Журнал «Вокруг Света» №04 за 1991 год

Вокруг Света

 

Исповедь после исповеди, или Путешествие с паломниками на Валаам

Н аконец подошла и моя очередь, я опустился на колени, склонил голову и произнес негромко:

— Грешен я, батюшка. Очень грешен перед Господом Богом. Примите мою покаянную исповедь, отпустите грехи...

Давно дожидался я благостной минуты очищения, давно чувствовал в себе скверну бесову, вошедшую в плоть и в кровь мою, жаждал, чтобы нечистый дух наконец вышел и освободил душу мою... Было что рассказать святому отцу, было в чем покаяться.

Однако минуты через две-три возникло ощущение, что слова мои сокровенные улетали куда-то и терялись без эха под холодными сводами храма. Ощущение это усилилось, когда святой отец, на вид совсем молодой, но уже с заметной одышкой, сидевший, чуть развалясь, рядом на стуле, как-то безразлично, невпопад задал дважды один и тот же вопрос: «Как имя твое?» Но по имени ни разу не назвал. Потом спросил, есть ли дома икона и венчался ли я с женой? Получив, конечно же, отрицательные ответы, он опустил мне на голову накидку из тяжелой плотной ткани, перекрестил. Вот, собственно, и все.

Я встал, приложился к кресту, к Библии, поблагодарил и пошел к выходу из собора — голова моя шла кругом.

Покаяния не получилось, хотя грехи и отпущены. В Бога я верил всегда, в чем немалая заслуга моей бабушки, царство ей небесное... Вслух, правда, признаться в этом боялся. И в церковь не ходил, так из моего поколения никто не ходил. Жил как все — учился, работал. И комсомольцем был. Но когда привычная жизнь сломалась, закружилась, ожесточилась — задумался. Так ли жил? Не обманулся ли? И ощутил в себе тогда скверну бесову: непреодолимо стало желание исповедаться, уйти от прошлого...

С волнением, с ожиданием чуда ехал я на Валаам, в этот северный Афон Православия, ехал не с простыми туристами — с паломниками.

Сперва складывалось все как нельзя лучше. Из Ленинграда теплоход «Короленко», арендованный на сезон Подворьем Валаамского монастыря, отошел строго по расписанию. Моросил дождь, низкое пасмурное небо опускалось к самой Неве, но погода никого не смущала. Все собрались на верхней палубе и чего-то ждали.

Сколько было среди нас настоящих паломников? Сказать не берусь. Но человек пять-десять наверняка. С отрешенными, сосредоточенными лицами стояли они. Остальные шестьдесят — скорее зрители, заблудшие овцы вроде меня, ищущие своего пастыря.

Несколько же человек — рослые парни — попали на теплоход, как мне показалось сперва, случайно — ни в Бога, ни в дьявола они, похоже, не верили и никогда не поверят. Их пустые глаза говорили только о пустоте душ... Прости меня, Господи, не мне быть судьей, я всего лишь свидетель. И не более.

Так вот, стоим мы на борту, мерзнем. Но никто не уходит, все смотрят на берега, на Неву. Когда справа показались стены собора Александра Невского, одна из женщин вдруг запела. Все они, настоящие паломники, тоже запели. Не сговариваясь, разом.

К сожалению, этих песен я не знаю, слышал впервые. Ведь по радио акафистное (Христианское хвалебное церковное песнопение, исполняется стоя всеми присутствующими.) пение не передают, по телевидению не исполняют. То были старинные песни-молитвы, они, как холодный северный воздух, наполнили все вокруг — реку, берега, палубу — и были на удивление прозрачны и ясны.

Женщины, исполнявшие их, тоже на глазах преобразились,— исчезла печать заботы, которая глубоко, нет, не вошла, а вонзилась в лица наших женщин. Увы, забота и печаль — знамение нынешнего смутного времени. И вдруг христианская песнь среди реки — побеждающая и исцеляющая. Как глоток радости.

Я подошел ближе, чтобы разглядеть лица поющих, чтобы вслушаться в их голоса, и каково же было мое удивление: рядом с поющими женщинами, уже немолодыми, стояли те самые рослые парни. Они тоже пели. Значит, они знали эти песни?!

Один высокий, в сером костюме, весь такой вроде бы ласковый, довольный малым, всепонимающий. Другой, пониже ростом, тоже свойский такой. И третий был их круга, правда, лицом пожестче... Я уже не слышал песню, точила мысль: «Откуда так знакомы их лица?»

Нет, ни слова дурного, ни мысли дурной: я не брошу в них камень, ибо сам не без греха. Но я их вспомнил по временам, когда они еще, наверное, ходили в детский сад. Тогда проходила «комсомольская юность моя». Она-то и напомнила о себе здесь, на теплоходе, среди поющих паломников.

Точно такими же были мы в их возрасте! Мы-они стояли сейчас на палубе и пели религиозные песни с таким же старанием и усердием, с каким еще недавно пели о «зеленом море тайги». Мы тогда поклонялись одному богу, они сейчас — другому, но ни в том поколении, ни в этом не было истинной веры, а была лишь привычная форма, удобная для жизни.

Это нечаянное открытие повергло меня в глубокую печаль. Обидно стало не только за годы, прожитые под знаком двойной морали. Обидно стало за песни, что текли над Невой. По-моему, нам, «хомо советикусу», как результату абсолютно неестественного отбора более к лицу песенное бодрячество, безрассудство, чем эти глубокие мотивы, сострадание и тишина, которые остаются в душе после песни. Как мало ныне людей, способных понять и принять эту исцеляющую тишину...

Вот такое пришло на ум. И не заметил, как остался позади собор Александра Невского, как женщины кончили петь и разошлись по каютам, готовясь к ужину.

На палубе остался только батюшка, совсем еще молодой. Он стоял в черной рясе и без головного убора, ветер лохматил его длинные волосы, но батюшка не замечал ветра. Он стоял у бортика и смотрел куда-то вдаль, думая о своем. Мне бы подойти, открыться... Однако я пошел в каюту.

Описание каюты недостойно внимания: обычная, аккуратная каюта, если бы не одна деталь в ней. В красном углу в стену ввинчена икона современной работы. Холодная, безразличная рука изобразила то ли на фанерке, то ли на клеенке некое подобие Божьей Матери, которой нам, паломникам, полагалось молиться в пути.

Я смотрел на нее и не мог понять, икона ли это? И вообще не та ли рука рисовала ее, которая прежде рисовала русалок и лебедей или комсомольцев с кирпичными лицами? Похоже, человек с двойной моралью пробрался и сюда. Нет, не принесут новые «иконы» мировую славу Православной церкви, не затмит эта продукция работы знаменитых русских иконописцев. Теперь старинные иконы в храм не несут, их выставляют на прилавок, торгуя из-под полы и открыто. Лихие коробейники в Москве на Арбате и в Измайлове заламывают неимоверные цены. Рубли их мало волнуют, их товар уходит за твердую валюту.

Сморщенной Божьей Матери, ввинченной в стену каюты, молиться не хотелось. Она не из Храма Божьего, не из светлой Религии Христовой, она из дешевенькой светокопировальной мастерской, в которую по разнарядке снабженцы не завезли какой-то очень важный компонент, поэтому слишком современной получилась «икона» — бездуховной!..

Мои грустные размышления прервало судовое радио: объявили об ужине. Он будет в ресторане, хотя правильнее бы сказать в «трапезной». С тех самых пор, как «Короленко» закрепили на паломнические рейсы, не стало ресторана, ибо паломникам не положено скоромное, отвлекающее, мешающее и толкающее на греховные влечения.

Рисовая каша на воде, сдобренная ложкой растительного масла, была чуть размазана по дну тарелки. Хлеб. Чай. Вот и весь ужин. И слава Богу. Но прежде чем приступить к еде, по христианскому обычаю полагалась общая молитва.

И опять я не смог молиться. Еще одна бездушная икона! Она висела на стене ресторана. Может быть, по чьему-то мнению, верующий не должен замечать фальши и вообще всего того, что мне, малосведущему в религиозных обрядах, кажется важным и обязательным? Больше того, необходимым. Присутствие старинной иконы, например.

В старинной иконе я вижу символ времени, знак традиций, по-моему, это благовест, желанное послание прошлых поколений христиан нам, выросшим под образами совсем других богов. И уставшим от дешевых подделок, которые заполнили наши дома, думы и души...

Предрассветным туманом встретил нас Валаам. Прямо из воды росли его каменные острова, убранные сосновой хвоей. Вода, камни и сосны. А поверх них — Никольский скит, только что паривший над озером и, подобно жар-птице, присевшей передохнуть на острове, как раз около входа в Монастырскую бухту.

Купол скита блестел золотом — солнце уже поднялось из воды... Даже дух захватывало от благодати, явившейся на землю. Вот откуда идет она, сила христианская.

В Монастырскую бухту войти непросто — берега подступают к самому теплоходу, он едва умещается в узком ложе, которое оставила Ладога для прохода к святыне Валаама, к Спасо-Преображенскому собору, венчающему центральный ансамбль монастыря.

Я стоял на палубе и чувствовал, как сжималось сердце от величия, открывавшегося взору. Величия природы и предков... Неужели что-то святое еще сохранилось у нас?! И в нас?!

На грешную землю вернули сараи на берегу, как раз под обрывом, над которым высится собор. Как же нелепы эти сараи и как чужды здесь. Так же как и гора бревен, забытая около причала. Верхние бревна еще годились на дрова, а нижние давно и безнадежно сгнили.

Около пристани стояли два грузовых судна, грязные, неряшливые, они что-то привезли для Валаама — рядом на берегу валялись ящики, бочки с краской, опилки, щепки... Здесь мы и ступили на святую землю.

Обычно большие пассажирские судна в Монастырскую бухту не заходят. Туристов привозят в Большую Никоновскую бухту, она в километрах шести. А сюда их доставляют суда местной линии. «Короленко» же — исключение. Из-за паломников, конечно, которым надо быть ближе к храму.

Уже год, как открыт Спасо-Преображенский собор. Уже год, как на острове поселились истинные хозяева монастыря: десять монахов вернулись в обитель после пятидесятилетнего отсутствия. Уже год, как началась новая история Валаама.

А корни этой истории уходят в века.

Поначалу валаамские монахи относились к Кирилло-Белозерскому монастырю. Однако в 1720 году получили самостоятельность. Настоятелей монастыря — игуменов — избирали из валаамских братии. История игуменства — это история монастыря. Боже, какими же великими были предки...

Они сами, без помощи государства, после шведского разорения, ураганом нагрянувшего в XVII веке, поднимали монастырь. Поэтому первым игуменом стал строитель Ефрем. В пору его игуменства и позже едва ли не все обитатели Валаамского братства носили почетнейший титул «строитель»: иеромонахи Савва, Иосиф, Тихон. Их имена — в разряде святых.

Строитель Иосиф, например, едва не погиб в служении Валааму. Сильная буря однажды опрокинула ладью, в которой инок Иосиф вез необходимое для монастыря. Все утонули, только он удержался за кормило. Сутки носила его Ладога, сутки вопил он к Богу и к дивному в морях Святителю Николаю. И был услышан! Волны выбросили инока Иосифа на берег «еле жива суща». Рыбаки подобрали его, однако, едва выздоровев, он снова пошел на Валаам. Пошел строить храм!

Иным был игумен Назарий, «от юности хранитель девства а целомудрия». Бог одарил его обильным духовным рассуждением. Его изречения — памятник духовной опытности и мудрости, по которым потом жил Валаам. Вот некоторые из них: «Иметь чистую и откровенную совесть», «Дело в руках, молитву в устах, очи в слезах, весь ум в благомыслии иметь», «О себе рассуждать и себя осуждать», «Любить нищету и нестяжение, яко многоценное сокровище».

При игумене Иннокентии, который подавал собою пример всему братству, Валаамская обитель достигает цветущего состояния. И не столько при помощи Божьей, сколько трудами, усердием и дарованием монастырской братии.

А вот что мне показалось особенно любопытным и актуальным в истории Валаама XIX века — при игумене Ионафане, отличавшемся добрым и тихим характером, в монастырской среде начали появляться люди с «поврежденной верой». Они, закостенелые во зле, пытались разливать яд в души христианские. Но Ионафан своим «отлично честным поведением» (так сказано в указе духовной консистории) обезоруживал злодеев, святая тишина монастырской жизни исцеляла их...

И еще одно обращает на себя внимание при беглом взгляде на историю Валаама — как же дружно строили монахи. Все только сами! За период с 1850 по 1870 год едва ли не каждый год монастырь получал прибавление. Это и скит Всех Святых, и каменный, храм во имя Святителя и Чудотворца Николая, и простые дома, и гостиницы, и хозяйственные мастерские, и заводики... Все для себя, для людей, все для служения Господу. Тем и жили.

При монастыре была богатая библиотека, духовный родник, бесценное хранилище духовно-нравственных изданий, от которых, к сожалению, не осталось и следа. Так же как ушли в безвременье богатые сады, огороды, фермы Валаама.

Эти уединенные острова в XIX веке познали еще и славу просветительского центра северной России. В монастырской школе и мастерских мальчики-подростки, по большей части сироты и дети из беднейших семей, учились грамоте и ремеслам. А потом, после обучения, юноши уходили в мир либо оставались в обители, принимая монашество. Любовь и попечение о юных подвижниках благочестия прежде очень отличали Валаам.

Мирские люди, паломники всегда стремились на Валаам поклониться его святыням, вдохнуть успокоения. И всех с терпением и готовностью принимали игумен и его помощники, для всех у них были благословение, совет и помощь. С очищенными душами мирские люди уезжали с острова...

Ныне имя игумена монастыря — Андроник. Это его, как выяснилось позже, я видел на палубе в глубоком раздумье.

Игумен Андроник вышел на берег вместе с нами. В одной руке он держал большую спортивную сумку, в другой — сверток. Балансируя поклажей, стараясь не споткнуться и не ступить в грязь, он прошел через пристань и направился к своему дому, видневшемуся невдалеке. А мы пошли к собору.

Около пристани, на зеленой лужайке, хорошела пролетная часовня во имя иконы Богоматери «Всех скорбящих .радость». Построена она «усердием бывшего настоятеля игумена Гавриила в память посещения Валаама Его Императорским Высочеством Великим Князем Владимиром Александровичем». Ныне никакой иконы там нет, зияет пустой проем вместо нее. Почему безликой остается часовенка, а значит, по сути, и безымянной? Оказывается, если вернуть в проем икону, то рядом надо ставить автоматчиков. Иначе украдут святыню.

За часовней — каменная лестница в 62 ступени, поднявшись по которым начинаешь догадываться, каким было валаамское чудо. Правда, для этого требуется воображение, чтобы в заброшенном, запущенном мире, который обосновался на монастырской земле, увидеть тот монастырь — первозданный.

Пятьдесят лет — полвека! — сделали свое. С 1940 года, как подняли красный флаг над святыми воротами, чего только здесь не было, и все оставляло следы-раны, которые никто и не думал лечить. Сперва в монастырских домах разместили школу боцманов. Потом — подальше от глаз людских — запрятали интернат для инвалидов войны, людей безруких и безногих, ведь Валаам был непосещаем.

Быстро и тихо умирали бесхозные инвалиды войны, а в разрушающийся монастырь приходили другие убогие — люди из тюрем. Ныне они — костяк «коренного» населения. Пятьсот человек называют Валаам своим домом. Им некуда податься, никто их не ждет, они никому не нужны... Отбросы системы или ее порождение? Вопрос, что и говорить, философский.

Около святых ворот три дамы пропитыми голосами выясняли отношения с мужичонкой лукавого вида. От их «сильных» слов сотрясалась штукатурка. А неподалеку, из какой-то, видимо, кельи, во всю мочь магнитофон горланил похабщину, до краев заполнявшую внутренний двор. Да, жизнь есть жизнь...

Но мы шли, не замечая ее нелепостей. Шли к храму, закутанному ее всех сторон забором и лесами реставраторов.

Заутреня. К ней положено готовить себя: не пить и не есть. Иначе — сердце глухо.

В Соборном храме, куда мы пришли, есть верхний зал и нижний. Верхний — в реставрации, нижний открыт. Минут десять понадобилось, чтобы привыкнуть и осмотреться. Низкие серые своды, мрачные темные стены давили. Запах заброшенности еще не выветрился. Тяжелый запах. Долгий. Может быть, его источали стены, с которых, словно кожа, сошла роспись? Краска грязными струпьями свисала и с потолка.

Давили, конечно, не только стены. Безлюдье! Лишь мы, паломники, пришли на молитву. Никто из местных жителей — из пятисот человек! — не слышал, что ли, звона колоколов?

Церковь без людей!..

Мы долго оставались в почти пустом зале, поодиночке робко подходя к свечному киоску, за которым стояла миловидная молодая женщина в черном.

 

На витрине — все те же иконки на картонке. А цены на них! Никогда не думал, что фотокопии могут быть так дороги, да еще в христианской церкви, которая прежде проповедовала другую мораль — гуманную, милосердную... Смогут ли прихожане купить, например, «икону» ценою больше, чем иная пенсия? Или для кого предназначен этот грубой штамповки крестик, подвешенный на шпагате?

Все это мелочи для верующего человека? Не думаю. Ибо Христос сказал: «Безумные и слепые! что больше: золото или храм, освящающий золото?»

Новое открытие — бойкие «комсомольские» паломники, как я назвал их про себя, пристроились петь к исполнявшим службу священнослужителям. Убийственная нелепость: среди черных церковных одежд у наипростейшего алтаря мелькали джинсы и джемперы... Но на это, кажется, никто не обратил внимания.

Служба оставила впечатление спектакля, поставленного провинциальным театром, в котором извечные трудности с реквизитом.

Я стоял в этом «полуподвальном» храме, некогда прекрасном, но низведенном советской действительностью до его нынешнего состояния. Оставалось не молиться, а только сострадать.

После молитвы занял очередь на исповедь.

Больше я в храм не заходил — расхотелось...

В тиши островного леса только и чувствуешь прежнее величие Валаама. Тишина и покой. Лишь редкие экскурсанты успевают заглянуть сюда. Здесь и закончилось мое паломничество. Сколько же чувств и мыслей всколыхнуло оно! Особенно после беседы с председателем сельсовета Анатолием Михайловичем Свинцовым.

На Валааме, оказывается, развернулась война... Первое, что потребовала церковь, получив Валаам: «Освободите остров. Это наш остров! Он всегда был нашим». Казалось бы, верно. Что ответили местные жители? «Нам уезжать некуда, монастырь вы бросили, он был ничейный, вернее, народный, как и все у нас, и вообще «мы давно так живем». Тоже вроде бы верно.

Монастырские власти предложили построить дом в Сортавале — городе на берегу Ладоги — для всех, кто пожелает уехать. Но таковых пока, кажется, не нашлось. Тогда... Вопрос ставится о насильственном выселении.

Интересно живут теперь на Валааме. Интересное христианство возрождается в Союзе. И кто только научил его на насилие отвечать насилием? На зло — злом?

Жители Валаама — это же будущая паства. Как же можно ее гнать? И куда? Свет христианского монастыря, когда зажжется, осветит ей первой дорогу к храму Христову. А потом всем нам, своим будущим паломникам и помощникам. Иначе... Иначе то будет уже не христианство — пародия на него.

Особенно огорчил председатель сельсовета, когда сказал, что монахи, люди в основном молодые, отказались пускать корни на святом острове, мол, не хотим терять московскую и ленинградскую прописку. И это — нынешние слуги Господни? Боже, они, как слепые, не ведают, что творят, спаси их.

Воистину «хомо советикус» примеряет рясу на кожаную тужурку. Что же сделалось с нами? Возрождаем церковь — палкой, религию превращаем в модную забаву... Неужели зло так глубоко въелось в нас?

Отходили от пристани вечером. Недавней торжественности на душе, конечно, не было. Была усталость и тоска. Дул резкий ветер, и Ладога волновалась все сильнее, пока не всколыхнулась штормом.

Штормило и на душе.

«...берегитесь, чтобы кто не прельстил вас; ибо многие придут под именем Моим и будут говорить: «я Христос», и многих прельстят. Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть. Но это еще не конец» (Евангелие от Матфея, глава 24, 4—6).

Волны били о борт нашего теплохода всю ночь — шторм бушевал до утра. А утром взошло солнце, и настал новый день.

Остров Валаам Михаил Антонов Фото В. Грицюка и В. Семенова

 

Королевский флагман

И стория «Кроны» хорошо известна в Швеции. В 1668 году этот военный корабль был спущен на воду, а уже летом 1674 года флагман шведского королевского флота «Крона» устроил роскошный прием в честь короля Карла XI. Эффектно украшенный деревянной резьбой, покрытый позолотой корабль имел 197 футов длины, 2350 тонн водоизмещения и был одним из самых больших в то время. Непревзойденная по вооруженности «Крона» несла на своих бортах 126 пушек. Она была гордостью Карла XI и самым мощным кораблем его флота.

В 1676 году «Крона» была послана сражаться на Балтику вместе с другими шестьюдесятью шведскими военными судами. Дания поклялась отвоевать свои балтийские провинции, захваченные шведами примерно два десятилетия до того, а голландцы присоединились к датчанам после объявления войны.

В первом сражении против объединенного датско-голландского флота «Крона» дралась успешно. Маневрируя позади датского адмиральского флагмана, своим бортовым залпом она пробила в его корме такую дыру, что, по словам одного шведского канонира, можно было проехать через нее на карете, запряженной четверкой лошадей! Однако это была единственная победа «Кроны». Неделей спустя флоты опять сошлись около острова Эланд. Под всеми парусами, при порывистом ветре «Крона» сделала резкий поворот, чтобы встретить противника. Этот маневр оказался смертельным — огромный корабль опрокинулся набок, погрузив пушечные порты в воду. Как только мачты и паруса коснулись воды, страшный взрыв расколол его пополам, и «Крона», которую строили целых семь лет, всего лишь за несколько минут ушла под воду, а вместе с ней 850 человек. До сих пор ее гибель остается в шведской военно-морской истории одной из самых величайших потерь.

Известный морской историк и инженер Андерс Франсен давно интересовался историей «Кроны». В 1950 году он предпринял первые попытки поисков ее останков, в том месте, где, как считалось, они покоятся. Поиски ни к чему не привели, и Франсен начал исследования стокгольмской бухты. Здесь в 1956 году он и обнаружил столь же знаменитую, из числа затонувших кораблей XVII века, «Вазу».

Как и «Крона», «Ваза» не была рассчитана на то количество пушек, которое на нее загрузили. В итоге при налетевшем шквале, потеряв остойчивость, она опрокинулась и затонула около Стокгольма в самом начале своего первого плавания в 1628 году. Через три с лишним столетия Франсен поднял ее неповрежденной, и она была установлена для постоянного осмотра около Стокгольмской гавани. В 1979 году Франсен возобновил поиски «Кроны» в водах Балтики к востоку от Эланда.

Место гибели судна долгое время оставалось невыясненным. Судя по свидетельствам того времени, сражение происходило в нескольких милях к востоку от прибрежной деревушки Халтерстад, где несколько дней спустя на берег вынесло тела моряков «Кроны». Площадь, которую предстояло обследовать, была огромной — многие и многие квадратные мили морского дна, а предмет поисков относительно невелик: при взрыве судно вполне могло развалиться на куски.

Во время поисков «Вазы» Андерс Франсен работал один, но, чтобы найти «Крону», необходимы были коллективные усилия. В этой работе ему помогали трое друзей и коллег-инженеров: Бенгт Гризелл, Стен Альберг и Бенгт Бёрьессон. Вместе они снарядили небольшое исследовательское судно с гидролокатором и в июле 1979 года отправились на поиски «Кроны».

С самого начала им мешало частое явление на Балтике — термоклины, или колебания уровня воды при резких изменениях температуры. Эти колебания служат помехой гидролокатору, а магнитометр, который они стали применять позднее, порой оказывался чересчур чувствительным. Один раз, когда этот прибор тащили на канате опущенным глубоко под воду, он зарегистрировал грозовую бурю, разразившуюся в восьмидесяти милях от этого места — на советской стороне Балтики!

К разочарованию археологов, первый сезон не принес никаких результатов — они исследовали больше тринадцати квадратных миль морского дна, не найдя ничего. Создавалось впечатление, что «Крона» не просто развалилась на части, но что эти части лежат на дне, занесенные толстым слоем морского грунта. Тем не менее они решили попытаться еще раз.

Удача нашла Франсена и его коллег спустя год, в один из августовских дней, когда они буксировали магнитометр на канате вдоль дна точно к востоку от Халтерстада. Стрелки на панели прибора, находящегося на борту судна, вдруг стали дергаться, фиксируя значительную массу металла внизу. Примерно в этом же месте девять лет назад спасательное судно, принадлежащее шведским военно-морским силам, подобрало несколько дубовых досок, явно пролежавших под водой долгое время. Переговорив об этом, они решили спустить вниз телевизионную камеру.

Надолго археологам запомнится тот момент, когда они впервые увидели «Крону». Под 36-метровым слоем воды лежали орудия, рассыпанные по морскому дну среди нагромождений корабельных балок,— больше полдюжины красивых бронзовых стволов. В то время как камера с дистанционным управлением показывала их, Андерс Франсен безмолвно ожидал какого-нибудь доказательства того, что его тридцатилетние поиски подошли к концу. Вскоре на стволе одной шестифунтовой пушки высветилась надпись: «Vive le roi —1628». Дата этого открытия — 8 августа 1980 года, а место — четыре мили к востоку от шведского острова Эланд. Пушки принадлежали «Кроне».

Как большинство флагманских кораблей того времени, «Крона» была плавающим музеем трофеев. Ее вооружение состояло из пушек стран всей Европы, захваченных в сражениях или купленных у литейных заводов. Самая старая, которую в конце концов извлекли, была немецкая, отлитая в 1514 году — больше чем за полтора века до того, как «Крону» спустили на воду. Вполне может быть, что это орудие носили на своих бортах больше полдюжины различных военных кораблей, прежде чем оно утонуло с «Кроной». Другие пушки отливались в Швеции, Дании, Австрии и во Франции.

По прошествии нескольких часов археологи стали нырять на затонувший корабль с аквалангами. Вскоре они обнаружили, что, хотя судно сильно разрушено взрывом, остались хорошо сохранившиеся части. Массивные кормовые балки стояли соединенные вместе, словно гигантский треножник поднимался со дна на четыре метра.

«Крона» опустилась на дно боком, и верхняя часть правого борта оказалась полностью разрушенной, нижняя же частично сохранилась. Позже обнаружилось, что большая часть левого борта, лежащего на дне и засыпанного песком и илом, тоже выдержала испытание временем, да так успешно, что некоторые пушки все еще выглядывали из своих портов. Нос судна развалился совершенно, было похоже, что он отломился во время взрыва и был просто унесен течением.

Но сам по себе корабль был ничто в сравнении с тем огромным количеством старинных предметов, которые археологи вскоре извлекли. За десять лет, последовавших за катастрофой, шведы интересовались в основном тем, как достать ценные для них пушки, и им удалось вытащить примерно половину. Но, к счастью для Франсена и его товарищей, они не обращали внимания на десятки тысяч предметов повседневного пользования, ушедших на дно вместе с командой «Кроны». Для археологов они гораздо ценнее пушек, поскольку сами по себе воссоздают в деталях образы корабля и людей, которые на нем плавали. Больше других интересна личность барона Лоренца Кройца—адмирала, который привел «Крону» к гибели.

Это была первая морская кампания шестидесятилетнего Кройца, его перевели на должность адмирала шведских военно-морских сил с поста гражданского советника Карла XI. Профессиональные адмиралы, формально подчинявшиеся Кройцу, презирали его, нарушая его приказы или игнорируя их.

Ради справедливости следует заметить, что Кройц, являясь командующим всем шведским флотом, не был капитаном «Кроны». Фактически корабль находился под управлением трех капитанов-профессионалов, и их трудно оправдать за такое управление судном.

Доставая с «Кроны» личные вещи, археологи узнали Кройца и некоторых его офицеров так же хорошо, как своих друзей. Одна из самых трогательных вещиц среди 17 тысяч предметов, которые они пока достали, — золотое кольцо с инициалами LCD, выгравированными с внутренней стороны. Эти буквы означают: Лоренц Кройц Дюваль; вторая фамилия принадлежит жене адмирала, происходящей из столь же древнего рода.

Эльза Дюваль умерла за год до этой битвы, и кольцо, очевидно, принадлежало ей. Оно было расточено, видимо, для того, чтобы его мог носить Кройц. Хотя тело адмирала вынесло на берег близ Халтерстада без кольца, он им явно очень дорожил, если взял с собой в море.

Адмирал был человеком с тонким вкусом, о чем, например, свидетельствует кожаное кресло с фамильным гербом, вытисненным на спинке, с инициалами L.C.E.D., видимо — Lorentz Creutz и Elsa Duvall. На кораблях XVII века кресла были большой редкостью; матросы и офицеры сидели на деревянных скамьях или сундуках. Такие кресла можно было найти лишь в изящной обстановке королевского дворца, где Кройц провел не один год, очевидно, он не счел возможным отказаться от них и на корабле.

Несмотря на свою неопытность, Кройц в первом же сражении против датчан и голландцев беспрерывно понуждал своих адмиралов атаковать, и часто напрасно. А в роковой день 1 июня у острова Эланд шведский флот вступил в бой преждевременно — обстоятельство, приведшее «Крону» к гибели. Когда корабль начал разворот, чтобы встретить неприятеля, Кройц, как говорили, Закричал: «Именем Бога заклинаю, чтобы нижние порты были закрыты, а пушки закреплены, так чтобы нас не постигла участь «Вазы»!» Однако, по другому свидетельству, его даже не было на палубе, поскольку он лежал в каюте, страдая от случившегося утром сердечного приступа. Впрочем, это вполне может быть и неправдой, так как у Кройца не было недостатка в недоброжелателях на борту «Кроны».

В любом случае приказ задраить пушечные порты поступил слишком поздно. Когда комендор Андерс Гилленспак спустился вниз, чтобы посмотреть, как выполняется приказ, он увидел, что «дула всех пушек погружены в воду... порты закрыть было уже невозможно: корабль накренился так сильно, что пушки нужно было вытягивать почти вертикально...». В это же самое время на противоположном борту канониры нижней орудийной палубы, оказавшись среди обезумевших крыс, оцепенели от ужаса; в следующую секунду сорвавшиеся с талей пушки вместе с ядрами обрушились на головы беззащитных людей.

В тот момент налетел шквал и опрокинул «Крону» — ее паруса и мачты оказались в воде. Через несколько секунд раздался страшный взрыв. Никто не знает, от чего он произошел, вероятнее всего, пальник с тлеющим фитилем попал в главную крюйткамеру. «Крона» и ее команда, за исключением сорока двух человек, исчезли в гигантской вспышке.

Одним из уцелевших был Андерс Спарфельт, чья история стала легендой. Ему исполнился тридцать один год, он был майором шведской армии. Взрывом Спарфельта подняло на высоту около 60 метров, он пролетел мимо мачт двух неприятельских судов и упал невредимым на паруса шведского корабля «Дракон». Его чудесное спасение современники приписывали особой благосклонности Бога. Но на этом Божьи милости по отношению к Андерсу Спарфельту не закончились. Он не только остался жив после этого сражения, но и получил звание — генерал-майора. В 1708 году он был назначен губернатором шведского острова Готланд на Балтике, где заслужил много наград. Спарфельт умер своей смертью в возрасте 85 лет.

Чудеса были редкостью на «Кроне» в тот день, и большая часть находок свидетельствовала о внезапной и быстрой смерти членов экипажа и солдат. Особенную жалость вызывали у археологов останки и личные вещи человека, которого прозвали Гигантом. Они нашли только нижнюю часть его скелета, причем чулки и кожаные туфли все еще держались. Анатомическое обследование костей ног показало, что он был необычайно высок — около двух метров — по сравнению со средним ростом шведа XVII века, равным примерно 165 сантиметрам. Кроме того, гигант был богат. Среди его вещей найдены ручные часы, большая медная пряжка от пояса, золотые с эмалью запонки и искусно позолоченный эфес шпаги, золотое кольцо.

Кем он был? Наверное, этого никто уже не узнает, но вполне возможно, что это 26-летний сын Кройца Густав. Густав находился на борту «Кроны», и очевидцы утверждали, что он утонул, хотя его тела на берег так и не вынесло. Однако лабораторные анализы останков гиганта показали, что одна из его лодыжек была сломана, а потом срослась. Такое повреждение распространено в том роде войск, где служил Густав, будучи профессиональным кавалерийским офицером. Среди его вещей археологи нашли маленький золотой брелок в виде черепа — популярная безделушка в Европе XVII века. Вероятно, он был пришит к камзолу и символизировал хрупкость человеческой жизни.

На «Кроне» служили члены еще одной фамилии, которых постигла та же участь, что и обоих Кройцев. Свен Олофссон Рэм был морским горнистом — такая должность полагалась только на военных кораблях, имеющих адмирала на борту. Среди поднятых предметов обнаружили помятый медный горн, который, вполне вероятно, мог принадлежать Рэму.

Как флагманский корабль, «Крона» имела не одного горниста, а пятерых. Для семьи Рэм трагичным оказалось то, что одним из них был сын Свена — Олоф Свенссон Рэм, а другой, Ханс, литаврщиком.

Погибшим и пропавшим без вести морякам «Кроны» их соотечественники оказали немного почестей. Вынесенные на берег близ Халтерстада тела были похоронены в общей могиле в углу дворика деревенской церкви. В память о них не поставили даже камня.

По останкам тех, кто утонул, археологи многое узнали об особенностях жизни команды на судне XVII века. Восемьдесят обнаруженных пока скелетов большей частью принадлежали людям, которым было за тридцать. Останки обследовались Яном Линдбергом, одним из ведущих шведских патологоанатомов. Доктор Линдберг выяснил, что в большинстве это были вполне здоровые люди, возможно, потому, что «Крона» находилась в море сравнительно недолго. В XVII веке члены команды военного корабля получали пищу один раз в день, и продолжительные плавания приводили к истощению.

Удивительной находкой оказался череп, который по форме и параметрам можно было отнести к женскому. Однако доктор Линдберг этого не утверждал категорически, поскольку не было никаких записей, что на борту «Кроны» находилась женщина. С другой стороны, в истории известен не один случай, когда женщин доставляли на борт военного корабля тайно.

Кто-то из экипажа, возможно, адмирал Кройц, взял с собой в море значительные ценности. Во время третьего сезона раскопок Ларе Эйнарссон, директор проводимых археологических работ, обследовал область кормы, где жили Кройц и его старшие офицеры. Там Ларе нашел 105 золотых монет, одна из которых — редкий дукат времен царствования Карла XI. В следующий сезон они нашли еще 150, доведя таким образом общее число до 255. Это самая большая куча собрания золотых монет, когда-либо найденная в Швеции. Было извлечено и множество серебряных и медных монет, включая далер — огромную квадратную монету, имевшую хождение в Швеции в XVII столетии. Как и многие другие предметы, найденные на «Кроне», все они сейчас выставлены в Кальмарском окружном музее.

Богатые и бедные, дворяне и простолюдины — они прибыли со всех уголков страны и собрались на борту «Кроны» из всех социальных слоев шведского общества. В этом заключается уникальная ценность «Кроны», поскольку жизнь этого сообщества оборвалась внезапно 1 июня 1676 года. И 300 лет сохранялась эта поистине бесценная «временная капсула» Швеции XVII века. Например, медицинский сундук флотского хирурга археологи нашли в 1986 году с набором банок и бутылок, аккуратно расставленных внутри. Некоторые из бутылочек сохранили остатки своего содержимого, и исследователи надеются в скором времени провести их анализ. Известно имя владельца сундука: Питер Шаллерус Грипенфлихт, доктор шведских военно-морских сил — медик, носящий для того времени самое высокое звание. Следом за бутылками из сундука извлекли принадлежавший ему блестящий медный офицерский нагрудник с вензелями Карла XI. Нагрудник надевался лишь во время церемоний и никак не мог спасти жизнь Питеру Грипенфлихту, который утонул или погиб во время взрыва. Сундук, разделенный на отсеки, также содержал керамические сосуды, стакан и оловянную посуду, латунную ложку, пригоршню ягод можжевельника, оловянные бутылочные крышки и еще несколько предметов, для археологов пока непонятных.

Две записные книжки в кожаных обложках, которые сохранились в воде, были рассчитаны на то, чтобы вместо листков бумаги вмещать пластинки воска — так легче стирать написанное и снова использовать. Вместе с ними найдены ручка и палочка для письма по воску, обложка от большого тома, видимо, сборника псалмов.

Обнаруженный также деревянный рундук принадлежал скорее офицеру, чем матросу. Там была бутылка из толстого стекла — нечто такое, чего не мог иметь простой матрос на борту корабля, красивая портупея, отделанная кожей и шелком, пороховой рог и пара рукавиц отменного качества. Еще там были дольки чеснока, горошины перца и корень имбиря — все рассыпалось по дну. Владелец рундука не был коком, просто он хорошо знал о том, что необходимо иметь с собой в море. Он знал старинные морские средства, используемые и по сей день: чеснок и перец — для лечения простуды, а имбирь — как лекарство от морской болезни.

В рундуке, помимо этого, обнаружены медные наперстки, пуговицы, крючки и петли вместе с пряжками, кольцами и брошью, изготовленной в виде льва, а также хорошо сохранившийся кусок материи.

Этот офицер, судя по всему, имел романтическую натуру: в углу рундука была спрятана удивительно сохранившаяся шелковая лента, когда-то украшенная цветком, — очевидно, память о некой даме, оставшейся на берегу. Кто бы она ни была — возлюбленная, жена или просто подруга, — он любил ее и очень дорожил этим подарком. Возможно, он выжил и вернулся к ней, хотя шансов у него было немного.

Третий рундук содержал набор навигационных инструментов, включая циркули, угломер, линейку, автоматический карандаш и тяжелую свинцовую чернильницу. Для прокладывания курса экипаж «Кроны» пользовался навигационными приборами, такими, как Компасы, транспортиры и циркули. Песочные часы использовались для отмеривания времени при несении корабельных вахт. Пассажный инструмент позволял узнать время ночью: Полярная звезда должна была быть видна через отверстие в центре, а подвижный рычажок ставился на одну линию с двумя околополюсными звездами, после этого можно было определить время по шкале.

Археологи нашли и небольшой шкаф с ящичками, которые сильно разбухли, так что их нельзя было выдвинуть. Чтобы определить содержимое, его просветили рентгеновскими лучами: в основном там лежали навигационные приборы, включая солнечные часы. Затем задняя стенка была аккуратно снята и девять ящичков осторожно выдвинуты.

Таким образом, личные вещи открывали еще один аспект раскопок «Кроны»— человеческий: глиняная трубка со следами зубов на мундштуке, песочные часы с песчинками, застывшими во времени, пара маленьких циркулей с инициалами А. С. Очень похоже, что они принадлежали Андерсу Эрикссону Спаку, комендору на «Кроне». Слово «Spak» означает «побег» (отросток) по-шведски, но незадолго до того, как «Крона» вышла в море, Спак получил дворянское звание и приставку к своей фамилии «Gullen» — «золотой», став, таким образом, «Золотым побегом».

За несколько лет археологи подняли с затонувшего корабля почти сорок красивых бронзовых пушек, включая шестифунтовую с надписью «viveleroi». Гораздо более тяжелая, тридцатифунтовая, имела даже персональное сообщение на немецком языке: «Jacob Shultes in Wien Goss mich — 1627» (Якоб Шульц отлил меня в Вене в 1627 г.). Шульц был одним из лучших в Европе литейщиков пушек, и одно из его произведений теперь хранится в Кальмарском музее. Записи свидетельствуют, что шведы захватили ее у немцев в 1631 году во время Тридцатилетней войны и использовали против прежних владельцев в 1660-м. Она также несет инициалы императора Священной Римской империи Фердинанда II и имя начальника его артиллерии Рудольфа фон Тойффенбаха.

Принимая во внимание то примитивное оборудование, которое тогда применялось, хотелось бы узнать, как же ныряльщикам в XVII столетии удалось достать с «Кроны» почти половину его пушек: около 80 из 126?

Ханс Альбрехт фон Трайлебен, шведский дворянин, немец по происхождению, занявшись организацией подводных работ, проявил себя настоящим гением. Он разработал проект нырятельного колокола в виде свинцового конуса, открытого снизу и достаточно большого, чтобы вместить одного человека. Ныряльщик мог сидеть под колоколом и, используя крюк на длинной рукояти, прикреплять к пушкам, лежащим на дне, канат, опущенный с поверхности, или же мог, задерживая дыхание и вынырнув из-под колокола, по крайней мере, две минуты работать снаружи. Главными трудностями были холод и собирающийся в колоколе углекислый газ, выдыхаемый ныряльщиком. О последнем обстоятельстве фон Трайлебен прекрасно знал, хотя кислород был открыт лишь через сто лет! О его таланте и мастерстве свидетельствует тот факт, что никто из ныряльщиков не погиб и даже серьезно не пострадал. Они вытащили 60 орудий за четыре года — с 1682 по 1686-й. Некоторые из пушек весили до двух тонн — слишком большой вес для механизмов, установленных на спасательных судах, потому их поднимали к самой поверхности, а затем буксировали на мелководье.

Бенгт Гризелл, старый друг и коллега сотрудников Королевского Технологического института, основательно изучив архивы, изготовил колокол фон Трайлебена и несколько раз спустился с ним на «Крону». Некоторые специалисты сомневались, что колокол можно будет использовать на глубине ниже 24 метров, но Бенгт опустился еще глубже и работал даже за его пределами без особого волнения. Специальный костюм предохранял Гризелла от холодной воды. Его менее счастливые предшественники, видимо, опрокидывали стаканчик-другой, чтобы согреться.

Извлечение со дна пушек привело к важному открытию. Одна из критических проблем, перед которыми оказался человек в атомном веке, — проблема захоронения ядерных отходов, которые сохраняют свои смертоносные свойства тысячи лет. Где хранить их и какого типа должны быть контейнеры?

Стволы, которые доставали археологи, были бронзовые, из сплава меди и олова. Все они находились под водой более трех столетий; некоторые пролежали все это время под слоем глины и песка. Большая часть пушек абсолютно не испортилась: раз почищенные, они выглядели почти как новые, будто их только что отлили.

Разрабатывая идеальный способ захоронения ядерных отходов, шведские радиохимики взяли ряд проб сплава, из которого сделаны стволы. Особенно их заинтересовал один с необычайно высоким содержанием меди: 98,5 процента. Их заключение: ядерные отходы в медных контейнерах, обложенные глиной и помещенные в коренную породу, могут безопасно храниться, по крайней мере, 100 тысяч лет.

Археологи все еще исследуют «Крону». Они откопали только около четверти обломков и прикинули, что для завершения работ понадобится еще не менее десяти лет. Однако важность такой работы неоспорима. При открытии Кальмарского музея три года назад почетный гость, король Швеции Карл XVI Густав, покровительствовавший проекту раскопок и сам нырявший на затонувший флагман, сказал: «Раскопки «Кроны»... значительное дело, важность которого трудно переоценить и которое простирается гораздо дальше области морской археологии... Вся эта работа и эти роковые события убедительно напоминают нам о нашей тесной связи с прошлым».

По материалам журнала «Нэшнл джиогрэфик» подготовил В. Журавлев

 

Корни и листья...

П ервого бирманского старика, с которым я познакомился, звали У Чжо Лвин. Я встретил его в пагоде Шведагон, самой чтимой в Бирме буддийской святыне. Старый бирманец был одет в поношенную, но чистую и отглаженную клетчатую юбку, белоснежную рубашку без ворота и легкую полотняную куртку. Голову его прикрывал от палящего солнца кусок полотенца. Старик неспешно взбирался по ступеням пагоды с Цветами в руках, чтобы возложить их Будде. Я обратился к нему с вопросом, как пройти к мемориалу бывшего Генерального секретаря ООН У Тана. Он явно никуда не торопился, и потому я позволил себе побеспокоить его. Старец был настолько любезен, что вызвался проводить меня. По пути мы разговорились о том о сем.

— Вообще-то я живу в семье сына, — поведал У Чжо Лвин, — но сейчас перебрался в монастырь. В свое время занимался торговлей, имел небольшой магазин, но, понимаете, ближе к старости начинаешь отходить от повседневных дел, бытовой суеты, уступаешь роль главы семьи сыну. А сам все больше думаешь о душе. Могу жить с детьми, а могу и покинуть семью и поселиться в доме призрения при монастыре. Захочу — вернусь домой. Но... Зачем обременять детей? У них и без меня забот хватает...

Об этом обычае — уходить в старости в монастырь — я слышал и раньше. Дело тут не только в религиозности бирманцев. Важен сам принцип: старость требует отрешенности от мирских забот, отказа от мелочного вмешательства в жизнь молодых.

На Востоке старость и мудрость — синонимы. В чем же мудрость бирманских стариков? У Хла Шве, бывший кукловод традиционного театра марионеток, с которым мы познакомились в древней столице страны — мертвом и вечном Пагане, городе тысяч и тысяч буддийских храмов и пагод, — взялся объяснить это. Но для начала пригласил меня на представление кукольной труппы, которой руководит теперь его дочь.

— В ней есть божья искра, — заметил старый артист.

Действительно, спектакль был, очень интересным: умелым рукам артистки повиновались принцы и драконы, факиры и злые духи. После представления за чашкой зеленого чая У Хла Шве пустился в неторопливые размышления:

— Посмотрите вокруг, когда-то Паган был центром могущественного королевства, здесь шумела жизнь. Сейчас же .тут только небольшая деревня, известная разве что лаковыми промыслами. Столица теперь в Рангуне, а до этого еще была в Мандалае. Паган же — исторический, духовный центр страны.

Как говорят: «Есть время красоваться шпилем на башне и время лежать, как сухое дерево на земле». Так и в жизни человека. Каждому возрасту — свое. Мудрость наших стариков в том, что они живут в своем возрасте, по его законам...

Живя в Бирме, я все больше убеждался в истинности выражения: о моральном состоянии общества можно безошибочно судить по отношению к старикам и детям. От бирманцев часто слышишь, что для них уважение к старости — закон. Молясь, бирманец-буддист повторяет: «Будда, его учение, его монашеская община, родители, учитель». Это, как говорят бирманцы,— «пять объектов почитания», на которых держится бирманское бытие. Обратите внимание: в число тех, кто заслуживает наибольшего поклонения, включены именно родители, а не дедушки и бабушки. И в этом — глубокий смысл, мудрость. Дети почитают прежде всего давших им жизнь, а те, в свою очередь, заботятся о своих родителях. Так сохраняется связь времен. Разумеется, внуки не забывают дедушек и бабушек.

Бирманские дедушки и бабушки всегда одеты очень опрятно и чисто. Мне ни разу не приходилось видеть здесь запущенных, неряшливых стариков. Обычно до самых преклонных лет они сохраняют ясность ума, бодрость. Не в последнюю очередь потому, что окружены почетом и вниманием.

Хранитель традиций и духовного опыта в Бирме, как и везде, прежде всего — крестьянство. Для того чтобы познать страну, понять душу народа, мои бирманские друзья настоятельно советовали мне побывать в деревне, пообщаться с сельскими жителями. Так я и сделал; при первой же возможности отправился в Нижнюю Бирму.

Лонта, небольшая деревушка, куда мы приехали, напоминала зеленый островок среди моря желтеющих рисовых полей. Под кокосовыми пальмами, окруженные банановыми зарослями, высились на сваях хижины, белели выкрашенные известкой па-годки.

Нам повезло: мы приехали в Лонта в первый день бирманского Нового года. Этот праздник отмечается в середине апреля, в самое жаркое время. Мне довелось стать свидетелем мытья головы людям преклонного возраста в деревенской пагоде — церемонии, существующей, наверное, только в Бирме.

Бабушек и дедушек усадили на низкие табуреты. Девушки в праздничной одежде, почтительно кланяясь, осторожно приступили к церемонии, пользуясь местным шампунем — настоем из корешков растения камун. Этот ритуал проводится по всей стране. Можно его видеть и по телевидению. Вступая в Новый год, люди отдают дань уважения старости. Устремляясь в день грядущий, не забывают о тех, кто его готовил.

Выйдя из пагоды, я услышал дробь барабанов. Показалась многолюдная процессия. На транспаранте, который несли впереди, я прочитал: «Праздник дарования свободы маленьким рыбкам». Участники церемонии держали в руках горшочки. В них находились мальки. Обойдя деревню, процессия направилась к озеру. Горшочки опрокидываются — и рыбки скрываются в мутной воде. В этом благом деле участвуют и дети. Конечно, для них это прежде всего праздник, развлечение. Но и приобщение к доброте и милосердию.

Раньше у бирманцев не принято было отмечать день рождения. Сейчас же этот обычай широко распространился. Его заимствовали у европейцев.

Я получил приглашение на 80-летие Мья Сейн — бабушки моего знакомого. Торжество устроили четверо ее детей. Внуки и прочие родственники заняли места на циновках, расстеленных на полу. На низком столике появилось скромное угощение: жареный арахис, пирожки с начинкой из мякоти кокоса, чай. Разговор шел о делах семейных. Потом гости, включая и маленьких детей, становились по очереди перед бабушкой Мья Сейн на колени, кланялись, творили молитву, желая ей здоровья и долголетия. Я тоже присоединился к церемонии.

Почести старикам бирманцы оказывают повсюду. Знакомые журналисты пригласили меня на конференцию литературных работников. По ее окончании была устроена церемония преподнесения подарков старым литераторам. Всех их усадили на сцене и с поклонами одаривали. Некоторых писателей я знал по книгам, другие были мне неизвестны. Что, например, написал вон тот старик, такой приметный, с белыми усами, — в Бирме ведь бороды и усы большая редкость. Я тихонько спросил об этом у своего соседа, молодого журналиста, который, бухнувшись перед старцем на колени, вернулся на место.

— У Ба У? — переспросил он. — Понятия не имею. Кажется, писал сказки для детей. Давно это было. Я сам не читал. Да это не имеет значения. Главное — все эти люди прожили долгую жизнь. Все они, можно сказать, ветераны жизни, а значит, заслужили право на уважение и почет. Не всем же судьба дает талант.

Точно так же чествуют старейшин в министерствах, фирмах и предприятиях.

С культом старших в Бирме тесно связан культ учителя. К старшему уважаемому человеку в Бирме обращаются: «сая», что в переводе означает «учитель», а к почтенной даме — «саяма» — «учительница». Старший, учитель, по мнению бирманцев, в отношениях с учениками, младшими, должен обладать, по крайней мере, тремя добродетелями: уметь сопереживать, быть доброжелательным, а также терпеливым.

 

Семьи в Бирме большие: пять-шесть детей. Как говорят бирманцы, дети — самая большая драгоценность. Наверное, поэтому, чем беднее семья, тем больше в ней детей.

Живут бирманцы скученно, тесно. Поэтому дети в курсе всех семейных дел и тайн. Мне приходилось бывать во многих бирманских семьях.

Как-то в семье нашего соседа У Маунг Мьинта я стал свидетелем оживленной, но спокойной дискуссии между ним и его семилетним сыном. Поскольку разговор был быстрый, я не понял точно, о чем идет речь. Вроде бы отец и сын говорили о школьных делах. Когда мальчик убежал, У Маунг Мьинт вздохнул с облегчением и вытер со лба пот.

— С утра обсуждаем, стоит ли сходить в парикмахерскую и подстричься перед школой. Я считаю, что лучше подстричься. А у него свои аргументы.

Я удивленно заметил:

— Да что же тут обсуждать? Отвести к парикмахеру, и весь разговор.

У Маунг Мьинт улыбнулся:

— Это-то легче всего. Я предпочитаю убедить. Так лучше.

Мне оставалось только согласиться с этой точкой зрения. Как-никак, У Маунг Мьинт — отец пятерых детей.

— Кто не уважает младшего, тот не побоится и старшего,— говорит он.

Я заметил, что дети во всех бирманских семьях пользуются как минимум правом совещательного голоса в решении домашних дел.

— Мне иногда доводится читать английские журналы,— продолжал У Маунг Мьинт, — и я заметил, что на Западе довольно плохо знают Восток, наш образ жизни. Европейцы полагают, что все восточные страны на одно лицо, что повсюду на Востоке личность подавлена, а человек принадлежит прежде всего не себе, а роду, клану, общине, семье. В действительности же все не так просто. Вы ведь в курсе, что у бирманцев, к примеру, нет фамилий и уж тем более отчеств?

И в самом деле, у каждого человека в Бирме только свое личное имя, которое никак не указывает на принадлежность к той или иной семье. Когда бирманка выходит замуж, она сохраняет свое имя, не добавляя к нему ничего от имени мужа. Так, жену У Маунг Мьинта зовут До Сейн Тин, а у младшей дочери совсем короткое имя Пху — «Бутон». А какое имя будет потом? Бирманские имена на протяжении жизни меняются, взрослеют вместе с их носителями. Вернее, изменяется слово, стоящее перед именем. Так, полное имя мальчика будет звучать Маун Со Тин, юноши — Ко Со Тин, зрелого человека — У Со Тин. Маун означает младший брат, Ко — старший, а У — дядя, господин. Когда Ма Пху — младшая сестра Пху, вырастет, то она станет До Пху — тетушкой, госпожой Пху.

Несколько лет назад мне пришлось сопровождать делегацию бирманских реставраторов в Ленинградском музее этнографии. Показывая юрту, экскурсовод — наверное, из числа тех, кто убежден, что весь Восток одинаков,— объяснил, что мужчины сидят ближе к очагу, где теплее, а женщины — около входа. Потом спросил у бирманцев:

— Наверное, и в Бирме так же? На что руководитель делегации с достоинством ответил:

— Нет. У нас каждый, мужчина или женщина, садится там, где ему нравится.

Вроде бы мелочь, а говорит о многом.

Семьи в Бирме создаются по любви, причем мужу и жене вовсе не обязательно официально оформлять свои отношения. Достаточно поставить в известность родных и знакомых. Хотя, конечно, существует и свадебная церемония, но можно ее и не устраивать. Бирманская семья очень крепка, а разводы здесь весьма редки. Когда я спросил До Сейн Тин, что самое главное в семейной жизни, то она ответила:

— Необходимо уступать друг другу. Я часто вспоминаю напутствие, данное мне матерью перед вступлением в брак: не забывай, что в споре всегда проигрывает более мудрый. Поэтому никогда не стремись к тому, чтобы одержать победу над мужем; будь мудрой.

Наверное, У Маунг Мьинт получил аналогичное наставление от своих родителей, потому что конфликтов в этой семье, считай, не бывает. И в то же время бирманца трудно представить себе вне родственных связей. Возьмите, к примеру, такой печальный документ, как некролог.

В бирманском некрологе пишут так: «С прискорбием сообщаем, что в возрасте 83 лет скончался У Ба Маун — сын покойных У Лу Мья и До Эй Мей; старший брат У Чина, До Тан Чжо, У Тин Эйя, До Чин Сейн; муж До Мья Лвин, отец У Тин Вина, До Эй Тан, У Оун Тхея, До Тан Схве, У Вин Чжи, У Чжо Мьинта, а также уважаемый и любимый дедушка 19 внуков и 4 правнуков. Осиротевшая семья». .Наверное, не так страшно умирать, когда знаешь, что тебя будет помнить так много близких людей.

У бирманцев есть очень хороший обычай: приглашать в гости сразу же после первого знакомства.

С Ко Вин Мьинтом, студентом Рангунского университета, я познакомился совсем недавно, но он уже пригласил меня в гости. Однажды утром я отправился к нему. Ко Вин Мьинт поджидал меня около традиционного бирманского жилища на сваях, просмоленных для защиты от термитов и сырости. Дом окружали постройки поменьше. На мой вопрос, кто их соседи, живущие в этих избушках на курьих ножках, Ко Вин Мьинт отвечал:

— Все это дом одной нашей семьи.

— Вот так дом, — подивился я. — Это же целая деревня!

Как оказалось, в этом доме-деревне обитает три поколения одной семьи, по меньшей мере — человек пятнадцать. Живут они вроде бы все вместе, но хозяйство ведут по отдельности. Ко Вин Мьинт представил меня своему дедушке, старейшине этой семьи — Такину Мья, бодрому, спокойному старику. Слово «Такин» означает, что он — участник национально-освободительной борьбы. Такин Мья, конечно же, оказывает на семью влияние — моральным авторитетом, но при этом не вмешивается в повседневные заботы. Ко Вин Мьинт мне сказал, показывая жилище, что когда он женится, то будет жить с молодой женой здесь же, в пристройке.

Войдя в комнату Такина Мья, я задержал свой взгляд на паутине, висевшей по углам. Заметив это, До Чан Тхей, одна из его дочерей, сказала:

— Не подумайте только, что это от нерадивости. Пусть пауки тоже живут в доме, места всем хватит. Глядишь, когда мошку или москита поймают.

В Рангуне почти три миллиона жителей, но иногда создается впечатление, что здесь все знают друг друга. Как-то мы с моей преподавательницей бирманского языка До Мья Мья My возвращались из кино на такси. У рынка к нам подсела молодая женщина с покупками. До Мья Мья My тут же стала обсуждать с попутчицей дороговизну товаров. Потом разговор перебросился на городские новости. Я даже подумал, что это какая-то ее знакомая. Когда она сошла, я спросил До Мья Мья My, кто это.

— Понятия не имею! Я вижу ее в первый раз, — последовал ответ.

Человек в Бирме, даже иностранец, быстро обрастает друзьями, приятелями, знакомыми. Существует специальное понятие — «лухмуйе», охватывающее все, что относится к личным взаимоотношениям. «Лухмуйе» очень важно. Два человека могут иметь разные политические взгляды, но это не мешает им поддерживать контакты на личном уровне. Кажется, бирманцам неведомо, что значит разговаривать друг с другом на повышенных тонах. В бирманском языке имеется множество форм обращения в зависимости от того, с кем вы разговариваете. Утвердительное «да» по-бирмански будет звучать по-разному в разговоре с ребенком, равным по возрасту, старшим и монахом. Поначалу из-за неважного знания бирманского языка я частенько попадал впросак, когда на вопрос ребенка отвечал (если подобрать русское соответствие): «Вы совершенно верно изволили заметить, господин мой», а почтенному старцу говорил: «Точно, ты прав, сынок». Но никогда никто не обижался. Собеседники великодушно прощали меня, и в ответ раздавался веселый смех.

Дети есть дети. Шалят они и в Бирме. Но терпению бирманских родителей можно подивиться. Как-то я возвращался с рынка с бирманской семьей, в которой была девочка лет трех. Ей захотелось нести две купленные связки бананов самой. Ноша для маленького ребенка довольно тяжелая. Но ни отец, ни мать не выхватили покупку у девочки, а минут пять уговаривали упрямицу быть умницей и отдать бананы. И в конце концов дочь сдалась. Обошлось без криков и слез. Ни разу не видел, чтобы на детей кричали, без конца одергивали или тем более били.

Детей берут с собой, когда идут в гости, на праздники, которых здесь очень много. Празднества начинаются с вечера, когда спадает тропическая жара, и продолжаются чуть ли не до утра: играют оркестры национальной музыки, дают представления театры кукол. И повсюду видишь родителей с детьми. Если представление затягивается, то детей укладывают спать тут же: на коленях или на циновках.

Конечно, семейная жизнь бирманцев, отношения между отцами и детьми — не идиллия. Например, в газетах иногда можно встретить объявления о том, что родители, снимая с себя всякую ответственность за детей, которые идут наперекор их воле и не слушают наставлений, лишают их права на наследство. Публикуются, однако, и такие призывы: «Дорогой сынок Ко Ко Аун! Пожалуйста, вернись домой, мы все тебе простили! Твои родители У Тин Мьинт и До Мья Кхайн». Что же касается отказа от родителей... Такое трудно даже вообразить себе.

Как-то беседовали мы с молодым школьным учителем У Лей Маунгом. Он спросил:

— Обращали ли вы внимание, что в начале сезона дождей, когда у нас льют тропические ливни, падают деревья? Казалось бы, с вечера ничто не предвещало беду. Но утром, когда разразился ливень, дерево оказалось на земле. Дело в том, что из-за обильной влаги почва осела и корни лишились опоры. Так и в жизни людей. Человек без прочных корней, без уважения к прошлому, без почитания старших не может сделать ничего хорошего. А кому нужно дерево без ветвей и листьев?

Янгон (Рангун), Маянма (Бирма) Николай Листопадов Фото автора

 

Человек в движении

 

На сцене в зале торгового центра «Окридж» в Ванкувере сидел человек в инвалидном кресле-каталке. Он — Рик Хансен. Возраст: двадцать семь лет. Диагноз: полный паралич нижних конечностей в результате автомобильной катастрофы. Через считанные минуты Рик скатится вниз по пандусу и окажется на улице, за ним тронется автомобиль сопровождения с его друзьями. И так начнется путешествие вокруг света, которое большинство сидящих в этом зале считали неосуществимым. И тем не менее он пересечет в своем кресле Северную Америку, проедет Европу, Ближний Восток, Австралию и Новую Зеландию — всего побывав в тридцати четырех странах. Книгу об этом путешествии, отрывок из которой мы публикуем, Рик Хансен посвятил тем, кто готовил его к путешествию или поддерживал во время движения — всем тем, кто сделал невозможное возможным.

«Б оже, как я устал! Столько всего нужно еще сделать, и так мало на все осталось времени. Четыре часа сна — вот и весь отдых за последние полтора дня. Квартира — сплошной сумасшедший дом, нагромождение частично упакованного снаряжения, каталка, разобранная по частям, лежащая на полу среди ночи, телевизионные камеры, люди, то и дело снующие взад-вперед: одни просто забежали попрощаться, кто-то зашел постричь меня на дорогу, другой — чтобы взять интервью или сунуть под нос какую-то бумагу, которую я забыл подписать. Ребята из группы сопровождения в очередной раз перепроверяют смету расходов, Аманда отмывает ванну, приводит в порядок квартиру для парня, который снял ее на время нашего отсутствия. Хотя могла бы этого и не делать. Аманда — классный врач-терапевт. И если бы не она — кто знает, удалось ли бы мне вообще отправиться в это путешествие.

Аманда... Каким же надо быть болваном, чтобы влюбиться как раз накануне кругосветного путешествия на инвалидной коляске! Впрочем, разве сейчас до эмоций? Я чувствовал себя словно выжатый лимон. Вчера в факультетском клубе университета Британской Колумбии устроили очередной прием. Поскольку там не было специального пандуса для инвалидных каталок, подниматься пришлось в кухонном лифте. По ошибке запустили подъемник не на тот этаж, так что меня никто не встретил, чтобы помочь выбраться из лифта. В конце концов я справился с дверью, но до смерти напугал какую-то повариху. В этот момент появились ребята из моей группы сопровождения. Они снова закатили меня в кухонный лифт и подняли этажом выше, где и был прием.

Интересно, многие ли понимают, сколь часто лестницы и двери становятся непреодолимым препятствием, когда ты на них смотришь с инвалидной коляски?.. Я внезапно осознал, на что замахнулся. Нет, какая там готовность?! Об этом не могло быть и речи. У нас не хватало оборудования и денег. Если бы удалось отправиться в путь две недели назад, как было намечено по программе, северные ветры ускорили бы продвижение к Сан-Диего вдвое. Сегодня же ветер дул с юга, то есть против движения, и я предчувствовал — так и будет в пути.

...Каталка резко остановилась, колеса уперлись в металлическую пластину на пороге двери. Я привычно подал чуть-чуть назад, посильней толкнулся руками и, перескочив через первое препятствие, выехал на дорогу.

Была не была! Ведь сумел же я добраться сюда, а это тоже не назовешь воскресной прогулкой...

Карты и деньги

Идея кругосветного путешествия на каталке вовсе не осенила меня внезапно в одно прекрасное утро.

 

Проект турне «Человек в движении» зародился у меня в голове давно. Тогда, конечно, я и думать не думал о сборе средств и прочих заботах и представлял себе это лишь как чистое испытание моих физических возможностей.

Вначале это было подобно ребячьей мечте, когда ты, бывало, лежишь на траве, смотришь на Луну и воображаешь, как когда-нибудь полетишь туда. Потом, когда мое внимание сосредоточилось на марафоне и я в какой-то мере вкусил радость успеха, я понял, что и физически и эмоционально могу осилить кругосветное путешествие на коляске. Если, конечно, захочу. Ну а дальше что?

Ясное дело, мы могли двинуться в путь в домике на колесах и с одной палаткой и путешествовать с удобной для нас скоростью. Но стоило ли выбрасывать три года из жизни? Я делал свою дипломную работу по физическому воспитанию и принимал участив в международных соревнованиях по различным видам спорта для инвалидов-колясочников. И я вовсе не собирался бросать все это ради того, чтобы, вернувшись домой, сказать: «Ну вот, я и прокатился вокруг мира! Тоже мне, большое дело!»

К тому времени я успел поговорить со многими инвалидами, которых встречал во время своих путешествий, и понял, что всем противостоят одни и те же барьеры, как физические, так и психологические. Молодчина этот Терри Фокс со своим «Марафоном надежды». Ведь он привлек внимание всего мира к страданиям раковых больных.

Я всегда активно участвовал в кампаниях по сбору средств. Мне доставляла радость возможность помогать другим. Сознание того, что я способен оказывать помощь, благотворно действовало на мое настроение. Именно поэтому, в частности, я и занялся преподавательской деятельностью, поскольку любил работать с ребятами. А что, если я продолжу дело, начатое Терри, сделаю его главной целью всего путешествия вокруг мира на каталке, сам стану как бы носителем или живым воплощением его идей и таким образом сумею помочь инвалидам во всем мире?..

Я написал письмо в оргкомитет выставки «Экспо-86», в котором поинтересовался, не согласятся ли они принять участие в организации всемирного турне на кресле-каталке. Они ответили согласием, и внезапно наше турне обрело название — им стал официальный девиз «Экспо», принятый в тот год — «Человек в движении».

Итак, все было решено: «Человек в движении» должен принадлежать Фонду инвалидов провинции Британская Колумбия с собственным советом директоров. Мы были готовы принять любую добровольную помощь, кто бы нам ее ни предложил.

Мы старались не упустить из виду буквально ничего. Даже пригласили одного психолога, звали его Дей Кокс, чтобы он рассказал нам о стрессах, которые могут возникнуть во время турне, и еще мы беседовали с одним консультантом, который дал нам ряд советов и снабдил печатным руководством по ораторскому искусству.

Но уж без чего никак нельзя отправляться — так это без точно проложенного маршрута. Мой друг Тим Фрик и я вооружились дорожными картами Автомобильной ассоциации и маршрутными атласами для велосипедистов и взялись за разработку вероятных путей следования. Это заняло у нас три недели — по одной неделе на маршрут.

Первый вариант был длиной в 65 тысяч миль. Прекрасно, если бы я собирался провести в дороге семь лет. Второй маршрут оказался в 30 тысяч миль. Уже лучше, но все равно чересчур длинный. А третий — всего 24 тысячи, включая прочерки в тех местах, где предстояло пересекать океан.

Так вот, окружность Земли составляет 24 901 55 мили. Именно такая дистанция казалась нам наиболее приемлемой. Исходя из этого, мы окончательно составили маршрут с учетом политических, географических и климатических условий и постарались проложить его через возможно больщее число стран.

Итак, карты у нас были, теперь дело за деньгами.

К сожалению, все усилия наших сотрудников оказались безрезультатны. Мы с Тимом молча взглянули друг на друга. Черт возьми, придется нам самим взяться за это дело. Главным нашим козырем был я сам. Единственными, кто нам помогал, были либо мои знакомые, либо люди, наслышанные обо мне. Мы оделись в лучшие костюмы и пошли в наступление на банкиров.

Для начала мы выбрали Королевский банк, В самом разгаре наших страстных увещеваний нам вдруг стало понятно, что организаторы нашей кампании уже успели здесь побывать. Вот чертовщина! Нам пришлось спешно ретироваться. Мол, мы знаем, что представители нашей организации обращались к вам. Просто мы не хотим терять с вами связи и еще раз напоминаем, что подготовка к нашему турне идет полным ходом.

Когда мы двинулись в банк провинции Британская Колумбия, где у нас была назначена встреча с его президентом Эдгаром Кайзером, нашего энтузиазма явно поубавилось. Что, если и здесь нас ждет то же самое? Что, если и он не проявит интереса? И вообще, сколько их там, этих банков?

В тот день нам не удалось заручиться поддержкой и в банке Британской Колумбии. Однако господин Кайзер лично от себя выделил нам 50 тысяч долларов из семейного фонда Кайзера — по 25 тысяч на каждое из двух лет, что нам предстояло провести в путешествии!

Мы поблагодарили его и вышли из банка с таким видом, будто только этим и занимались всю жизнь. Добравшись до тротуара, мы широко улыбнулись друг другу и с воплем «По-ря-док!» ударили по рукам. Вероятно, не самое естественное поведение для банковских завсегдатаев, но ведь какой удачный, какой замечательный день!

Компании отнюдь не торопились становиться спонсорами, как мы на то рассчитывали. Кое-кто, правда, откликнулся — как, например, ресторанная компания «Макдональдс», благодеянием которой мы пользовались с начала и до конца турне. Каждому члену нашей команды они выдали по «золотой» кредитной карточке, дающей право на бесплатное питание в любом из ресторанов системы «Макдональдс» во всем мире, что неоднократно было для нас сущим спасением. Во всяком случае, для наших желудков.

Пари на сто долларов

«Не смотри на дорогу, — повторял я про себя. — Это только мешает. Отрабатывай заезд как положено — 23 мили за три часа, и так три раза в день. И не думай ни о каких кругосветках, думай только о 23 милях. Постарайся мысленно разделить весь предстоящий путь на отрезки, которые отвечают твоим возможностям, — иначе можно сойти с ума. И крепись».

Последние два месяца до того, как тронуться в путь, локтевые суставы, спина и запястья рук словно сговорились против меня, и это когда я нуждался в их безупречной работе больше всего. Мне и раньше приходилось превозмогать боль во время заездов, но как-то справлялся. Теперь же меня доканывала безысходность. Когда же, наконец, наступит облегчение? Или, может быть, придет момент, когда мое тело восстанет и откажется подчиняться? А может быть, спустя годы, проведенные в пути, мое тело возьмет да и скажет: «Настало время платить по векселям, малыш», — а мои плечи и запястья начнут предсказывать погоду за неделю вперед?

Всего первый день пути, а у меня уже ноет левое запястье, ладонь натерло, и я скриплю зубами от злости, так как понимаю, что проблема тут вовсе не в моей моральной или физической неподготовленности, а чисто технического свойства, и, как ни старались наши ребята наладить кресло, мы так и не смогли определить причину неполадки.

Вероятно, мне стоит рассказать о кресле поподробнее. Базовая модель «Эверест Дженнингс», предназначенная для использования в домашних условиях и в больницах, весит вместе с подставкой для ног от тридцати семи до сорока фунтов. Кресло, в котором я отправился в путь из Ванкувера; весило двадцать семь фунтов. Большинство кресел имеет рамы прямоугольной формы с двумя маленькими колесиками впереди и двумя большими сзади. Мое же скорее имело форму латинской буквы I — несущая продольная центральная рама с поперечными осями колес впереди и сзади. Управление осуществлялось рукояткой, крепящейся посередине оси передних колес. Передняя часть центральной несущей рамы имела поворотное устройство и выполняла роль жесткой подвески. Центральная ручка управления располагалась впереди сиденья, на ней же находился и рычаг тормоза, действующий на оба задних колеса.

Задняя поперечная рама поддерживала сиденье, по виду напоминавшее сваренное вкрутую яйцо, если с него срезать верхушку и опустошить содержимое. В него-то я и садился, при этом тело сгруппировывалось, колени чуть ли не прижимались к груди, а ноги я вставлял в стремена примерно на одном уровне с рамой. Внешний вид не ахти какой, но главные достоинства конструкции заключались именно в том, чего не мог различить глаз.

Если не считать рычага тормоза — а он мог понадобиться для управления на скоростных участках при спуске в горах,— это кресло в принципе не отличалось от того, на котором я годом раньше выиграл титул чемпиона мира на соревнованиях в Англии. И в этом заключалась главная сложность — ведь мне предстояло путешествие вокруг всей Земли, а не участие в марафонской гонке на 26 миль и 385 ярдов.

С учетом этого необходимо было иметь возможность изменять положение колес — не только ради более легкого движения по дорогам с разным покрытием, но и в интересах моего бренного тела. Изменение положения колес невольно заставляло включаться в работу различные группы мышц. Если одна из них, скажем в области плеча, начинала болеть, нам требовалось изменить положение кресла таким образом, чтобы освободить ее от нагрузки и перенести основную работу на другие мускулы.

 

Но я пользовался сиденьем-ведром начиная с 1980 года, а от старых привычек избавиться трудно.

Кроме того, я никак не мог избавиться от дурацкой иллюзорной идеи, что все проблемы отпадут разом, если я сумею найти идеальное положение тела, как во всех выигранных мною гонках.

— Спорим на сто долларов, что в два часа ночи накануне старта ты все еще будешь сверлить дырки в сиденье?.. — предложил мне пари Тим.

И вот теперь я передвигал сиденье так и этак, стараясь найти наиболее удобное положение, но, как ни ломал голову, так и не смог добиться толку, как и все, кто пытался решить эту проблему до меня. Так что я не только работал — я еще при этом проигрывал сто долларов.

Последующие три дня, за которые мы успели добраться от Беллингема до Олимпии в штате Вашингтон, были повторением первого, лишь с небольшими вариациями. Мы поздно трогались в путь, поздно заканчивали маршрут и приносили извинения за опоздание. Однажды мы плутали около пяти часов в поисках ресторана «Макдональдс», где должен был состояться прием, и наконец добрались до него в четверть десятого вечера вместо четырех часов. У нас впервые спустило колесо. Ветер отказывался оставить в покое мое лицо, а дождь лил как из ведра.

Джим Мартинсон — старый друг по совместному участию в гонках, он жил по соседству в Пайялупе — решил составить мне компанию и сопровождать меня на одном из этапов, и, признаюсь, для меня это было огромной радостью. Он только что оправился от гриппа, чувствовал себя паршиво и тем не менее был здесь, рядом со мной — первый колясочник, решивший присоединиться ко мне на моем пути.

Джим потерял ноги во Вьетнаме в тот самый день, когда его произвели в сержанты. Кто-то рядом с ним наступил на мину, и Джиму оторвало ноги. Это был выдающийся спортсмен-универсал. Когда его доставили домой, он занялся колясочными видами спорта, победил в Бостонском марафоне в 1981 году и по сегодняшний день связан с компанией «Чудо в движении» — она производит спортивные кресла-каталки и прочее спортивное снаряжение.

И вот он здесь, рядом со мной, катит чуть впереди. Рядом с ним на велосипеде сидел парень по имени Гарри Фрейзер — он представлял одну фирму по производству витаминов, предлагавшую мне воспользоваться ее продукцией. Мы со свистом катили под уклон со скоростью около 28 миль в час, когда в конце спуска Джим налетел на ухаб.

Сценка получилась жутковатая. Джим врезался в него со всего хода и подлетел в воздух, но сумел удержаться в каталке. Гарри промчался рядом, но оба они были так близко передо мной, что у меня не оставалось времени ни на что, кроме как попытаться быстро отвернуть в сторону. Из этого ничего не вышло. Я тоже подлетел в воздух, но так как я налетел на ухаб сбоку, то меня при этом еще и занесло. Только я успел подумать: «Ой-ой-ой, небось опять плечо» — как наотмашь грохнулся о землю всеми четырьмя колесами, да так, что аж кости затрещали и почки едва не сместились. Однако я сумел удержать управление, выровнял кресло, и мы как ни в чем не бывало покатили дальше.

Алло, Ананда!

Началось все с того, что один из эскортировавших нас полицейских — он ехал рядом со мной на своем мотоцикле — сказал мне: «Моя жена, дети и я сам будем молиться за тебя каждый день».

Спустя какое-то время, когда я ехал в коляске, ко мне устремилась одна дама. Сунув мне в ладонь деньги, она сказала: «Помогите моей дочери. Она тоже прикована к коляске». Мужчина и женщина — оба лет шестидесяти с лишним — услышали о нас из передачи по своему автомобильному радио, после чего развернули помятую старую машину и целый час разыскивали нас на дороге, чтобы дать нам немного денег. «Наша фамилия тоже Хансен» — так они мотивировали свой поступок.

Был и совсем юный мальчик. По его словам, он только-только начал заниматься марафонскими гонками в кресле-каталке. Мы немного поговорили о том, как тренироваться, о технике гонок и о прочих вещах.

Каких только подарков мы не получали! Футболки, значки, переговорные устройства, карты, шляпы, пироги, печенье, религиозные трактаты и даже кое-какую одежду. И это хорошо, потому что в самые трудные минуты все это возвращало нас к реальности и лишний раз напоминало, что доброй воле людей действительно нет предела. Иногда, стоит только оказаться в своем замкнутом мирке, невольно начинаешь вспоминать только все самое неприятное, что с тобой случилось. И вдруг какая-то маленькая девочка сует тебе в руку свой школьный рисунок, на котором написано что-нибудь вроде «Мы с тобой, Рик», и все хорошее сразу же оживает в душе.

Тим испытывал страшное напряжение. Ему как менеджеру турне приходилось принимать массу решений каждый день, и это начинало сказываться на его состоянии. Он все более резко разговаривал с журналистами, а этого мы никак не можем позволить себе, даже если кое-кто из них в полной мере заслуживает подобного обращения. Ведь наш провал или успех зависел от них. Кто мы без них? Очередная чокнутая компашка в каком-то сумасбродном кругосветном путешествии. Тима беспокоило подавленное состояние Шейлы, журналистки, отправившейся вместе с нами. Ее роль была исключительно важной. Нам во что бы то ни стало требовалось больше рекламы. Сиэтл мы миновали практически не замеченными. Куда же они все запропастились? Мы проехали мимо местного филиала телевизионной компании Эй-би-си, и никто у них даже из окон не выглянул.

 

Нервы у всех были на пределе. И больше всех это приходилось испытывать парню, сидевшему в кресле-каталке.

Я был разбит морально и физически. Дождь и встречный ветер продолжали добивать меня, и я был уверен, что порвал сухожилие на среднем пальце правой руки: первый сустав покраснел, распух и отдавал острой болью. А у нас по-прежнему не было ультразвукового диагностического прибора, о котором я столько раз просил. Ну, ладно. Значит, я сам отправлюсь туда, где такие приборы имеются. Мы подъехали к госпиталю, и я уговорил, чтобы меня пропустили в физиотерапевтическое отделение.

Дежурный врач не захотел мною заниматься. Он сказал, что вреда от этой штуковины может быть больше, чем пользы.

— Не беспокойтесь, — успокоил я его. — Мы это постоянно делаем. Мне это не повредит.

И это говорил ему я, Рик Хансен, парень, которому все давалось с трудом, внезапно возомнивший, что может быстро излечиться. Он сделал, как я просил, и к вечеру в воскресенье боль в правой руке стала совсем нестерпимой. Оставалось лишь одно.

Я позвонил Аманде, но не только как врачу-терапевту. К тому времени я твердо знал, что люблю ее. Я мог разговаривать с ней так, как ни с кем. Перед Амандой я могу душу раскрыть настежь. И мне становилось лучше лишь от одного звука ее голоса.

Я рассказал ей о затруднениях с запястьем и пальцем. И еще рассказал о том, что у нас по-прежнему даже отдаленно не была отлажена организация, и все предпринятые действия скорее шли во вред делу, чем на пользу, что ребята ломали голову над креслом и, вообще, у нас множество нерешенных проблем и что вот уже половина одиннадцатого вечера, а еще ничего не готово. Я должен им как-то помочь. Нам нужно будет встать и отправиться в путь в пять тридцать утра, чтобы успеть в Олимпию к восьми утра, когда у нас назначена встреча с губернатором штата, а весь день шел дождь с градом и прогноз погоды на завтра обещает «усиление дождя со снегом и сильный ветер».

— Ты хочешь, чтобы я к тебе приехала? — спросила Аманда.

Разве я этого не хотел? Разве я не хотел, чтобы прекратилась боль в запястьях и ладонях? Разве я не хотел, чтобы стих ветер и перестал идти дождь, а спуски и подъемы стали более плоскими? Разве я не хотел увидеть ее вновь?

— Наверняка так будет лучше, — ответил; я.

Три дня спустя она присоединилась к нам неподалеку от Портленда. То, что она увидела, привело ее в ужас.

Я как раз закончил дневной этап и был совершенно измотан. Она осмотрела мои запястья и обнаружила, что сухожилия на тыльной стороне руки растянулись, а запястья опухли. И она толком не знала, чем может помочь в подобной ситуации.

Одно дело — лечить такие травмы, когда пациент имеет возможность отдохнуть. И совсем другое, когда он ухудшает положение тем, что каждый день крутит колеса каталки. И мы оба понимали, что если боль в запястьях не уменьшится, наше турне придется приостановить или вообще свернуть прежде, чем мы достигнем Калифорнии.

Впрочем, в одном я был уверен: от одного присутствия Аманды я уже чувствовал себя намного лучше. Она взяла отпуск и могла пробыть с нами две недели. Как выяснилось, этого времени как раз хватило на то, чтобы помочь мне преодолеть подъем, едва не доконавший всю нашу затею.

Давай!.. давай!..

На пути в Калифорнию нас подстерегала вершина Сискийю — семь миль непрерывного подъема в шесть градусов, который начинался на высоте в 2 тысячи футов и достигал 4310 футов в своей верхней точке.

Это был самый трудный участок на всем нашем маршруте. Только одолев эти горы, мы могли оказаться в Калифорнии. Так сумеем мы справиться с ними или придется отступить?

Мы прошли 70 миль и миновали три холма на пути к Гранте-пасе всего за один день. Не спрашивайте меня, как это нам удалось. Я только и знал, что крутить колеса, потом передвигалось сиденье, потом снова крутил колеса, потом смена колес, перерыв, лед на запястьях, снова работа в кресле и вновь смена положения сиденья. Спустя какое-то время у меня просто все плыло перед глазами.

А вокруг кричали люди, сигналили автомобили. Двое парней в шлемах пожарных остановили свою машину и, дико размахивая руками, выскочили на дорогу. «Сумасшедшие американцы», — с трудом сообразил я. Но нет, это были сумасшедшие канадцы: Фред Кауси и Пат Белл, оба из компании Си-би-си, прибыли сюда, чтобы снимать документальный фильм о нашем турне. Опираясь на трость, ко мне подошел мужчина лет семидесяти. Сказал, что получил травму при взрыве на шахте много лет назад и что тогда же ему предрекли полную неподвижность. «А я орал, и сражался, и работал, и утер нос этим ублюдкам! — вопил старик.— И ты такой же!»

И я продолжал крутить колеса. Если я этих гор не одолею, то как сумею справиться с Сискийю?

Мои запястья не болели. Впервые за долгое время я почувствовал, что могу рвануть на полную мощь, вместо того чтобы плестись как нюня. Мы переходили в зону более теплого климата. Кресло все еще нуждалось в регулировке, но положение сиденья было ближе к оптимальному, чем все предыдущее время. Ребята работали как заведенные, так что в конце концов могли проделывать все необходимые операции даже во сне. Иногда, мне кажется, они так и поступали. Но они ни на что не жаловались, просто работали и работали. «Умоляю тебя, Господи, — взывал я в душе ко Всевышнему, — пускай все так и остается, пока я не перевалю через эту гору. Умоляю, дай мне только добраться до Калифорнии».

На следующий вечер, примерно в половине девятого, мы вкатили в город Эшленд, штат Орегон. Вскоре ребята из экипажа и парни из Си-би-си устроили небольшую вечеринку на нижнем этаже. Ее шум долетал до моей спальни, где я лежал и пытался заставить себя уснуть. И вдруг меня кольнул приступ, да-да, ревности.

Аманда была там, внизу — она пошла взять льда, чтобы обложить им мои руки и плечи, а оттуда раздавался смех, доносились звуки веселья — а я не мог быть там внизу вместе с нею.

В душе мы оба понимали, в чем тут дело. Через несколько дней, когда мы достигнем Сакраменто, она должна была возвращаться домой — и я был в полнейшей растерянности.

На следующее утро мы атаковали Сискийю.

Ребята-школьники встали вдоль дороги аж от самого Эшленда. Там были и операторы из Си-би-си, и — о, Боже! — даже из компании Эн-би-си.

 

Вероятно, слухи о нас начинали потихоньку распространяться. Рабочие-ремонтники остановили работу, чтобы поприветствовать меня криками и немного позабавиться.

— Эй, давай-давай, жми до следующей горы! Она покруче этой! Крути, крути, не останавливайся! — кричали они.

Водители грузовиков сигналили, проносясь мимо, и приветственно махали руками. Они лучше других знали, что собой представляет эта гора и каково на нее взбираться. Но я и так был преисполнен решимости. Мы одолели две с половиной мили, потом остановились, чтобы поправить сиденье. Я крутил колеса так, что даже в глазах потемнело. Погода изменилась, сразу резко потеплело, как это бывает весной в южном Орегоне, и к полудню стало жарко. После всех этих дождей и холода я попросту не был готов к подобной перемене. Чувствовалось, что еще немного, и кожа у меня покроется солнечными ожогами. Ребята по очереди шли рядом со мной на велосипедах, и пока я крутил колеса, поливали меня водой. На каждой стоянке Аманда натирала меня цинковой мазью.

Я заставил себя забыть обо всем, сосредоточился на одной конкретной задаче и только непрерывно повторял одно волшебное слово, прибавлявшее мне сил: «Давай!.. Давай! Давай!»

Все вокруг перестало существовать для меня, осталась только дорога и гора и цель — победить. Временами я просто не мог совладать с эмоциями. Все во мне словно пылало, а руки покрывала гусиная кожа, как от мороза. Я не хотел останавливаться на отдых, я хотел одного — идти вперед, взять вершину одним махом, покончить с ней раз и навсегда. Нет, никакая гора меня не одолеет. Слишком долго мы все этого ждали, слишком много потратили сил.

«Давай!..»

И вдруг... мы оказались на вершине.

Здесь были телевизионные камеры, газетчики и радиожурналисты, фотографы, а среди них Тим и Аманда. Люди стремились пожать мне руку. Все говорили одновременно.

Тим хотел обсудить со мной оставшуюся часть этапа, спуск в долину, в Калифорнию.

— Не сейчас, — ответил я ему. — Только не сейчас.

Сейчас нужно было сделать другое — оглянуться назад, на облака над Орегоном, и вспомнить о ветрах, и о дожде, и вообще обо всем, что нам пришлось сообща преодолеть, и только потом посмотреть вперед — туда, где нас ждали Калифорния и солнце. Теперь было самое время сказать про себя: «Мы справились»,— время ощутить гордость за всю команду — ведь у нас было так много причин и столько поводов, чтобы все бросить, а мы не сдались.

Я немного посидел молча, ощущая значение случившегося. Затем забрался в домик на колесах, опустил занавески, лег на кровать и дал волю слезам.

Из книги Рика Хансена «Человек в движении», Рик Хансен

 

Обитель королей

Н а высоте около тысячи метров над уровнем моря вдоль отлогих склонов горного массива Сьерра-де-Гуадаррама, среди лесов расположен небольшой, насчитывающий всего около 3 тысяч жителей городок Эль-Эскориаль. В общем-то и городом его назвать трудно — ведь все здесь и по сей день сохраняет неповторимый сельский колорит, столь характерный для средневековой Испании. Находится он всего в 44 километрах от Мадрида, а получил свое название от латинского слова «эскулетум», что значит «место, где растут дубы». Вокруг некогда действительно шумели густые дубравы.

Эль-Эскориаль стал одним из так называемых «королевских мест», окружающих испанскую столицу, куда монарх и его приближенные выезжали на охоту и просто на отдых. В ряду таких знаменитых «королевских мест», как Сарсуэла, Бальгаин, Аранхуэс, Васиамадрид и Асека, Эскориалю отводилась роль зимней резиденции испанских правителей. В 1563 году был заложен первый камень в строительство монастыря Святого Лоренсо и одного из красивейших памятников средневековой архитектуры Южной Европы и главной достопримечательности Эль-Эскориаля. Это огромное здание было сооружено в честь победы испанских войск под предводительством короля Филиппа II над французами в местечке Сан-Кинтин 10 августа 1557 года. С тех пор в этот день в окрестностях Эль-Эскориаля ежегодно проходят народные празднества.

Смотрю на уходящие к небу дворцовые стены из серого камня, отражающиеся в зеркальной поверхности прудов, разбитых много веков назад по королевскому указу, и диву даюсь: неужели испанский монарх со своей многочисленной свитой бывал здесь всего два-три, месяца в году, а остальное время монастырь и прилегающий к нему архитектурный комплекс пустовали? Сейчас весь он превращен в музей.

Эль-Эскориаль славится коллекцией шедевров великих испанских живописцев средневековья — Эль Греко, Веласкеса, Гойи. Многочисленные батальные панно, расположенные по периметру коридоров, напоминают диараму. Все потолки и стенные проемы расписаны великолепными фресками на религиозные темы.

Поражает своими размерами и ценностью книжного фонда Королевская библиотека Эскориаля. С трепетом рассматривал я фолианты XVI — XVII веков в выцветших, полопавшихся от времени переплетах...

Из библиотеки мраморные ступеньки ведут вниз в полуподвальный цоколь, где расположен обширный королевский пантеон. Здесь похоронены испанские монархи, члены королевских семей и их родственники. Честно говоря, становится немного жутковато, когда видишь тут и место для захоронения ныне здравствующей королевской семьи: Дона Хуана Карлоса Бурбона I и Доньи Софии.

На Эль-Эскориаль тихо спускается южный вечер. Обычно посетители монастыря покидают его с наступлением сумерек, так как внутренние помещения, длинные коридоры и межэтажные переходы не имеют электрического освещения. Но еще долго при свете выглянувшей луны в прозрачных водах королевских прудов будут отражаться старинные портики, расположенные по углам монастыря смотровые башни и мощные дворцовые стены. Средневековая история, застывшая в рукотворном камне, имя которой — Эль-Эскориаль, — это еще один маленький мостик между прошлым и будущим, частичка живущей в веках национальной культуры древней и вечно молодой Испании,

Юрий Сигов

 

Опасная охота за деликатесом

«Все попытки разглядеть что-либо с шаткого бамбукового насеста на высоте около 120 метров от нижнего уровня Тигровой пещеры тщетны. Кругом кромешная тьма. Гулким эхом отдается щебетанье тысяч стрижей саланган, гнездящихся под сводами огромного подземелья». Так начинают свой рассказ о путешествии к охотникам за «ласточкиными гнездами» корреспонденты журнала «Нэшнл джиогрэфик» Диана Саммерс и Эрик Вэлли.

Л ишь внизу черный мрак пещеры рассекает слабый свет карманных фонарей. Это карабкаются наверх по причудливой конструкции из бамбука собиратели гнезд саланган — «ласточкиных гнезд», из которых готовят великолепные супы. И местные охотники из Тигровой пещеры на одном из небольших островов в Андаманском море, расположенном к юго-западу от Таиланда, и многие поколения жителей побережья Мьянмы, Малайзии, Вьетнама и Филиппин издавна занимаются традиционным промыслом — сбором съедобных гнезд птиц, летающих в темноте. В данном случае речь идет о серой и большой саланганах.

Свои гнезда птицы строят при помощи клейкого вещества, выделяемого парой увеличенных слюнных желез, находящихся под языком. Приготовленные в наваристом курином бульоне гнезда — знаменитый деликатес.

В тусклом свете фонарей тайских охотников смутно вырисовываются очертания сюрреалистической бамбуковой конструкции — опоры, платформы, мостки. Ее верхняя часть теряется во мраке. В воздухе резкий запах аммиака, исходящий от помета саланган и летучих мышей, сплошным ковром покрывающего пол и стены пещеры.

Фотограф Эрик Вэлли, участвующий в восхождении, поражен увиденным и, очевидно взвешивая шансы на съемку в этих условиях, бормочет себе под нос: «Это безумие, настоящее безумие».

...Восхождение и впрямь оказалось захватывающим. Три ловких компаньона Эрика — шутник Ип, серьезный Сахат и его взрослый сын Эм — карабкались вверх без видимых усилий. Бамбуковые шесты, которые под тяжестью фотографа раскачивались и скрипели, готовые вот-вот сломаться, на их легкие движения отзывались еле заметной вибрацией. Поднимаясь, Эрик обнаружил в стене расщелину, где он смог, свернувшись клубочком, немного передохнуть перед тем, как преодолеть бамбуковый пролет под углом в 45 градусов. Любое неверное движение грозило падением на дно пещеры.

Словом, для неопытного и грузного Вэлли подъем превратился в настоящий кошмар. Лишь невозмутимый вид его спутников действовал на него успокаивающе. Для них балансирование на хрупких бамбуковых шестах и лианах — обычная, повседневная работа. Как их отцы и деды, охотники-тайцы занимаются сбором гнезд с детства. Пятидесятидвухлетний Сахат — самый старший из них. В его мускулистом теле нет и грамма лишнего веса. Лицо обрамлено аккуратной седой бородкой. Ип моложе Сахата на 10 лет. По-юношески энергичный, он постоянно пародирует своих друзей, вызывая приступы всеобщего смеха.

 

Молодому Эму, несмотря на кажущуюся легкость, восхождение тоже далось нелегко. По его лицу катятся крупные капли пота. Но настоящая работа еще впереди. Сахат и Ип перекидывают на скалы узкий бамбуковый мостик, шириной со ступню, и исчезают среди громадных сталактитов. По их сигналу Эрик, глубоко вздохнув, устремляется за ними. У него дрожат ноги — один неверный шаг может оказаться роковым. Между сталактитами мелькает фонарик Ипа. Он берет Вэлли за руку и отводит в безопасное место.

Вскоре Сахат, Ип и Эм приступают к основному занятию — сбору гнезд. Их средняя дневная норма —150 штук. Ип и Сахат скользят по шестам вниз. Эхо разносит в темноте голоса охотников и жалобные стоны лиан, скрепляющих леса. Сверху они кажутся еще более ненадежными. Вот Эм срезал со стены гнездо с помощью специального трезубца — рады. Этим орудием вооружены все охотники. Размер гнезда — около пяти сантиметров по диагонали. Изяществом формы оно напоминает фарфоровую чашку. Разделив гнездо пополам, Эм предлагает Эрику вкусить «пищу богов» и сам жадно впивается зубами в свою часть. Эрик следует его примеру. К его большому разочарованию, сырой деликатес оказался пресным и резиновым на вкус. Тем не менее охотники свято верят в его чудодейственную омолаживающую силу. Во время сезона сбора, длящегося с февраля по май, им приходится работать от зари до заката. «Ласточкины гнезда» служат охотникам, выходящим на промысел налегке, без запасов воды и пищи, единственным источником поддержания сил, который, по их мнению, дает им энергию птиц.

В течение сезона гнезда собирают три раза. Птицы восстанавливают их дважды, как правило, на одном и том же месте. Третье гнездо охотники не трогают до тех пор, пока не подрастут птенцы. По окончании сезона тайцы возвращаются к своим основным занятиям. Ип строит лодки, а Сахат и Эм рыбачат.

Добыча гнезд саланган — прибыльное дело. В Гонконге они идут по тысяче долларов за фунт, и цена продолжает расти. Ведущий специалист по гнездам, профессор Китайского университета в Гонконге Юнь Чен Конг считает, что в Китае «ласточкины гнезда» употребляют в пищу уже полторы тысячи лет. По данным профессора, раскопки времен династии Тан на северо-западе острова Калимантан позволяют предположить, что импорт деликатеса начался еще в 700 году до нашей эры. В начале правления династии Мин (1368—1644 гг.) евнух Чен Хо семь раз возглавлял экспедиции императорского флота в Юго-Восточную Азию. Среди прочих инструкций император наказал ему привезти рецепт местной диеты и заморские ингредиенты для нее. Маршрут экспедиции пролегал через все известные ныне места сбора гнезд, и, вполне вероятно, евнух прихватил с собой несколько штук в качестве образцов. Некоторые специалисты поддерживают «иностранную» версию проникновения «ласточкиных гнезд» в Китай, но документальных источников пока не обнаружено. Профессор Конг считает, что собственные «плантации» гнезд в Китае были истощены еще до того, как их начали ввозить из Юго-Восточной Азии.

К середине XVII века съедобные гнезда уже считались ходовым товаром. В конце XVIII века более 55 тысяч килограммов (4 миллиона гнезд) ежегодно проходило через яванский порт Батавия (нынешняя Джакарта). Сегодня Гонконг потребляет более 60 процентов всего «урожая» гнезд — около 100 тонн на сумму 25 миллионов долларов в год. На втором месте — китайские общины в Северной Америке — около 30 тонн. При этом США не импортируют гнезда в сыром виде, опасаясь проникновения вредных бактерий. Весь поступающий на местный рынок товар прежде проходит обработку сульфитным раствором и отделяется от нечистот.

Большинство деликатесов приобретается для домашнего приготовления, но в гонконгских ресторанах можно заказать суп, сваренный из них, по цене 50 долларов за порцию. Обычно гнезда готовят в курином бульоне. Есть и более изысканные рецепты, например, «Феникс, глотающий ласточку» — отваренный дважды в фарфоровой посуде цыпленок с начинкой из гнезд.

Охотники из Тигровой пещеры собирают два вида гнезд — белые, из чистой слюны серых саланган, и черные, от больших саланган, которые используют при строительстве свои перья. Считается, что питательные свойства черных гнезд ниже, соответственно меньше их стоимость. Так называемые красные гнезда пользующиеся высокой репутацией у шеф-поваров, полагающих, что они окрашены кровью птиц, на самом деле имеют такой цвет из-за окислов железа в скальной породе.

Но вряд ли у охотников из Тигровой пещеры есть время задумываться о причинах популярности их добыли. Процесс сбора требует умения /л отваги. Однажды Эрику довелось наблюдать, как Ип и Сахат связали из лианы канат длиной 28 метров. При свете факелов они долго искали место, куда его можно было прикрепить. Затем спустились по нему вниз в глубокую темную расщелину.

Кто же первым изобрел всю эту конструкцию из бамбука и лиан? По словам Сахата, древнего «Эдисона» звали Ток Та Па. Работая в одиночку, он заколачивал в расщелины породы колышки и по ним забирался наверх. Своим остававшимся внизу спутникам Ток Та Па строго-настрого наказывал не открывать рта, даже если они увидят, что он вот-вот упадет. Суеверный мудрец считал, что человеческая речь может разозлить пещерных духов, и они сбросят его вниз.

Охотники за гнездами рассказывают истории о людях, превращавших свое тело в мост, чтобы преодолеть пропасть, способных обходиться во мраке без света, о привидениях и злых духах, которые боятся только магического трезубца — рады. «Но чудес больше нет, — говорит Сахат. — Нет и таких людей, как Ток Та Па. Сегодня приходится рассчитывать только на собственные силы и более тщательно строить леса, потому что в пещерах по-прежнему обитает целый сонм духов».

Сахат не советует сидеть на узле из лиан, скрепляющих леса. Для чужака это всего лишь клубок волокон, которыми беспорядочно связаны бамбуковые шесты. Но для Сахата — это Хуа Дао, священное место, где живет Бог и которое он защищает. «Нельзя также рубить старые лианы, потому что они освящены духами наших предков», — предупреждает он.

Ип посмеивается над историями старших. «При чем здесь духи. Просто у наших предшественников хорошо работали мозги, вот они и построили эти леса...» — «Как бы им удалось залезть наверх без помощи богов?» — парирует задетый богохульствами Сахат.

Правда, Ип относится к этому более практично. Он советует оставлять все волнения внизу. «Наверху надо думать только о собственной безопасности и о том, что тебе надо делать. Многие поплатились жизнью, размышляя на посторонние темы».

...Постепенно Эрик научился концентрироваться и стал совершенствовать технику лазания. Его движения стали более легкими и изящными. Он начал забывать о грозящей опасности и даже получал удовольствие от восхождения. Главное — определить прочность бамбука, за который собираешься уцепиться. Некоторые шесты от старости рассыпаются в прах. Люди разбивались насмерть, доверившись старому гнилью. «Бамбук надо прежде похлопать, — советуют охотники. — Если он звучит как картон, оставьте его. Он уже потерял свою крепость. А если поет в ответ, значит, все в порядке. И никогда не хватайтесь только за один стебель, всегда беритесь за три или четыре одновременно».

Во время своей первой экспедиции в пещеру Эрик совершал восхождения «вольным стилем». Но, вернувшись туда во второй раз, он уже использовал альпинистское снаряжение, дававшее ему определенное преимущество перед профессиональными охотниками-тайцами. Однажды он наткнулся на целую колонию серых саланган, но не осмелился оторвать хотя бы одно гнездо голыми руками. Дело в том, что, по существующему поверью, гнезда можно срезать только священной радой. Нарушить эту традицию — значит украсть гнездо у пещерных духов и тем самым разозлить их. Если охотник обнаружил, что забыл захватить с собой раду, он должен немедленно спуститься вниз. Это знак того, что боги не благоволят ему и сегодня работу лучше прекратить.

Ип с его чувством юмора и опытом пещерной охоты оказался незаменимым спутником в путешествиях по подземелью. Вместе с Эриком они отправлялись исследовать другие пещеры. При этом Ип всегда играл роль вожака. С хитрой ухмылкой он водил фотографа по подземным залам, они спускались с головокружительной высоты по лианам и пробирались по длинным извилистым галереям с удушливым запахом.

Однажды для того, чтобы попасть в пещеру Тамяй, им пришлось преодолеть довольно узкий тоннель, где Эрик пережил несколько неприятных минут. Блестевшие в темноте глаза летучих мышей наводили ужас, а ноги больно кусали красные муравьи. Руки скользили по покрытой густой черной слизью породе. Ип сказал, что слизь — это слезы скал. Хлопанье крыльев летучих мышей было единственным живым звуком в этой мертвой вселенной.

Впоследствии Эрик рассказывал, что ему с трудом удалось преодолеть клаустрофобию. Большую часть пути, учитывая собственные крупные габариты и висящие на нем фотопринадлежности, ему пришлось ползти по-пластунски, извиваясь, словно змея, постоянно рискуя съехать вниз. К счастью, все закончилось благополучно. Недаром сами охотники называют этот участок «Рапо», что означает «заново рожденный».

Обычно саланганы строят свои гнезда на вертикальной стене прд самым потолком большой пещеры или неглубокой ниши. Птицы гнездятся целыми группами, численность которых зависит от наличия свободного места на скале. Когда охотники не могут сами добраться до гнезд, они укрепляют раду и факел на бамбуковом шесте.

Приходится только поражаться тому, где гнездятся птицы. Порой их колонии находятся глубоко под землей, за несколько километров от входа в пещеру. Тем не менее саланганы безошибочно находят свои гнезда в темных лабиринтах подземелья.

Способность ориентироваться в темноте отличает саланган от их сородичей — стрижей, не способных к эхолокации. Издавая серию громких коротких щелчков, напоминающих звук погремушки, птицы летают во мраке пещер. Днем, в поисках пищи, они могут улетать далеко от своих гнезд и возвращаться глубокой ночью. Помимо саланган, способностью к эхолокации среди пернатых обладают только гуахаро, обитающие в тропиках Америки.

В отличие от летучих мышей система акустической ориентации саланган рудиментарна. Она не столь чувствительна, чтобы птицы могли замечать свою добычу — насекомых, но в то же время позволяет сканировать контуры большой твердой поверхности, например стены пещеры. Тем не менее довольно часто саланганы натыкаются в пещерах на людей.

 

После десятичасового рабочего дня охотники возвращаются в лагерь и развешивают набитые гнездами сумки на высоких шестах. Затем они рассаживаются на циновках. Их сгорбленные измазанные грязью фигуры и остановившийся, безучастный взгляд выдают смертельную усталость.

В гроте у самого моря сооружена платформа из неплотно связанных стволов бамбука. Лианами она крепится к потолку грота. У каждого охотника здесь свое место — отгороженный занавесом уголок. Они ведут совместное хозяйство. У некоторых тайцев сил хватает только на то, чтобы добраться до своей циновки. Утомленные, почти все мгновенно засыпают. Ип мирно пыхтит сигарой, свернутой из бананового листа. Сахат молится, повернувшись в сторону Мекки. Другие смотрят телевизор, установленный в нише.

Однажды вечером покой лагеря нарушил пронзительный гудок. Это на катере прибыл хозяин, господин Апичат, приезжающий раз в неделю за гнездами. В легкомысленной соломенной шляпе и застиранных футболке и шортах он больше похож на отдыхающего бездельника, чем на владельца предприятия, приносящего многомиллионный доход. Его бизнес поставлен на широкую ногу. Правительство Таиланда предоставило Апичату лицензию на право сбора гнезд на 60 островах в течение пяти лет. За это он вносит в государственную казну полтора миллиона долларов. На него трудятся около сотни охотников.

С широкой улыбкой на круглом лице Апичат раздает охотникам прихваченные с собой печенье и напитки. Они тепло приветствуют друг друга. Он привез им новости из дома и не забыл про батарейки для телевизора. Телевизор Апичат подарил охотникам в свой прошлый приезд. Улыбка сходит с его лица, когда он просит Ипа разложить на циновке собранные за неделю гнезда. Апичат тщательно осматривает и взвешивает каждое гнездо. Итого — 25 килограммов отборных белых гнезд. В Гонконге за них можно получить 50 тысяч долларов.

Инспекция закончена, и Апичат присоединяется к трапезе охотников. Его короткая плотная фигура и бледная кожа, выдающая китайское происхождение, резко контрастируют с поджарыми и темными телами работников. Предки Апичата — китайцы — поселились на юге Таиланда в начале этого столетия. Охотники, как и большинство других жителей этого региона,— мусульмане, потомки малайских рыбаков, начавших заниматься промыслом «ласточкиных гнезд» несколько поколений назад.

После обеда, когда все прильнули к экрану телевизора, наблюдая за боксерским поединком, Апичата потянуло на откровение. Он не прочь порассуждать о трудностях своего предприятия. Разумеется, ему известно о риске, которому подвергаются охотники в пещерах. Но на этом опасности не заканчиваются. В этих широтах стычки с пиратами не редкость. Самого хозяина повсюду сопровождает вооруженная охрана, которая конвоирует собранные гнезда на материк. У многих охранников на теле видны многочисленные шрамы.

У пещеры надпись на тайском, предупреждающая о том, что вход в нее заминирован. И это не розыгрыш: в прошлом году несколько воров погибли, подорвавшись на минах. «К сожалению, мы вынуждены принимать меры безопасности, — заключает Апичат. — Морские разбойники живут по соседству с моими островами и не упустят случая увести добычу у нас из-под носа».

Впрочем, пираты и гурманы, возможно, и не догадываются о том, что «ласточкины гнезда» могут иметь еще большую ценность. Профессор Конг считает, что они найдут широкое применение в современной медицине. В традиционной китайской медицине их уже давно используют для лечения легочных заболеваний, как средство для омолаживания кожи и как исходный продукт для приготовления тонизирующего напитка, одинаково пригодного для детей, больных и стариков.

В ходе своих исследований профессор Конг обнаружил, что в гнездах содержится растворяющийся в воде гликопротеин, который стимулирует деление клеток в иммунной системе человека. «Если нам удастся выделить этот ингредиент и определить, на какие клетки он воздействует, то его можно будет использовать для борьбы с вирусом СПИДа», — считает Конг.

Некоторые ученые обеспокоены тем, что хищнический сбор гнезд может отразиться на численности колоний саланган. Профессор Конг тоже придерживается этой точки зрения: «Если сохранятся нынешние масштабы сбора, то саланганы вымрут прежде, чем нам удастся обнаружить, какую пользу могут принести их гнезда».

В отделении зоологии Национального университета Сингапура пытаются выработать научные рекомендации по сбору «ласточкиных гнезд». «Охотникам следует иметь в виду брачный цикл саланган, — высказывает свое мнение Кан Ни, руководитель исследований. — Иначе никакие средства защиты от браконьеров не .смогут компенсировать вред, который наносят саланганам сами хозяева пещер».

Ученые рекомендуют ограничивать ежегодный сбор гнезд в зависимости от погодных условий и поведения птиц в брачный период. Первый раз гнезда надо собирать прежде, чем саланганы успевают отложить в них яйца. Гнезда, построенные во второй раз — в идеальное время для пестования птенцов, следует поберечь, пока те не подрастут. При благоприятных обстоятельствах птицы могут построить гнездо и в третий раз.

Но любой тщательно разработанный план нуждается в одобрении со стороны хозяев пещер: им придется пойти на временную потерю прибыли взамен на изобилие гнезд в будущем. Договоры на аренду островов пересматриваются каждые пять лет. Бытует мнение, что столь короткий срок способствует хищнической эксплуатации пещер, заставляя временных владельцев стремиться к быстрому обогащению.

Мистер Апичат ратует за сохранение популяции саланган, чего не скажешь о многих его коллегах. В соседней провинции охотники, работающие на другого хозяина, отказались входить в пещеру после того, как один из них разбился насмерть,— собиратели гнезд боялись духа погибшего. За время, пока длилась «забастовка», саланганы отложили яйца. Вернувшиеся к работе охотники, собирая гнезда, разбивали яйца и выкидывали неоперившихся птенцов на землю. По словам Эрика, пол пещеры был усыпан яичной скорлупой и умирающими птенцами.

На скалах рядом с Тигровой пещерой много гниющих стволов бамбука, свидетельство былого изобилия гнезд, когда-то собиравшихся здесь. Теперь нет ни птиц, ни их гнезд. Ип говорит про решимость охотников, несмотря на трудности, продолжать промысел, который для многих стал образом жизни. «Здесь не осталось ни одной птицы. — Ип делает жест рукой в сторону скал. — Они улетели, потому что боятся людей. Но куда бы они ни скрылись от нас, мы найдем их. Если заметим гнезда, то возьмем их. Даже если это будет невозможно, мы все равно найдем способ добраться до них».

Слова Ипа вызывают смешанные чувства. С одной стороны, восхищает его отчаянная решимость охотиться за гнездами в царстве вечной темноты, с другой — охватывает тревога за будущее удивительных пернатых созданий, дающих ему средства к существованию.

По материалам журнала «Нэшнл джиогрэфик» подготовил Александр Солнцев

 

Молодой мир. Часть IV

Окончание. Начало см. в № 1—3/91

В тронном зале пленные Короли складывали захваченные гангом трофеи. Здесь же находился Эрни. Мощный наркотик власти, приправленный недавним чувством страха и физической опасности, продолжал бурлить в его крови. Он зачем-то проверял и перепроверял вещи, занимаясь делом, которое мог бы поручить любому другому. Затем Эрни рассматривал прошения освобожденных рабов, вынося решения с важным и непроницаемым видом. Короли, обвинявшиеся в зверствах, ползали у его ног и заверяли в своей преданности гангу с улицы Сили, если только он их спасет.

...Через некоторое время суета улеглась, бывшие бойцы пошли отдыхать.

Эрни вышел на высокую террасу. Далеко внизу, откуда-то из восточной части города, доносились едва слышные выстрелы — это пытались спастись немногие уцелевшие Короли. Начинался рассвет.

Подошел Роберт с девушкой, которая, как он сказал, помогла победить, вывесив во время боя флаг ганга. Эрни посмотрел на нее, думая: «Черт возьми, обыкновенная шлюха. Неужели Роберт этого не видит?» Девушка чуть не подмигивала ему, но он. только кивнул Роберту. Возможно, она на всех так смотрит. Да и чего скажешь простаку, который ничего не хочет видеть?

 

Появилась Кэти и тихонько стала рядом. Эрни сказал, не глядя на нее:

— Надо проследить, чтобы ничего не пропало. Затем отобрать лучшие грузовики Королей, уложить продукты и все прочее и проваливать отсюда.

— Проваливать? — удивилась Кэти. — Но от кого нам бежать? На нас здесь никто не нападет.

— Никто...

— Тогда зачем уезжать? Здесь красивые помещения, настоящие кровати и ванные комнаты, не так, как в старом кинотеатре. Почему же ты хочешь уехать?

— Я боюсь, что здесь мы станем...

Тут подошло несколько парней из ганга:

— Эрни, понимаешь, сейчас все ругаются из-за спален. Многие наши ребята пошли с рабынями, а их девушки не только потеряли своих парней, им теперь и спать-то негде. Честно, скоро все передерутся, если ты не придешь и не разберешься...

Говорившего перебили:

— Эрни, а как же с работой на кухне? Я хочу сказать, у Королей были рабы — а теперь как? Будем чередоваться, как раньше? Так ведь народу кормить надо больше. Сейчас была бы моя очередь готовить завтрак, но...

— Тогда это и есть твоя очередь, приятель, — сказал Эрни. В его голосе звучала такая безнадежная усталость, что Кэти испуганно посмотрела на него. — Набери в помощь столько человек, сколько надо. Скажи, что я велел.

— Спасибо, Эрни.

— Кэти скоро пойдет разбираться с девчонками. В замке должно быть много кроватей. А если кому не хватит, можно селиться в городе. Это безопасно, так и скажи.

— Ты устал, Эрни, — проговорила Кэти.

— Не знаю... Оставь меня в покое.

— Ты все еще думаешь, что мы должны уехать отсюда?

— Да, и прошу еще раз — оставь меня в покое.

Кэти повернулась и отошла. У двери оглянулась. Эрни неподвижно смотрел куда-то в пустоту. Король замка.

Книга третья. Северная весна

Тиф распространялся от забитой канализации и загнившей воды в хранилищах. Именно в городах люди были настолько невежественны, что ели открытое пять суток назад консервированное мясо. Клиники, организованные студентами-медиками, давно были разграблены, лекарств никаких не осталось, и даже самый слабый из многочисленных вирусов гриппа распространялся беспрепятственно. Как установили позже историки, таких эпидемий было несколько.

Однажды в дождливый октябрьский день Эрни собрал совет.

Кэти перечислила оставшиеся припасы. Для тех, кто остался в живых, хватало на десять дней. Время крупных гангов проходило. Для них нужны были огромные и надежные источники продовольствия, сложная организация и оборона. Преимущества сейчас были за небольшими волчьими стаями, которые могли путешествовать налегке.

— Все сводится к тому, — подвел итоги Эрни, — что если мы останемся в Лондоне, то скоро вымрем от голода и болезней. Лучше взять то, что у нас еще осталось, и двинуться поближе к северным рынкам. Так или иначе, нам придется с ними торговать.

— А что будет, если нам нечем будет торговать? — спросил Чарли.

— Ну, мы-то сумеем прожить, если все эти деревенщины как-то перебиваются,— самоуверенно заявил Эрни.

И они отправились в путь — без конкретного плана и цели.

 

Два фургончика, тяжело нагруженные, выехали со двора. В одном из них сидели Эрни и Кэти и — позади — Эстелла, в другом — Роберт и Джулия. Чарли возглавлял мотоциклистов — следы былого шика еще оставались, но тигровые флаги уже не развевались на ветру, а мотоциклы, донельзя изношенные, чихали и плевались дымом.

Вблизи поселка Стэфолд небольшое поле и ряд коттеджей образовали центр торговой зоны. Фургончики остановились, их окружили кольцом мотоциклов — опять-таки это были остатки былой лихости.

— Сначала добудем пищу, — сказал Эрни, — потом посмотрим, что можно выторговать. Девочки, за дело. — Он раздал маленькие бутылочки с бензином, которые стоили по тем временам четыре жестянки бобов.

— Пошли, — предложила Кэти Джулии, и они отправились за покупками по хлюпающей грязи.

Девочки с траурными линиями под ногтями и закопченными лицами отсчитывали необрезанные и немытые морковь и картошку. Куры кудахтали в корзинах, а деревенские девушки с мощными бедрами, ожесточенно торгуясь, выменивали духи от Вулворта на свежие яйца. Мерилом ценности этого рынка, как и всех прочих, стал табак. За пачку сигарет в нетронутом целлофане можно было получить овцу, ночь с девушкой или даже мотоцикл в рабочем состоянии, залитый под завязку бензином. Вскоре будет выкурена последняя сигарета. Об этом старались не думать, как и о многом другом. Однако цены продолжали расти.

Кэти и Джулия постепенно приближались к той части рынка, где месяц назад видели прилавок с юбками и блузками. Воздух вдруг наполнился запахом жареной баранины и муки. Парень и девушка, оба в фартуках из мешковины, продавали куски жареного мяса, завернутые в плоские лепешки из приготовленного без дрожжей теста. Вот этот хлеб, очень похожий на арабский, и был главной приманкой. Девушка с закатанными рукавами, чьи красные руки побелели от муки, смешивала в чаше какой-то серый порошок, молоко и воду и выливала эту смесь на расплющенную крышку от мусорного бака, лежавшую на горящих углях. Обжаренное тесто разрезалось и обворачивалось вокруг куска горячего мяса и продавалось за полсигареты, жестянку супа или четверть пинты бензина.

Девушки купили себе по куску и остановились поесть прямо в гуще толпы. Молодые зубы энергично пережевывали пищу, губы блестели от жира и мясного сока.

Когда они закончили с едой, Кэти сказала:

— Вот хорошо бы и мне научиться готовить такие штуки, или Эрни и другие мальчики умели бы забить и освежевать овцу...

Джулия согласно кивнула.

Вытерев руки и губы тряпочками, купленными здесь же, они отправились дальше.

— Хэлло, — окликнула их какая-то девушка. — Помните меня? Я — Джоан. — Эта светловолосая девушка была некоторое время в их ганге еще до захвата Уиндзора. — Я слышала, вы взяли Уиндзор и все тамошние припасы.

— Все кончилось, — вздохнула Кэти. — А много чего украли рабы, которых мы освободили от Королей.

— И вы приехали сюда? Ну, здесь много не найдете.

Я вообще не знаю, как будет дальше.

— Пока перебивались.

— Да, но теперь все действительно кончается. Кое-что еще есть, но надо долго искать и много платить. А некоторые мальчики... Я никогда не думала, что можно торговать собой, а ты? — спросила она у Джулии, желая установить контакт с новой знакомой. Она была очень дружелюбной девушкой, эта Джоан.

— Да, — подтвердила Кэти, — мы тоже так думаем.

Джулия повернулась к Джоан:

— Похоже, ты знаешь эти места. Где можно найти чулки и приличные цветные блузки?

— Надо сначала найти пищу для мальчиков, — возразила Кэти, помня, что командует она.

— Пусть они поедят, как мы, — предложила Джулия.

— Хорошая идея, — согласилась Кэт и предложила Джоан пойти вместе с ними.

Подошли к фургончикам. Эрни пожаловался девушкам, что керосин для примусов стоит непомерно дорого:

— Деревенщины проклятые! Эх, еще полгода назад я бы показал им!..

— Это Джоан, Эрни — помнишь? — Кэти кивнула в сторону девушки.

— Хэлло, — бросил Эрни той, а у Кэти спросил: — Где жратва?

— Мы нашли место, где торгуют мясом в лепешках. Не стоит самим готовить. Смотри, это там... — она показала рукой.

— А ради чего, по-твоему, мы заплатили столько за керосин и масло? Чтобы есть, стоя под открытым небом? Тащите жратву и готовьте!

Другие две девушки промолчали, а Кэти вспыхнула:

— С кем, интересно, ты так разговариваешь? Мы тебе не рабыни. Иди поешь готового. Не хочешь — ходи голодный.

Эрни мгновение стоял в нерешительности, раздраженный петух среди кудахтающих кур, потом с подчеркнуто презрительным видом отвернулся от девушек и пошел в толпу, предварительно крикнув Чарли и Роберту, чтобы они следовали за ним.

— Ну вот, ребята ушли... — как-то неловко промолвила Джулия.

Мальчики сварили чай на примусе. И Кэти вдруг подумала об Эрни: «Он ожидал моего возвращения и приготовил чай, а я в это время искала чулки и ела мясо...»

— Все тут стало каким-то не таким, — болтала Джоан, ни на что не обращая внимания.

— Зато здесь здоровая жизнь, — заметила Эстелла. — Ни чумы, ни чего-нибудь такого же. Чарли говорит, мы можем все заболеть и умереть, как старые.

— Умереть, но не как старые, — очень серьезно сказала Кэти.

Джоан вскоре попрощалась и ушла. Вернулись мальчики, сытые и жизнерадостные. Только Чарли был мрачноватый.

— Что-то здесь скоро произойдет, — это все, что он сказал. А потом, когда его попросили уточнить свою мысль, добавил: — А у этих деревенщин голова-то варит.

— Скоро нам придется добывать себе одежду, — заговорил Эрни сердито. — Будем отнимать ее у этих деревенщин...

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — возразил Чарли. — Даже если спервоначалу все сойдет с рук, вновь появиться здесь мы уже не сможем.

Вмешалась Эстелла:

— А не могли бы вы, ребята, взять овец, или коров, или еще что-нибудь? Я хочу сказать, эти северные ребята умеют... И я не понимаю, почему вы...

— Вот еще, не хватало мне только вилами махать, — фыркнул Эрни.

— Животных нельзя просто «взять», — сказал Чарли. — Это живые существа. Нужно уметь за ними присматривать, доить их, черт возьми, стричь.

— О! — поправилась Эстелла. — Я просто подумала, что это не сложнее, чем мотоциклы, проигрыватели и прочее...

Все замолчали.

— Не прогуляться ли нам? — предложила Кэти. — Может, что и надумаем.

Ганг зашлепал по грязи. С краю рыночной площади у костров сидели пастухи. Рядом с одним из костров мальчик доил корову в ведро. Его девушка готовила мясо и картошку на открытом огне. Даже дым, уже смешавшийся с дождем, пах аппетитно.

— Сколько за стакан молока? — спросила Кэти.

— Одна сигарета, две жестянки мясных консервов или пара чулок,— проговорил мальчик сквозь зубы.

— Слишком дорого, — прикинул Эрни. Девушка внимательно посмотрела на него и щелкнула пальцами. Тут же лохматая колли выскользнула из темноты и легла у ее ног. Парень продолжал доить, и слышались лишь потрескивание костра и шипение молочной струи.

— Давай! — завопил вдруг Эрни и хотел было ударить ногой по ведру, зная, что хозяин инстинктивно схватится за него, чтобы уберечь. Но тут что-то ударило его сбоку. Эрни упал на спину. В лицо ему жарко дышала колли, а девушка успокаивала скулящую от возбуждения собаку. Начавшиеся было крики смолкли. Эрни неуверенно поднялся на ноги. Весь его ганг, парни и девушки, стояли с заломленными за спину руками. Державшие их пастухи недовольно хмурились.

— Здесь вы лучше ничего такого не затевайте, — заметил им парень, доивший корову. — Мы ваши городские фокусы знаем.

Гангу Эрни пришлось расстаться со всеми товарами, предназначавшимися для торговли. Потом их толчками и пинками прогнали прочь:

— Еще раз здесь покажетесь, вам конец!

Они вернулись к фургонам. У ступенек лежало нечто. Эрни коснулся груды тряпья ногой, потом попросил каким-то странным голосом:

— Кэти, зажги факел.

На земле лежала Джоан.

— Наверное, она пришла, когда нас не было, — проговорила Кэти. Она вгляделась в лицо, очень белое в свете факела. Судя по всему, девушка приняла «легкую» таблетку. Джоан внесли в фургон и положили на пол.

— Значит, ей было хуже, чем мы думали, — заметила Джулия.

— Хуже, чем что? — спросил Эрни. — Что вообще происходит? Кто она нам? Почему мы должны с нею возиться?

Главе ганга напомнили, что девушка некоторое время провела вместе с ними.

— Та-а-ак... — задумчиво произнес Эрни. Потом добавил:— И мы начинаем уходить, как... старые.

Тело Джоан вынесли из фургона, прикрыли старыми пальто... Поболтали о всяких пустяках, потом уснули, лежа рядом, но не прижимаясь друг к другу.

А за тонкими стенами фургона завывал осенний ветер.

Туманным утром они вырыли неглубокую могилу и опустили туда тело Джоан, все так же завернутое в старые пальто.

Консервированного молока едва хватило, чтобы сделать по чашке чая. Все молча принялись за обычные дела — осматривали мотоциклы, подметали фургоны, проверяли давление в шинах...

Когда подошло время обеда, а не было ни обеда, ни каких-либо перспектив на него, Кэти разыскала Эрни. Он все время держался в стороне от всех, погруженный в свои мысли.

— Эрни, — напомнила Кэти. — Я хочу есть.

Девушка надеялась пробудить его подходом в стиле «я-маленькая-девочка».

— Все мы хотим, — сухо ответил Эрни. — А скоро вообще голодать будем, — добавил он, помолчав.

— Не знаю, как решать с обедом... Ты должен помочь, Эрни. Осталось несколько банок бобов, но их на всех не хватит.

Эрни пожал плечами:

— Пусть ребята пойдут и попросят что-нибудь у этих деревенщин. А девочки... девочки могут лечь с теми, от кого пахнет коровьим дерьмом и кто всегда может накормить их мясом.

— Спасибо за совет. Тогда и я себе кого-нибудь подберу...

— Я не имел в виду тебя.

— Ты сказал — «девочки». А я — одна из них.

Эрни поднялся с ящика, на котором сидел все время, пробормотав, что ему «надо походить и подумать».

Они пошли рядом, молча. На рынке уже шла усиленная торговля. Никто не обращал на них никакого внимания. И они чувствовали какую-то неловкость. Через некоторое время они купили по мясной лепешке, ставшей «фирменным блюдом» этого рынка, и Кэти решилась спросить:

— А как же остальные?

— Пусть сделают то же самое, — безразлично ответил Эрни. — Там еще остались кое-какие мелочи, которые можно обменять.

— А завтра?

Эрни молча пожал плечами.

— Бога ради, Эрни, очнись! Вчера был не первый бой, который ты проиграл. Что будет со всеми нами, если ты останешься таким?

— Каким — «таким»?

— Ну, как будто ты на все махнул рукой.

— Обойдетесь и без меня. Может, даже это и к лучшему. Пусть Чарли поведет ганг, если захочет.

— Не говори глупостей. Если ты сдашься, ганг развалится и мы все погибнем.

Съеденная ли пища на него подействовала, слова ли девушки, но Эрни взял Кэти за руку и повел к фургонам.

Там пылал огромный костер, оранжево-красный на фоне скучного неба. Пахло жареным мясом.

Эстелла выбежала им навстречу:

— Мы тут посовещались и решили продать один фургон. Нам дали пять живых овец. Фургон взял какой-то богатый парень, он здесь много заработал и теперь возвращается на север. Его девушке захотелось ехать в фургоне, чтобы и вещи было куда уложить, и спать можно было по-человечески. А догадайтесь, кто его нашел — после того, как Чарли и остальные нигде не могли получить хорошую цену? Я его нашла!

Оставшийся у ганга фургон стоял с открытыми дверцами. Внутри его было пусто,

Утром было десять случаев заболевания чумой. Никто, конечно, не знал, как называется эта болезнь: «чумой» называли любую болезнь. И начался массовый исход из рыночной зоны. Каждая группа собрала все, что можно, и отправлялась в ту или иную сторону, наугад.

К югу шла длинная череда торговцев и их девушек, все были тяжело нагружены и просились в обгонявшие их потрепанные фургоны.

На восток и запад шли одиночки или пары.

Самыми организованными были северные пастухи и охотники. Они и так привыкли к кочевой жизни, поэтому сняться с места им ничего не стоило. Они сгоняли свои стада с помощью обученных собак, грузили добро на старые дребезжащие машины и отправлялись в путь. Машины шли со скоростью человека, испуская облака голубого дыма, овцы блеяли, коровы мычали.

Ганг с улицы Сили колебался. Эрни молчал. Потом он медленно проговорил:

— Все, кто возвращается сейчас в город, перемрут. Могли бы с тем же успехом остаться и здесь — разницы никакой. У кого, быть может, и есть капустные грядки или какая-нибудь припрятанная жратва, вот они и надеются прожить. Однако они вечно будут всего бояться и думать, что кто-то придет и все отнимет. И рано или поздно это случится. Нет, научились жить только деревенские.

Эрни ткнул пальцем в сторону пастухов с севера. — Жаль, что мы так не умеем... — Эрни снова помолчал. Все смотрели на него. — Ну что ж, будем учиться. Вот и все. Поехали!

Они погрузили вещи и стали загонять в фургон овец, которые никак не хотели выполнять команды своих новых владельцев. Проходившие мимо пастухи стали потешаться. Однако один из них прокричал:

— Поговорите с ними. Они и успокоятся.

— Поговорить с ними?— удивился Эрни, как раз пытавшийся утихомирить одну из овец. — Что это деревенщина имеет в виду — «говорить»? Что-нибудь вроде: «Хэлло, овца, как поживаешь?»

— А ты попробуй, — предложила Кэти.

— Хэлло, овца, как поживаешь? — закричал Эрни.

Овца тряхнула головой и послушно пошла в фургон.

Все засмеялись.

11

Миль через двадцать бензин кончился, и взять его было негде.

Три дня ганг прочесывал окрестности, исследовал заброшенные фермы и все время ждал, не появится ли кто-нибудь, с кем можно было бы торговать. На четвертый день кончилась еда. Однако удалось найти две тощие коровы, и этих коров с овцами погнали перед собой по старой Питербороу-роуд. Когда стемнело, легли спать голодными в пустом фермерском доме, где всю ночь дребезжали ставни.

Утром, в десять часов, одна из коров легла на дороге и отказалась вставать. Все столпились вокруг нее, голодные и дрожащие от холода.

— Все равно она не давала молока, — заметил Чарли.

— Может быть, ты ее доил неправильно? — спросила Эстелла.

— Я-то правильно доил: давно научился этому на исправительной ферме в Борстале, — отрезал Эрни. — Может быть, у них не всегда бывает молоко и это связано с телятами?

— Тогда надо ее зарезать и съесть, — предложила Эстелла. — Я долго без еды не продержусь.

— А кто продержится? — все вдруг заговорили сразу.

— Как же ее резать?

— Ну, убьем.

— Вот и убивай.

— Да, а как это сделать?

— А как это делают на бойне. Сначала молотком, потом ножом.

— Очаровательно... — хмыкнула Эстелла.

Чарли и Эрни тем временем отошли от толпы поговорить. Потом они вернулись.

— Соберите сучья или еще что там и разводите костер,— сказал Чарли. Он закрыл корове глаза своим шарфом. Эрни поднял булыжник с обочины и с силой обрушил его на голову животному...

Пока девушки разжигали костер, парни стали разделывать тушу. Им было тошно от непривычной работы, к тому же их ножи были слишком короткими для этого дела и все время натыкались на кости. Окровавленное мясо, остывая, пахло как-то странно.

Затем стали поджаривать куски мяса на длинных палках, Ветер задувал дым в глаза, порой палки загорались, и мясо падало в огонь.

Вдруг Чарли, стоявший на дороге, закричал:

— Смотрите, что там?

Вдали по дороге скользила какая-то серовато-коричневая полоса. И очень скоро стало видно, что это — большая стая собак.

Собаки с громким лаем неслись по дороге, и сначала никто не беспокоился, хотя и взяли в руки палки. А стая приближалась — там было больше сотни голов. Вел собак, грязных и ободранных, огромный эльзасский пес, чья сука гордо бежала рядом с ним. Не обращая внимания на людей, стая окружила тушу коровы.

Только эльзасец и его самка ели мясо спокойно, остальные грызлись, норовя ухватить кусок получше.

Стало ясно, что коровью тушу не спасти. Испуганные овцы пытались сорваться с привязи, и самые слабые собаки, которым ничего не досталось, уже принюхивались к людям и скоту.

— Убирайся отсюда! — Эрни пнул небольшого рыжего пса. Тот тявкнул, отскакивая, и кое-кто из стаи повернул головы, продолжая жевать.

Скоро от туши ничего не осталось, но больше половины собак остались голодными. Эльзасец поднял свою длинную морду, посмотрел на людей, их овец, оставшуюся корову. И рванулся вперед. Это было сигналом — за ним помчалась вся стая.

Люди отступили, а овцы буквально исчезли под массой собачьих тел. Корова бежала, не разбирая дороги, на шее у нее повисли три собаки. Вот она упала на колени, и десятки клыков впились в ее тело. И все же мяса не хватало — собаки, помедлив, двинулись на людей. Чарли и Эрни достали драгоценные автоматы и начали стрелять. Под прикрытием их огня все бросились прочь от дороги.

Никто сразу не заметил, как отстала Джулия. Собаки тут же окружили ее и стали кусать. Эрни и Чарли попытались было стрелять, но собаки плотно окружили девушку. Тут подскочил Роберт и, выхватив у Эрни автомат, стал бить собак прикладом по головам. Он расчистил небольшое пространство, пристрелив нескольких собак, в том числе и вожака. Стая отступила и собралась у тела своего предводителя.

К Роберту подошел весь ганг. Джулия плакала, а Кэти стала обмывать и перевязывать ее раны.

Эрни, кивнув Чарли, направился к стае.

По какой-то причине собаки отступили, но две из них, поменьше, оглянулись. Одна была рыжая, другая вся черная. Эрни сказал им что-то, потом отложил автомат, нагнулся и протянул левую руку. Рыжая собака подбежала к нему и остановилась в нескольких футах, склонив голову. Эрни сунул руку в карман и бросил два куска жареного мяса, которые прихватил при появлении стаи. Собаки мгновенно проглотили мясо и стали смотреть на Эрни с радостным ожиданием. Но он развернулся и медленно пошел обратно. И две собаки побежали за ним.

Найденная ферма была заброшенной и, похоже было, уже подвергалась налету. Однако налетчики, вероятно, были всем хорошо обеспечены, потому что в буфетной оставили несколько банок с консервами. Их открыли — томатный суп — и согрели на старой угольной плите. Рядом с огромной семейной библией нашли «Руководство для скотовода». При свете свечей Чарли читал эту книгу вслух, и все обсуждали непонятные слова. Долго учили слово «вымя».

— По-моему, все это просто отвратительно, — сказала Эстелла и отвернулась.

Эрни, открыв дверь в ночь, позвал:

— Пэтч, Вэг! Пэтч, Вэг! И посвистел.

Собаки выскочили из темноты, переступили порог и сели в круге света у стола. Все заговорили с ними, кроме Джулии. Кэти налила им в тазик воды.

— Посмотри, Чарли, нет ли там чего-нибудь об обучении собак? — попросил Эрни.

12

Хотя зима выдалась тяжелой, люди понемногу собирали овец и коров и двигались в северном направлении. Завели собак и обучили их охотиться на зайцев и одичавших овец. Понемногу приобретались скотоводческие навыки. И наконец, число рождений стало превышать число смертей.

В городах еще была чума, остатки продуктов охранялись свирепыми гангами, которые стреляли, не задавая вопросов. Стаи диких собак всегда угрожали с юга и никогда — с севера. Поэтому переход к северу продолжался до весны.

Долгие дни, проведенные на открытом воздухе, со скотом и на охоте, закалили ганг. И мальчики и девочки стали худыми и жилистыми, лица их сделались коричневыми с красным оттенком от солнца и ветра.

Кэти и Эстелла изучали домашний раздел «Руководства для скотовода». Ганг жил сейчас в заброшенном небольшом коттедже. Животные паслись неподалеку, трава была чахлая, но все же овцам хватало.

Как-то Кэти решила подыскать кое-какие вещи, нужные ей и Эстелле для ведения домашнего хозяйства. Она спросила у Эрни, не опасно ли идти в городок Мэлтон — они жили совсем близко от него. Эрни свистом подозвал Пэтча и Вэга, которые тут же отозвались, готовые идти на охоту или на ловлю диких овец.

— Идите с Кэти, — приказал Эрни собакам, и они стали с нетерпением прыгать вокруг девушки.— Собаки за тобой присмотрят.

Кэти шла к окраинам полупустых городков-близнецов Мэлтона и Нортона. По траве скользили тени облаков, собаки гонялись за ними, но быстро возвращались к девушке. Кэти тихонько напевала старинную танцевальную мелодию. И вот уже вокруг нее сомкнулись первые пустые улицы городка. Группа диких овец в ужасе бросилась от нее, и Кэти пришлось прикрикнуть на собак, чтобы те не побежали за ними. Топот копыт был единственным звуком на пустынной улице. Девушка зашла в небольшой продуктовый магазин. На полках не было ни одной консервной банки. У входа стоял белый холодильник, от него исходило негромкое гудение. Кэти не верила своим ушам: все говорили, что это невозможно. Любое устройство, работающее на батарейках, давно должно было замереть. Она подошла к холодильнику и открыла его. Нижняя половина была заполнена черной массой гниющего мяса. Гудение исходило от миллионов мушиных личинок, которые находились в непрестанном движении.

Раньше, до Уиндзора, Кэти убежала бы в ужасе, а сейчас она только наморщила нос и щелкнула пальцами, отгоняя принюхивающихся собак. В хранилище позади магазина стояли в углу мешки. Истлевшая веревка у горловины подалась с первого же рывка, и Кэти по локоть запустила руку в желтоватый порошок. Собаки сидели по обе стороны, стучали по полу хвостами и смотрели на девушку.

Желтоватой мука была только сверху, из глубины мешка Кэти достала белый порошок. Он был сухой и не пах затхлым. Она попробовала его на кончик языка. Вкус был тот самый, что запомнился ей с детства, когда мать готовила что-то из муки. Кэти нашла канистру и заполнила ее белым порошком.

В другом, хозяйственном магазине она отыскала сухие дрожжи и пошла обратно к коттеджу.

Эстелла встретила ее на пороге.

— Я растопила эту старую плиту, — сообщила она. — Только вот дерево прогорает слишком быстро, плита раскаляется и опять остывает. Ничего у нас с тобой не получится. В школе на уроках домоводства были газовые плиты... Ты... ты муку принесла?!

Вдвоем они начали большой эксперимент.

Милях в десяти от коттеджа, в холмах, мальчики охотились на диких овец. Настоящей дичи почти не было. Местные ганги давно все повыбили. А одичавшие овцы научились убегать и прятаться, подолгу лежать в кустах, выжидая, когда охотники уйдут подальше. Выжили самые способные — те, кто меньше других походил на овец и умел, подобно кенгуру, "прыгать через изгороди...

Эрни заметил овечью спину и побежал к самой верхней точке длинного гребня. Рядом бежали три обученные собаки. Он сделал знак Чарли, Роберту и еще троим парням, которые стали заходить с флангов. Одна из собак приглушенно тявкнула.

— Молчать! — прикрикнул на нее Эрни. Со всех сторон, в полной тишине, устремились на овцу и люди и собаки. Треугольная черная морда поднялась на мгновение из-за куста, взметнулись изогнутые бараньи рога. Яростно залаяли собаки. В сотне ярдов по обе стороны закричали парни. Их целью было напугать животное, чтобы оно потеряло ориентировку. Теперь стало видно, как баран бежит по пружинистому торфу. Через три минуты барана загнали. Собаки подпрыгивали с лаем, а старый баран готовился бить рогами. Чарли находился сзади барана, Эрни с ножом был впереди — они схватили его и перерезали горло. Собаки повизгивали, намекая, что барана следует разделать прямо сейчас и разделить сырым между всеми.

— Отдохнем немного и пойдем назад, — объявил Эрни.

Все улеглись на торфе.

— Надо бы успеть до темноты, — заметил Эрни. — Что у нас сегодня с луной, Боб?

 

Роберт приподнялся на локте и вытащил из кармана картонку, расчерченную на квадраты:

— Или мы выйдем через полчаса, или придется ждать два часа до восхода луны.

— Тогда передохнем немного. — Эрни пнул ногой тушу. — Помнишь, как он опустил голову? Еще секунду, и поддел бы кого-нибудь рогами.

— В старых комиксах баранов рисовали совсем другими, — припомнил Чарли.

— А хоть что-нибудь старые показывали правильно? — с горечью спросил Эрни.

Отдохнув, они отправились в долгий обратный путь к коттеджу. Девять миль по холмам, обильно усеянным булыжником. Барана несли по очереди. Чтобы не скучно было идти, пели песни.

Когда они сбросили тушу во дворе, девушки столпились у освещенной двери:

— О, молодцы!

Только сейчас, дома, Эрни почувствовал, как сильно устал. Но он стряхнул с себя усталость, как научился делать это за те месяцы, что они постепенно передвигались на север.

Кэти стояла в двери, из-за ее плеча выглядывала Эстелла. Из дома доносился запах древесного угля и еще чего-то. Девушки отступили в стороны. Запах ударил Эрни в ноздри, и его рот заполнился слюной, а в животе заурчало. Запах был из очень давних, почти забытых, и он пьянил. Эрни споткнулся на пороге. Девушки смотрели на него с затаенным волнением. Эрни обернулся к Чарли и другим охотникам.

— Хлеб! — вдруг вскрикнул он. — Это хлеб!

Кэти вытащила три горячие буханки хлеба, крутые и упругие.

— Хлеб! Это хлеб! — кричали парни, а Кэти неторопливо вытирала руки фартуком.

— Мы не знали, как получится, — сказала она. — Дрожжи были очень старые, а, мука вся влажная. Но Эстелла вспомнила рецепт из уроков домоводства.

— Вообще-то первая подумала об этом Кэти, — смутилась Эстелла. — А сколько пришлось возиться с пли той... Теперь нетрудно понять, почему здешняя хозяйка делала хлеб сама... Ну как? Тот кусочек, что мы попробовали, был о"кей, но...

Ответа не было. Парни склонились над столом и жевали, жевали...

— Надо было заставить вас немного подождать,

чтобы ели хлеб с мясом, как полагается, — отметила Кэти.

Позже они освежевали барана и поджарили несколько кусков. Пили ледяную колодезную воду, а девушки притащили припрятанную буханку хлеба.

Сидели допоздна — чуть ли не до половины десятого, потом разошлись парами и легли на пахучие овечьи шкуры.

Луна поднялась в полном соответствии с таблицей Роберта и сейчас отбрасывала аккуратный бледный прямоугольник на дощатый пол. За дверью с ворчанием грызли кости собаки.

— У тебя волосы пахнут хлебом, — сказал Эрни. Кэти резко отвернула голову. — Нет, мне нравится. Сразу хочется есть.

Кэти тут же повернулась к нему и прижалась всем телом.

— От тебя тоже пахнет, если хочешь знать, — прошептала она.

— Чем?

— Овцами. — Она рассмеялась. — Ну, и... тобой.

— Я мылся после охоты. Нам бы еще мыла достать...

— Знаю. В этом городке уже совсем ничего не осталось. Я искала.

— Хороший был хлеб. Ты сможешь еще сделать?

— Если найду все, что нужно.

Они шептались и ласкали друг друга, медленно и нежно. Правая рука Эрни блуждала по холмам и долинам, которые он знал и любил. Кончиками пальцев он провел по затвердевшим соскам, потом его рука скользнула вниз. Кэти стыдливо сомкнула ноги. Все это было обычным и привычным, поэтому оба не были готовы к волне, которая внезапно захлестнула их. Эрни почувствовал желание намного более сильное, чем когда бы то ни было. Их слияние было яростным и полным и в чем-то новым, как будто они познавали друг друга в первый раз.

Прикрывавшие их шкуры оказались разметанными. На Эрни навалилась вся та усталость, что накопилась на охоте.

— Замерзнешь, — прошептала Кэти, пытаясь прикрыть его, дышавшего еще с трудом и прерывисто. И, помолчав, добавила: — Эрни... Эрни, я думаю, что-то случилось...

— Как ты можешь знать? Подожди, будет видно.

— Я просто чувствую, что это так. Никогда раньше не чувствовала...

— Со мной, знаешь, тоже никогда раньше такого не было.

— Эрни, а что будет, если мы больше не найдем овец, а наши перемрут зимой от снега или еще от чего-нибудь?

— С нами и похуже бывало. О чем беспокоиться?

— Сама не знаю.

Эрни скоро уснул, а Кэти еще долго лежала наедине со своим страхом. Это был страх взрослого человека. Такого она раньше не испытывала никогда.

13

К июню они были уже в Шевиот-Хилз. Две пары умерли от какой-то болезни, по-прежнему называвшейся чумой,— они заразились во время налета на Хэвик. Из ганга осталось всего шестеро: Эрни и Кэти, Роберт и Джулия, Чарли и Эстелла. С ними были четыре обученные собаки, пять голов крупного скота, включая отелившуюся корову, и около двадцати овец. Сейчас нужно было растить стадо и подыскивать дом с сараем и выгульным двориком, где можно будет перезимовать. До зимы было еще много времени, и они охотились на диких овец, торговали помаленьку — обменивали шкуры на сапоги у племени в шотландских юбках, которое никак не хотело поверить, что они с юга.

Всю работу делали без разговоров. Самую тяжелую и неприятную — разделку туш — выполняли парни; готовили главным образом девушки; ухаживали за скотом и охотились вместе. Между парнями давно установились ровные, дружеские отношения. Эстелла уживалась с Кэти и Джулией, но Кэти и Джулия видеть друг друга не могли и часто рявкали одна на другую или, наоборот, сосуществовали в ледяном молчании.

Жизнь, которую они вели, вынуждала к тесному общению. Секретов среди них не было. Раньше они часто менялись партнерами — из любопытства или в виде вызова — теперь ничего подобного не происходило.

Однажды в жаркий июньский день Кэти сидела одна и чинила куртку из овечьей шкуры, когда появился Чарли.

— Остальные еще охотятся. Мы решили, что я должен вернуться и сказать тебе, чтобы ты не волновалась, если они задержатся. Потом я должен пойти и поискать этих проклятых овец, которых мы недосчитались прошлым вечером...

У Кэти было странное ощущение: ей казалось, что она одна в лагере, как в старые времена, когда она заболела гриппом и осталась дома.

— Можешь выпить стакан молока, раз ты уж здесь.

— Спасибо. — Чарли выпил молоко. — Ну, я пойду. — Тут он заговорил «киношным» голосом: — Если не вернусь через пять часов, больше меня не ждите. Все свое имущество завещаю Эстелле.

Кэти рассмеялась:

— Подожди. Я прогуляюсь с тобой. Жалко сидеть дома в такой день.

Они вышли из дома и стали пробиваться через частый кустарник. Жаркое солнце жгло им плечи. Пахло дикими цветами.

— Поищем вдоль ручья, — предложил Чарли. — Эти лохматые дуры иногда выпивают слишком много воды в жару и прячутся в кустах, а потом просыпаются, видят, что остальные ушли, и бегут куда-нибудь в панике.

Небольшой ручей сбегал с холма. День уже клонился к вечеру, и оживали уставшие от зноя птицы, слышались их голоса. В воздухе клубилась мошкара. Овцы не попадались.

— Давай передохнем, — предложил Чарли.

Они сели на большой камень, рядом.

— Я теперь как-то странно себя чувствую, если много хожу пешком, — обрадовалась отдыху Кэти.

— Что ты имеешь в виду — «теперь»?

— Ну, раз уж ты спросил, скажу. Так или иначе, все равно все скоро узнают. Я жду прибавления семейства, как говорили старые.

— Вот это да! Ты уверена?

— Совершенно уверена. Об этом знает только Эрни.

— И что он об этом говорит?

— Волнуется. Но вообще-то доволен. Плохо только, что это будет зимой.

— А ты или другие девушки знаете, что делать, когда это начнется?

— Я-то ничего не знаю. Джулия — ну, она-то может знать, но я у нее ни за что не буду спрашивать совета.

— Попроси Эрни. Мы найдем каких-нибудь медиков. Я слышал, что студенты Эдинбургского медицинского института устроили какую-то бартерную клинику. Платишь яйцами, мясом, шкурами и прочим. Они даже операции делают, мне говорили. Это ребята рассказывали, которые занимаются кражей овец, раньше там больше аборты делали, а теперь многие девушки хотят оставить ребенка. Так что, пожалуйста, не беспокойся.

— Тебе легко говорить, он же не в твоем теле растет.

— Не я туда его поместил...

— Ты любишь Эстеллу?

— Она ничего. Уживаемся.

— Я спросила: «Ты ее любишь?»

— Я не знаю, что означает это слово. Половина старых, которые употребляли это слово, тоже не знали.

— Странно, теперь никто не вспоминает старых. Как будто это было сотни лет назад.

— Ну и хорошо... Все неправильное, что у нас было, это вещи, оставшиеся от старых: Короли в Уиндзоре, они же были как из какого-то военного фильма... Да и та девушка, которая сделала это, на рынке, — Джоан... Она думала, что должна сделать это, потому что начиталась старых книг о Романтической Любви. Сама же она ничего такого не чувствовала.

— Я не думаю, что здесь ты прав, Чарли.

— Ну, может, не в ее случае... А в других — все точно.

— Ты можешь говорить с Эстеллой о своих мыслях и... вообще?

— Нет, пожалуй, не могу. И вообще, не я ее выбирал, а она меня.

— Я думаю, ты выбрал ее потому, что тебе нравится быть умнее своей девушки. Более умной ты боялся бы.

Солнце спускалось на западе, но еще было очень тепло. Кэти поднялась:

— Чарли...

— «Я тебе сказал — не беспокойся. — Чарли обнял ее рукой за плечо. — Есть эти медики в Эдинбурге. Я поговорю с Эрни, если хочешь. Мы пойдем и узнаем, безопасно ли это, сколько они берут и все прочее.

— Дело не в том. Во всяком случае, не только в том. Все из-за тебя, дурак ты набитый. Ты же знаешь, что это так, зачем же притворяешься, а? Вот чего я не могу понять. Почему?

— А почему ты так поступила?

— Я была нужна Эрни... Я была глупой девчонкой, а он вождем. И вообще ты гонялся за всеми девками подряд. Потом начался долгий переход на север... Ты был все время с Эстеллой, а она хорошая, по-настоящему хорошая... Это я из ревности по ней немножко прошлась... Вы с Эрни стали такими друзьями, такими мужественными парнями, что я себе стала казаться хрупким и ненужным существом. Тебе этого не понять... А теперь уже поздно... Хоть иногда вспоминай, как у нас было раньше... Я люблю тебя, а ты меня. А соединиться мы уже не сможем. Вот что сделали с нами последние два года, понимаешь? Чарли посмотрел вниз, на сухой летний лишайник…

— Да, — сказал он, не поднимая глаз. — Ну и что теперь делать? Ладно... Давай искать овец. Осталось чуть больше часа до темноты.

Они повернулись — и увидели, что четыре пропавшие овцы мирно щиплют траву, совсем недалеко от того места, где они сидели.

Когда они вернулись, все уже были на месте и готовили пищу. Эстелла накрывала на стол, Джулия помешивала баранину, тушившуюся с травами.

— Давай-ка лучше я, — предложила Кэти Эстелле. — Ты, наверное, пробежала сегодня немало миль. А я не очень-то утомилась с этими овцами.

— Все в порядке, спасибо, Кэти, — сказала Эстелла. — Я наотдыхаюсь, когда поем.

— Иди, иди, отдыхай, — настаивала Кэти. Она почувствовала вдруг, что стоявшая у плиты Джулия повернулась на мгновение и посмотрела на нее.

После еды они сидели и разговаривали. Одновременно девушки шили, а парни точили ножи.

Потом Чарли поднялся и стал тревожно ходить по комнате. Одна стенка коттеджа была покрыта чистой белой штукатуркой. Чарли начал с мрачным видом царапать эту стенку. Потом вытащил из плиты горящую ветку и задул пламя. Комната с низким потолком заполнилась дымом.

— Чарли, бога ради! — закричала Эстелла.

Чарли продолжал водить по стенке обугленным концом ветки. Все продолжили разговор, решив не обращать на него внимание.

— Хорошо бы опять устроить вечеринку, как раньше, — щебетала Эстелла. — Правда, Чарли, — окликнула она его.

Юноша по-прежнему что-то чертил на стене. — Чарли! Что ты делаешь?

Эстелла подошла к стенке:

— О, смотрите! Вот это здорово!

Все вышли из-за стола. Эрни держал в руке свечу. На стенке Чарли нарисовал унылую улицу с полуразрушенными домами — таких они видели десятки, сотни, чуть ли не тысячи...

— Потрясающе, Чарли!

— Нарисуй еще что-нибудь!

Чарли пожал плечами:

— В школе у меня всегда было хорошо с рисованием. А сейчас получилось что-то не то. Я не так хотел сделать. Но ничего, вот набью руку и тогда...

Все лето они двигались на север и к концу июля были уже в горах. Перезимовали в большом отеле, которым владел местный ганг. Плату за жилье здесь не брали, но требовали, чтобы парни участвовали в охране, а девушки — в кухонной работе.

Вот здесь-то мрачным январским днем, когда в три пополудни было уже темно, Кэти родила ребенка.

Всем было страшно. Но все понимали, что Эрни-второй — это начало.

Дэйв Уоллис, английский писатель Перевел с английского Л. Дымов Рисунок Н. Бальжак

 

Квадрат в море Бофорта

Поиски самолета Леваневского, бесследно исчезнувшего в августе 1937 года во время трансполярного перелета из СССР в США, установление причин и места гибели экипажа до сих пор волнуют многих. И наших читателей тоже, если судить по обширной почте журнала в ответ на публикации Юрия Сальникова — «Релел» не отвечал» (№ 6, 7/79), «Неизвестный квадрат Леваневского» (№ 1/81). «Где Н-209?» и «Аляскинская версия» (№ 4/89). Поэтому мы стараемся не оставлять без внимания каждый новый — пусть даже безуспешный — шаг в этих поисках. В прошлом году в море Бофорта работала очередная американская экспедиция, проверяя аляскинскую версию. Впервые для участия в ней были приглашены советские представители. Предлагаем записки корреспондента газеты «Комсомольская правда», подготовленные специально для «Вокруг света».

В се, абсолютно все в этой истории кажется теперь, спустя время, малоправдоподобным и, я бы сказал, романтичным. Потому что экспедиция, о которой я мечтал долгие годы и которую надеялся организовать с ученым Андреем Станюковичем и тележурналистом Юрием Сальниковым летом 1991 года, состоялась нежданно-негаданно в апреле 1990-го. Другой мой единомышленник, американец Уолтер Курильчик (В предыдущих публикациях мы называли Курильчика — Вальтер. Курильчик нас поправил... Прим. ред.), вконец измотавший госдепартамент США идеей проведения поисковых работ в море Бофорта (север штата Аляска), добился своего и от имени поисковой корпорации США сделал мне официальное приглашение. Бывший военный летчик, с которым мы долго переписывались, ставил типично американские условия: экспедиция очень дорогая, поэтому нужны рабочие руки, а не «сопровождающие». «Желательно, — писал Курильчик, — чтобы ты взял с собой протонный магнитометр, будешь работать оператором». Перед началом экспедиции выяснилось, что в ней будет участвовать еще один советский гражданин — инженер из Киева Евгений Коноплев. Надо ли говорить, как я этому обрадовался... Во-первых, он поисковик с приличным стажем, на его счету с десяток найденных и извлеченных из болот самолетов; во-вторых, с Уолтером Курильчиком он знаком семь лет, и они почти друзья; в-третьих, Женя отлично знает английский.

Мы с ним созванивались десятки раз, но так и не смогли состыковаться, чтобы одной компанией лететь на Аляску — все спокойнее. Встретились лишь в Анкоридже — самом крупном городе штата Аляска, как говорится, на «явочной квартире» одного американца, который никакого отношения к экспедиции не имел. Я показал Евгению протонный магнитометр, полученный в Ленинграде, а он — карту той части моря Бофорта, где, по всей видимости, разбился экипаж Н-209. Карта была испещрена крестиками. «Эти пометки, — внушал мне Коноплев, — расставили экстрасенсы. Самые известные экстрасенсы Киева. Каждый из них считает: именно здесь погиб самолет».

Лично я верил в отечественный протонный магнитометр ММП-203, который провез через три таможни.

Через два дня за нами прилетел участник экспедиции, летчик Роджер Беккер. Нас приодели, как полярников, выдав теплые, на гагачьем пуху, парки, арктические сапоги, рукавицы. Одна из аляскинских фирм выписала (без расписки) одежду, не взяв с нас ни цента.

— Надеемся, в Прудобее вам не будет холодно, — улыбнулся менеджер на прощание.

Позже, уже в самолете авиакомпании «Аляска эйрлайнз», один молодой нефтяник поделился: «Прудобей» в Северной Америке, можно сказать, ругательное слово и в переводе на русский сленг означает «Тмутаракань», «Колыма». Когда Аляска входила в состав Российской империи, поселок назывался Прудное, там жили русские и эскимосы. Теперь здесь живут эскимосы и рабочие, прилетающие на вахты обслуживать нефтепровод, насосные и прочие станции нефтяного концерна «Арктик ричфолд компании (АРКО). АРКО настолько богата, что смогла себе позволить стать спонсором дорогостоящей экспедиции. Почему бы и нет? Ведь дело касается погибшего советского экипажа, выполнявшего благородную миссию. А Сигизмунда Леваневского на Аляске знают все. Или почти все.

Но давайте вернемся к тому трагическому дню 13 августа 1937 года, когда ч эфире прозвучал последний позывной Сигизмунда Леваневского. И к тому, как родилась аляскинская версия. Подчеркну: она имеет право на жизнь, хотя, не скрою, во многом спорна. Вот последняя принятая радиограмма с борта самолета Н-209:

«Отказал правый крайний мотор из-за неисправности маслосистемы. Идем на трех моторах... в сплошной облачности. Высота 4600 метров. Посадку будем делать 3400. Леваневский».

В закодированном виде последняя часть радиограммы выглядит так: «28 4600 48 3400 92».

Для нерадиолюбителей объясню смысл цифр. «28» — высота полета. «4600» — цифровое выражение высоты полета в метрах, «48» — будем делать посадку. «3400» — ? «92» — Леваневский. Вот этот знак вопроса и не дает покоя многим исследователям. Никто за последние пятьдесят четыре года так и не разгадал, что это за цифры — «3400».

Исследователи гибели самолета Н-209, что называется, разделились на три лагеря, каждый из которых отстаивает свою версию. Напомним суть этих версий. Первая строится на расшифровке загадочных цифр. Например, у штурмана Н-209 В. Левченко в числе прочих навигационных документов имелась разбитая на квадраты метеокарта Арктики, используемая при получении метеосводок. Авторы этой версии считают, что цифры «3400» обозначают квадрат на карте метеокодов, приходящихся на северную часть Канадского архипелага.

Согласно второй версии экипаж при вероятном отказе или неустойчивой работе навигационных приборов все время уклонялся вправо от намеченного курса и спустя многие часы полета оказался... в Якутии.

Третья версия основана на сообщении сержанта С. Моргана о вероятной катастрофе самолета вблизи мыса Оликток на Аляске. Наиболее близка к истине, на мой взгляд, последняя версия. Не мог, хоть убейте, высококлассный летчик Леваневский в чрезвычайной ситуации взять на 90 градусов вправо и упасть в одном из якутских озер. Впрочем, эту версию несколько лет назад проверяла экспедиция газеты «Советская Россия». Обследование озера никаких результатов не дало.

Один мой знакомый, штурман С. Коптелов, считает, что никакой загадки в радиограмме нет. После цифр «48» (посадку будем делать) следует указание причины «34» (отказ двигателя) и координаты посадки «00». Словом, заключительную часть радиограммы следует расшифровывать так: «Посадку будем делать из-за отказа (мотора) в точке с координатами 00», то есть на Северном полюсе.

Итак, будем считать, что на исходе суток 13 августа 1937 года экипаж Леваневского произвел посадку на дрейфующей льдине в районе полюса. Весь следующий день никаких радиограмм с самолета не поступало. Скорее всего экипаж занимался ремонтом отказавшего мотора. По всей видимости, авиаторы отремонтировали в походных условиях самолет и направились в сторону Аляски. 15 августа три местных жителя, эскимосы с мыса Оликток, наблюдали вблизи острова Тэтис двигавшийся на восток большой предмет.

Признаю: в этой версии есть одно «но»! И оно, это загадочное обстоятельство, можно по-разному истолковывать. Дело в том, что через полтора месяца после вероятной гибели самолета между островами Тэтис и Спай, то есть 30 сентября 1937 года, была принята радиограмма... с позывными Леваневского, в которой указывались координаты: «широта 83 норд, долгота 179 вест». Значит, в это время экипаж Н-209 находился на льдине?

Возникает логичный вопрос: каким образом экипаж, погибший у северного побережья Аляски, оказался на льдине недалеко от полюса? Ответ может быть таким: Леваневский после ремонта мотора взял на борт часть экипажа. Шансы на благополучный исход полета были невелики. Повысить их можно было, лишь максимально облегчив самолет, то есть оставив на льдине все, что прямо не связано с самолетовождением (груз, почту, месячный запас продовольствия, акустическое снаряжение и даже часть оборудования Н-209). К тому же Леваневский, видимо, не хотел рисковать людьми. Он был уверен, что рано или поздно за ними прилетят аварийно-спасательные самолеты и заберут на Большую землю. Ведь был же у советских полярников опыт автономного дрейфа!

Скорее всего продолжали полет С. Леваневский, второй пилот Н. Кастанаев и штурман В. Левченко. На льдине могли остаться механики Н. Годовиков, Г. Побежимов и радист Н. Галковский. Да, именно Н. Галковский: без рации и радиста в Арктике найти человека все равно что иголку в стоге сена.

Поисковые полеты производились с побережья Аляски и советского острова Рудольфа. Первым в район полюса вылетел самолет под управлением М. Водопьянова. Но что он мог найти среди бесконечных торосов Арктики, если полет этот состоялся лишь 7 октября, спустя семь недель с момента потери двухсторонней связи с Н-209 и лишь через неделю после последнего принятого призыва о помощи? Начать поиск раньше помешала тогда непогода...

11 апреля в аэропорту Прудобея нас встретил Курильчик. Как всегда, он был бодр и подтянут, несмотря на свой весьма почтенный возраст. Неутомимый американец, более десяти лет занимающийся историей трагического полета Н-209, не стал долго расспрашивать, как мы долетели и где в Америке коротали время, не имея ни цента в кармане. Он просто сказал, что «все о"кэй» и что уже завтра можно выезжать на лед моря Бофорта. Мы сели в его грузовую «тойоту», которую он арендовал у нефтяной компании, и направились в индустриальный центр Купарук: там находились дирекция «Арктик ричфолд компани» и двухэтажные дома для рабочих. В одном из номеров отеля (иначе обиталище нефтяников не назовешь) мы разместились с Женей Коноплевым. В тот же вечер в нашем номере собрались все участники экспедиции: Уолтер Курильчик, Роджер Беккер, Денис Лонг, Энджу Гудлайф, Боб Роберт и Дэвид Стоун. Был с нами и Эверетт Лонг, отец Дениса, директор музея авиации в Фербенксе. Вездеход, который стоял уже на берегу моря Бофорта, был доставлен из Фербенкса Бобом Робертом. Оттуда же, из Фербенкса, профессор геофизики Стоун привез и множество приборов. Его, кстати, рук дело и алюминиевые сани — волокуша, по краям которой Стоун планировал установить свои суперточные приборы. Наметили квадрат поиска. Курильчик, уподобившись главнокомандующему нашего крохотного войска, взял карандаш: «Я уверен, что самолет Леваневского рухнул именно здесь»,— и очертил пространство между островами Тэтис и Спай.

Квадрат являл собой площадь примерно в 36 квадратных морских миль. Евгений Коноплев оживился и показал свою карту, помеченную крестиками. К сожалению, три крестика были севернее зоны, предложенной Курильчиком, четвертый цеплял квадрат с юга, три остальных были значительно восточнее островов. Евгений пытался убедить Курильчика, что искать надо не в этом квадрате, а, по крайней мере, севернее и восточнее. Но Курильчик словно бы и не слышал... В тот вечер наш главнокомандующий дал понять, что мы — гости Аляски (пусть она и была когда-то русской) и что любая инициатива относительно поиска будет исходить исключительно от него... и ни от кого больше. Мы с Женей безропотно согласились на роль солдатиков: в конце концов, АРКО платила за наше питание и ночлег в шикарном Купаруке, АРКО дала разрешение участвовать совгражданам в работах на их территории (а территория, кстати, к тому же военная). Мы не могли навязывать свои идеи. Но все-таки предполагали за две-три недели поиска что-то найти. В случае же неуспеха мечтали расширить квадрат поиска уже летом, на небольших судах, когда сойдет припайный лед.

12 апреля наш небольшой автокараван двинулся к северу, туда, где кончается Америка и начинается Арктика со знакомыми мне торосами, ветрами и желтым, негреющим солнцем. Путь от Купарука до северной оконечности мыса Оликток не так долог — минут сорок езды. Господи, впервые в жизни я обнаружил, что и на Крайнем Севере, который исколесил вдоль и поперек, можно, оказывается, строить хорошие дороги. По пути к Оликтоку мы несколько раз встречали снегоочистительную машину, за рулем которой весело и гордо восседал шофер-негр. Он ухаживает за дорогой, следит, чтобы ее не замело снегом. А вот, например, небольшая авиакомпания, арендуемая АРКО, доставляет на Большую землю рабочих-нефтяников и привозит в Купарук из Эквадора каждый (подчеркиваю, каждый) день свежие овощи и фрукты. Отвлекусь от экспедиции и извинюсь перед своей пятилетней дочерью: ежедневно и в неограниченном количестве среди вечных снегов и пурги я ел ананасы, бананы, клубнику, привезенные утренним рейсом.

В чем провинились наши дети, что не видят ни того, ни другого, ни третьего? И ответят ли за эту их обделенность когда-нибудь наши взрослые? Почему я должен ненавидеть улыбчивого негра-толстяка, который выбрасывает в помои нетронутые нефтяниками персики и абрикосы, за то только, что очень многие дети советского Крайнего Севера никогда этого не видели и, боюсь, в обозримом будущем не увидят?

...На берегу нас ждал вездеходик, возле которого ковырялся крепыш Боб Роберт, пятидесятилетний энтузиаст поиска. Все три машины мы припарковали возле водонапорной станции. Слева от нашей стоянки, километрах в двух, увидели строения с радарами.

— Это часть противовоздушной обороны США, — прокомментировал Роджер Беккер, поправляя мой фотоаппарат.

— Видишь ли, Роджер, я не шпион. Поэтому мне ваши радары нисколько не интересны.

Роджер похлопал меня по плечу:

— Наверное, вы очень волнуетесь, ведь на военизированный мыс Оликток еще не ступала нога русских.

Я тоже похлопал Роджера по плечу и учтиво подчеркнул, что не ступала, по крайней мере, начиная с конца прошлого века.

Роджер поднял капюшон куртки: — Да, для русского человека Аляска — больной вопрос. Здесь очень богатая и щедрая земля, дающая Америке лучшее в мире золото и высококачественную нефть. Сейчас мы все удивляемся, как это сенаторы Соединенных Штатов целых семь лет обсуждали вопрос: покупать или не покупать у России Аляску?

— Это была самая дешевая и самая выгодная для Америки сделка, — добавил он.

Боб запустил наконец вездеход, и мы всей компанией залезли внутрь этого доисторического «форда». А через пять минут уже тряслись по льду, объезжая крупные торосы и рытвины, нежелательные для алюминиевых саней, которые тащил наш вездеходик. Я уже говорил, что эти сани — детище скромного и до мозга костей интеллигентного профессора Фербенкского университета. Про таких, как Дэвид Стоун, говорят: соль земли, краса нации, ее генофонд. Дэвид отдал себя науке, и только ей. Курильчик заметил, что он вычислил Стоуна по компьютерному справочнику. В справочнике сказано: доктор Стоун — самый квалифицированный геофизик на Аляске. Всем поведением, застенчивостью и тихим голосом профессор Стоун мало походит на американца. Я не ошибся: Дэвид — англичанин, а в Америку приехал, чтобы реализовать свой недюжинный интеллектуальный потенциал и знания. Аляска — желанная точка на карте для англоязычного геофизика...

В вездеходике Стоун устроил целую лабораторию: три магнитометра с выводом кабелей на сани, компьютер, аккумуляторы, навигационная спутниковая система, переносная рация.

До нашего квадрата — пятнадцать миль тряски. Впереди мчится на снегоходе Денис Лонг, двадцатидвухлетний, очень бойкий и «милитаристски» настроенный парень. Недавно Денис вернулся из ФРГ, где проходил службу в войсках НАТО, и всякие военные штучки (ножи за поясом, ракетница, зажигалка в виде пистолета) у него еще остались. Он безумно любит технику, особенно военную, и изображает из себя эдакого службиста-супермена. Когда у него это не получается, он выглядит несколько смешно. При всем том он неиссякаемый весельчак и балагур, постоянно посмеивающийся над работягой Бобом. В экспедиции я понял, что на Дениса Лонга можно положиться и рядом с ним не стоит бояться никаких нештатных ситуаций.

Денис показывает нам наименее опасную дорогу. Иногда наш вездеходик слегка покачивает, как на гамаке. Порой появляется ощущение, что лед треснет и мы все пойдем ко дну моря Бофорта.

— Не волнуйся, — поглаживает бородку Стоун. — Здесь хороший лед. Его толщина два метра, несмотря на апрель.

В тот день мы так и не добрались до квадрата. Молчаливый Боб, видимо, не рассчитал, и сани врезались в торос.

На ремонт ушло часа полтора. Стало смеркаться, со стороны океана потянуло холодом. Пока ребята восстанавливали сломавшиеся сани, я настроил свой отечественный протонный магнитометр, прицепил к спине датчик, как положено по инструкции, и двинулся в направлении квадрата. Цифра «57400» (состояние магнитного поля Земли в этом районе земного шара) колебалась где-то в пределах десятых и была равна тем замерам, которые показывал стационарный магнитометр, установленный на берегу.

— Ну, как твоя машина? — поинтересовался Дэвид, когда я вернулся.

— Никаких отклонений.

Вы спросите: как же можно найти самолет, изготовленный из алюминия, если алюминий не имеет магнитного поля? Но самолет Леваневского был четырехмоторный, и от него должны были остаться части из черного металла — например, те же моторы, которые имеют приличную массу. Весь расчет участников экспедиции был основан на том, чтобы зафиксировать моторы. К примеру, если среднее магнитное состояние земной коры составляет «57400» нонатесла, то над мотором Н-209 электронное табло выдало бы цифру «57600» или даже «57700».

На следующее утро мы договорились о распорядке каждого дня: 6.30 — подъем, 7.30 — выезд на море; завтракаем в рабочей столовой индустриального центра (она, кстати, напоминает хороший московский ресторан), обедаем на льду, ужинаем в столовой Купарука.

Курильчик объявил всем участникам экспедиции:

— Есть в этой столовой вы можете сколько пожелаете и можете набить пакеты ленчем, чтобы перекусить днем.

Потом добавил, что фирма АРКО оплатила наше пребывание и «шведский стол» из расчета 200 долларов на человека в сутки.

Я предложил Курильчику разбить лагерь на берегу моря или поставить палатку на льду и жить в автономном режиме: мы сэкономили бы чужие деньги, а главное — время, которое уходит на дорогу. Но Уолтер дал понять, что этот вариант неудобен, поскольку нефтяная компания уплатила за наше пребывание в Купаруке вперед.

Сегодня, как и вчера, наши главнокомандующие Уолтер Курильчик и Роджер Беккер остались с рацией на берегу. Мы же (хотя на календаре 13-е, несчастливое число) без происшествий добрались до загадочного квадрата, в котором, по аляскинской версии, погиб экипаж Н-209. Теперь я понял: если отсюда видны береговые радары американской ПВО, то уж громадину Н-209 эскимосы, живущие на мысе Оликток, в самом деле могли наблюдать. И даже слышать шум четырехмоторного лайнера. Но почему же тогда Леваневский не смог дотянуть до острова Тэтис или не сел на песчаную косу острова Спай? Оба эти острова видны и без бинокля, впаянные в черный контур, как бы завершающий горизонт. Значит, если Леваневский погиб здесь, его самолет стал разваливаться уже в воздухе.

Энджу Гудлайф, двадцатитрехлетний студент университета из Фербенкса, объявил, что до «квадрата Леваневского» осталось пятнадцать метров. Энджу работает со спутниковой навигационной системой, и его прибор определяет место нахождения датчика с точностью до... двух сантиметров.

Энджу Гудлайф — полная противоположность Денису. Он меланхоличен, хорошо образован. Дэвид Стоун как-то сказал про Энджу, что он перспективный студент: «Наверное, потому что он не американец, а англичанин».

Энджу выскочил из вездехода и наметил начало отсчета лыжной палкой. Боб Роберт продолжал вести «форд», слегка замедлив скорость и направляя его по тому курсу, за которым очень внимательно наблюдал Дэвид. Курс вездехода четко вычерчивался на экране компьютера.

В этот день мы сделали пять ходок по стороне «квадрата Леваневского», обследовав таким образом прямоугольник шириной 100—120 метров и длиной в десять морских миль. Вечером, вернувшись в Купарук уставшие и с трясущимися от вездеходной болтанки руками, дискутировали над картой поиска. Тем временем профессор Стоун и студент Гудлайф «выжимали» из компьютера информацию, полученную днем на льду моря. Графики и столбцы цифр показывали, что никаких магнитных аномалий в обследованном районе нет. Курильчик начал нервничать. Ему хотелось успеха прямо сейчас, а не завтра или послезавтра. Ему хотелось успеха с минимальными финансовыми и временными затратами. И все тут.

14 апреля, обсудив план работы, мы выехали на вездеходе чуть северо-западнее, чтобы «прочесать» галсами еще одну часть квадрата. И вновь неудача. Боб наехал на торос. На ремонт саней ушел час с небольшим.

Мы с Женей решили отсоединиться от экспедиции и проверить те крестики на его карте, что расположены примерно в 3—5 милях от северной оконечности квадрата. Я пристегнул свой магнитометр к груди, установил датчик и двинулся по направлению к Северному полюсу. У Жени карта. С нами поплелся по собственному желанию долговязый и несколько наивный вундеркинд Энджу Гудлайф. По хорошему незапорошенному льду мы шли с час. Все это время, бряцая ракетницей и прочей военной атрибутикой, нас на снегоходе сопровождал Денис Лонг. Он то объезжал нас, то возвращался, мигая противотуманными фарами. Потом «лафа» для Дениса кончилась. Кончилась она и для нас — утопая в снегу по колено, а то и по пояс, мы не раз пожалели, что не взяли с собой лыж. Денису Лонгу пришлось вернуться, а мы, теперь уже втроем, продолжили путь. Начались огромные торосы, высотой в два-три метра. Они возвышались частоколом. Видимо, в этом месте начинался океан, и торосы появились вследствие подвижки и ломки дрейфующего льда. С грустью вспоминал я паковый лед, по которому можно было мчаться на снегоходе. «Хорошо, — думаю, — Гудлайфу и Коноплеву. Они-то налегке». Мой же магнитометр с датчиком, весящими около десяти килограммов, превратились в многопудовую ношу. Я постоянно проваливался по пояс и падал. Вот это и есть Арктика, трижды проклятая и четырежды воспетая...

Изрядно отстав от Жени и Энджу, я упал в жгучий снег и стал его есть, чтобы утолить жажду. Силуэты Гудлайфа и Коноплева начали растворяться в белом ледовом пространстве. Я крикнул, чтобы подождали. Догнав, предложил Жене возвращаться к вездеходу. Уже начинался вечер, а до мифических точек, отмеченных экстрасенсами, было еще мили четыре, к тому же мы жутко устали. Был ли смысл ночевать в снегу без оружия, без спальных мешков и спичек? Женя со мной быстро согласился и добавил:

— Ты был прав, лагерь следовало разбить прямо в океане и жить в палатках, а не жевать в Купаруке ананасы.

На обратном пути Гудлайф подвернул ногу и потерял рукавицу. У Энджу интересная фамилия. В переводе с английского она означает «хорошая жизнь». Но сегодня ему не повезло, и мы назвали его «Бедлайф».

В индустриальный центр Купарук возвращались злые и молчаливые. Вездеход без нас сделал немало галсов, но компьютерные распечатки профессора Стоуна опять не показали металл, имеющий магнитное поле.

15 апреля, в воскресенье, Курильчик объявил уик-энд. Зачем этот отдых — непонятно. Мы пытались возразить, ведь и вездеход, и горючее — наше, и мы своей работой никого не обременим. Увы, у американцев свои привычки, которыми они не могут поступиться. Уик-энд — это святое. Даже тот аргумент, что мы бездарно проедим сегодня, во время дурацкого бездействия, 200 долларов, для Ку-рильчика не был убедителен. А время? За световой день можно прочесать значительную площадь...

— Нет, — упорствовал Курильчик. — Сегодня отдыхаем, а Боб и Денис будут готовить вездеход.

Роджер Беккер, как всегда, вежливо улыбнулся, дав мне понять, что отдых есть отдых.

Денис Лонг сказал:

— Не горюй, сегодня мы с тобой сыграем в американский бильярд.

На следующий день экспедиционный вездеход вновь двинулся по направлению к Северному полюсу — продолжать поиски при помощи стационарных магнитометров. Погода в этот день была вполне сносной, по крайней мере, ветра, пронизывающего насквозь, мы не ощутили, когда остались на льду вдвоем с Женей, выгрузив дневной запас продовольствия, горючее и мой магнитометр. Остальные участники дождались, пока над нами пролетит навигационный спутник «Коспас-Сарсат», чтобы по нему сверить точное местонахождение экспедиции, и двинулись дальше. Мы же принялись за работу, пометив разгруженными вещами точку отсчета. Картина была очень забавной. Коноплев с карандашом и блокнотом стоял в фиксированной точке, а я ходил по прямым линиям и через каждые десять метров выкрикивал цифры, которые зажигались на электронном табло магнитометра. Принцип работы прибора: нажимаешь на кнопку — и датчик посылает квантовый сигнал к центру Земли; пучок энергии возвращается в датчик с заложенной информацией о магнитных аномалиях. В конце квадрата я уже орал цифры; ветер уносил голос в глубь Арктики. Через шесть часов я вконец вымотался и охрип, а Женя прямо-таки задубел на морозе. В одном месте цифры зашкалили, но не настолько, чтобы насторожить нас.

Потом на горизонте появился вездеход. Солнце быстро тускнело, поэтому Боб Роберт включил фары. Американцы сегодня на славу потрудились — шесть часов они прокладывали галсы по льду. Посмотреть на них со стороны смешно: ездит вездеход с санями, как колхозный трактор на посевной, и пашет... снег. Я более чем уверен, что американские солдаты, наблюдая в бинокль, от всей души потешались, глядя на наши зигзаги.

На вечернем собрании мы показали доктору Стоуну блокнот с добытыми данными. Он быстренько все оценил и уже через полчаса выдал цифровые показания в графическом изображении. Шесть часов, выходило, мы лазили по пустому квадрату, результат американцев был также отрицательным. Что ж, отрицательный результат — тоже результат. Что касается боссов — Уолтера Курильчика и Роджера Беккера, их начало лихорадить, они стали все чаще говорить о деньгах.

Покинул экспедицию Энджу Гуд-лайф — у него кончились каникулы, и его сменил Тим Максвел, тридцатилетний бородатый студент того же геофизического факультета Фербенкского университета. Тим — улыбчивый и добродушный парень, готовый всегда помочь и понимающий все с полуслова. Тим — гражданин Вселенной. Родился и жил в Швейцарии, колледж закончил в Калифорнии, а университет себе выбрал самый северный в Америке: именно здесь, как он считает, можно получить хорошее образование: «Правда, за это удовольствие, — как-то сказал он мне, — приходится раскошеливаться родителям».

Свежие силы экспедиции, к сожалению, нового результата не принесли: море Бофорта продолжало загадочно молчать.

И вот настал день, 18 апреля, когда Уолтер Курильчик вежливо сказал Жене и мне, что экспедиция, видимо, свертывается, и нам надо вернуться в Анкоридж.

— А мы еще дня два поищем Н-209, — добавил он серьезно и безапелляционно.

— Но ведь речь шла о том, чтобы искать до конца апреля, — возразил Евгений. — За оставшиеся дни можно до конца «прочесать» квадрат.

— Так надо, — молвил Курильчик. — Все очень дорого.

— Закроем версию, что самолет разбился между островами Тэтис и Спай?

— Мы продолжим поиск летом, если не возражаете. На катерах.

Мы с Коноплевым лишь пожали плечами, а вечером, когда остались в номере одни, пришли к выводу, что все это неспроста и что ни АРКО, ни сам Курильчик здесь ни при чем. Грешным делом подумалось (ведь совграждане воспитаны на страхе перед органами госбезопасности), что кое-кто, имеющий отношение к экспедиции, не стану называть его имя,— сотрудник ФБР, и здесь его присутствие оправдано тем, чтобы наблюдать, как бы мы чего-нибудь крамольного не сделали в секретной зоне.

— То-то, — размышлял Женя, — он всячески избегал фотографироваться.

20 апреля Курильчик вручил нам билеты до Анкориджа и пожелал счастливого пути. Ничего не поняв, ничего не найдя и не обследовав даже трети «квадрата Леваневского», мы улетели. Потом уже в Анкоридж нам позвонил Эверетт Лонг из Фербенкса и сообщил, что после нашего отъезда Уолтер все-таки свернул экспедицию и что в Прудобее и Купаруке остались лишь Боб Роберт и доктор Стоун, которые должны размонтировать сани-волокушу и, загрузив вездеход на трейлер, вернуться в Фербенкс на следующий день.

Так неожиданно и непонятно закончилась эта экспедиция. Но последнюю точку в аляскинской версии ставить все же не хочется.

Анкоридж — Фербенкс — море Бофорта Ваиз Юнисов

 

Федор Крюков, донской казак

С егодняшние читатели едва ли знают писателя Федора Крюкова. Ни в Советском энциклопедическом словаре, ни в Энциклопедическом литературном словаре мы не найдем даже упоминания о нем. Правда, сейчас это незаслуженно забытое имя начали вспоминать, но в основном в связи с так называемой проблемой авторства «Тихого Дона». Как известно, некоторыми исследователями была выдвинута версия о том, что роман о переломных событиях в судьбе донского казачества был написан или, во всяком случае, начат именно Ф. Д. Крюковым. При этом М. А. Шолохову отводится в лучшем случае роль соавтора выдающегося произведения XX века. Не будем сейчас касаться данной версии, которая имеет и своих сторонников, и своих оппонентов. Однако полемика вокруг авторства «Тихого Дона» выявила тот несомненный факт, что биография Шолохова недостаточно изучена и что еще беднее сведения о жизни и творчестве Ф. Д. Крюкова. Только недавно в нашей печати появились работы зарубежных авторов, из которых можно узнать некоторые подробности его биографии. (Ермолаев Г. (США). О книге Р. А. Медведева «Кто написал «Тихий Дон»?» — «Вопросы литературы», 1989, № 8.  Хьетсо Г., Густавссон С., Бекман Б., Гил С. «Кто написал «Тихий Дон»?» М., «Книга», 1989.)

Федор Крюков родился в 1870 году в семье атамана станицы Глазуновская Усть-Медведицкого округа и вырос в типично казацкой атмосфере. Получил историко-филологическое образование, много путешествовал по Донской области, изучал ее историю и экономику; в 1906 году был избран в I Государственную думу, где защищал интересы казачества. С начала 900-х годов Федор Крюков постоянно печатается в журнале «Русское богатство» (с 1914 года — «Русские записки»), одним из официальных издателей которого был В. Г. Короленко. Здесь публиковались произведения Г. И. Успенского, И. А. Бунина, А. И. Куприна, В. В. Вересаева, Д. Н. Мамина-Сибиряка, К. М. Станюковича и других писателей, известных своими демократическими взглядами.

Рассказы, повести, очерки Федора Крюкова — «В камере 380», «Полчаса», «На речке Лазоревой», «Офицерша», «В глубоком тылу» и другие — открыли широкому читателю малознакомую жизнь казачьего сословия: его историю, традиции, быт. В 1907 году Крюков отдельно издал «Казацкие мотивы. Очерки и рассказы», в 1910-м — «Рассказы». Произведения его далеко выходили за рамки историко-этнографического исследования, в них чувствовался писатель, болеющий за судьбы своего народа.

Поздней осенью 1914 года — уже шла первая мировая война — Крюков покинул Донскую область, чтобы отправиться на турецкий фронт (хотя в молодости был освобожден от воинской службы по близорукости). После долгого путешествия он присоединился к 3-му госпиталю Государственной думы в районе Карса, зимой 1916 года с тем же госпиталем находился в Галиции. Впечатления об этом периоде своей жизни Крюков отразил во фронтовых заметках «Группа Б» («Силуэты»).

Потом писатель жил в Петрограде, был свидетелем февральской революции.

В 1918—1919 годах Крюков — секретарь Войскового круга (парламента донских казаков) и одновременно редактор новочеркасской газеты «Донские ведомости». В эти годы он активно выступал против большевиков. Когда весной 1919 года станица Вешенская стала центром Верхне-Донского восстания, Крюков был среди тех, кто призывал повстанцев держаться до конца. А в сентябре 1919 года, когда фронт приблизился к станице Глазуновской, он вступил в ряды Усть-Медведицкой белоказачьей части; примерно через месяц, вернувшись с фронта в Новочеркасск, принял участие в заседаниях Войскового круга. До захвата Новочеркасска большевиками Крюков ушел с отступающими белоказачьими частями. 20 февраля (4 марта по новому стилю) 1920 года Федор Дмитриевич умер от тифа или плеврита в станице Новокорсуньской (или вблизи нее) на Кубани.

Даже из этих пунктирно изложенных биографических сведений становится понятной причина замалчивания творчества писателя официальным советским литературоведением.

Но вернемся немного назад — к сотрудничеству Федора Крюкова в журнале «Русское богатство». В нескольких номерах за 1913 год в нем были напечатаны главы «Потеха» и «Служба», входящие в большой очерк Ф. Д. Крюкова «В глубине» (писатель публиковал его под псевдонимом И. Гордеев). Кроме этих глав, которые мы предлагаем вниманию читателей, в очерк входят еще четыре: «Обманутые чаяния», «Бунт», «Новое», «Интеллигенция». В целом это произведение рисует широкую панораму жизни донского казачества; писатель остронаблюдательный, Крюков подмечает специфические черты казачьего нрава, детали быта, особенности красочного говора своих героев, отношение к воинской службе, курьёзные и грустные явления их жизни.

Сегодня творчество Федора Дмитриевича Крюкова привлекает все большее внимание. И прежде всего им интересуются потомки его героев. Недавно созданное в Москве Казачье землячество планирует провести Крюковские чтения, ускорить издание всех его произведений, в том числе и неопубликованных, чтобы вернуть имя самобытного донского писателя Федора Крюкова русской литературе.

Пользуясь возможностью, хочу поблагодарить сотрудников отдела рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина за помощь, оказанную мне и редакции журнала «Вокруг света» в подготовке данной публикации.

Петр Лихолитов, студент факультета журналистики МГУ, член Казачьего землячества

 

В глубине