг у взорванного патриотами здания посольства США, вот почему ни днем, ни ночью не знают покоя в своих особняках и гостиницах «хозяева» и их лакеи.

Впрочем, сами американцы (по крайней мере их официальные политики и идеологи) находят, что все это как бы само собой разумеется. «Вы служите богу, потому что защищаете справедливость, цивилизацию и самого бога», — говорит кардинал Спеллман солдатам США, посланным во Вьетнам. И они огнем и мечом, бомбами и танками пытаются насаждать здесь «американскую справедливость», «американскую цивилизацию», «американского бога» и при этом делают вид, что само их пребывание в Южном Вьетнаме так же естественно, как где-то в Техасе.

Каким путем, через какие щели и каналы осуществилось это проникновение Техаса в Сайгон? Ответ на это следует искать не только в телеграфных сообщениях, речах дипломатов и кардинальских проповедях, но и в досье Центрального разведывательного управления. 14 лет назад, когда во всем Вьетнаме была лишь горстка янки (и даже те из них, что щеголяли безукоризненной выправкой, называли себя «экономическими советниками»), в Сайгон приехал некто Лэнсдейл — американец с титулом полковника ВВС и репутацией удачливого агента ЦРУ. «Именно с такого вот Лэнсдейла Грэм Грин рисовал портрет своего главного героя в «Тихом американце», — замечали впоследствии журналисты Д. Уайз и Т. Росс в их нашумевшей книге «Невидимое правительство».

Французская экспедиционная армия в тот далекий 1953 год уже истекала кровью в боях с вьетнамскими патриотами, и миссия «маленького полковника», как прозвали Лэнсдейла, не на шутку озадачила французскую контрразведку. Впрочем, ни ей, ни самому Лэнсдейлу в те времена даже не мерещились нынешние сотни тысяч «джи аи» во Вьетнаме, хотя подготовка «законных оснований» для такого вторжения и составляла цель его тайной миссии.

Сначала Лэнсдейл (после проверки нескольких кандидатур) выбрал для Южного Вьетнама президента — небезызвестного Нго Динь Дьема. Затем США провозгласили устами этого «президента» отказ от общевьетнамских выборов, предусмотренных Женевскими соглашениями. Для упрочения американского господства требовались американские штыки. Численность незваных гостей год за годом росла в геометрической прогрессии.

«Передо мной балет американских сил — огромная выставка крылатых чудовищ, которые всюду сопутствуют американцам. На этих махинах и держится американский престиж, с их помощью и устанавливают американцы свою власть», — так выразил Закариотто свое первое впечатление от Сайгона. И все-таки Сайгон не Техас. Нет, далеко не спокойно чувствуют себя здесь янки. Без сомнения, самоуверенность всех этих рослых и сытых «джи ай» показная. Иначе зачем бы им сооружать все эти не то доты, не то бетонные баррикады вокруг собственного посольства, мозгового и нервного центра сайгонского Техаса? И недаром все тот же Закариотто едва отвел взгляд от «балета американских сил» и от внушительных «крылатых чудовищ», как увидел нечто иное. «В стороне, — констатировал он, — останки самолетов и вертолетов. Тут поработали снаряды Вьетконга. Десять, двадцать, тридцать искалеченных машин, может быть, больше. Разбитые самолеты напоминают железные скелеты...»