Журнал «Вокруг Света» №05 за 1987 год

Вокруг Света

 

За кормой 2000 миль

 

На XX съезде ВЛКСМ много говорилось о самодеятельных патриотических клубах и объединениях молодежи, получивших широкое распространение в наши дни. Один из них — петрозаводский научно-спортивный клуб «Полярный Одиссей», который уже 8 лет проводит поисковые экспедиции в прибрежных водах Белого и Баренцева морей. Клуб пропагандирует историко-географические знания, собирает материалы по истории поморского судостроения и мореплавания. В первом номере журнала за 1987 год мы сообщили о Беломорской комсомольско-молодежной экспедиции журнала «Вокруг света», проведенной при активном участии Карельского обкома ВЛКСМ, Карельского отделения Северного филиала Географического общества СССР. Продолжаем рассказ об этом плавании.

Из дневника участника экспедиции

Беломорск. Отплытие

Блеклое солнце висело над горизонтом и разливало по всему небу ровный свет. Было далеко за полночь... Серебрились туго натянутые попутным ветром паруса, волны вспыхивали на миг зеркалами, чтобы тут же разбиться о корпус шхуны, засыпав море за кормой сверкающими осколками. «Полярный Одиссей» шел полным ходом прямо на солнце, к Соловецким островам, и весь экипаж — вахтенные и те, кто имел полное право отдыхать в каютах после долгого дня погрузки и предстартовой суеты,— все девятнадцать участников экспедиции стояли на палубе, завороженные белой ночью на Белом море. Сияющая дорожка, которую полуночное солнце выстелило перед бушпритом, будто подсказывала курс нашей беломорской «кругосветке»...

Соловки. Загадочные лабиринты

Соловки выплыли из утреннего тумана как мираж: только что вокруг висела влажная, холодная, непроглядная пелена — и вдруг обозначились расплывчатые контуры берегов, суда на рейде, абрисы крепостных башен. Еще немного, и зыбкие силуэты становятся отчетливыми, и вот уже «Полярный Одиссей» стоит под белыми стенами Соловецкого монастыря — можно сказать, географического и исторического сердца Поморья.

Некогда могущественный монастырь, основанный в XV веке и имевший «на откупе» едва ли не весь русский Север, бывшая темница для смутьянов и бунтовщиков и мятежная обитель, сама бунтовавшая против царя, с 1974 года Соловки — государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник. Тысячи туристов ежегодно приплывают на эти острова, чтобы ознакомиться хотя бы с некоторыми из 170 различных памятников старины. И непременно — с каменными лабиринтами.

Лабиринт Большого Заяцкого острова, входящего в Соловецкий архипелаг, небросок — на бугристом, усеянном валунами лугу мы, наверное, и не заметили бы его, если бы не мурманский краевед Владимир Афанасьевич Евтушенко, член нашей экспедиции.

— Вот он, родимый! — радостно, словно встретив близкого знакомого, засмеялся Владимир Афанасьевич, шагая по берегу. Недалеко от кромки воды, там, где студеный беломорский накат поглаживал берег, в траве виднелась выложенная камнями спираль диаметром метров восемь, не более.

— И это все? — разочарованно протянул кто-то.

— То есть как «все»?! — возмутился Евтушенко.— Вон то,— он повел рукой в сторону крепостных стен,— XVIII, XVII, в лучшем случае — XVI век. А лабиринты — неолит, I—II тысячелетия до нашей эры.— И он нежно погладил один из слагающих спираль камней.

Владимир Афанасьевич занимается лабиринтами уже два десятилетия, и ему есть что рассказать о них...

В мире сейчас известно около трехсот лабиринтов, главным образом в северных странах. О них сложено множество легенд, но ни одна не объясняет их назначение. В Ирландии и Англии, например, ходило предание о том, что на подобных спиралях лунными ночами танцуют феи; норвежские саги рассказывают, что йотуны — могучие ледяные великаны — дробили мерзлые камни и из камней выкладывали лабиринты; в шведских сказках лабиринтами отмечали входы в свои подземные дворцы карлики-дворги. А на русском Севере, вплоть до нашего столетия, существовал обычай в память об особо важных событиях «класть вавилоны». Этнографы описывали обряд, но смысла его никто объяснить уже не мог... Тайна лабиринтов остается неразгаданной.

— Пока! — заметил Евтушенко и упрямо наклонил голову.

Владимир Афанасьевич еще не ведает, что мы будем обмерять с ним каменные витки близ Кандалакши, искать лабиринт под водой в Бабьем Море и на Кемлудском архипелаге, высматривать спиралевидные фигуры на Терском берегу, но так и не определим, культовое ли было первоначальное предназначение этих странных каменных сооружений или, как предполагает его гипотеза, рыболовное. Впрочем, неудача не убавит его энтузиазма. А сейчас Евтушенко с жаром доказывает:

— Все сорок с лишним беломорских лабиринтов стоят у самого моря. Почему? А вот почему. Представьте себе прилив три тысячи лет назад. Рыбы, разумеется, несравнимо больше; она заходит в лабиринт вместе с водой, набивается в эти коридоры и тупики. А в отлив древний охотник собирает улов...

Тишину острова нарушает шумное разноголосье туристов. Девочка лет восьми подходит к лабиринту и... принимается, что-то напевая, скакать с витка на виток до центра и обратно.

— А это — иллюстрация к еще одной гипотезе. Неверной, конечно,— нимало не смущаясь, комментирует сценку наш «лабиринтщик».— Некоторые полагают, что «вавилоны» служили для праздничных обрядов и игрищ...

Кузова. Плато сейдов

В нескольких часах хода от Соловков лежит архипелаг Кузова. «Полярный Одиссей» бросил якорь у восточной оконечности острова Большой Немецкий Кузов.

Необитаемый остров... В прозрачных голубых бухтах ловили рыбу непуганые выводки гаг, а в хвойной поросли порхали отъевшиеся на ягодниках рябчики. Почти час карабкались мы к вершине острова, обдирая колени о скользкий гранит, нащупывая в склоне трещины, цепляясь за шершавый податливый ягель. И когда добрались до вершины, остановились ошеломленные. Со всех сторон под свист колючего ветра на нас, казалось, надвигались десятки рассерженных каменных богов... Мы не были готовы к мрачному великолепию пантеона, хотя и знали, что поднимаемся на плато сеидов.

Каменные идолы саамов — сеиды — сделаны по одному образцу: ножки из булыжника, массивная глыба-туловище, голова — столбик из мелких камней. Среди них встречаются исполины по нескольку тонн весом и совсем маленькие сеиды, которые под силу перенести одному человеку. Увы, по-видимому, туристы проделывали это нередко: многие сеиды разрушены. Сто сеидов Большого Немецкого Кузова и почти двести соседнего Русского Кузова — уникальные святилища, не имеющие аналогов в мире, но до сих пор никто не взял их под мало-мальски эффективную защиту. И, словно наказывая людей за невнимание, сеиды упрямо оставляют без ответов вопросы ученых. Были ли каменные идолы домашними богами лопарей-саамов? Или, поклоняясь им, они поклонялись предкам? А может, сеиды, которым саамы еще сто лет назад приносили жертвы — рыбу, тюлений жир, оленью кровь, внутренности,— символизировали души погибших охотников, а количество камешков на глыбе — число тех, кто не вернулся с промысла? Загадки, загадки, загадки... Даже датировать сеиды хотя бы с приблизительной точностью пока не удалось, поскольку на них нет следов прямой обработки.

— Посмотри...— негромко позвал меня Вадим Бурлак. Присев на корточки, начальник нашей экспедиции пристально вглядывался в средних размеров сеид. Я подошел.— Ничего не видишь? — Я ничего не видел.— Ну же, напряги фантазию! Олень! — подсказал Вадим. И тут я увидел. Восемь камешков, составленных в столбик на плоскости глыбы, отбрасывали на ее поверхность странную тень: в ней действительно угадывалась оленья голова, увенчанная раскидистыми рогами. Театр теней?! Мы перебежали к соседнему сеиду, третьему, десятому — теней, напоминающих силуэты животных или птиц, не удалось усмотреть. Более того, вернувшись к «оленьему» сеиду, мы уже не увидели и рогатой головы.

«Шутки воображения»,— посмеивались мы, спускаясь с вершины острова.

И лишь когда Кузова исчезли из виду, слившись за кормой с горизонтом, пришла на ум запоздалая мысль: а что, если тень появляется только при определенном положении Солнца? Строго в определенный час. Или минуту?..

Красный. Северная заповедь

Человек возился на берегу с лодочным мотором, не отвлекаясь ни на «Полярный Одиссей», вставший на якорь в кабельтове от острова, ни на катер, в котором мы двинулись в его сторону, к кордону Красному — двум рубленым избушкам и дощатому сараю на краю леса.

img_txt p="" <="">

По отлогим деревянным стланям, заменявшим причал, мы вытащили катер на берег. Человек — судя по фуражке, это был лесник — по-прежнему не обращал на нас внимания, всецело поглощенный своим стареньким «Вихрем». Подошли, поздоровались. Лесник принялся внимательно изучать наши бумаги и, когда мы уже потеряли надежду дождаться от него хоть слова, протянул руку.

— Клоковский Юрий Сергеевич. Здравствуйте.— Лесник улыбнулся и из угрюмого пожилого чернобородого помора вдруг превратился в общительного человека лет тридцати пяти, с неторопливой складной речью.— Рад гостям. Я ведь тут один на все девять Кемлудских островов...

Юрий рассказал, что уже третий сезон сидит на островах, а сезон — с апреля и аж по Октябрьские. Раньше работал шофером в Кандалакше, попал в аварию, два года мыкался по больницам, думал, не жилец боле. А как дело на поправку пошло, решил пойти в лесники — к природе ближе. Обратился в дирекцию заповедника — взяли. Определили сюда, на Кемлуды.

— Не скучно ли? — повторил Юрий наш вопрос.— Да разве с таким хозяйством заскучаешь: полдня надо, чтобы объехать только. А главное — душе здесь радостно. Вот пойдемте, покажу Красный...

Мы идем за лесником по тропке, едва заметной в сухом пружинистом мху. Тропинка вьется по-над берегом среди низкорослых пушистых сосенок и чахлых берез, огибает смородиновые кусты, кружит по ягодным полянам — брусничным, черничным, морошковым. Воздух душист и сладок, кажется, он настолько напоен ягодным нектаром, что становятся липкими губы. Но ягод пока нет — только началось цветение.

— Много ли в сезон ягоды, Юрий Сергеевич?

— Как не быть! И ягода, и грибы. Без них-то и загрустить можно, поди. Консервы мясные — дефицит, коровенку можно было б завести — так в заповеднике не положено, а на одной треске и макаронах сидеть не очень чтобы... Так что ждем не дождемся июля, когда грибы-ягоды пойдут.

— Кто ждет? — не понимаю его «ждем».

— Как кто? Птицы ждут. Звери. Я. Да еще три десятка таких, как я!

...Днем позже, когда «Полярный Одиссей» пересек на широте 66°33" линию Северного полярного круга и пришел в порт Кандалакшу, директор Кандалакшского государственного заповедника Геннадий Трифонович Коршунов подтвердил слова лесника. Почти 60 тысяч гектаров заповеданной площади, раскинувшейся на берегах Белого и Баренцева морей и сотнях больших и малых островов, охраняют всего тридцать пять лесничих и лесников. Не густо. И все же в деле охраны природы, как нигде, качество важнее количества: лучше один лесник, но преданный своему делу, как Юрий Клоковский, чем десяток случайных людей, которые вдруг возомнят себя полновластными хозяевами вверенной им территории. В этом мнении были единогласны все сотрудники Кандалакшского заповедника, с которыми нам удалось поговорить,— считанные, но беззаветно влюбленные в свою работу энтузиасты. Именно благодаря им в этой северной заповеди Советского Союза спасен от полного уничтожения тевяк — серый, или горбоносый, тюлень; гнездятся тяжелые ширококрылые гаги, чуть было не истребленные из-за их легчайшего и исключительно теплого пуха; роют норы, чтобы отложить туда одно-единственное яйцо, тупики — редкие забавные птицы с массивным, как у крупного попугая, алым клювом; галдят на птичьих базарах, не опасаясь человека с ружьем, десятки тысяч кайр, чаек-моевок, поморников, бакланов, крачек...

«Полярный Одиссей» отчаливает из Кандалакши вечером, и после нескольких часов хода капитан Виктор Дмитриев заводит шхуну в укромную бухточку, чтобы перестоять ночь. Но едва якорь, прозвенев цепью о клюз, ложится на дно, из-за мыса вылетает катер и мчится к нам. В катере лесник, который сообщает, что мы зашли в заповедные воды, и, не желая ничего слушать, решительно предлагает покинуть бухту. После непродолжительных и тщетных попыток вступить в переговоры снимаемся с якоря и уходим. Впрочем, эпизод этот скорее радует, чем огорчает: если в заповеднике все лесники такие, то браконьерам здесь особо не поживиться.

На ночлег останавливаемся в Пильской губе, укрывшись от ветра за продолговатым лесистым островком. Хотя уже третий час ночи, спать не хочется — солнце, багрово-красное, как шар раскаленного стекла на трубочке стеклодува, зависло высоко над горизонтом, и непонятно, то ли это закат, то ли восход...

Лев-наволок. «Море — наше поле»

От Умбы до тони Лев-Наволок добираемся на рыбацкой мотодоре — нас с Алексеем Татарским, врачом экспедиции, согласился подбросить приемщик рыбы. Идем час, другой: ветер боковой, изрядная качка...

Наконец показывается тоня — небольшая бухточка между двух валунов и избы на опушке леса. Навстречу мотодоре отчаливает карбас с тремя рыбаками в оранжевых роконах. Поравнявшись с нами, один из них вместо приветствия гневно кричит: «Все! Хватит! Еду в суд. Я им покажу! Селедку губят! Тоннами!» Алексей — он принимает самое деятельное участие в экологической программе экспедиции — не оставляет эти слова без внимания. Выясняем, кто губит селедку и как. Оказывается, тара. Было на тоне всего пятнадцать ящиков. Когда сельди ловилось мало, для оборота хватало: приедет приемщик, десяток заберет, десяток взамен оставит. А вчера пошла рыба! Мигом все емкости наполнили, сети полны, аж тонут, а выбирать нельзя — куда сложишь добычу? Еще сутки, и пропадет рыба, испортится в ставнике.

— А я тут при чем? — огрызается приемщик.— У меня таких тоней знаешь сколько, и до каждой — пятнадцать-двадцать километров. Почем мне знать, где идет рыба, а где не идет?

— Так рация, наверное, нужна? — робко вставляю я, и мужики смотрят на меня так, будто я предложил оснастить сети компьютерами. Все ясно: для кого двадцатый век, а у беломорских рыбаков как не было раций, так и нет и, похоже, не предвидится. Но наивная моя реплика все же помогает. Рыбаки успокаиваются, и мы все едем на ту сторону залива к ставному неводу. Над ним снежными хлопьями вьются чайки — признак богатого улова. Пенопластовые поплавки едва виднеются над водой.

— Килограммов шестьсот,— определяет на глаз бригадир.

Бригада выбирает сеть, тут же на волне сортируя улов.

Для чаек начинается самый настоящий пир, они возбужденно кричат, заглушая наши голоса, набивают зобы, садятся, отяжелевшие, на воду, но и тут продолжают подбирать даровую добычу.

Возвращаемся к тоне, оставляем полный почти до бортов карбас на берегу и идем в избу греться. Я гляжу на руки рыбаков — красные, шершавые, с опухшими суставами.

— Все ими,— замечает мой взгляд бригадир,— и ставишь, и выбираешь, и присаливаешь. А вода ледяная... Не все выдерживают. Вот в этом году у нас молодой здоровый парень заменился, Серега,— по рукам экзема пошла.

На раскаленной печной плите появляется чайник, сковорода со свежей селедкой. «Любите беломорку-то?» — спрашивают нас с доктором.

Затруднительный вопрос: пробовать не доводилось. Только недавно на биостанции, на мысе Картеш, от биолога Олега Филипповича Иванченко узнали, что сельдь — самая важная промысловая рыба Белого моря. Испокон веков поморы говорили: «Море — наше поле», и главным урожаем с этого поля была беломорка. И кормила она рыбаков, и заработок давала почти гарантированный, и даже сусло для скота из нее делали. Черпали из моря без ограничения, сколько хватит сил. Море держалось, пока не появились мощные промысловые суда и тралы, а план по рыбе следовало перевыполнять, и чем больше, тем лучше. Бездумный промысел изрядно подкосил сельдяные запасы, а тут еще неизвестно отчего погибла морская трава зостера — лучшее природное нерестилище для беломорки. И на убыль пошла сельдь, да так стремительно, что поморы стали забывать вкус беломорки...

С опозданием промышленность забила тревогу, обратилась к ученым. С помощью науки исчезновение сельди остановили. Олег Филиппович, со студенческих лет занимающийся искусственным разведением беломорской сельди, показал нам сетяные субстраты-дели, на которые охотно мечет икру беломорка; расчет глубин, температур, технологических режимов, при которых выживает максимальное количество оплодотворенных икринок; лотки с мальками, инкубированными на биостанции. И наконец, продемонстрировал ловушки-нерестилища, которые позволяют и икру принять и сохранить, и отнерестившуюся рыбу выловить. Эти ловушки — гордость его лаборатории. Медленно, но достаточно уверенно сельдяные запасы в Белом море восстанавливаются, и — кто знает? — может, в недалеком будущем посетители «Океанов» будут недоверчиво присматриваться к новинке с этикеткой «Сельдь беломорская».

И все же на вопрос лев-наволоцких рыбаков мы с доктором дружно отвечаем: «Любим!» И подсаживаемся к столу.

Приемщик оформляет квитанцию, забирает ящики с уловом. Трогаемся в обратный путь. Погода портится, чем дальше от Лев-Наволока, тем сильнее ветер. Дору швыряет так, что удержаться на скамье можно, лишь вцепившись в планку под фанерным потолком каютки. Лицо у доктора постепенно приобретает белый, а затем желтый оттенок. Заметив это, приемщик смеется:

— Что, кочковато наше поле поморское?

Варзуга. Секрет долголетия

В обмелевшее устье Варзуги «Полярный Одиссей» не вошел, и, чтобы добраться до деревни Варзуга, что в тридцати километрах выше по течению, экипажу шхуны на время пришлось превратиться в пассажиров старенького тряского «пазика».

— Волнуюсь,— признался на подъезде к Варзуге наш боцман Александр Николаев. Он — редактор Карельского телевидения, объездил почти весь Север, а вот в Варзуге еще не бывал.— Ведь в Поморье древнее села, пожалуй, и нет. Тысячу лет стоит как стояло и здравствует. Чудеса! А ты слышал про Успенскую церковь? В 1674 году сами варзужане построили, без единого гвоздя. Пишут — шедевр деревянного зодчества... а вот, кажется, и она...

Из-за холма вынырнула отливающая серебром маковка, затем потянулся в небо стройный шатер, и вот на высоком берегу открылась вся церковь — ладная, высокая, с просторным нарядным крыльцом и изящными, набегающими один на другой ярусами.

— Нравится? — спросил встречающий нас председатель колхоза Петр Прокопьевич Заборщиков.— Понимаю. Сам иной раз иду по селу и глаз не могу оторвать. А ведь всю жизнь здесь.

Мы идем по пружинящему деревянному тротуару за председателем и нет-нет да оглядываемся на церковь, оставшуюся на том берегу Варзуги. Присматриваюсь к варзужским домам — как-то живет тысячелетняя деревня? Избы крепкие, основательные, со скотными сараями, огородами, палисадниками, на крышах торчат телевизионные антенны, во многих дворах стоят мотоциклы.

— Неплохо, похоже, живете, Петр Прокопьевич?

— Да вроде бы ничего,— отзывается Заборщиков,— хотя можно и лучше. Все-таки колхоз наш не из последних.

Скромничает председатель. В Умбе, Терском райцентре, нам рассказывали, что «Восходы коммунизма» — одно из лучших хозяйств, колхоз-миллионер: и семгу ловит, и овощи выращивает, и скот на мясо откармливает, и молоком весь район обеспечивает.

В клубе, новеньком, еще пахнущем краской, мы должны встретиться с варзужанами, но пока никого нет.

— Народ пойдет через час, не раньше,— объясняет Петр Прокопьевич,— только работу кончили. Вы вот пока наших певиц послушайте. Варзужский народный поморский хор.

У клуба уже собрались человек пятнадцать женщин в расшитых сарафанах, атласных передниках, ярких шалях, пришпиленных брошью к кофте. Волосы убраны в повойники — старинный головной убор в виде черной круглой шапочки с плоским верхом, перевитой красной лентой. У одних верх повойника расшит серебряными узорами, у других — речным жемчугом, которым с древности славилась река Варзуга.

С хором идем на «площадь» — высокую зеленую лужайку в конце села. Внизу переливается река, огибая остров; около лодочных мостков с восторгом плещутся ребятишки. Напротив — Успенская сторона с красавицей церковью, избами в два ряда, лесом на горизонте. В безоблачном небе висит нежаркое северное солнце и, кажется, вместе с нами завороженно смотрит, как на крутом откосе выстраиваются варзужские женщины в поморских нарядах и сильными голосами запевают: «Не на-а-па-дывай пороша...» И вот уже певицы пускаются в пляс, водят «ручейки» да хороводы...

С организатором Варзужского хора Александрой Капитоновной Мошниковой мы знакомимся только вечером в клубе — Александра Капитоновна последнее время мало выходит из дома. Годы... Прежде всего она интересуется, понравился ли нам хор: с хором, с поморскими песнями связана вся ее жизнь. Под ее руководством хор, которому в 1986 году исполнилось полвека, стал известен в Мурманской области, Ленинграде, Москве, получил звание народного, записал пластинку, удостоился золотой медали ВДНХ...

После беседы с варзужанами о самом главном — судьбе планеты, ядерной опасности, борьбе за мирное будущее, которую ведут люди доброй воли всей Земли, миролюбивой политике Советского Союза,— мы расстилаем на сцене клуба листы с воззванием в защиту мира. На них уже оставили свои подписи жители городов и сел, где побывал «Полярный Одиссей», рыбаки на тонях, моряки, лесники заповедных островов.

Первой воззвание подписывает Александра Капитоновна. Следом за ней — присутствующие в зале старики, затем люди помоложе, после них — дети. Гляжу, как на ватмане растут столбцы подписей, и вдруг замечаю, что чуть ли не треть всех фамилий — Заборщиковы.

— Нас и правда почти треть,— улыбается Петр Прокопьевич,— человек сто Заборщиковых. Давно в Варзуге живем...

Заборщиков приглашает к себе на чашку чая. Сидим за большим, основательным, как и все в Варзуге, прямоугольным столом и пьем из крутобокого самовара чай с морошкой, в печи уютно потрескивают березовые поленья, а я все гадаю, в чем секрет долголетия Варзуги. Может, место такое исключительное? Земли неплохие, река чистая, рыбная, лес под боком...

— Хорошее место,— соглашается Петр Прокопьевич,— предки знали, где селиться. Только одного места мало. Сколько добрых мест в Поморье обезлюдело, потому что корни не берегли. Гнались за сегодняшним, а завтрашнее потеряли. Кузомень-то видели?

Да, мы уже видели Кузомень, стоящую в устье той же Варзуги. Добротные еще, но уже мертвые избы, мертвая двухэтажная рубленая школа, мертвая улица, занесенная песком... Песок здесь хозяин, ему принадлежит теперь Кузомень — когда-то самая богатая терская деревня. Щедро оделяла всем поморов здешняя земля, брали от нее, не задумываясь, вырубали лес, корчевали пни, жгли негаснущие костры под железными сковородами солеварок в XVII, XVIII, XIX веках — и погибла почва, наказав потомков через несколько поколений. Впрочем, и самих виновных настигла кара даже после смерти: как апофеоз всеобщего запустения возвышается над Кузоменью кладбищенский холм, но не холм это уже, а дюна — огромные трехметровые кресты где перекосились, где попадали, а из-под осыпающейся почвы, людским бездумием обращенной в песок, выползают полуистлевшие домовины...

— А Варзуга потому жива,— заключил Петр Прокопьевич,— что не обирали варзужане никогда будущие поколения. Что получали от отцов, то детям, не убавив, передавали. И лес, и землю, и речку. И песни. И память.

Мы распрощались с председателем, переправились на Успенский берег. Не удержавшись, я еще раз подошел к церкви. В темном от времени рубленом восьмерике, подпирающем шатер, желто поблескивали сосновые бревна.

Совсем свежие бревна. Поставленные взамен прогнивших лесин чьими-то заботливыми хозяйскими руками.

Святой Нос. Знак на островке

Горло Белого моря, стиснутое Кольским полуостровом и Зимним берегом, клокотало, плескало о борта шхуны маленькие злые волны, а за Пялицей, поменяв попутное нам течение на встречное, обволокло «Полярный Одиссей» густым серым туманом...

Беломорское горло всегда пользовалось у поморов дурной славой — каждый год с промысла не возвращались чьи-то кочи и шняки, и тогда говорили: «Горло их проглотило...» Особенно не любили поморы огибать мыс перед Иоканьгским заливом, там, где Белое море соединяется с Баренцевым. Ходила легенда, что у мыса водятся гигантские морские черви: они нападают на проходящие суда, топят их, буравя деревянные днища, а моряков пожирают. Привозили какого-то святого старца заговаривать злокозненных червей, после этого мыс стали называть Святым Носом, однако поморы вплоть до XIX века предпочитали на мурманский берег ходить не вокруг мыса, а волоком через узкий перешеек в его основании.

Увы, благоразумный путь поморских мореходов для «Полярного Одиссея» недоступен. Еще двое суток мы идем на север в сплошном тумане, ориентируясь по лоции и береговым радиомаякам: Сосковец, Вешняк, Орловский, Городецкий, Лумбовский... Святоносский!

Еще немного усилий, и на скалистом островке севернее мыса появляется шест с памятной табличкой: «Беломорская экспедиция журнала ЦК ВЛКСМ «Вокруг света», 1986 год. Мыс Святой Нос».

Впереди — вторая половина пути.

Окончание следует

Григорий Темкин

 

Поперек середины мира

— И вот вообразите,— рассказывал Олег Владимирович,— я в Кито. Впервые не просто в Эквадоре. Впервые в Южной Америке, впервые в Южном полушарии, впервые почти на экваторе. «Почти» потому, что Кито лежит чуть к югу от нулевой параллели. Сразу и не поймешь, что попал на самую «середину мира». Не жарко. Прохладный ветерок. Впрочем, все это вполне объяснимо: город расположен на высоте почти трех километров над уровнем моря. Четко различимы две части — Новый Кито и Старый. Характерная черта Нового Кито: склоны холмов засажены эвкалиптами. Эти рощи служат защитой от эрозии и образуют противоселевой заслон... Над Старым Кито возвышается гора Панесильо — «Маленький хлебец». На вершине — памятник святой деве Марии... И вот я, совершив первый круг по городу, стою на площади Сан-Франциско, верчу головой, стараясь вобрать в память сразу все — и дома, и горы, и прозрачный воздух, которого чуть-чуть не хватает для дыхания, и замечательную церковь Ла-Кампанья, украшенную индейской резьбой по дереву, где фигуры людей сохраняют — вопреки испанской традиции — естественную пропорциональность... Ко мне подбегает мальчишка с толстенной пачкой газет в руках. К этому я впоследствии так и не смог привыкнуть — детский труд для меня был и остается дикостью. Так вот, разглядываю маленького продавца в огромной, небрежно надвинутой — «как у взрослого» — войлочной шапке, и на верхней губе мальчишки вижу язвочку. Вот он, мой враг: лейшманиоз. И я в очередной раз осознаю, что приехал сюда не напрасно. Здесь пора сделать паузу в беседе и объяснить, кто такой Олег Владимирович Алита и что такое лейшманиоз.

С доктором Алитой я познакомился в Москве — уже после того, как

Олег Владимирович вернулся из командировки в Эквадор. Советских медиков немало в разных странах мира, но О. В. Алита был первым советским врачом по сотрудничеству в Эквадоре, а это вызывало определенный интерес. Специальность Олега Владимировича — кожные болезни, в частности — лейшманиоз. У этой болезни много имен — некоторые, несомненно, знакомы читателям по художественным произведениям, рассказывающим о недавнем прошлом Средней Азии: пендинская язва, годовик, ашхабадская язва, соляк, мургабская язва, наконец, болезнь Боровского. Не буду описывать признаки заболевания. Необходимо лишь отметить, что когда-то оно было широко распространено на юге нашей страны. Теперь же болезнь, носящая эндемичный характер, локализована и встречается лишь в республиках Средней Азии, а также на юге Азербайджана.

Во всем мире от лейшманиозов страдает огромное количество людей — в Азии, Африке, Латинской Америке. Не случайно эта болезнь входит в число шести инфекционных заболеваний, которые взяты под особый контроль Всемирной организацией здравоохранения. В Эквадоре, Перу, Колумбии и прочих странах Южноамериканского континента ее называют болезнью дровосеков, в Мексике — язвой чиклерос (чиклерос — те же дровосеки). Причина появления такого имени понятна: заболевание передается при укусах москитов, которые любят сырые, тенистые места, заболоченные участки.

Олег Владимирович Алита — опытный врач-дерматолог. В Эквадор его командировали поделиться собственным опытом и одновременно изучить местные методы лечения.

Когда я впервые пришел в квартиру Олега Владимировича, мне открыл дверь немалого роста плотный человек, в бороде и усах его пряталась добродушная улыбка. Знакомство наше началось с шутки. На улице было снежно, и я захотел сменить обувь. Все, что мне смогли предложить,— это тапочки хозяина 45-го размера. Шлепанцы, правда, пришлись как раз по ноге, и Олег Владимирович вдруг рассмеялся.

— Вспомнил,— сказал он, провожая меня в комнату,— размер моей ноги вызывал неизменный хохот в магазинах Кито. Видите ли, мне необходимо было ездить в джунгли, москитов там много, поэтому потребовалась плотная крепкая обувь с высокой шнуровкой. Начал ходить по обувным магазинам — везде смеются: у них самый большой размер — сорок третий; вот и идите, мол, гринго, восвояси, ничем вас порадовать не можем. Пришлось специально заказывать армейские ботинки. И костюм тоже заказал по случаю — из вельвета. Нет, не подумайте — не шику ради. Какая может быть защита от москитов? Репелленты да плотная ткань. Вельвет в этом смысле — очень практичный материал. Согласитесь, не брезент же носить под экваториальным солнцем!..

В разговоре выяснилось, что Олег Владимирович заканчивал Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Мы часто встречаем упоминание об этом университете в газетах, слышим о нем по радио, но порой не задумываемся, какую роль играет это высшее учебное заведение в мировой системе образования, сколь важную помощь оказывает УДН развивающимся странам, готовя для них квалифицированные кадры. Десятки тысяч выпускников Университета дружбы народов — теоретики и практики естественных наук, инженеры, специалисты сельского хозяйства, врачи, экономисты, юристы, историки, филологи — работают в разных странах мира, отдавая своим соотечественникам полученные знания.

— Вообще выпускники УДН — это высокая марка,— рассказывал доктор Алита.— Вот я по пути в Эквадор оказался в столице Перу Лиме. Еще в самолете гадал: как бы разумнее распорядиться временем — на осмотр города выкроились считанные часы. Выхожу в холл гостиницы — батюшки! — знакомое лицо. Наш, из Университета дружбы народов, врач. Узнал, что прилетел советский медик, разыскал, приветил. С его помощью я теперь имею представление о Лиме. В Эквадоре мне много помогала Росита Миньо — тоже наша выпускница, мы с ней учились на одном курсе. Росита работает в госпитале социального страхования, а до этого год трудилась в сельской местности — в Эквадоре таков общий порядок для дипломированных врачей. Вообще в стране много выпускников нашего университета — инженеры, медики. Кто-то трудится на ниве образования, кто-то плавает на рыболовных судах. Агустин Паладинес, например, занимает важный пост: работает координатором по сотрудничеству между УДН и Центральным университетом Кито. Помните, я говорил, что склоны в Новом Кито засажены эвкалиптами? Инициатор этих противоселевых посадок тоже наш выпускник, он заслужил в городе титул «борца с селем»...

Около пятисот эквадорцев закончили советские вузы, и не только Университет дружбы народов. Они объединены в Ассоциацию выпускников советских вузов. Эта организация — коллективный член Общества эквадорско-советской дружбы, она издает свой журнал, в котором освещает экономические проблемы, культурную жизнь страны — среди членов Ассоциации есть выпускники ГИТИСа.

В Эквадоре хорошая дерматологическая школа. Заведующий кафедрой дерматологии Центрального университета Кито Ольгер Гарсон познакомил Олега Владимировича с интереснейшей личностью — доктором Луисом Леоном, ранее возглавлявшим кафедру тропикологии в университете. Луис Леон — крупнейший специалист в области тропической патологии, настоящий подвижник. Он буквально по крупицам собрал национальную библиографию по медицине, куда вошли и современные научные данные, и сведения о народной медицине, еще мало изученной...

— Я был прикомандирован к госпиталю «Гонсало Гонсалес»,— продолжал рассказ Олег Владимирович.— Это государственный дерматологический госпиталь совместно с лепрозорием. Каждую субботу и воскресенье мы с директором госпиталя ездили в очаги лейшманиоза. Изучали эпидемиологическую обстановку, ходили по дворам — выявляли больных. Дело осложнялось тем, что точной статистики по лейшманиозу в стране нет — сельские медики стараются скрыть истинные цифры. А бороться с кожным лейшманиозом весьма сложно. Переносят возбудителя, как известно, москиты. Но даже если перешлепать всех москитов какой-нибудь фантастической хлопушкой, проблема не будет решена. Дело в том, что лейшмании содержатся в природных «резервуарах» — грызунах, которым данные простейшие микроорганизмы не причиняют ни малейшего вреда. В Эквадоре этими резервуарами служат кролики, хлопковые крысы, агути — горбатые зайцы, и вот подавить грызунов практически невозможно — в горах, в джунглях никакие средства не эффективны...

В этом месте я позволил себе перебить доктора Алиту и спросил о риске.

— Риск? Конечно, риск был,— прозвучал ответ.— Но любой профессиональный риск должен быть разумным. Например, известно, что пик активности москитов приходится на вторую половину дня, поэтому к шестнадцати часам я старался уезжать из очагов. Ведь никакой четкой профилактики нет. Вся надежда, как я говорил, на репелленты и плотную одежду. Так что командировки мои были частыми, но короткими: рано утром уехал, к вечеру вернулся в Кито. Между прочим, сама природа в Эквадоре работает как метроном и задает режим работы.

Я прилетел в Кито в начале апреля. А в этот период в эквадорской столице дождь идет каждый день, причем строго по часам: начинается в интервале от часа до полвторого и идет не больше пятнадцати-двадцати минут. В поездках та же картина. Часы можно было не брать. Как прошел дождь — значит, надо собираться домой. Тем более что после дождя москиты злеют.

Если говорить о риске, то уж и не знаю, что несет большую опасность — москиты или «бусетас». Это пассажирские автобусы, которые носятся по горным дорогам в Андах. Носятся в буквальном смысле! Бесшабашные водители, не признающие правил движения, могут и на серпантине развить скорость до сотни километров в час. Бусетас разрисованы яркими красками, украшены лампочками. Мчится навстречу такое экзотическое сверкающее чудо — и думаешь: проскочит мимо или сбросит в пропасть?

Но вот возвращаешься в Кито, принимаешь душ, обедаешь — нервы успокаиваются. Можно снова прийти в «Гонсало Гонсалес» и побеседовать с госпитальным падре Мичелино. Разговоры были не только на профессиональные темы. Гуляя по галереям госпиталя — а здание старое, колониальной постройки,— мы много беседовали о войне и мире, об острых проблемах современного политического бытия. Падре оказался убежденным пацифистом, так что нам не нужно было уговаривать друг друга бороться за мир. Чаще всего мы разговаривали о том, что победить основные инфекционные болезни на планете — особенно детские — не так уж и сложно. Были бы средства. А где их взять на все развивающиеся страны, если общемировые военные расходы съедают около триллиона долларов в год?! И ведь все уже давно рассчитано. Известно, например, что программа Всемирной организации здравоохранения по ликвидации малярии не реализуется из-за нехватки средств. А расходы на полное освобождение человечества от этой болезни в три раза меньше стоимости одной современной подводной лодки. Можно было бы покончить и с корью — на это требуется всего 300 миллионов долларов: в пересчете на военные расходы — около трех часов мировых затрат...

После разговора с Олегом Владимировичем я заинтересовался статистикой ВОЗ и к его данным смог добавить следующее. Более 16 миллионов детей умирает ежегодно — в основном в развивающихся странах — от недоедания, диареи, малярии, воспаления легких, кори, коклюша, столбняка. Увы — лишь 40 процентов детей Земли получают прививки против основных инфекционных болезней. Между тем давно подсчитано, во что обошлась бы вакцинация всех детей планеты от кори, дифтерии, коклюша, столбняка: от 600 миллионов (столько человечество тратит на военные нужды за 5 часов) до четырех миллиардов долларов (или 35 часов мировых военных расходов) .

Важнейшее сырье на нашей планете — обыкновенная вода. А чистая пресная вода — главнейший оздоровительный ресурс. Два миллиарда жителей Земли пьют загрязненную воду, что служит причиной 80 процентов всех заболеваний в развивающихся странах. Недостаток воды сказывается не только на качестве и количестве приготовляемой пищи, но и на санитарных условиях. Если женщина — будь то в Азии, Африке или Южной Америке (например, в пустынных районах того же Эквадора) — должна идти по воду за пятнадцать-двадцать километров, то, вернувшись из многочасового похода, она будет тратить драгоценную влагу только на самое необходимое и уж вовсе не на мытье. Таким образом, рушится важнейший барьер против инфекций — гигиенический.

Всемирная организация здравоохранения давно предложила программу по обеспечению развивающихся стран безопасной питьевой водой. Программа эта пока не реализуется. Стоимость ее, кстати, равна всего 18 суточным мировым военным затратам...

— Конечно, мои поездки по Эквадору не ограничивались только обследованием лейшманиоза, — сказал Олег Владимирович, когда мы подводили итог нашим беседам.— Я побывал в Вилькабамбе и видел самых прекрасных в мире старух — долгожительниц этого района. Глядя на столетних женщин, никак не осознаешь груза лежащих на них лет. Ученые до сих пор не установили причину долголетия в Вилькабамбе. Возможно, все дело в местной воде, насыщенной изотопами. Здесь и радон, и серебро, и вообще присутствует вся таблица Менделеева. Не зря, видимо, японцы вывозят воду из Вилькабамбы.

Я несколько раз пересекал экватор в разных местах и видел три, а то и больше памятников, установленных на «середине мира»: как правило, это гигантский глобус на постаменте. Стоя около одного из таких «глобусов», я вспомнил строки из прочитанной перед поездкой книги американских путешественников Элен и Франка Шрейдер «Ля Тортуга». Вот это место.

Олег Владимирович снял с полки книгу, раскрыл на заложенной странице и прочитал:

«Эквадор, названный так из-за воображаемой линии, опоясывающей земной шар, представляет собой явный парадокс. Климат там весьма далек от нашего представления об экваторе — по крайней мере так нам казалось, когда, укутавшись в плащи и широко расставив ноги, мы стояли в этом центре земного шара, а солнце озаряло снежную вершину Кайямбе. У самой дороги возвышался бетонный глобус и обелиск с надписью: «Линия экватора, ноль градусов, ноль минут, ноль секунд».

— Я тоже, было дело, мерз на экваторе,— вспомнил доктор Алита.— А как-то раз закралась мысль: вдруг именно мне доведется отыскать сокровище Руминьяуи. Был такой великий патриот Эквадора, его зверски убили колонизаторы в 1535 году. Руминьяуи — на языке кечуа это означает «Каменный взгляд» — спрятал от испанцев несметные сокровища, которые не найдены и по сей день. А один раз меня пробрал настоящий страх. Было это возле часовни, поставленной в честь единственного чернокожего святого католической церкви — Сан-Мартина. Часовня стоит возле глубочайшего каньона. Есть поверье: если бросишь монету так, чтобы она, не касаясь стенок, упала в воду,— значит, вернешься в Эквадор. Я подошел к краю каньона и... пошатнулся. Бездна словно втягивала в себя. Голова закружилась, как будто вестибулярный аппарат отключился разом. Я преодолел себя, присел на корточки, нащупал в кармане монету, вытащил — и швырнул в пропасть. Наверное, чернокожий святой сжалился надо мной и поправил движение руки. Монета упала точно в воду...

Виталий Бабенко

 

Тиро Фихо

Невысокого худощавого парня по имени Мигель с черными как смоль, слегка вьющимися волосами я приметил в первый же день. И вот почему. На губах у него часто блуждала застенчивая улыбка, а глаза оставались грустными. Понаблюдав за ним, я решил, что Мигель стесняется своей хромоты и поэтому на пляже уходит подальше от всех. Да и в маленькой гостиной-столовой «Эксельсиора» он старался появляться попозже, когда там уже никого нет. Несмотря на громкое название, наш «Эксельсиор» был вовсе не чопорным отелем, а скромным пансионатом на мексиканском побережье с двумя десятками гостей, к числу которых вскоре присоединился мой знакомый, репортер Фернандо. Я мог только гадать, каким ветром занесло в это тихое пристанище неугомонного потомка майя, поскольку сам он лишь коротко сказал, что тоже приехал поработать. Впрочем, все выяснилось, когда он пришел обедать вместе с... Мигелем. Причем, судя по их оживленной беседе, они хорошо знали друг друга.

Когда я поднялся из-за стола, у дверей меня догнал Фернандо.

— Если хочешь услышать кое-что интересное, в девять приходи ко мне в номер,— заговорщически прошептал он, хотя столовая была уже пуста.

Конечно же, я был у Фернандо минута в минуту, настолько заинтриговал он своим загадочным поведением.

— Это мой советский коллега Андрее,— представил он меня устроившемуся в плетеном кресле Мигелю.— При нем можете рассказывать безо всякой боязни.— И, видя, что я теряюсь в догадках, пояснил: — Мигель из Сальвадора. Солдат Фронта (Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти.) . Лечился здесь после ранения.

Так вот откуда хромота! Правда, закрадывалось подозрение, что Мигель не здешний, а, похоже, из Центральной Америки, но определить по внешности, откуда именно, было сверх моих сил.

— Итак, Мигель, мы остановились на мартовском восстании восемьдесят второго года. После него ты ушел с партизанами в горы,— напомнил Фернандо.— Что было потом?

Как жаль, что я упустил возможность услышать от непосредственного участника о тех памятных событиях, когда отряды Фронта, переброшенные с горы Гуасапа, вели бои в самой столице Сан-Сальвадоре!

Мигель откашлялся, словно оратор перед выступлением, и хрипловатым голосом начал неторопливый рассказ:

— Тогда с партизанами ушли почти все члены университетской организации Союза коммунистической молодежи. Остаться в городе было равносильно самоубийству. Солдаты национальной гвардии расстреливали подозрительных прямо на улицах. А тех, кто попадал в руки секретной полиции, перед смертью ждали пытки. Выйти же на волю после ареста было все равно что пройти аки посуху озеро Илопанго. Поэтому в подполье отбирали самых стойких и опытных. Я тоже просился, но не взяли. Оказался «слишком заметной личностью»,— усмехнулся Мигель.— Хотя всего лишь занимался в университетском стрелковом клубе, пока его не закрыли, случалось, выступал на соревнованиях...

— Поэтому у партизан ты и получил имя «Тиро Фихо» (Меткий стрелок(исп.).) ? — перебил Фернандо.

— Нет, это произошло гораздо позже, после одной операции. А сначала был просто неопытным новичком, над которым посмеивались старые компаньерос. Да и немудрено. Хотя в университете я активно работал в Союзе коммунистической молодежи — вел агитацию среди студентов и в рабочих кварталах, распространял партийную печать, вместе с другими охранял выступавших на митингах руководителей компартии,— для партизанской жизни этого оказалось слишком мало. Пришлось учиться буквально всему, даже такой простой вещи, как ходить по тропинкам. Дело в том, что местные крестьяне при ходьбе ставят ступни на одной линии и протаптывают узкий желоб. Без привычки ни за что быстро по нему не пройдешь — ноги заплетаются...

Разошлись мы за полночь, когда голос у Мигеля окончательно сел. На следующее утро еще до завтрака я постучался к Фернандо и попросил дать прослушать пленку с записью рассказа Мигеля о бое, принесшем ему славу сверхметкого стрелка...

Несмотря на сравнительную молодость, Лопес Кортес успел заслужить мрачную славу своей чудовищной жестокостью. Там, где действовал его «эскадрон смерти», потом находили изуродованные тела: язык вырезан, глаза выколоты, руки и ноги отрублены. На груди жертв аккуратная табличка: «Такая участь постигнет всех бунтовщиков. Смерть всем врагам свободы!» Эта жестокость и помогла ему сделать карьеру. После того как Кортес прошел курс обучения «тактике борьбы с терроризмом» в специальном центре ЦРУ в Батон-Руже, в штате Луизиана, он получил звание майора национальной гвардии. Именно ему поручили руководить операцией «Феникс» по образцу кампании террора, проводившейся ЦРУ в Южном Вьетнаме (В ходе слушаний в сенатской комиссии по иностранным делам конгресса США директор ЦРУ У. Колби сообщил, что в ходе операции «Феникс» было брошено за колючую проволоку 47 тысяч человек, а 20 587 расстреляны на месте. В действительности число жертв во много раз превышало официальные данные.).

— Наши разведчики сообщили, что свой временный штаб Кортес устроил в деревне Пенья Бланке, куда завтра к нему должен был прибыть американский советник. Обычно гринго старались без особой надобности не покидать столицы, где чувствовали себя более или менее в безопасности. Но тут был особый случай. Карателям удалось перехватить связную по имени Камила, шедшую к командованию партизанской зоны. Отправлять ее в Сан-Сальвадор чучос (Маленькие собаки — презрительная кличка солдат национальной гвардии.) посчитали рискованным: опасались попасть в засаду. В это время Фронт как раз начал большую операцию по блокированию дорог по всей стране. Поэтому по радио вызвали на помощь гринго, «специалиста по допросам», хваставшегося, что он может развязать язык даже немому.— Мигель старался быть бесстрастным, но голос нет-нет да выдавал его волнение.

— Наши бойцы давно охотились за Кортесом, но безрезультатно. Слишком он был осторожен. А тут представлялся подходящий момент, чтобы попытаться вызволить связную и заодно расквитаться с палачом.

На задание решили послать ударную группу из двадцати пяти человек, в основном молодых ребят, хорошо показавших себя в боях. Командиром назначили Ипсинто, тридцатилетнего рабочего-коммуниста с юга, из Сан-Мигеля. Он был в отряде с первых дней и за шесть лет так изучил район вулкана Гуасапа, что под носом у патрулей мог незаметно провести куда угодно. Меня включили в группу, потому что к этому времени я добыл себе снайперскую винтовку...

Когда вечером, у Фернандо, Мигель дошел до этого места, я сначала подумал, что ослышался, и переспросил. Нет, все точно: на задание отправилось двадцать пять бойцов ФНОФМ, хотя в деревне Пенья Бланко находилось больше двухсот карателей.

Группа вышла из лагеря на рассвете, когда ночной туман потянулся вверх, застилая белой дымкой зубчатые очертания гор. Ориентиром служила расчлененная глубокими ущельями массивная громада Гуасапы. Быстро миновав маленькие селения горцев — кампенсинос с карабкающимися по склонам полями кукурузы и бобов, жиденькая цепочка партизан ступила на тропинки-промоины, вьющиеся среди густого подлеска. Когда заросли горных агав сменились молочаем с красными фонариками цветов, сделали первый привал. Дальше лежала ничейная земля. И хотя чучос избегали появляться вблизи границы партизанской зоны, Ипсинто все же выслал вперед разведчиков. Замысел предстоящей операции строился на внезапности. Если их случайно засекут на подходе, она будет сорвана. Да и горстке партизан придется туго.

Через полчаса вернувшиеся разведчики доложили, что путь свободен. Строго выдерживая интервалы, чтобы сорвавшийся из-под ног камень не покалечил идущего впереди, партизаны начали спуск в заросшую лесом лощину у подошвы хребта, за которым лежала Пенья Бланко.

Лощина встретила их сплошной стеной колючих кустов, но пользоваться мачете Ипсинто запретил. Поэтому, пока добрались до прогалины под огромной нависавшей скалой, исцарапались до крови. Зеленый грот оказался настолько мал, что партизанам пришлось сгрудиться потеснее, чтобы всем хватило места на замшелых валунах. По лощине тянул ветер-сквознячок, ероша верхушки деревьев. Но вот к шелесту листьев добавилось чуть слышное шуршание, и на пятачке возник паренек с привязанной к голове на манер шляпы охапкой зеленых ветвей. Он о чем-то пошептался с Ипсинто, после чего командир махнул рукой, и пятеро партизан вслед за пареньком нырнули в упруго сомкнувшиеся за ними колючие заросли. Этим смельчакам предстояло едва ли не самое трудное — пробраться в деревню, чтобы, возможно, ценой собственной жизни освободить связную. Впрочем, бой есть бой. Всем придется смотреть смерти в лицо. Никто не знает, кому суждено вернуться в лагерь, а кому нет.

Вечером, когда командир знакомил участников с планом операции, то первым назвал имя Мигеля. Ему поручалось совершить акт возмездия — снять из снайперской винтовки палача-майора, когда тот будет встречать приехавшего гринго. Поскольку, по сведениям разведки, американец прибудет на машине, а не на вертолете, эта встреча скорее всего произойдет у дома, занятого под штаб. После выстрела Мигеля наверняка начнется паника, которой и воспользуется пятерка Херонимо, чтобы нейтрализовать охрану и освободить Камилу. Затем проводник отведет их к пятачку под скалой. Туда же должны спуститься Ипсинто с Мигелем, чтобы вместе вернуться в лагерь. Остальные постараются увести чучос за собой в горы, запутают следы и оторвутся от преследователей.

Все просто и одновременно невероятно трудно, поскольку нельзя предусмотреть десятки случайностей, которые могут возникнуть по ходу дела. Многое будет зависеть от находчивости и быстроты действий. Главное — не теряться, что бы ни случилось.

Услышав все это, Мигель почувствовал укол ревности. Почему его не включили в отвлекающую группу? Он будет прятаться, а другие подставлять себя под пули. Разве это справедливо? Что он — трус? Но командир успокоил парня. Объяснил, что никто не сомневается в его храбрости. Людей мало. Если пятерка со связной, которую поведет Ипсинто, нарвется на противника, кто лучше снайпера сможет прикрыть отход?

...Хотя стрелки на часах приближались только к двенадцати, а гринго, по всем расчетам, мог приехать не раньше двух, Ипсинто дал команду занять позиции на гребне хребта.

Мигель устроился рядом с командиром за небольшим плоским камнем. Он положил на него винтовку, снял с прицела чехол и приник к окуляру. Деревня внизу была как на ладони. Вчера там праздновали «Диа де ла крус» — День креста, и перед многими домами стояли деревянные кресты, обвитые белыми полотенцами и украшенные большими белыми цветами аконита. Обычно на следующий день после праздника в полдень от церкви текла длинная процессия с пением и зажженными свечами — тщательно отмытые для такого торжественного случая дети, одетые в свои лучшие платья женщины, дочерна загорелые мужчины в широкополых соломенных шляпах. Но сегодня Пенья Бланко словно вымерла. Лишь увешанные оружием солдаты бесцельно слонялись по улицам.

Разведчики сообщили, что штаб разместился в пятом доме от церкви, и теперь Мигель сразу нашел его по двум часовым, жарившимся на солнцепеке у входа. При двадцатикратном увеличении он отчетливо видел их красные распаренные лица, патронташи на груди. Судя по делениям прицела, которые закрывали маленькие фигурки, до штаба не меньше четырехсот метров. Хорошо, что день выдался безветренный. Но попасть в цель все равно будет очень трудно. Ведь тут не тир с неподвижными мишенями. Пока летит пуля, человек вполне может передвинуться на метр-другой. Значит, нужно суметь предугадать поведение Кортеса и улучить самый подходящий момент для выстрела. Для второго может просто не представиться возможности. Впрочем, все это еще впереди. Пока же нужно набраться терпения и ждать.

Чтобы чем-то занять себя, Мигель достал из подсумка патроны, тщательно осмотрел и протер их. Потом аккуратно разложил рядом на куске ткани, прикрыв от солнца широкими листьями какого-то растения, похожего на салат. Через прицел не спеша изучил деревню, запоминая ориентиры. После этого взглянул на часы. Увы, прошло только полчаса, хотя казалось, он лежит здесь целую вечность. Тогда Мигель опустил голову на руки и закрыл глаза. Почему-то вспомнилась последняя университетская лекция. Седенький толстяк профессор увлеченно рассуждает о средствах выражения эстетического начала в архитектуре — пропорциях, ритме, пластике. Вдруг за окном глухо бухают выстрелы. В одно мгновение аудитория оказывается на ногах. Шум, гам. Одни бросаются к окнам, другие давятся в дверях. А посреди этой сумятицы застыла одинокая фигурка растерянного старичка...

Легкий толчок в плечо заставил Мигеля вскинуть голову.

— Вроде бы едут,— звенящим от волнения голосом сообщил Ипсинто.

Он не ошибся. Надрывно воя мотором, по узкому серпантину горной дороги к Пенья Бланке полз бронетранспортер, издали похожий на большого зеленого жука.

Мигель достал патрон и, положив палец на спусковой крючок, повел прицел от церкви вдоль улицы. Вот и штаб. Он постарался расслабить напрягшееся тело. Сделал несколько глубоких вдохов. Бронетранспортер уже пылил по улице.

Один из часовых поспешно юркнул в дом и тут же вернулся. Почти сразу вслед за ним в прицеле возникла чья-то фигура. Но, словно дразня, человек остановился в дверном проеме, так что вся верхняя половина тела оставалась в тени. Неужели не выйдет? От отчаяния Мигель чуть не выругался.

«Да он же просто надевает фуражку!» — молнией озарила догадка. И действительно, в следующую секунду на залитой солнцем площадке перед штабом появился высокий плотный офицер. Хотя Мигель не знал, как выглядит майор Кортес, чутье безошибочно подсказало, что это он.

Офицер сделал шаг, второй...

— Стреляй же! — не выдержал Ипсинто.

Чтобы не поддаться искушению, Мигель до крови закусил губу. Он все время держал перекрестие прицела на кокарде, ярко блестевшей на фуражке майора. При ходьбе стрелять нужно с опережением почти на метр. Но если нажать на спусковой крючок, а Кортес в этот момент остановится, будет промах. Нет, бить только наверняка.

Между тем к штабу подкатил бронетранспортер. Резко затормозил, подняв клубы пыли. Пережидая, пока она уляжется, майор тоже остановился. Мигель уже начал плавно давить на спусковой крючок, как шедший позади адъютант вдруг подался в сторону и загородил Кортеса. Наблюдавший за деревней в бинокль Ипсинто в бессильной ярости даже скрипнул зубами.

Медленно отошла тяжелая дверца, и на землю неловко выбрался мужчина в мешковатой зеленой форме. Кортес шагнул навстречу, поднося руку к козырьку. Прежде чем он успел приставить ногу, винтовка в руках Мигеля взорвалась грохотом. Не торопясь, он вновь подвел перекрестие к груди карателя, на которой расплывалось красное пятно. Майор наверняка бы грохнулся навзничь, если бы адъютант не поддержал оседающее тело.

Второй выстрел отдался в ушах Мигеля радостным громом. «Ага, не нравится»,— торжествующе прошептал он, наблюдая в прицел, как елозит в пыли светловолосый гринго, прячась под бронетранспортер.

Деревня превратилась в растревоженный муравейник. Солдаты беспорядочно метались во все стороны, не зная, откуда ждать появления противника.

— Не давай им опомниться! — крикнул Ипсинто.— Наши ребята услышали выстрелы и сейчас начнут действовать.

И Мигель бил по мечущимся чучос, не очень заботясь, находят ли цель его пули. Однако в деревне не все поддались панике. По звуку выстрелов кто-то определил, где засел одинокий снайпер, и теперь чернявый офицер, ругаясь и размахивая руками, гнал солдат цепью в сторону хребта.

— Не трать на них время. Пусть подойдут поближе. Встретим их из автоматов. Займись вон теми тремя слева,— приказал Ипсинто, успевавший следить сразу за всей долиной.

Там, куда показал командир, по склону быстро карабкались трое солдат с длинноствольными автоматическими винтовками. «Американские М-16,— машинально определил Мигель.— Если им удастся зайти во фланг на гребне, долго здесь не продержаться». Он поймал на мушку шедшего впереди и спустил курок. Словно споткнувшись, тот дернулся всем телом и покатился вниз. Двое других бросились за камни. Как только кто-то из них пытался продвинуться вперед, Мигель тут же загонял его обратно в укрытие. Стрелять вверх по склону, не видя противника, они даже не пытались, понимая, что толку от этого не будет.

Тем временем бой в центре разгорелся всерьез. Наткнувшись на плотный огонь двух десятков автоматов, солдаты залегли. В свою очередь, пулеметные расчеты у околицы деревни не давали поднять головы находившимся на гребне. Но бесконечно так продолжаться не могло. Рано или поздно каратели вызовут на помощь вертолеты. А это гибель...

Мигель окинул тоскливым взглядом каменистую полоску земли с невысокой травой и редкими кустиками, которой суждено стать местом его последнего боя. Внизу в полукилометре солнце безмятежно заливало своими лучами черепичные крыши и глиняные стены затерянной в горах деревни. Пенья Бланко — Белый Камень, да, видно, не зря в ее названии было что-то кладбищенское.

Какое-то движение совсем рядом заставило Мигеля скосить глаза. Это был паренек-проводник. Рубаха на плече пропиталась кровью, одна рука безжизненно повисла вдоль тела, зато на лице сияла радостная улыбка.

— Она на месте! — крикнул он обернувшемуся Ипсинто.

Командир облегченно вздохнул и торопливо поднес к губам висевший на шее свисток. В трескотню выстрелов ворвалась пронзительная трель.

— За мной,— коротко приказал он Мигелю, ящерицей отползая с гребня...

В зеленом гроте прямо на камнях устало прилегли трое партизан. Четвертый, Херонимо, склонился над чем-то маленьким, завернутым в выгоревшие солдатские куртки. «Откуда взялся ребенок?» — удивился про себя Мигель. Когда он заглянул через плечо командира, волосы у него встали дыбом. Совсем еще юное лицо, по-детски припухлый рот, густые длинные ресницы опущенных век. И заливающие щеки чернотой огромные синяки. А голова, которую бережно поддерживал Херонимо, вся седая.

— Негодяй,— сквозь зубы выдавил Ипсинто, добавив крепкое ругательство в адрес наконец-то нашедшего свою могилу майора Кортеса.

— Мы затаились под скалой, слушая, как, постепенно отдаляясь в горах, затихает перестрелка. Херонимо рассказал о гибели Хосе. Он отходил последним, прикрывая остальных, и подорвал себя гранатой, когда из кустов на него внезапно навалились чучос. С рассветом двинулись домой. Идти Камила не могла, и мы по очереди несли ее на самодельных носилках. В лагере командир перед строем похвалил меня. Сказал, что я меткий стрелок.— Мигель немного помолчал, а потом добавил извиняющимся тоном: — С тех пор меня и зовут «Тиро Фихо».

— А как же ранение?

— Ну, это был уже другой бой...

А. Макаров

 

Чтить труды и борения ...

Мне повезло: в семнадцать лет я исколесил Томск вдоль и поперек. Такая уж у меня была работа — погрузить, а в нужном месте выгрузить кирпич или бумажные подушки, набитые цементом, но чаще фляги со сметаной или бочки с сухим молоком. Днем работал, а вечером слушал лекции в университете.

Фургоны я не любил — в них темно и сыро, как в подземелье, другое дело — бортовая машина. Закоченеешь в морозы (они тогда были ого-го-го), зато столько разного увидишь.

А посмотреть было на что: Томск, куда я приехал учиться из Восточного Казахстана,— город старинный, теремной, каждый дом в нем поставлен наособицу. Чего только нет — и дворцы с колоннами, и хоромы из лиственницы и кедра с кружевными подзорами, наличниками, пилястрами, и строения из необлицованного красного кирпича, настенные украсы которых выложены под деревянную резьбу, и особняки из одномерных бревен на кирпичных цоколях...

А что за крыши у этих домов! Не крыши, а шатры — то островерхие с чешуйчатыми кровлями, то округлые, похожие на купола. С одной горделиво устремился в небо шпиль, с другой — резной деревянный фонарь, с третьей — фантастические коньки и драконы. Неожиданно промелькнет затейливое слуховое окно, или круглый парапет с солнечной розеткой в углублении, или темный жестяной наголовник водосточной трубы, похожий на диковинный цветок...

...Смотри, постигай, сопоставляй!

И я постигал.

Уже через месяца два-три почувствовал, что более или менее изучил не только достопримечательности Томска, но и его рельеф, географию — взвозы и спуски, мощеные тракты и немощеные улицы с чудными названиями — Эуштинская, Тояновская, Татарская, Басандайская, Обруб, первый и второй Кузнечные взвозы, Лагерный сад, Соляная и Конная площади, Юрточный переулок, Каштак... В каждом тайна, требующая разгадки.

Томск открывался мне то парадной, то будничной стороной. К парадной относилась прежде всего его вузовская часть. Здания здесь, как правило, величавые и вместе с тем академически строгие, старомодные. Иное дело — примыкающие к ней районы. До революции в них жительствовали золотопромышленники, основавшие бывшую Миллионную улицу, и купцы. Они любили роскошество и витиеватость, а потому дома свои, а заодно лавки и магазины, торговые склады и мастерские, конторы и постоялые дворы с каретниками стремились возвести так, чтобы поразить воображение сограждан. При всем несходстве эти две части Томска сливались воедино, образуя запоминающийся ансамбль.

А рядом сосуществовала еще одна сторона, возведенная в начале века ремесленниками, служащими, неимущим рабочим людом. Она не столь узорна и богата, но тоже по-своему интересна. Дома здесь рубленые, окна не по-сибирски просторные, резьба простая, но выразительная. Одно плохо: многие строения обветшали, скособочились; крыши латаны-перелатаны, деревянные кружева порушены, ставни на одном и том же доме покрашены в две, а то и три разные краски — по числу хозяев. О заборах и говорить нечего — покосились, стали щербатыми, того и гляди завалятся.

«Хозяев много, потому, наверное, и нет хозяйского догляда,— думал я, подпрыгивая на мешках с цементом.— Обидно. Музей же...»

Однако вскоре я стал замечать, что в Томске началось наступление на ветхость. В разных концах города почти одновременно было снесено десятка три развалюх. Затем настала очередь заборов. К удивлению моему, вместе с неприглядными загородками рухнули наземь и добротные ограды, железные решетки и даже резные ворота. К счастью, не все. Но те, что остались, торчали теперь в провалах обнажившихся дворов сиротливо и неприютно.

Вот тогда и задумался я впервые о том, что архитектура прошлого имеет свои законы, что ее так просто, лишь отсекая отжившее, мешающее взгляду, к сегодняшнему времени не приспособишь. Те же заборы взять. Возводились они прежде всего с практической целью: охранить дом, отгородить его от внешнего мира... Но ведь была и другая надобность в них. Именно заборы скрывали неприглядность дворовых построек. Заборы же придавали улице непрерывность, заставляя вспомнить линию крепостной стены. А так как практически все сибирские города начинались с крепостей, то становилась понятной именно такая застройка.

Томская крепость поставлена была в начале семнадцатого века на одном из глинистых холмов при слиянии рек Ушайки и Томи. Конечно, ничего из построек того времени здесь не сохранилось да и вряд ли могло сохраниться: даже смолистое дерево служит не более ста пятидесяти лет, к тому же трудно уберечь деревянный город от опустошительных пожаров. И все же крепость исчезла не безвозвратно. В областном краеведческом музее я увидел ее макет, созданный по архивным документам: ряды заостренных кверху бревен над Обрубом (обрубленный и сделанный неприступным склон); пять сторожевых башен, а также складские и жилые избы, встроенные в замкнутую стену, составленную из городен (двухэтажный сруб о две стены, каждый длиною до четырех метров); посредине — трехъярусная деревянная церковь Бориса и Глеба.

Историю создания крепости я узнал там же, в музее. Она оказалась весьма примечательной. В январе 1604 года князь татарского племени эушта Тоян отправился в Москву к Борису Годунову просить защиты от степняков, разорявших его мирные юрты. Русский царь принял его приветливо, и не где-нибудь, а в Грановитой палате, велел отрядить с ним разведчиков. Те и отыскали удобный для крепости холм в низовьях Томи, сделали план местности и доставили его в приказ Казанского и Мещерского дворца. А по весне, как только сошел лед, из Тюмени, Сургута, Тобольска, Пелыма под началом казацкого головы Гаврилы Писемского и письменного головы Василия Тыркова прибыли на грузовых дощаниках в земли Тояна двести русских служилых людей. Всего за лето вместе с эуштинцами и людьми остяцкого князя Онжи Алачева они и построили Томскую крепость.

Вскоре возле нее вырос посад, появились пашни. В 1623 году кузнец Федор Еремеев неподалеку от крепости (район Лагерного сада) нашел железную руду, построил домницу и начал выплавлять сыродутное железо, делать из него пушки. Появились кузнечные и другие ремесленные ряды. Постепенно начал складываться «нижний» город, главным занятием которого на долгое время стали извоз и торговля. И неудивительно, что его облик многое позаимствовал от давшей ему жизнь крепости.

Даже на самых неказистых окраинных улицах Томска, по-деревенски тихих, поросших лопухами и крапивой, загроможденных штабелями дров или кучами золы, а зимою заметенных снегом, ощущал я отголосок той далекой «крепостной» архитектуры. Она давала о себе знать то скрещенными копьями на чердачном окне, то верхними оконцами, похожими на бойницы, то строениями без окон, сложенными наподобие городен...

Удивительное дело, без заборов улицы многое потеряли, враз стали какими-то неприбранными, разворошенными. И теперь я смотрел на них с жалостью и сочувствием.

Однажды машина наша заглохла на Большой Подгорной, как раз под семиглавой церковью на Воскресенской горе, переименованной вскоре в Октябрьскую.

Чтобы скоротать время, пока водитель будет чинить мотор, я по привычке начал приглядываться к строениям вокруг. Мое внимание привлек трехэтажный дом, врезанный в склон задней стеной первого этажа, сложенного из кирпича и хорошо оштукатуренного. В верхние этажи с двух сторон вели крутые лестничные пролеты с огородками и тесовыми тамбурами. Но самое интересное было на крыше — деревянная беседка на шести столбах с выгнутыми скатами кровли и шпилем.

Ноги сами устремились к дому.

— Кого ищешь, сынок? — неожиданно окликнул меня по-домашнему одетый человек преклонных лет с ведром угля в руке.

— Никого,— замялся я.— Смотрю, и все... А это у вас что на крыше? Как наблюдательная вышка.

— Можно сказать, и вышка. А вообще-то веранда.

— Разве веранды на крыше бывают? — усомнился я.

— А чего ж не бывать? Ведь стоит...

Слово за слово, и вот уже вслед за ним я несу по скрипучей лестнице ведро угля на третий этаж. Затем мы поднимаемся на веранду. Взгляду открывается неожиданно широкая панорама. Неподалеку, по улице Розы Люксембург, мимо желтого каменного здания с круглой башней, деловито тарахтит трамвай. Дальше зубчатыми линиями тянутся Ленинский проспект, улица Карла Маркса, набережная Томи...

Немало увидел я с той веранды, еще больше узнал.

— Это хорошо, сынок, что ты не только под ноги, но и наверх заглядываешь,— сказал мне на прощанье новый знакомый.— Так и надо. Интересное под ногами не валяется — за ним полазить надо, поспрашивать, вдуматься. Будет время, на улицу Карла Маркса забеги, где архив. Там раньше ломбард был. А на ломбарде герб Томска есть. Он один в городе и сохранился. Посмотри, не пожалеешь.

Водитель все еще возился с мотором, и я, не мешкая, отправился к зданию областного архива, благо оно почти рядом.

Разгоряченный быстрой ходьбой и нетерпением, остановился под массивными стенами бывшего ломбарда, стал искать глазами герб, но что за чертовщина? — его нигде не было. Пометавшись туда-сюда, догадался наконец перейти на противоположную сторону. И сразу заметил под крышей выразительную лепнину: вздыбленный конь на гербовом щите.

К тому времени мне уже приходилось видеть гербы различных сибирских городов, и вот что я подметил: на гербах Кузнецка, Красноярска и некоторых других в нижней части гарцевал все тот же скакун. Только там он занимал нижнюю часть рисунка, а здесь — весь щит.

«Маленький конь — отражение большого»,— подумалось мне.

Еще подумалось, что скакун, изображенный на гербе старинного Томска, очень похож на мифического Пегаса. Правда, крыльев у него не было, зато грива развивалась крылато и вдохновенно. Именно таким, по моему разумению, и должен быть герб города, давным-давно снискавшего славу сибирских Афин.

Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что конь на щите Томска символизирует вовсе не творческое вдохновение, не знание и молодость, а всего-навсего... торговый извоз.

«Но кто мешает тебе считать этого скакуна Пегасом?» — задал я себе резонный вопрос.

Не знаю, как сложилась бы моя сегодняшняя жизнь без тех давних странствий по Томску. Юность любознательна, но ей почти всегда нужна подсказка, куда и как смотреть. Вероятно, такой подсказкой стали для меня не только сами достопримечательности Томска, но и встречи с его старожилами, и знакомства с библиофилами, все и обо всем ведающими. От них-то я и узнал, что в Научной библиотеке университета имеются издания уникальные. Часть из них собрана в отделе редких книг. Чего только там нет... Полный комплект газеты Великой французской революции «Монитер универсаль»; псалтырь времен Бориса Годунова; альбом видов Египта, принадлежавший Наполеону Бонапарту; первоиздания прославленных восточных, европейских, русских авторов, в том числе библиотека самого Василия Андреевича Жуковского, насчитывающая более четырех с половиной тысяч томов; книги с памятными надписями Гоголя, Герцена, Чернышевского, Белинского... Не менее интересен фонд имени Гавриила Константиновича Тюменцева, бывшего директора Томского реального училища. Всю жизнь собирал он сочинения по истории, географии, этнографии, экономике, издательскому делу Сибири, а после Октябрьской революции передал их университету, всего около десяти тысяч изданий, в том числе карты, летописи, собрания первых сибирских газет и журналов, более трехсот «Сборников статей о Сибири и прилежащих к ней странах».

Помню, как страстно захотелось тогда увидеть сокровища Научной библиотеки самому. Но тут же пришло сомнение: а возможно ли это? Кто я такой, чтобы передо мной вот так, за здорово живешь, раскрылись книжные тайники? Мучаясь сомнениями, решил обратиться к первому встреченному работнику Научной библиотеки.

А встретилась мне Муза Павловна Серебрякова, как узнал потом, бывшая фронтовичка, очень добрый и отзывчивый человек. (В ту пору она работала заместителем директора библиотеки, ныне — директор, заслуженный работник культуры РСФСР.) Молча выслушав мои сбивчивые расспросы, Муза Павловна вздохнула, видимо, решая, как со мной быть, потом сделала знак следовать за собой. Ничего не понимая, я прошагал за нею в книгохранилище, взошел на второй этаж по узкой винтовой лестнице и тут наконец догадался, что нахожусь в отделе редких книг.

Трудно передать чувство, которое я испытал. Еще бы: Томск как-то вдруг открылся мне сокровенной, я бы сказал, душевной стороной. Ведь должна же быть у города с такими духовными ценностями душа, и душа особая... Особая потому, что, собирая, изучая, сберегая лучшее из созданного в веках разными народами, Томск и сам постоянно создавал. Создавал научные школы, рождал идеи, растил кадры — и не просто хороших специалистов, но непременно людей большой культуры и широких интересов. Многие из прославленных ныне людей учились или работали в Томске, впитывая его традиции, прикасаясь к его непростой судьбе, черпая из его многообразных богатств.

Так или примерно так думал я, разглядывая старинные ноты, расписанные золотом и киноварью с цифрами вместо нотных знаков, склоняясь над витринами с рукописными сводами, пожелтевшими от времени, но ничуть не состарившимися.

В отличие от отдела редких книг, издания из фонда Тюменцева можно было выписать в читальный зал. И я засел в студенческом зале «научки» — так мы по-свойски называли Научную библиотеку. Немало интересного и поучительного узнал я за ее столами. Например, о заслугах сибирского купечества в культурном и научном пробуждении Зауралья. Во все времена в различных слоях общества была своя интеллигенция, совестливая, озабоченная судьбами Отечества, чувствующая смутное беспокойство от социального неравенства и потому готовая направить свои силы и состояние на просвещение, здравоохранение, другие посильные и полезные дела. Суровый климат, удаленность от российских центров подсказали лучшим из местных предпринимателей пути служения своему краю.

В 1803 году сын известного уральского промышленника Григория Демидова Павел пожертвовал на открытие университетов в Киеве и Сибири сто тысяч рублей с припискою: «Но пока приспеет время образования сих последних, прошу, дабы мой капитал положен был в государственное место с тем, чтобы обращением своим возрастал в пользу тех университетов...» Время Киевского университета «приспело» через тридцать один год; решение о строительстве Томского университета было принято лишь в 1878 году. Вот тут-то и пригодился Демидовский фонд, возросший до 150 тысяч рублей. 210 тысяч присовокупили к нему иркутский купец, известный полярный исследователь А. М. Сибиряков и томский купец, городской голова З. М. Цибульский. Еще 125 тысяч рублей собрали люди малоимущие. На эти деньги для Томского университета были приобретены книжные сокровища в 97 тысяч томов. Те же купцы направили в Томск «для научных упражнений» минералы со всех крупных рудников Урала, Алтая, Восточной Сибири.

Примечательна в этом отношении и судьба томского купца Петра Ивановича Макушина. Вот начальные ее вехи: слушатель Петербургской духовной академии, учитель православной миссии на Алтае, смотритель духовного училища в Томске. Однако со временем идеи земного просвещения возобладали: Макушин основал платную библиотеку, доходы от которой употреблял исключительно на ее расширение. Потом выговорил у одного из томских купцов пять тысяч рублей, нанял подводы и ямщиков да и отправился в Москву за книгами. Открывая в 1873 году первый в Сибири книжный магазин, сказал взволнованно: «...выставлена первая зимняя рама, и в страну тьмы и бесправия совершился прорыв книги, неся с собой народу свет и знание...»

С именем Макушина связаны и другие памятные события: рождение бесплатной библиотеки и народного театра, Общества попечения о начальном образовании и Народного университета, «Сибирской газеты» и сменившей ее «Сибирской жизни». Ссыльный социал-демократ П. Н. Лепешинский писал об этой газете так: «В «Сибирской жизни» мы чувствовали себя почти что хозяевами газеты. Удивительное зрелище представляла в то время эта покладистая газетка: наряду с фельетонным кувырканием какого-нибудь томского подражателя... шли честные и искренние пробы марксистского пера».

«Сибирскую жизнь» регулярно получал и прочитывал в Шушенском Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

В типографии Макушина издавались произведения многих сибирских писателей, а также открытки с видами Томска. Открытки эти позволяют нам вернуться в начало века, пройтись по немощеным, разъезженным улицам с торговыми вывесками, по Университетской роще, взглянуть на каменно-деревянный Томск с Воскресенской горы, побывать в магазинах и храмах, увидеть величавые корпуса первых в Сибири медицинского и технологического институтов, что уверенно утвердились рядом с первым сибирским университетом. На одном из снимков фотограф запечатлел знаменитый Манеж доктора В. С. Пирусского, создавшего третье в России Общество содействия физическому развитию, а на другом — «Центральные номера», в которых нашли приют первые сибирские профессора, общественные деятели, в том числе знаменитый путешественник Г. Н. Потанин, немало сделавший для открытия в Томске университетского центра. Ныне в этом здании расположен Научно-исследовательский институт курортологии, известный далеко за пределами Сибири...

Даже по открыткам видно, что старый Томск — город, в котором богатство уживалось с нищетой, истинная красота — с помпезностью, вкус — с безвкусицей. Вот и в купцах, о которых шла речь, сошлись противоположные стихии. Условия труда в типографии того же Макушина были очень тяжелы, они толкали ее рабочих на неоднократные выступления против хозяина. Не знать о них он, разумеется, не мог. В то же время нет причин не верить девизу Макушина, который он сформулировал в следующих строках: «Для жизни, поставившей себе целью служение какому-либо общественному идеалу, материальных средств требуется немного. И только такая жизнь имеет цену. Жизнь праздная, хотя бы в роскоши и довольстве, родит пустоту, скуку и недовольство».

После революции Макушин без сожаления передал все, что нажил, народу. Будучи уже глубоким стариком, Петр Иванович продолжал формировать книжные фонды для сельских и рабочих библиотек. Умер от воспаления легких, разбирая в холодном помещении пачки книг для съезда врачей.

Ныне каждый томич знает Дом науки имени П. И. Макушина, тот самый, где он когда-то создал первый в Сибири Народный университет. Возле этого здания — памятник Петру Ивановичу: прямоугольная каменная глыба с рельсом, символизирующим путь к знаниям, и бессонная электрическая лампочка, которая горит над этим рельсом и ночью и днем.

Таков этот купец-просветитель, сумевший перебраться по рельсам знаний из одной социальной эпохи в другую, далекий от революционных идей и в то же время немало сделавший для их распространения.

Конечно, судьба Макушина была необычна для людей того сословия, к которому он принадлежал. Но ведь история слагается не только из типических судеб. Она многообразна, как сама жизнь...

Многие из первых томских профессоров были консервативны во взглядах на общественное устройство. Однако благодаря своему таланту и патриотическому отношению к краю они немало сделали для развития духовной жизни города. Зерна марксизма упали на почву, подготовленную деяниями именно ревнителей просвещения. А бросили эти зерна политические ссыльные и студенты. Их стараниями в Томске была создана Сибирская группа революционных социал-демократов — первый за Уралом комитет РСДРП. Революционные университеты Томска прошли С. М. Киров (его имя носит политехнический институт и один из главных проспектов города), В. В. Куйбышев (его именем назван университет, где он учился), видный большевик М. М. Владимирский, Ф. М. Лыткин, поэт, а впоследствии один из легендарных комиссаров Центросибири, Н. Н. Баранский, ставший известным ученым-географом, и многие другие.

В истории нет мелочей, в ней все взаимосвязано — судьбы первопроходцев, зодчих, ученых, купцов, творческих работников, революционных деятелей...

Облик Томска создавался стараниями многих творцов — именитых и безымянных. Среди них декабрист Г. С. Батеньков, прекрасный педагог, литератор, архитектор, ученый. Он считал, что «всякое завезенное в Сибирь умственное добро не должно быть из нее увозимо». (Одна из томских площадей носит имя Батенькова; здесь поставлен его бюст.)

Поначалу Сибирь застраивалась по проектам, идущим из Петербурга, но архитекторы губернского Томска А. П. Деев, П. В. Раевский, А. А. Арефьев и другие решили поспорить с ними. Основываясь на достижениях европейской школы, они творчески развили, приспособили к условиям сибирской Азии, к укладу жизни и вкусам ее жителей наиболее плодотворные архитектурные идеи и достижения. Их поиски продолжили К. К. Лыгин (он первый среди сибирских зодчих отказался от наружной штукатурки, начал проектировать теремные строения из красного кирпича и желтого песчаника), А. Д. Крячков, П. П. Федоровский, В. Ф. Оржешко... И уже их проекты рассылались в Барнаул, Бийск, Ишим, Курган, Петропавловск, Кузнецк, Омск, Новониколаевск (Новосибирск), в Красноярск и даже в Иркутск. Так что не Томск похож на другие города, как мне представлялось раньше, а другие сибирские города во многом похожи на Томск...

Чем больше я узнавал, тем больше мне хотелось узнать — ив студенчестве, и потом, когда стал работать в томских газетах. Эта работа значительно расширила адреса моих встреч и знакомств. Я побывал в музеях различных предприятий Томска, сдружился с краеведами, увидел многие неизвестные мне прежде коллекции, познакомился с интереснейшими архивными документами.

Между тем город жил своими повседневными заботами. Началось освоение мощных нефтяных месторождений Томского Приобья. Оно направлялось из областного центра. Через непроходимые нарымские болота легли нефте- и газопроводы, возникли новые города и поселки, сам Томск стал городом, из которого улетают на трудовую вахту нефтедобытчики. Возле Томска были построены мощные химические заводы. Родились академгородок и Научный центр Академии медицинских наук, созданы были крупные строительные предприятия, появились новые жилые микрорайоны, новые дороги, общественные здания современных форм и конструкций.

Всего за четверть века традиционно вузовский, не очень в прежнем благоустроенный Томск превратился в крупный индустриальный центр. Для старинных городов такие ускорения нередко оборачиваются невосполнимыми потерями. Не избежал таких потерь и Томск, но, к счастью, они не затронули существенно основной части его хоромно-теремного ансамбля. Это по-прежнему сибирские Афины, с которых начинается взрослая жизнь многих тысяч его воспитанников, таких, каким в свое время был и я.

Не знаю, как кому, а мне в Томске нравятся прежде всего деревянные строения. Может быть, потому, что лес и Родина для русского человека неотделимы...

Деревянная летопись Томска, которую читаешь на арках ворот, обрамлениях окон, угловых и лобных досках, безыскусственна и увлекательна, полна символов и реальных подробностей. По ней можно представить, как жили, чему поклонялись, что ценили и чтили наши близкие и далекие предки.

А поклонялись они солнцу, земле, труду. Изображение солнца — наиболее частый элемент резных декоров, однако нетрудно заметить, что в разных композициях элемент этот имеет свой смысл и толкование. В одних случаях это колесо жизни, олицетворение огня и света, в других — глаз всевидящий, в третьих — золотой плод из райского сада, в четвертых — мореплаватель, вершащий ежедневный путь восходов и заходов в парусной лодке или дощанике.

Не меньше любили резчики громовой знак, пришедший еще со времен язычества,— круг с шестью радиусами внутри, будто бы охраняющий от грома и хлябей небесных. Охотно поселяли на домах пернатых дев, драконов, водяных коньков о шести ногах. Украшали окна наличниками, напоминавшими белое полотенце, наброшенное на икону...

И все же земное интересовало их куда больше. Как вдохновенно вырезали они зверей, птиц, деревья, цветы! Как увлеченно повествовали о своих занятиях — охоте (лук и стрелы), ратном труде (скрещенные копья и древки знамен), ямском промысле (удила, вожжи, колокольчики, плетеные канаты). Да, земля, согреваемая солнцем, и труд — главные мотивы творцов. На все времена.

Люблю бродить по Томску, по его зеленым нешумным улицам, где все доступно взгляду и сердцу. И каждый раз открываю для себя что-то новое, пропущенное ранее...

Сколько раз бывал я в Сухоозерном переулке, любовался двухэтажным особняком, нижний этаж которого сложен из кирпича, а верхний сделан из дерева и украшен узорами. В отличие от порушенных кружев на других теремах эти еще в шестидесятые годы смотрелись так, будто недавно были сделаны.

Теперь-то я знаю, в чем секрет... До революции особняк принадлежал одному из томских рыбопромышленников. Позже здесь располагались различные учреждения. Областному управлению хлебопродуктов дом достался в плачевном состоянии. Случилось это в конце пятидесятых годов. Руководители управления рассудили здраво и по-хозяйски: мало отремонтировать особняк, следует его отреставрировать. Конечно, ни в какие планы и сметы художественные работы включены не были. Однако планы планами, а дело делом. Отыскали за триста верст от Томска умельца-резчика, недавнего фронтовика. По состоянию здоровья приехать в Томск он не мог, и тогда новые хозяева особняка сняли с дома кружевной наличник и отправили как образец мастеру. Тот изготовил десять таких наличников. Нашлись и мастер-жестянщик, и кровельщик, и маляры, и плотники, и штукатуры. Ожил, помолодел, приосанился старый дом. Это был, пожалуй, первый, пока стихийный, опыт реставрационных работ в Томске. Но пример заразителен. Владельцы усадеб на окраинных улицах кое-где решили последовать ему. Иные принялись не только восстанавливать утраченную резьбу, но и новую делать, подражая прежним умельцам.

Весной 1976 года по инициативе партийных и советских организаций в Томске была создана специализированная мастерская Томскреставрация. Она-то и положила начало широким работам по сохранению архитектурного своеобразия города. Томск буквально оделся в реставрационные леса. На многих домах появились желтые, еще пахнущие смолой кружева или вставки на месте утраченных узоров. Надо было видеть, с какой надеждой и заинтересованностью останавливались возле таких домов горожане, как легко вступали в разговор не знакомые друг другу люди, как радовались происходящим переменам.

Да и как не радоваться, если на твоих глазах оживает прошлое, если работа безымянных зодчих становится близкой и понятной, поучительной, если мастера-искусники обретают плоть, становятся реальными людьми? Вон как молодо и самоуглубленно работают резчики Анатолий Жданов, Сергей Воронов, Андрей Близняк, жестянщики Геннадий Аникин, Сергей Желтоногов и многие, многие другие.

Засияли золотом купола Воскресенской церкви, возведенной в 1789— 1807 годах мещанином Иваном Карповым «со товарищи». Ожило, став планетарием, здание римско-католического костела. В бывшей архиерейской церкви, превращенной в наши дни в концертный зал филармонии, зазвучал орган. В старинном особняке, украшающем центр города, естественно «прописался» художественный музей. Преобразились многие деревянные и каменные терема.

За минувшее десятилетие объемы восстановительных работ выросли в городе в пять раз. Но для Томска и этого мало, ведь под государственной охраной здесь находится более трехсот шестидесяти археологических, архитектурных, исторических, историко-революционных памятников. Кроме того, сотни зданий имеют интереснейшие декоративные детали, тоже достойные сохранения. Без них рисунок города, своеобразная его композиция многое утратили бы.

На первых порах томские реставраторы действовали самозабвенно, стремительно, но и беспланово, без надежной производственно-технической базы. Со временем стали очевидны изъяны такой организации дела. И в 1981 году в городе был создан Сибирский филиал проектного института Спецпроектреставрация. Его задача — придать реставрационным работам комплексность, сохранить не отдельные памятные здания, а целые районы.

Уже разработано несколько интересных проектов музейного комплекса «Старый Томск». Первая его очередь охватит холм, на котором когда-то была построена Томская крепость. Со временем здесь разместятся филиалы областного краеведческого музея, кафе, магазины, клубы по интересам. Это позволит создать музей под открытым небом, жизнь которого будет естественно сочетаться с современными нуждами крупного индустриального города.

Трудно перечислить все то новое в городе, что появилось в уважительном единстве с достижениями прошлых эпох. И это характерная черта Томска: чтить труды и борения предшественников.

Мы вглядываемся в Томск, он всматривается в нас...

г. Томск

Сергей Заплавный Фото В. Кондратьев

 

Ночи циклопа

Из книги «Катера» французских кинодокументалистов Ж. и Г. Вьенов, повествующей о съемках документальных фильмов в заповедниках Руанды, Танзании, Уганды, Чада, Кении.

Однажды, приступая к наблюдению за львами, мы поняли, что почти ничего не знаем об их нравах. Авторы множества трудов, ученые единодушны в том, что лишь ночью лев становится самим собой. Бывало, что львов наблюдали при лунном свете, но все же ночное поведение хищника детально и регулярно никто не наблюдал. Тогда и пришла в голову мысль использовать современную технику — попросту разогнать прожектором ночной мрак и таким образом приподнять завесу над тайной.

Дело еще и в том, что львы и антилопы после короткой адаптации перестают обращать внимание на свет и занимаются своими делами.

Темнота давно перестала быть для нас проблемой — за два года съемок фильма «Коготь и клык» мы накопили солидный опыт. Осваивали новую специальную аппаратуру и отрабатывали навык обращения с ней более года. Массу хлопот причинил прожектор: объекты отсвечивали, бликовали. Дизель-генератор у нас был сверхмощный, но очень шумный. Изолировали звук, но резко ухудшилась вентиляция. В итоге вес комплекса, смонтированного на прицепе, достиг чуть ли не трех тонн!

Когда готовишься к экспедиции в места столь дальние, как Руанда, с неизвестными климатическими и дорожными условиями, вес оборудования — проблема волнующая.

В конце концов изготовили по нашему заказу прожектор с учетом самых последних научно-технических достижений: мощный луч «глаза циклопа» способен был рассеять мрак и высветить все тайны ночной саванны. Узкий направленный луч позволял вести съемку с расстояния более ста метров при общей «дальнобойности» в две тысячи метров.

Итак, для съемки и слежения за львами у нас имелись легкие автомобили, генератор, прожектор, воздушный шар и аппаратура для киносъемки с воздуха. По сравнению с прежней установкой выигрыш в весе выражался в тоннах. Снятые с помощью всего этого оборудования материалы составили несколько телевизионных фильмов.

Ночной полет

требовал особых условий.

Ясная погода и почти полное отсутствие ветра позволили нам однажды вечером реализовать широкомасштабный замысел: снять львиную охоту одновременно с автомобиля и из корзины воздушного шара. Дело за львами — они должны согласиться сотрудничать с нами! Мы заклинаем их не просто охотиться, но и выбирать для охоты место, видимое с воздушного шара, лучше всего в открытой саванне.

Мартина и Бруно, уехавшие из лагеря два часа назад, пытаются подстегнуть удачу, освещая равнину лучом прожектора и вызывая на свидание хищников, которым этот наш прием уже известен. Между тем в лагере на платформу пикапа устанавливают корзину, укладывают мешок с оболочкой шара, баллоны с пропаном и летное снаряжение. Все в порядке, команда в лагере готова.

Радиосообщение приходит поздно ночью. Бруно лаконичен — прием удался, хищники выбрались на равнину.

До начала охоты надо надуть шар и подготовиться к взлету. Из-за огромной величины оболочки шара, когда она расстелена на земле, приходится работать в отдалении от машин. Прожектор мечется взад-вперед, под его лучом в травах ярко полыхает шелковистая ткань, столь нереальная в саванне. Корзина лежит на земле, в ней приготовлены четыре баллона с пропаном, над ними — жесткая рама с горелками. Прочные канаты соединяют ее с оживающим многоцветным шаром. Вентилятор гонит воздух в колышущуюся в высокотравье нижнюю его часть. Франк Бежа проверяет каждую операцию. Как только объем шара достигает нужной величины, он включает горелки, плюющиеся голубым пламенем на несколько метров внутрь оболочки. Воздух в шаре расширяется, и вот над землей повисает громадная капля — диаметр ее 16 метров, объем две тысячи кубометров. Львы тоже явились полюбоваться грандиозным зрелищем и, как и мы, задирают головы в небо.

Шар, привязанный к одному из грузовиков, висит метрах в тридцати над головами. Гильермо на борту корзины с камерой рассматривает грузовики и животных с неба. Хриплый свист горелок отпугивает животных, и включать их можно только в последний момент. Но львы скоро привыкают к странному поведению людей и начинают играть веревкой, свисающей из корзины.

Для наилучших условий съемки шар надо стабилизировать у земли как можно ниже, маневр этот требует ловкости и координации усилий. Радиосвязь «корзина — земля» позволяет постоянно контролировать высоту полета. Малейший инцидент может превратить опасные съемки в трагедию. «Глаз циклопа» по-прежнему рассекает ночь. Хищники рассыпались по равнине. Львы, львицы и львята перемещаются в радиусе двухсот метров, но несколько животных бродит возле машин. Развлечение с шаром утоляет любопытство, но не голод, и жизненная необходимость отправляет их на охоту...

В каждом прайде есть по крайней мере один зверь, на которого остальные гонят жертву. Ночью в зарослях полно живности, но предвидеть, кого сегодня изберут жертвой хищники, невозможно. На опыте множества наблюдений за охотой мы убедились, что в каждом отдельном случае львы охотятся только за одним видом дичи. Этой ночью львы избрали жертвами антилоп-импала, и мимо других животных львицы проходили равнодушно. Из корзины видно, с какой тщательностью хищники прочесывают местность, как окружают стадо антилоп, как львица бросается на шею животного. Лев — могучий и опытный охотник. Но в зависимости от прошлого опыта, от данного места каждая охота проходит по-своему. В незнакомых условиях некоторые животные теряют ловкость, их действия бесцельны и безуспешны. Стало ясно, что легенды о не знающем промахов льве-убийце не имеют достаточных оснований. В ту ночь мы сняли несколько неудачных попыток. Неопытные и невнимательные львы-загонщики то и дело упускают возможную добычу и даром теряют силы в бессмысленных пробежках.

И вот мы закончили работу. Перед возвращением в лагерь надо закрепить корзину на платформе машины. Обычное дело, которое, как правило, выполняется без всяких затруднений. Но мы не учли усталости и некоторых недостатков используемого газа. Корзина слишком низко висит над землей; включены горелки, шар чуть-чуть поднимается вверх, попадает в восходящий поток воздуха, прыгает в черное небо и оказывается высоко над нами. Мы с ужасом видим, что Гильермо висит на веревке под корзиной: захваченный врасплох, он решил весом своего тела остановить монгольфьер. Отпустить веревку нельзя — высота смертельна. К тому же завис он прямо над львами, рвущими тушу импалы.

Франк, наклонившись над бортом корзины, видит, что поднял в воздух неожиданного пассажира; он ухитряется успокаивать Гильермо, объясняя, как не разбиться при приземлении шара. Пропан в баллонах оказался плохо очищен, и плавно регулировать пламя горелок не удается. Если шар резко снизится, Гильермо разобьется о землю. Франк осторожно идет на снижение, грузовик подъезжает поближе: надо сразу же забрать на борт незадачливого кинооператора. Гильермо, как заправский парашютист, прыгает несколько в сторону и приземляется с широкой улыбкой на устах... Команда успокоилась. Остался «пустяк» — спустить шар, уложить его на землю, скатать и запихнуть в огромный мешок. И все это в присутствии львов, которые затеяли игру с веревками, отдаляя наш заслуженный отдых.

Одна из наших целей

— изучить поведение хищников, услышавших магнитофонные записи голосов саванны. Чтобы сделать опыт более «чистым», мы хотели провести эксперимент ночью. Ночью меньше посторонних шумов. Цель этой затеи вполне практическая: разработать новый метод подсчета хищников. Жвачных можно пересчитать днем с помощью аэрофотосъемки или методом непосредственного наблюдения. Но для подсчета куда меньшей популяции кошачьих, не имеющих определенной территории и обычно хорошо прячущихся, эти способы малопригодны.

Потому-то мы и решили собрать в одном месте всех кошачьих определенного района. Крик травоядной жертвы, переданный через усилитель, мог послужить сигналом «сбора».

Случай позволил нам воплотить идею в практику. Мы ехали по равнине в конце дня, когда непонятное поведение небольшой импалы заставило нас остановиться. Приблизившись, поняли, что импала полупарализована. Оказав малышке экстренную помощь, одновременно записали ее хриплый, с придыханием, стон на магнитофон и решили опробовать запись, не откладывая дела в долгий ящик.

Для начала решили проиграть пленку в разгар дня. Сонные, сытые львы лениво играли и выглядели на редкость мирными. В эти часы в национальных парках львы безучастно рассматривают посетителей, разъезжающих в своих четырехколесных клетках. Надо сказать, что мы потратили несколько недель на то, чтобы львы привыкли к нам. При том они оставались совершенно дикими животными, и наше присутствие никак не сказывалось на их естественном поведении. Мы постепенно приучили их к цвету наших машин, к жестам, к звукам голосов и машин. Такое взаимное привыкание обеспечивало нормальную работу, не нарушающую жизни парка. Это было особенно важно в предстоящем опыте.

Установленный на машине громкоговоритель передал крик раненой импалы. Львы синхронно насторожили уши, привстали, вскочили на ноги... Все головы повернулись в сторону громкоговорителя. Лень и истома в движениях и взглядах исчезли. Хищники сразу определили источник звука и подошли вплотную к грузовику, пытаясь найти животное, хотя зримых следов его присутствия не было. Удовлетворенные пробой, мы выключили звук, но возбуждение у львов не проходило, и они, похоже, не собирались возвращаться к отдыху. Было около четырех часов пополудни, а мы знали, что обычно эта группа отправляется на охоту спустя час после захода солнца. Мы спровоцировали львов на изменение привычки, и в этот день они отправились за добычей раньше обычного.

Выяснилось еще кое-что. Если запись гонять слишком долго, львы устают; звук побуждает их искать импалу, но, не чувствуя ее запаха, они теряют интерес к звукам. Мы получили доказательство, что возможно провоцировать хищников на определенные поступки, но для закрепления их реакции следовало полностью воссоздать естественную обстановку, объединив звук, запах и вид добычи.

Новый случай помог нам улучшить условия опыта, когда Бруно, выискивая львов, заметил в траве самку импалы. Она даже не пошевелилась при его приближении. У нее были повреждены обе задних ноги.

Связываем антилопу, Франк и Ги укладывают ее в кузов грузовика. Ветеринар осматривает животное. Антилопа явно стала жертвой браконьера: проволочная петля, скользнув по ногам животного, перерезала сухожилия. Началась гангрена, и врач может лишь облегчить участь обреченного животного. Получив мощную дозу снотворного, оно уже не проснется.

Метрах в пятидесяти от лагеря растет дерево, полюбившееся леопарду, который навещает лагерь, чтобы полакомиться... мылом. Привязываем антилопу к одной из нижних ветвей, надеясь понаблюдать за реакцией леопарда. Работающий на батареях прожектор освещает сцену. С помощью веревки можно покачивать импалу, чтобы она казалась живой. Крики, транслируемые через громкоговоритель — он закреплен над тушей,— должны созвать хищников всей округи.