Журнал «Вокруг Света» №05 за 1995 год

Вокруг Света

 

Снова на полюс

17 мая 1994 года, впервые в истории полярных экспедиций, команде лыжников удалось достигнуть Северного полюса на лыжах, в абсолютно автономном режиме, или как это принято называть у альпинистов — в «альпийском стиле».

Весь пут был пройден без пролетов авиации, без пополнения запасов продовольствия или горючего, без замены снаряжения, а так же без использования собачьих упряжек, мотосаней и прочих вспомогательных транспортных средств.

Дневник руководителя экспедиции

Это была группа «Арктика», которой вот уже второй десяток лет руководит заслуженный мастер спорта Владимир Чуков. Предыдущие экспедиции «Арктики», в 1989 и 1990 годах, были лишь прелюдией к этой. Тогда до Полюса у далось дойти не всем... На этот раз все восемь участников экспедиции за 64 дня нечеловеческого труда достигли цели, став первой командой в мире, дошедшей до вершины планеты без посторонней помощи. Это опытнейшие лыжники Иван Федорович Ялин, Виктор Иванович Русский, Борис Дмитриевич Малышев, Валерий Андреевич Таякин, Виктор Владимирович Шарнин, Иван Иванович Кужеливский, Василий Васильевич Рыжков и Владимир Семенович Чуков. Эти людям удалось то, что так и не смогли в свое время сделать известные английские путешественники Ронелф Файеннес и Майк Страуд, четырежды — в 1986,1988, 1989 и 1990 годах — предпринимавшие попытки дойти до Полюса автономно. Не удалось это и троим норвежцам под командой Берга Оуслан да. Тогда, в 1990 году, Полюса достигли только двое. Третьего участника пришлось эвакуировать из-за травмы. Весной 1992 года, спустя чуть больше месяца после старта, отказался продолжать путь третий участник канадско-российской полюсной экспедиции. Вновь эвакуация. Через три месяца пути до Полюса доходят только двое: Ричард Вебер и Михаил Малахов. Что же считать тем пределом человеческих возможностей в Арктике, чтобы можно было сказать: «Все! Большего сделать невозможно. На большее человек просто не способен». И есть ли такой предел? Да и стоит ли загадывать? Ведь в 1994 году почти все полюсные экспедиции замахивались на автономные трансарктические переходы. Фантастика!? Но так ли до этого далеко?

15 марта. Вчера наконец-то все собрались на о.Среднем. Команда наша, в полном смысле слова, сборная. Пятеро из Томска, двое из Москвы, один из Норильска, а базовый радист Василий Ленков из Нижнего Новгорода. И вдруг неожиданно встал вопрос о составе группы. Виктор Шарнин из Томска, предполагаемый руководитель базовой группы, на которого возлагалась огромная ответственность по обеспечению здесь, на земле, надежности наших тылов, вдруг попросился на маршрут. От такого поворота у меня все внутри похолодело...

Придя в себя, начал убеждать остальных в невозможности оставить на «базе» одного Ленкова, в необходимости делать перерасчеты продовольствия, топлива, перераспределять снаряжение и т.д. Томичи хмурые, говорит один только Иван Ялин, видимо, получивший все «дипломатические полномочия».

Оказывается, ребята все уже предусмотрели и сделали расчеты на оба варианта. Мой последний аргумент — Василий, наша «база». Но и с ним уже договорено. Он готов остаться на острове один для того, чтобы Виктор Владимирович мог идти вместе со всеми.

Семь или восемь? Велика ли разница в степени мобильности группы на маршруте? Вероятно, практически — никакой. Тем более что Виктор, пожалуй, один из наиболее хорошо физически подготовленных участников.

Решено! Идем восьмером. Ночь уже кончается. До вылета всего около 8 часов.

За полчаса до назначенного срока восемь упакованных саней по 100-110 кг и восемь рюкзаков стоят у занесенного снегом входа в летную гостиницу. Подкатывают вездеход и крытый грузовик — местное такси. Мешки, лыжи и какая-то мелочь забивают все объемы. Сани, подцепленные живописным двойным веером к тягачу, лихо мчатся к летному полю.

Около двух часов полета на вертолете и мы касаемся колесами самой северной точки суши в архипелаге Северная Земля. Это мыс Арктический точка старта почти всех полюсных экспедиций, если они начинаются от российских берегов.

В этом году мы вновь верны себе — выходим «замыкающими». 23 февраля отсюда стартовал японский путешественник-одиночка Мицура Обо, 2 марта норвежец Берг Оусланд, 12 марта, перелетев через полынью километров за 40, пошла попытать счастья на полюсном поприще пешеходная группа из Свердловска. Затея эта откровенно бесперспективная, но парни непреклонны в своем решении. Руководитель Николай Рундквист «ярый лыжененавистник», как он сам называл себя, еще в Москве доказывал нам преимущества движения по льду пешком, причем не буксируя, а толкая сани, как детскую коляску, только на полозьях. Пересекутся ли наши пути с кем-нибудь из них?

И вот наконец 15 марта в 14.30 по местному времени стартуем и мы. Координаты точки старта N81° 16" 22,4"; Е 95° 35" 25,4". Морозный солнечный день, ветер встречный, северный. Благодаря этому полынья сомкнулась, сжав молодые льды. Ни прошедшая бессонная ночь, ни все волнения последних дней не могут погасить нашего возбуждения. Мы, наконец, на льду, на пути к цели.

16 — 17 марта. Движемся по мелковсторошенным ледяным полям. Снега почти нет. Лед голый, лишь покрыт кристаллами соли. Для саней это плохо удары при падениях с торосов слишком жесткие. Через пару часов движения замечаем, что за нами тянется желтый след по цвету наших саней. Кое-где это целые куски отколовшегося пластика. Больше других пострадали мои. Левый полоз проломился и начал выкрашиваться. Сказать по правде, такого от саней из углепластика с кевларом мы не ожидали. Без серьезного ремонта не обойтись. Несколько часов тратим на ремонт сразу же, но на следующий день — та же проблема.

В ход идут запасные лыжи. Безжалостно работаем ножовкой, режем «по живому» даже новые лыжи, а между тем Мукачевская фабрика уже прекратила их выпуск. В дело идет и моя запаска «талисман», который таскается за моими санями с 1986 года и дважды побывал на полюсе. Лыжу крепим вплотную к полозу, надежно закрепляем носок. Получается неплохо, но трение здорово возрастает. Мне приходится ставить второй полоз, чтобы избежать полной поломки.

Слишком поздно понимаем, что основная причина такой неудачи с санями неверная загрузка. Пустоты, которые образовались с внутренней стороны полозьев, оказались самым слабым местом. Теперь загружаем более тщательно, но потерянного не вернешь. Без заметных повреждений осталось лишь трое саней. Самое драгоценное для нас теперь — сани. Приходится беречь их как зеницу ока. Ведь без них о Полюсе нечего и мечтать...

А за тонкой капроновой стенкой палатки, где мы занимаемся ремонтом, ледовый мир живет своей жизнью. Стоит хоть на мгновение забыть об этом, как скрежет льдин и завывание ветра возвращают тебя в реальность.

Впрочем, дело, похоже, принимает серьезный оборот. Зона активного торошения подошла вплотную к нашему лагерю. От льдины, которая еще совсем недавно казалась наиболее надежной в этом шевелящемся хаосе, осталась площадка размером 50 на 20 метров. Со всех сторон лед мелко перемолот, вздыблен свежими грядами торосов. С запада неотвратимо наползает полутораметровая стена льда, а перед ней, словно нож: бульдозера, со зловещим скрежетом ползет гигантская льдина, срезая на своем пути все, что мешает ее движению.

Ближайшая преграда наша палатка и все, что рядом с ней: санки, лыжи, рюкзаки. Ребята пока в палатке, приготовились обедать, но, похоже, не получится. Если минут через 5-7 ничто не переменится в поведении океанской стихии, нашего лагеря может не стать.

Тревога! Срочно снимаем палатку, установленную на ледобурах, оттаскиваем в сторону на безопасное расстояние, хотя безопасность эта — понятие условное. Ситуация может измениться в любой момент, и не исключено, что в следующий раз спасение придется искать там, где сейчас все в движении.

Невольно всплывают в памяти картины ночного торошения в марте 1990-го в этих же местах во время предыдущей полюсной экспедиции. Правда, тогда события развивались гораздо драматичнее.

...Нашу мощную, трехметровой толщины льдину разорвало среди ночи, когда все спали. Трещина прошла под палаткой, спас от ледяного купания ее прочный капроновый пол. Пока выворачивали вмерзшие в лед ледобуры, палатку порвало. Парашютные стропы, опоясывающие ее, лопнули, словно бумажные шпагаты. Ничего толком не видя в кромешной темноте, мы тщетно, по звукам торошения, наполнявшим все вокруг, пытались выбрать безопасное место.

Вслед за появлением трещины, с короткой паузой в несколько минут, началось торошение. Нашу «надежную» льдину раскромсало в куски, и лишь чудом можно было объяснить то, что потери наши ограничились 10-килограммовой упаковкой сухарей, несколькими пачками раскисшего в соленой воде сахара и одним ледобуром, который не успели вывернуть. Вымокшее снаряжение не в счет. Ведь, как потом выяснилось, многие не успели даже обуться, выскочив из спальника, и все это время работали на льду в легких синтепоновых чунях, которые хороши лишь для сна.

В этот раз все происходило днем, и мы могли реально оценивать опасность. Дежурные, а в этом году мы дежурим по двое, спасли даже наш подоспевший обед, так что, наскоро установив палатку на новом месте, мы быстро с ним разделались и встали на лыжи.

Путь на север закрыт. Единственный выход — двигаться по краю разводьев и полосы торошения в северо-восточном направлении в надежде при первой возможности пересечь это гиблое место.

18 марта. Ночь прошла почти без сна. Да и о каком сне можно говорить, когда под тобой временами начинает дрожать и вибрировать лед! По нескольку раз приходилось выбираться наружу и подолгу всматриваться в мрачные при зловещем лунном свете, шевелящиеся гряды...

Позже я узнал, что предусмотрительный Борис Дмитрич после моих недавних рассказов о ночных торошениях решил не искушать судьбу и спал, не снимая ботинок. В этом что-то есть. По крайней мере — гарантия того, что ботинки не потеряются.

Никогда бы раньше не поверил, несмотря на свой немалый опыт, что зимой в Арктике можно остаться без снега. Как это ни парадоксально, но нечто подобное мы испытываем с самого первого дня. Объясняется все очень просто. Уже много дней не выпадал снег, и по этой причине на молодом льду, по которому мы движемся в зоне заприпайной полыньи, кроме кристаллов соли, ничего нет. Собирать снег, чтобы приготовить еду, приходится так же внимательно, как собирают грибы, только не с ножом, а с ложкой в руках. В дело идет лишь самый верхний слой небольших надувчиков снега, принесенного ветром откуда-то издалека.

Завтракаем. Дежурные все же утратили бдительность. Горячий рассол, даже если он с сахаром, и мучает жажда, пить невозможно.

Ледовая обстановка практически не изменилась. Единственно, что дает надежду — сильный дрейф к востоку. Должно же где-то все это уткнуться в преграду и уплотниться. А пока продолжаем двигаться к северо-востоку вдоль широкой реки, забитой раздробленным льдом и ледяной кашей. Счастливы, когда удается перескочить на проплывающее мимо небольшое ледовое поле и по нему продвинуться к северу.

Почти все время приходится идти «челноком»: многометровые нагромождения льда удается преодолевать, лишь частично разгрузив санки.

Остановки все чаще и чаще. Торосы становятся выше, а обходы слишком тяжелые и затяжные. Пару раз попадаем в настоящие ледовые мешки, откуда возможен лишь один выход — назад.

Слева, в двух-трех, метрах, буквально проносится куда-то на восток густое ледовое месиво. Справа, вплотную, подперли 5-6-метровые гряды торосов. С их вершин открывается картина совершенно бесперспективная. Должен же когда-нибудь этот ледовый поток остановиться! Как только это произойдет, отдельные его комья и ледяное крошево схватит морозом. Только тогда можно будет двинуться к северу.

Находим уютное место на обломке старой заснеженной льдины. Наконец-то вдоволь напьемся чаю. Наша площадка размером 15x30 метров со всех сторон окружена валами торосов. Сейчас, в лучах низкого вечернего солнца, эта картина завораживает. В три приема перетаскиваем всю свою «недвижимость» и устраиваемся на ночевку.

Высокая гряда торосов, отделяющая нас от воды, почти полностью гасит холодящие душу звуки, рождающиеся в ледовых жерновах. В палатке мирно гудят примуса, мерцает пламя свечи, настраивая на лирический лад. Мы чувствуем себя дома...

Неожиданно слышим знакомый звук волочащихся санок. После нескольких дней пути, я уверен, этот звук не спутаешь ни с чем. Хватаю ракетницу, висящую наготове на центральной опоре палатки, и выскакиваю наружу. Картина невероятная: медведь, пятясь, волочит сани, ухватив их зубами за верхнюю капроновую обшивку. До ближайших торосов ему уже «рукой подать».

Все выскакивают из палатки. Иван Иваныч, наш кинооператор, признал в санях свои, и после этого чувство оператора-профессионала его подвело. Вместо видеокамеры он тоже схватился за ракетницу.

От шума и переполоха, который мы устроили, медведь бросил сани и рванул в ближайшие торосы, но потом еще долго, поднимаясь на задних лапах, тянул носом в нашу сторону. При ярком лунном освещении на фоне затухающей зари кадры были великолепны.

Еще долго потом Иван Иваныч убивался, что упустил момент, да вдобавок и сани оказались не его, а Виктора Русского. Впредь, дал себе клятву, что бы ни происходило, в первую очередь — снимать.

На следующее утро рассмотрели следы мишки. Оказывается, он долго топтался в нашем лагере вокруг палатки, санок и рюкзаков, прежде чем сделал свой выбор. Похоже, он так и ночевал где-то по соседству, потому что утром нам снова пришлось отгонять его от лагеря.

20 — 21 марта. Постепенно втягиваемся в работу, привыкаем к новому, размеренному ритму жизни. Чувствую, что парни начинают мало-помалу ощущать разницу между просто Арктикой и Арктикой на дрейфующем льду. Правда, многолетний тундровый опыт нет-нет, да и выдаст: «Ничего, Семеныч! Ты же нас знаешь. Вот выйдем на поля — там рванем».

Пытаюсь объяснить, что главная наша задача не «рвануть» и не догнать или перегнать тех, кто впереди нас, а ровно идти вперед, рационально и экономно расходуя силы в течение дня, полноценно отдыхая ночью, а если предоставляется возможность, то и днем. Даже вспоминаю по этому случаю слова одного из полярных классиков: «главная добродетель полярника уметь терпеть». Здесь, на льду, без умения ждать и терпеть действительно делать нечего.

Вечерние радиосеансы приносят интересную информацию о тех, кто движется к полюсу. По-прежнему впереди нас идет японец. После нескольких купаний он отказался от принципа автономности, но продолжает маршрут. Берг Оусланд делает все возможное, чтобы его догнать. Наши соотечественники где-то совсем рядом...

Кажется, зона заприпайной полыньи пройдена. Все чаще и чаще идем по многолетнему льду. Однако проще от этого дорога не становится. Нередко попадаем в настоящие «заросли» полутора-двухметровых торосов, слегка припорошенных мягким, неуплотнившимся снегом. Он совершенно нас не держит, а сани превращаются в грейдеры.

Полозья из лыж здорово сдерживают движение. Если раньше сани свободно взбирались на препятствия, то теперь они то и дело утыкаются в преграды. Носки полозьев на моих санях безнадежно размочалены. Я вряд ли поверил бы, что такое можно сделать с «бескидами», если бы не сделал этого сам. Даже усиление из металлической пластины продержалось всего три дня. Нужно искать какой-то выход. Если так пойдет дальше нам никаких лыж не хватит, а впереди еще практически весь путь.

Решение находим достаточно оригинальное. В ход идет обычная штыковая лопата (большая саперная), которая почему-то оказалась среди лагерного снаряжения под названием «снеговая». Наш полярный «левша», он же кинооператор Иван Кужеливский, и Василий Рыжков делают невероятное: от лезвия лопаты отпиливают практически половину плоскости, отковывают ее при помощи ледоруба по форме носовой части полоза саней и крепят болтами.

Теперь мои сани напоминают какой-то невероятный дорожно-строительный механизм, ими, кажется, можно утюжить любые торосы. Надолго ли их хватит?

22 марта. Вчера во второй половине дня вновь влетели в широкую полосу молодого льда. Казалось, что это все уже позади, однако для ночевки так и не смогли найти ничего более подходящего, чем слегка припорошенную снегом льдину. Толщина ее около 10 см; ледобуры при установке палатки, если вовремя не остановиться, проходят насквозь, и вода начинает бить фонтаном.

Хорошо, что дно палатки со свежей водонепроницаемой пропиткой, да еще два слоя пенополиуретановых ковриков. Иначе лежать бы нам всю ночь в луже, а так лишь в густом «киселе».

В эту ночь повезло. Близких торошений или подвижек не было. Утром вокруг сказочно красиво: палатка, рюкзаки, лыжи — все покрыто гигантскими лопухами инея. Такое можно увидеть редко.

В середине дня наткнулись на следы свердловчан: глубокая кривая борозда от саней (если их можно так назвать) и еще более глубокие следы упиравшихся гигантских ботинок. Похоже, ребята, а их тоже восемь человек, от нескольких санок уже избавились. Судя по следу, тащили они не более двух-трех.

Встретить следы на дрейфующем льду Северного Ледовитого океана -дело не совсем обычное. Конечно, приятно, что где-то рядом идут к Полюсу знакомые ребята. Еще приятнее, что мы их догоняем. Но вдруг мелькает совершенно дикая для нормального человека мысль. Ведь если мы встретимся на маршруте, нет никаких гарантий, что позже какой-нибудь теоретик в области полярных путешествий, сидя на диване, вновь, будто ненароком, не бросит в наш адрес — да их там обеспечивала еще одна группа и т.д. и т.п., в зависимости от богатства фантазии.

Парни соглашаются с моими опасениями. След идет чуть к западу. Видимо, ребята пытаются компенсировать восточный дрейф. Мы никогда направление дрейфа в расчет не берем и стараемся идти, если это позволяет ледовая обстановка, строго на север. На этот раз, несмотря на отличные ровные поля молодого льда, берем чуть к востоку.

Во время обеда, поднявшись на ближайшую гряду торосов, разглядели темную палатку свердловчан, стоящую в торосах километрах в полутора к северо-западу от нас.

После обеда берем еще больше к востоку, чтобы наверняка пройти мимо. Движемся быстро. Пожалуй, впервые за все время такие благоприятные условия для движения ровный, слегка припорошенный снежной крупой молодой лед, неплохое скольжение. Идем ровно, плотной группой, то и дело поглядывая на запад, где время от времени появляются черные точки людей.

Похоже, нас-таки увидели, но мы уже поравнялись со свердловской группой, и можно брать курс на север. Вскоре входим в торосы, благополучно перебираемся через трещины и разводья.

Неожиданно совсем близко появляются два человека. Они почти бегут. Их догоняет третий. Останавливаемся. Нас разделяет неширокая, метров в 10, трещина. Это лидер свердловчан Николай Рундквист с двумя участниками пешего перехода. Парни с восторгом делятся впечатлениями, ревностно ведут подсчет купаниям, но, как нам показалось, немного завидуют нам...

Пожелав друг другу удачи, мы расстались. Теперь впереди нас оставались только Мицура Обо и Берг Оусланд.

25 марта. Пара утренних переходов привела нас к разводью, шириной метров 15-20. Противоположный берег медленно скользил куда-то влево, отражаясь в густой черной воде. Трещина шла на северо-восток, так что, не особенно задумываясь, мы двинулись вдоль нее вправо.

Вскоре подошли к большому «колену», которое делала эта трещина. Если направление перемещения полей не изменится, через некоторое время где-то неподалеку они должны будут сомкнуться, и тогда важно будет быстро, без суеты и суматохи успеть перебраться на другую сторону.

Находим ровную льдину, выступающую навстречу приближающемуся «берегу». Правее — высокая гряда торосов, дальше тонкий и ненадежный припайный лед, который будет смят моментально.

Ждем. Время тянется медленно, начинаем замерзать, натягиваем теплые куртки. Первые предположения не оправдались. Противоположное поле, на которое мы прицелились, проползло мимо, правда, трещина действительно значительно сузилась. На нас вместо ровного поля надвигались ледяные громады, по которым и без живого торошения лезть не просто.

Мы стоим на краю льдины, ожидая, что будет дальше. Вначале по воде пошла своеобразная гармошка из тонкого, едва заметного ледка, затем поползли друг на друга наслоения более толстого льда. И вот соприкоснулись гряды торосов.

Пронизывающий тонкий писк льда словно пронзил нас до самых пяток. Льдина задрожала, потом вибрация чуть затихла, и мы стали подниматься вместе с льдиной на уровень наступающей гряды торосов, которые, почему-то полезли вниз. Движение полей стало прерывистым, с короткими, в несколько секунд, паузами.

В подобных ситуациях одному человеку действовать все же проще. Моменты, когда можно успеть перескочить эту критическую зону и отойти на безопасное расстояние, все-таки есть. Но что делать, если успеет один, успеют двое, пятеро, а остальные — нет?

Жду, когда ситуация немного стабилизируется, начинать переправу пока не решаюсь. Между тем наша льдина дала трещину и начала медленно вставать на дыбы. Вот как раз тот случай, когда для других здесь дороги бы уже не было.

Вдруг что-то тяжело ухнуло. Наша льдина резко опустилась, и поверх нее хлынула ярко-зеленая вода. Крутя водовороты, она стремительно наступала на нас, пропитывая снег и превращая его в глубокий слой «киселя». Край льдины, где мы стояли несколько минут назад, возвышался над всем этим хаосом, а следы наших лыж на этой почти вертикальной стене выходили из-под воды и вели в небо.

Наконец мы стряхнули оцепенение. Вокруг все замерло, замолчало. Непривычная тишина давила на уши. Через какое-то время скрежет раздался вновь, но звуки шли откуда-то слева. Путь был открыт.

Нужно было срочно уходить на противоположную сторону. Расчистив ледорубом проход к вертикально стоящей льдине, мы, практически по ее ребру, как по мосту, перебрались на противоположный берег и принялись за работу, распределившись вдоль всего этого проторенного пути, передавая рюкзаки, сани и лыжи «по цепочке».

Уже заканчивали переход, когда вновь все зашевелилось. Последним, как всегда, шел наш фотограф Витя Русский. Ловил кадр. На этот раз пришлось ловить его самого и кофр с его бесценной аппаратурой.

Как только мы встали на лыжи, недавние переживания отступили, и через минуту все внимание сосредоточилось на том, что ожидает нас впереди. Мне давно знакомо это ощущение. Видимо, пройденное препятствие уже перестает им быть, а значит, и моментально теряет для нас практический смысл. Остаются только воспоминания.

26 марта. Мы уже выработали своеобразную тактику, позволяющую максимально сокращать потери времени на ремонт саней. Вечером — тщательный осмотр, утром — мелкая починка, а во время дневной остановки на обед — серьезные ремонтные работы.

Запасные лыжи тают на глазах. Из восьми осталась нетронутой только одна. Наша творческая рационализаторская мысль лихорадочно работает, и появляется идея использовать пластиковые бутылки, в которых мы везем бензин и спирт.

Если у бутылки отрезать горловину и дно, а затем стенку оставшегося цилиндра разрезать вдоль, получится прямоугольник; накладывая эти прямоугольники друг на друга, словно чешую, можно залатать любую пробоину в полозе. Важно только обеспечить его жесткость. Для этого внутри полоза закрепляются все те же полуторалитровые бутыли с бензином, и все это туго пришнуровывается тонкой капроновой стропой.

Главное усилить переднюю часть этой скользящей поверхности, для чего очень хороши банки из-под растворимого кофе.

Этот метод ремонта нас впоследствии здорово выручал. Но решение, которое было найдено во время ремонта санок у Виктора Шарнина, достойно Книги рекордов Гиннесса.

Тогда идея с «чешуей» еще окончательно не сформировалась, а на раздумья и на сам ремонт времени было мало. Решено было снаружи по полозу пустить широкий капроновый ремень. А чтобы придать конструкции необходимую жесткость, в ход пошла копченая колбаса, попавшаяся на глаза ремонтникам. Два ее промороженных батона великолепно легли в полоз, словно в форму. Осталось только надежно закрепить их, но главное сделать это быстро, пока наш грозный завхоз Валерий Андреич Таякин не успел опомниться.

«Операция» прошла успешно и, забегая вперед, можно смело утверждать, что наша колбаса — лучшая колбаса в мире. Она благополучно доехала до самого Полюса. Правда, примерно одна треть ее все же стесалась о дрейфующие льды Северного Ледовитого океана...

С моими санями фокусы с «чешуей» не проходят. Не выдерживают даже полозья из лыж, выкрашиваются. Приходится оставшийся кусок от лопаты крепить и к левому полозу. Теперь это уже не сани, а настоящий танк. Если тянуть его по уже проложенному следу терпеть можно, но идти первому по рыхлому снегу в торосах — нужны нечеловеческие усилия.

До ночевки дотянул на одной воле. В глазах темно. Ребята говорят, что рядом проходит какой-то одиночный след. Кто-то шел то ли на лыжах, то ли на снегоступах. Вероятнее всего, это следы Берга Оусланда, посмотрю утром. Сейчас мне не до Берга и не до Мицуры.

27 марта. Подходит к концу вторая неделя, как мы вышли на лед. Продвинулись всего на 80 километров. В среднем это меньше, чем по 6 км в день. Таких низких темпов движения у нас не было ни в 1989-м, ни в 1990-м. Правда, тогда не было и такого груза. Чувствуется, что у мужиков моих начинают закрадываться сомнения — а одолеем ли?

Прошу всех внимательнее посмотреть, что у каждого в рюкзаке и в санях. Чувствую, что тащим слишком много лишнего. Сборы на о.Среднем были настолько скорыми, что досконально разобраться со снаряжением каждого было просто невозможно. Правда, в команде нашей новичков нет. У всех по 25-30 лет экспедиционного стажа. Сами все понимают, да и говорили не раз о том, что вес индивидуального снаряжения не должен выходить за 10 кг, ведь все это тащить нам самим.

Разговор на эту тему все-таки возымел действие: килограмма по два-три удалось сбросить каждому.

Мне приходится перераспределять груз. Больше кладу в рюкзак, облегчаю носовую часть санок. Это сразу же сказывается, и теперь можно быть уверенным, что сани пойдут легче. Если бы еще парни почаще выходили на тропежку. Но, очевидно, пока говорить об этом рано. Видимо, каждый выкладывается настолько, насколько может.

Почти у каждого какие-то проблемы. Но больше всего не повезло Ивану Федоровичу. При падении в торосах получил сильный ушиб мышцы бедра, и теперь наш завхоз, он же массажист, Андреич не дает пострадавшему покоя и почти каждый вечер устраивает ему сеансы массажа. На лыжне Иван — лидер, и мириться с тем, что он не может взять на себя нагрузку тропящего, ему, конечно, нелегко.

Чаще всего мне на смену выходит Василий Васильевич, горноспасатель из Норильска. При его явно не богатырском весе и росте тащить 100-килограммовые сани по всей теории просто невозможно. Василию приходится больше брать на плечи, чтобы как-то компенсировать недостаток собственного веса. Только после этого удается перехитрить законы физики и выходить победителем в единоборстве с санями. Парень этот, похоже, не двужильный, а многожильный.

То, что получается у него, под силу далеко не каждому. Взять хотя бы его одиночные лыжные сверхмарафоны по Таймыру. А если еще рассказать о его четверых ребятишках... Уникальный человек.

Начинает пробовать себя на тропежке Виктор Владимирович как мне показалось, главная надежда томичей. Он всегда в прежних путешествиях брал на себя роль штурмана, впередсмотрящего. Основная слабость Виктора Владимировича — давать полезные советы. Часто, подойдя к очередному препятствию, Владимирыч снимает рюкзак, отцепляет сани и, взобравшись на обзорную точку, пускается в пространные объяснения как, по его мнению, лучше пройти в торосах. Сквозь ветер и натянутые на голову капюшоны ничего, конечно, не слышно, но, по выразительным жестам и открывающемуся рту, мы понимаем, что Виктор Владимирович все еще дает свои рекомендации. Нередко, так и не дождавшись «впередсмотрящего», группа продолжает движение, а Виктор Владимирович пристраивается в кильватер всей нашей колонны...

На это можно было бы не обращать серьезного внимания, но порой Владимирыч умудрялся давать советы, идя вторым, третьим, а то и где-то из хвоста колонны, делая при этом завидные рывки, говорящие о скрытой в его теле мощи.

Несмело пробует свои силы Борис Дмитрич, но 15-20 минут его тропежки, как правило, заканчиваются в непролазных торосах, откуда потом очень долго приходится выбираться, и нередко «челноком».

Нашим операторам Виктору Русскому и Ивану Кужеливскому достается и без тропежки, а Андреича не пускает вперед старая травма. В 1991 году на Земле Франца-Иосифа порвал сухожилие, теперь ходит с лавсаном, так что надо быть осторожнее, а на тропежке это практически невозможно.

29 марта. Наконец-то вчера под вечер пересекли 82-ю параллель. Далась нам она не просто, но главное — движемся...

Если говорить откровенно март нас порадовал погодой. Мы были готовы встретить морозы под 45 градусов, а температура держалась в среднем около 25.

Солнце, если и скрывается, то ненадолго, хотя для нас это не так уж и важно. В прежние годы мы только по солнцу могли определить свои координаты. Сейчас используем надежный японский навигационный прибор, который в считанные секунды показывает наши координаты с точностью до десятой доли секунды. Фантастика.

Мы можем безошибочно определить нужный азимут, пройденный путь, насколько наш лагерь от дрейфовал за ночь или за время обеденной стоянки и многое другое, что заложено в компьютерную программу, однако стараемся этим не злоупотреблять — бережем аккумуляторы.

На аккумуляторах у нас вся техника: радиостанция, видеокамера, навигационная аппаратура и даже фотокамеры. Выручает солнечная батарея. На каждом обеде она в работе идет заряд. Если бы не солнечная батарея вряд ли нашему видеооператору удалось бы отснять столько великолепного материала. Ведь на морозе штатная батарея разряжается буквально через пару-тройку минут работы.

Да и радиосвязь вряд ли могла бы быть такой устойчивой и надежной. С ужасом вспоминаю май 1990-го, заключительный этап нашей полюсной экспедиции, когда наши сигналы перестали доходить до «базы». Тогда на себе, в спальнике отогревали «мертвые» аккумуляторы для того, чтобы в назначенное время подать короткий сигнал, означающий, что мы на Северном полюсе и с нами все в порядке.

Сейчас каждый вечер передаем на Средний «новости с маршрута», а Вася Ленков подробно докладывает нам: Мицура уже на широте 85° 11", Берг Оусланд несколько западнее, в пяти минутах от 85 параллели. Проходят за сутки по 11-12 минут. Нам пока это не удается, хотя на той широте, где сейчас находимся мы, они тоже выглядели довольно скромно.

30 марта. Живем по установившемуся режиму. В 4.30 встают дежурные, готовят завтрак и через час поднимают остальных. Около часа-полутора на утренние сборы. До обеда нужно сделать четыре перехода по 60-70 минут с 10-15 минутными перерывами для отдыха.

Во время коротких «пятиминуток» обязательная подкормка: орехи, курага, шоколад, изюм, конфеты и т.п. Со временем «технику» подкормки усовершенствовали: стали раздавать причитающиеся на день «восточные сладости» по утрам, чтобы избавить тех, для кого эти продукты еще и просто груз, заниматься дележкой на морозе. Это несомненный плюс для одних, но одновременно и невероятное искушение для других.

Обед, как правило, занимает около 2,5-3 часов. Быстро устанавливаем палатку, выстилаем коврики, и при желании можно даже выкроить часок для сна. Безусловное лидерство в этом деле захватил Иван Федорович. Порой не успеваем поудобнее расположиться в кружок и вытянуть гудящие от усталости ноги, а из дальнего угла уже доносится мерное сопение — Иван Федорович «восстанавливается».

После обеда вновь четыре перехода общей продолжительностью от 4 до 4,5 часов и остановка на ночлег. В 21.00 связь с «базой», ужин и около 22-23 — отбой.

Коррективы в этот распорядок дня вносят только ремонты, которых, кстати, стало меньше, и серьезные препятствия в виде разводьев, зон торошения и т.п., о чем сказать, что их стало меньше, нельзя.

3 апреля. Утром, примерно в километре от лагеря, увидели огромный айсберг словно далекий остров с горными вершинами и долинами рек. Картина фантастическая, но тяжелейшая дорога быстро поглощает наше внимание. Труднопроходимые торосы и глубокий снег, кажется, вцепились в нас мертвой хваткой.

К концу первого перехода появились широкие, до 200 метров, разводья. Обходим восточнее. Только часа через два картина с полыньей стала меняться. Она как бы раздваивается, образуя небольшой ледовый остров. На этот остров можно перебраться по хлипкому ледовому мостику, а вот от противоположного берега его отделяет другая, постепенно сужающаяся трещина, покрытая тонким ледком.

Если не попытать счастья здесь, то говорить о каких-либо перспективах на сегодня нет никаких оснований. Разводья простираются к востоку до самого горизонта, и что там нас может ждать, знает один лишь Господь Бог.

Перебираемся на остров и встаем на обед часа на два раньше времени. Есть надежда, что за это время трещина сузится и лед уплотнится. Кроме того, и мороз в 35 градусов должен помочь.

Обед позади, но наши надежды не оправдались. Подвижки совершенно прекратились, и ждать чего-то бесполезно. Голова трещит от напряжения пытаюсь изобрести реальный и по возможности безопасный способ перебраться через трещину, покрытую льдом не толще 3-3,5 см.

Пока ребята в палатке, выбираю место предстоящей переправы. С нашей стороны у ледового берега находится низкая, вполне надежная льдина, которая может служить началом переправы. Сразу за ней идет тот самый тонкий лед, который легко протыкается штычком лыжной палки, а следовательно, не может долго выдерживать большого веса. Общая длина этого участка около 10 метров, но и ширина тоже ограничена, не более 15 метров. Слева пускает солнечные зайчики легкая рябь открытой воды. Справа цвет льда значительно темнее, а это значит, что толщина его ничтожна.

Осторожно ступаю на лед, оставив позади припайную льдину. Пытаюсь распределить вес на лыжи и на палки как можно более равномерно, пошире расставить лыжи, нагрузить палки. Один скользящий шаг, второй, третий. Лед прогибается, но пока держит. Без малейшей паузы, пятясь, начинаю двигаться по своему же следу в обратном направлении.

Несколько тягучих мгновений, и я на надежной льдине, а впереди меня след лыж, доходящий до середины этого коварного места. Теперь, если не начнутся подвижки, есть надежда перебраться.

Срочно снимаем лагерь, разгружаем единственные уцелевшие санки, которые тянет Виктор Русский. Достаем длинные концы репшнура и парашютных строп.

Теперь главная задача ложится на Василия Васильевича. Его 50 килограммов живого веса — это не мои 92, и лед должен выдержать наверняка.

Короткий инструктаж, напутствие, и Вася выходит на лед. Даже под его далеко не богатырским весом лед прогибается так, что смотреть на это жутко — ведь под ним около 4 километров воды, это больше, чем два наших часовых перехода...

Но глаза боятся, а руки, вернее ноги, делают. Через минуту Вася уже на противоположном берегу! Теперь дело техники. Перекидываем ему удлиненную репшнуром носовую веревку первых санок, другую веревку, прикрепленную к их корме, оставляем у себя. Первые санки медленно поползли к Васе.

Переправа заняла около полутора часов. Лед проламывался трижды. Вначале под Виктором Владимировичем, которого отправили на подмогу к Василию на разгруженных санях, потом под моими санями, окованными лопатами, которые просто прорезали эластичный лед, а напоследок и подо мной. Но это уже был последний рейс, и то, что по еле меня вместо мостика осталось месиво из мелко раскрошенного льда, нас уже не могло беспокоить.

Это была напряженная и красивая работа, где все действовали отлично.

До вечера успели сделать еще два перехода. Сидя в палатке, разгоряченные порцией глинтвейна, мы делились впечатлениями об этой необычной переправе до самого отбоя.

5 апреля. Вчера не дотянули до 83-го градуса всего 54 секунды. А сегодня Арктика преподнесла нам редкий сюрприз: ночью с дрейфом мы пересекли 83-ю параллель и теперь находимся на широте 83° 00" 16".

Ребята, кажется, осваиваются с тропежкой. Попробовал Андреич, немного потоптал снег Иван Федорович, но его мы быстро прогнали в хвост колонны. Подвиги и победы, даже над собой, здесь не нужны. От него с его травмой сейчас требуется совсем не это. Все должно быть рационально, грамотно и без надрыва.

Вчера немного потеплело, до минус 30 С, а сегодня вновь 37. Движение затрудняет глубокий рыхлый снег. Тропежка очень тяжелая. На последнем переходе, чтобы избежать необходимости барахтаться в глубоком снегу среди ледовых джунглей, воспользовались узкой «речкой» недавней трещиной, которая шла почти строго по нашему курсу.

Около часа все шло действительно просто замечательно, и мы без особого труда, боясь сглазить, шли по ровной поверхности молодого льда, сквозь невообразимый хаос, который окружал нас.

Словно по расписанию, ко времени остановки на ночевку, трещина сузилась и сомкнулась. Мы выбрались из нее на последнюю ровную площадку и ужаснулись тому, что предстояло нам преодолеть завтра...

Окончание следует

Владимир Чуков Фото Виктора Русского

 

Каждый рейс — последний. Часть I

Пятидесятый год мы празднуем нашу Победу в Великой Отечественной войне. Не одно поколение выросло за это время, и каждому последующему поколению суждено было знать о ней немного меньше, чем предыдущему.

Но, как бы годы не отдаляли нас от конца войны, какие бы перемены ни происходили на нашей земле, какие бы катаклизмы ни переживали мы, этот день 9 Мая оставался святым для нас, это — день вернувшейся с войны страны; день благодарения тех, кто добыл нашу победу, день поминовения тех, кто навечно остался на полях битвы.

Необычные приключения моряка торгового флота

Как и все мальчишки, в детстве я бредил морем. И вот одна история не выдуманная — просто потрясла меня. Она была напечатана в журнале «Вокруг света». Этот затрепанный двенадцатый номер за 1946 год я храню и по сей день. В нем я прочитал о приключениях молодого штурмана Евгения Лепке, который оказался в океане один, на обломке танкера, потерпевшего бедствие в Тихом океане.

С тех пор прошло много лет. Эта история то забывалась, то снова вспоминалась. Жив ли он? Если жив, то как сложилась его судьба? Не отвернуло ли его от моря плавание на обломке судна...

Будучи уже кинодокументалистом, снимая фильмы о моряках и парусниках, я пытался напасть на след той давней трагедии. «Евгений Лепке? — переспрашивали в отделах кадров различных пароходств. Нет, у нас не плавает...»

Как-то на Дальнем Востоке удалось, наконец, разыскать моряков, плававших с Лепке. «Лепке? В арктических конвоях мы с ним ходили. Веселый был парень, здоровый...» «Лепке? Ну да, помню, Женя Лепке. Мы с ним на «Ветлуге» из Штатов шли. Тяжелый был человек, неразговорчивый».

Спрашивал я о Лепке и в Керчи, и в Мурманске, и в Одессе. Один слышал, что Евгений Лепке погиб где-то в Атлантике, другой говорил, что Лепке утонул со всем экипажем возле самой Америки...

А потом произошло вот что. Снимали мы фильм о моряках торгового флота, плававших в войну в арктических конвоях, и в Калининграде, в пароходстве мне сказали:

— Да их почти не осталось, тех моряков, что в конвоях ходили. Но вам, кажется, повезло. Только что к причалу «Сормовский» подошел. Там капитаном — Евгений Николаевич Лепке. И в войну плавал, и тонул не раз. Правда, он не очень-то любит рассказывать об этом.

Услышав это имя, я не поверил своим ушам...

«Сормовский» стоял у причала. Капитан был на берегу.

— Посидите в кают-кампании, подождите, сказал вахтенный штурман.

Минут через пятнадцать дверь отворилась, и в кают-кампанию вошел капитан.

Невысокий, крепкий, стремительный — взгляд и фигура опытного боксера. Он крепко пожал руку, спросил, зачем мы здесь. Он чем-то был озабочен и, по-видимому, не склонен к длинному разговору.

— А-а... Конвои? Ну, это очень просто. Капитан все думал о чем-то своем. — В море все ясно и понятно. И нет там того, что не может быть неясно и непонятно. А вот после долгого пребывания в море человек попадает в такую обстановку на берегу, что не только рассказать, понять-то невозможно.

Вдруг капитан рассмеялся, и что-то удивительно знакомое появилось в его лице. Что? Это я понял потом.

— А, ладно... Правда, из меня плохой рассказчик... И нападения на конвой были настолько скоротечны, что, оказавшись в воде, не очень-то жаркой, почувствовал — вся память куда-то девалась. И не удивительно, что многие после таких происшествий попадали в психиатрическую больницу, ничего не помня о прошлом. Да и выглядели мы, когда нас вытаскивали из воды, прямо скажем, не как герои. И никто не спрашивал, хочешь ты или не хочешь идти потом в море. Просто направляли в отдел кадров — и кончено. И все тут. А в море размышлять некогда. Сутки заполнены вахтами, тревогами, наблюдением за воздухом, за горизонтом. А возникает опасность — бежишь к своему расчету, привязываешься к «эрликону» ремнями и все такое... И некогда думать, опасно или нет и не будет ли для тебя этот рейс последним. Вот, кажется, и все про конвои. А подробнее — заходите, вот адрес. — И он протянул визитку. — Недолго я буду на берегу. А вы в Москве разыщите Чудова Вадима Владимировича. Вот кто может рассказать. Замечательный парусный капитан. В войну ходил на торпедных катерах в тыл врага. У него и английские, и американские ордена, «Золотой Орел» за храбрость. Я был как-то в Москве, но не разыскал его. Времени было мало...

Капитана закружили береговые дела, стоянка оказалась короче, чем предполагалась, «Сормовский» ушел в рейс, и встреча наша отложилась.

Но за это время мне удалось разыскать капитана Чудова, командира торпедного катера, совершавшего невероятные по дерзости нападения на фашистские корабли. С его помощью я смог просмотреть и архивные материалы — рейсовые донесения, вахтенные журналы, приказы, распоряжения тех лет... 1942 год. И Тихий океан, и штормовая Атлантика, Карское и Баренцово моря, Карибское и Охотское воспринимались в документах одним Военным океаном..

Арктический конвой. Как романтично, мужественно, прямо по-джеклондонски звучит. Но только им, морякам торгового флота и кораблям охранения, предстояло узнать, что скрывается за этим.

А как сказочно назовут свои боевые действия немцы — операция «Вундерланд» — «Страна Чудес».

Арктический конвой в «Стране Чудес»... А это значит — по приказу немецкого командования «Днем, ночью, в шторм, в туман, во льдах, среди открытого океана, с неба, из-под воды, на воде — «Топить их всех!» А тех, кто спасается на шлюпке, на плоту, на обломке, — расстреливать в упор, подходить и не брать в плен никого, снижаться и расстреливать на бреющем полете. Топить их всех!

И теряли суда конвои. Из девятнадцати транспортов «PQ-13» погибло пять: из двадцати пяти судов «PQ-15» три ушли на дно. Конвой «PQ-16» атаковало сто восемь бомбардировщиков и торпедоносцев, и к исходу первого дня, 27 мая 1942 года, было потоплено шесть судов. В июле сорок второго произошло самое трагическое, самое мрачное конвойное сражение, «один из самых печальных эпизодов последней войны», по определению Уинстона Черчилля, — разгром каравана «PQ-17». 22 торговых судна из тридцати трех были потоплены. Две трети нужного для фронта груза пошло на дно — 123 тысячи тонн. Трагическим это сражение было еще и потому, что караван охраняло такое количество кораблей, какого никогда не было у конвоев, следовавших в Россию. Союзники уклонились от встречи с «Тирпицем» и «Адмиралом Шеером» — конвою был дан приказ отойти на запад, а каравану судов рассредоточиться и самостоятельно следовать в порты. Пароходы и люди стали беспомощными жертвами подводных лодок и торпедоносцев.

«Мама! Я проклинаю тот день, когда ты меня родила!» — кричал моряк с «Христофора Ньюпорта», прыгая в ледяную воду.

Больше трех недель наши военные корабли подбирали моряков с погибших судов в самых различных местах Баренцева моря...

«Конвои в Россию превращаются в привязанный у нас на шее камень!» и Черчилль заявил Сталину о намерении прекратить отправку конвоев в северные порты России.

Шел июль сорок второго, события на фронте решали все. И все теперь зависело от того, будут ли идти суда с военными грузами. Фронт не мог ждать! И Наркомату Морского флота был дан приказ — отправлять суда в одиночное плавание. И шли пароходы, падали в океан по «капле»... Шли старенькие, допотопные, тихоходные — с высокими трубами, коптившими небо, с побитыми бортами, замазанными суриком и шарового цвета краской — цвета войны, — шли трудяги-пароходы. Шли из Скапа-Флоу, из Рейкьявика и Акурейри, из Нью-Йорка, Сан-Франциско, Сиднея в Мурманск, в Архангельск, во Владивосток. Шли, чтобы разгрузить в порту трюмы и снова уйти, снова идти с востока на запад, с запада на восток.

Шли без огней, выбирали самые сложные пути — лед, шторм, туман.

Шли молча — весь океан стал теперь «зоной молчания». В эфир радист мог выйти только один раз — если тебя, твое судно топила вражеская лодка или топил вражеский самолет. Только один раз мог дать в эфир радист координаты своего судна: «В такой-то точке вражеская подводная лодка». Или: «Даю координаты действия авиации противника. Они потопили нас. Все, кто меня слышит, уходите из этого района. Здесь враг».

Им не могли, не имели права, не должны были приходить на помощь друзья — торговые моряки. И они знали об этом, и не помощи они просили помогали друзьям, погибая. Помочь им могли только военные моряки — эсминцы, сторожевики, торпедные катера, корветы охранения. Хорошо, если близко был берег, а в открытом океане?..

«Зона молчания» поразила океан. Гнетущим молчание было на суше. Ничего не известно о судьбе моряка, порой всю войну. Они были торговые моряки, на них не приходили воинские похоронки. Получают родные довольствие в пароходстве, — значит — ты живой! Им не присваивали воинских званий, и в военных билетах тех, кто вернулся домой, долго еще будет стоять: «в войне не участвовал».

Больше нет пароходов, возивших военные грузы. Мало осталось и моряков, ходивших в арктических конвоях и одиночных «капельных» рейсах. И самой первой «каплей» был старый пароход «Фридрих Энгельс». И рулевым на нем — двадцатидвухлетний Евгений Лепке.

С капитаном Лепке снова мы увиделись в Калининграде лишь пять лет спустя. Теперь он больше не плавал, работал где-то на берегу, а где, так и не сказал. Позвонив ему прямо из аэропорта, я сразу же поехал к нему домой.

— Сейчас я разыщу фотографии «Веги», — кричит капитан Лепке из другой комнаты, — тут сам черт ногу сломит, неразбериха такая...

Дом у капитана удивительный. На полках карты, морские книги, каравеллы. Все двери в квартире он сам разрисовал летящими клипперами, высокими фрегатами, штормовыми волнами и парящими в облаках альбатросами... Он сам и рисует, и мастерит. И кинолюбитель, и записывает на магнитофон пиратские песни...

На стене — огромный портрет Джека Лондона работы юного Женьки Лепке. Глядя на портрет и на хозяина дома, я поражался их сходству. Так вот почему лицо капитана показалось мне при первой встрече знакомым...

С него все и началось, — смеется капитан и удобно усаживается в кресло с альбомами в руках. Джек Лондон виноват во всех моих приключениях... В детстве я был страшно упрямый и ни за что не хотел учиться. А чтоб читать, так для меня это гроб был. Читать я терпеть не мог. И вот как-то отец принес домой книжку и стал мне читать. «Мичман Изи» называлась она. Читает он этого «Изи», а мне настолько интересно, что я его только и тороплю: «А что дальше? Что дальше?» «А дальше читай сам!» И отдает мне книгу. Не поверите за две недели я выучился читать. А потом и пошло... В двадцать девятом году отец выписал полное собрание сочинений Джека Лондона, знаете, было такое приложение к журналу «Всемирный следопыт». Ночей не спал, пока не прочитал все от корки до корки. И когда под утро засыпал — все мне снились паруса в море и патруль в Мексиканском заливе.

Там еще в первом томе портрет Джека Лондона был. Так я его срисовал, хотя какой из меня рисовальщик... Но до сих пор храню.

И вот с тех пор я «заболел». В море хочу, и все. И весь разговор. В тридцать шестом году сдал экзамены в Ленинградский институт инженеров водного транспорта на судоводительский факультет. Ну и каждый год, как было? Кончается сессия, идем в Балтийское пароходство наниматься. И ходили матросами. Два месяца у нас каникулы, да еще прихватывали месяца два-три. Получалось, почти полгода плавали. А потом быстро нагоняли упущенные занятия. С раннего утра, часов с шести, а то и с пяти, занимали очередь в библиотеку Салтыкова-Щедрина, ну и за месяц-два нагоняли. Мореходная астрономия, навигация — все это мне очень нравилось. И особенной любовью у меня пользовался английский очень хотелось Джека Лондона в подлиннике прочитать. Зимой в Неве плавал, закалялся. Моряку это первое дело...

В руках капитана фотография старенькой «Веги».

— Вот в первый-то раз мы вышли в море на этой старенькой баркентине. Это великое дело — паруса! Все делаешь сам, своими руками — и ставишь паруса, и убираешь сам, драишь палубу, стоишь за штурвалом...

Сеттер Джолли любит, когда капитан разглядывает старые фотографии, обнюхивает их.

— И тебе хочется в море, Джолли? — спрашивает капитан, и Джолли смотрит на хозяина умными глазами.

— Это у меня Джолли-второй. Первого я подобрал щеночком в порту, когда мы стояли в Рейкьявике. Но это уже другая история. Потом...

Все будет потом. А пока — неизменное, веселое и счастливое, застывшее время размером 9x12. Женя Лепке с ослепительной улыбкой курсант высшей мореходки. На груди — тельняшка, на плечах — спасательный круг с «Беги», и мир его синий и необъятный, распахнутый всем ветрам, как стиранная-перестиранная матросская тельняшка.

Прошли пять курсов учебы, и в сорок первом, в мае месяце, он получил направление в Мурманск на последнюю преддипломную практику.

— Десятого или пятнадцатого мая это было. Пришел я в отдел кадров Мурманского пароходства, а начальником, как сейчас помню, был Глазычев. Посмотрел он на меня как-то сбоку и определил на пароход «Спартак».

Прихожу я на судно, а капитан мне говорит:

— Мне матросы не нужны. Мне нужен третий штурман. Даже не третий. Третьего я в море выучу. А вот второй нужен позарез. Пойдешь вторым штурманом.

— Ну, мне же еще лучше, — только и сказал я.

Пошли... Хорошо было идти вдоль побережья. Солнце, ветерок прохладный — в июне на Севере благодать... Подходим к Иоканьге. 22 июня 1941. Разворачиваемся, холмы у нас уже по правую руку. И вдруг из-за гор, из-за этих черных холмов выскакивает самолет. Идет прямо на нас. И обстрелял. Против солнца-то не видно, что за самолет, ну, черт тебя дери, обалдели все. Еще такая дурацкая мысль пришла — не наш ли тут самолет ерундой занимается, маневрирует да холостыми по цели метит. Чего от одури не подумаешь! А ушел он за корму, тут-то и разглядели мы черную свастику. И радист на мостик прибегает:

— Война!

Сначала на фронт просились всей командой — как же, идет война, а мы здесь. А на фронт не пускают, говорят: «Здесь будете нужны». Но тут вскоре пришел приказ треть команды оставить на судне, остальным срочно прибыть в Мурманск. Так я и попал на пароход «Фридрих Энгельс».

Чем отличался этот первый одиночный рейс «Фридриха Энгельса»? Трудно сейчас сказать. Да мы и не знали, что это первый такой рейс. И какая разница — первый он или не первый? Опытом не поделишься. Самому надо через все это пройти. А в конвоях разве не опаснее было? Конечно, чего греха таить, шансы на проход были маленькие. Но и разговоров о том, что может впереди случиться, не было. Американцы заходили, вздыхали: «Там тяжело, там лодки, самолеты немецкие...» И так далее. А знаете, ждали. Больше всего ждали — поскорее бы уйти. Вот эта неизвестность, ожидание чего-то — это хуже всего. Токарь наш, Костя Краснокутский, бурчал все: «Как к зубному врачу очереди ждешь...» Шутить шутили, да шутки-то выходили все плоские, деревянные.

К рейсу все было готово. Теплоход покрасили в белый цвет, чтобы у льдов укрыться, в тумане незаметнее быть. Две пушки поставили, шесть «эрликонов», да еще нам союзники глубинных бомб подбросили. Ладно, хорошо. Все-таки поспокойнее идти. Сначала в порту, в Рейкьявике, стояли, а, уж не помню, восьмого или девятого августа перебрались в фиорды. И к вечеру, темнеть уже стало, вышли из фиорда в море. Союзные суда провожают, гудят, моряки кричат, руками машут — в другое время порадовались бы такому торжеству. А тут — потише бы, без шума лучше бы было в Исландии агентура немецкая здорово работала.

Пошли. Сначала нас корвет английский сопровождал, а уж через два дня вошли во льды, в туман — там и потеряли его из вида... Капитан опытный был. Касьянчук. Кирилл Васильевич. Сразу приказ был дан строгий никаких работ на палубе, никакого шума. Все внимание за горизонтом да воздухом. Когда тихая погода — настроение самое паршивое. Солнце светит, вода гладкая нам это ни к чему. Уходим севернее, поближе к кромке льда. Ну, а если шторм — для нас самое подходящее. И поспать можно, и с мыслями собраться, да и нервы успокоить. Вот, пожалуй, и отличие от обычных рейсов. Плохая погода для нас теперь самая что ни на есть хорошая.

И вот уж неделя прошла. Земля где-то близко, стайки уток потянулись, туман легкий. Вот из тумана-то он и появился. Немец, сторожевик.

И тут вроде бы все напряжение как рукой сняло. Боевая тревога, все по своим номерам, по расчетам. Я — у «эрликона». Ну, уж привыкли, что этого не избежать, так чего паниковать-то? Паниковать — это уж, считай, человек погибший. А пока ты живой — ты лучше своим делом занимайся. Сторожевик развернулся и носом пошел на нас. Капитан Касьянчук предпринял ответный маневр — развернулись так, чтобы стрелять из кормового орудия. В бинокль хорошо, да и без бинокля видно у них все артиллерийские расчеты на «товсь». Так вот и идем с нацеленными орудиями. Черт его знает, почему они сразу стрелять не стали. Капитан говорил потом, что у них усиленный радиообмен был. Наш радист слушал их станции, но шифровок не разобрал. Инструкции, что ли, они запрашивали? А тут полоса тумана сильного. Мы в эту полосу. Прошли, сделали несколько маневров, машину застопорили и затаились. Радара, видно, у них не было. Полчаса постояли, потом врубили машину и пошли самым малым. Часов через шесть выходим из тумана горизонт чистый...

Так что и у «капель» свои преимущества были — каравану-то трудно спрятаться. А в Карском море уж и дом почувствовали, Диксон недалеко. Пришли двадцать четвертого, груз сдали. А за нами и другие «капли» стали подходить...

Откуда-то возник Джолли, уселся у ног хозяина, тряхнул ушами, словно собрался тоже послушать.

Капитан не забыл рассказать про Джолли-первого. Подобрал он его в Рейкьявике перед уходом в рейс. Вышел рано утром на берег, кругом ни души, дождь сыплет, а он, щеночек беспризорный, у трапа сидит, весь трясется и поскуливает. Ну и взял его на пароход, накормил, принес в каюту, и он свернулся в клубок, уснул. Жалко стало на улицу его снова выбрасывать. Вышли в море, и Лепке забеспокоился: представил, как он в воде барахтается, тонет. «Ему-то, подумал он, за что? Лучше бы в порту бегал». Пришли в порт, и Лепке сразу же отдал его кому-то на берегу. Нечего ему в море делать...

После войны, уже на других судах, многие брали с собой в море собак. Евгений Николаевич — никогда. И только теперь, когда он больше не ходит в море, завел этого сеттера. И тоже Джолли.

— Так вы говорите, что все эти годы искали меня, чтобы услышать о моих приключениях? — смеялся капитан Лепке. — Хорошо. Расскажу все как было. Только невеселый получится рассказ.

— Это уже на «Игарке» было. Команда часто менялась. Пока судно разгружается, часть экипажа перебрасывают на другое судно, и снова в море.

На «Фридрихе Энгельсе» я сделал еще рейс, в Америку, а потом попал на «Игарку». Тоже старый пароход. Мне не везло на суда, почему-то все старые попадались. Не получал я хороших рейсов никогда... Ну, и опять, в туман, в шторм, к кромке льда. «Игарка» уже в конвое шла, снова конвои возобновились. Идешь, а скоростенки-то нет, отстаешь. Ход-то какой был? Ели ползли и часто отставали от каравана. Хорошо, если другой следом шел. Тогда пристраивались к нему. И шли. Сначала подходили к Новой Земле, потом держали курс на остров Надежды и по кромке льда к острову Медвежьему, обычно севернее Медвежку обходили. Зимой, конечно, южнее... Налетят эти «юнкерсы», торпедоносцы немецкие, и летят между рядами, торпеды сбрасывают. И так нахально летали, так низко, что и стрелять-то нельзя в свой корабль попадешь. А вообще-то, когда подводили нас к Медвежке, англичане часто бросали суда. Идите сами в свои порты и все. И весь разговор. Все охранение кончалось. Это только один «PQ-17» описан, а они и раньше нас бросали...

И вот дошли мы до Медвежки... Знаете, и тогда это трудно было объяснить, а теперь и подавно. Но вот было какое-то предчувствие. Еще с вечера. И чай почему-то пили молча. И спать пошли и не спалось. Вот что-то должно случится, и не лежится выйдешь из кубрика на палубу, покуришь, посмотришь на небо черное и на море — что-то не то. Не объяснить... День прошел тихо, а к вечеру нас торпедировали. Подлодка. Я даже сообразить-то ничего не успел и взрыва словно не слыхал, удара не почувствовал, а уж был в воде. К ледяной воде привычка была, не зря, видно, зимним плаванием в Ленинграде занимался. Только дыхание враз перехватило, и все соображение отшибло кто ты? откуда? что было? ничего понять не могу. Держусь, болтаюсь, обломки какие-то вокруг, и тут плот из-за волны. А плоты какие были? Четыре бочки металлические да каркас из досок. Ну, и там ремни, чтобы схватиться можно было. Подплыл я к этому плоту. Не надо, наверное, говорить об этом. Рехнулся, что ли, он черт? ...Я вот вам говорил — есть подлецы но мне не верится, что нормальные люди на такое пойдут...

Подплыл я к плоту, а там один товарищ наш, значит, подобием весла, доской здоровенной отгонял всех остальных, кто к ремням тянулся. Бил доской по головам что есть мочи. Ну, чтоб ему спастись, а остальные... Молча бил, сам на коленях, и плашмя этой доской, со всей силой, по лицам, по рукам, скотина... Отплыл я не хватало еще, чтобы свой добил.

Стемнело. Вода такая холодная, что и холода уже не чувствуешь...

— А это был первый случай, когда потопили ваш корабль?

— Когда судно потопили — первый. Но до этого я уже два раза в воде побывал. Это когда мы в конвоях шли, раньше еще. Оба раза от взрыва бомбы. Один раз так качнуло, что смыло волной. А другой раз воздушной, взрывной волной с мостика выбросило. Тогда сильно ушибся, лежал, вахту за меня другие стояли. Мне почему-то всю жизнь не везло... Первый раз меня наши подняли, круг спасательный бросили. А второй корветы охранения подобрали. Нас там много в воде оказалось — рядом потопили транспорт. И тогда мне здорово врезалась в память одна деталь. Корветы вылавливали людей по способу близнецового трала. Этот способ я потом, когда в рыбкиной конторе ходил, узнал. Узнал, что он близнецовый называется. Так рыбу ловят — два судна тянут между собой сеть. Так и нас тянули. И вот я, чтобы не попасть в общую кучу живых и мертвых тел, нырнул под сеть и схватился за нее с наружной стороны. А многие попавшие внутрь сети захлебывались раньше, чем их оттуда вытаскивали.

Так было в конвое. А тут я остался совершенно один. Тех, что за плот цеплялись, разнесло в разные стороны. Может, зацепились за что-нибудь или утонули, не знаю. Темно, волны, никого и ничего не видно. Ну, думаю, конец скоро. Долго не протянешь. Надежды на спасение никакой, никто тебя не поднимет. Тем более ночью. Бессмыслица полная. Это никто не расскажет, никто не опишет. Ни страха, ни отчаяния, ни надежды... Да я думаю, что в таком состоянии и не человек уже в воде болтается, а что это такое, черт его знает... И сколько времени прошло — час? два? — я и не знаю, только совсем темно. И вдруг поднимает меня волной, и голова моя утыкается во что-то мягкое, плавучее. А руки совсем окоченели пальцами пошевелить, зацепиться за это мягкое никак не могу. Так я словно какими-то другими руками, точнее, усилием какого-то механизма, который у меня внутри появился, я вот свои руки, как доски, на это мягкое и закинул. Вылез кое-как, когда это мягкое на волне вниз пошло, а я оказался повыше. Вылез, отдышался — показалось, что я только сейчас и дышать-то начал, а так в воде и не дышал вовсе. Разобрался что к чему. Оказалось, я на надувном плоту с капюшоном. Шведский — тогда на шведских судах такие плоты были. Его, видимо, сорвало и смыло во время шторма с судна, которое шло в караване. И вот он, попав в воду, раскрылся. А когда плот раскрывается там лампочка зажигается, сигнальная, аварийная включается под действием воды. Обычно лампочка на 72 часа выведена, а шторм недавно прошел, срок не вышел — она и горит.

Подвигался, руки отошли немного. Хорошо, просто хорошо. Шарить там начал, одеяло нашел. Грубое такое, шерстяное. Грелки химические попались. Они градусов до 50-60 разогреваются, когда вода внутрь попадает. Не сразу, конечно, но разогреваются. Ночь под одеялом да с грелками в каком-то забытьи провел, а утром, только-только светать стало, все и разглядел. Таблетки нашел — там дробленый орех грецкий, изюм, еще что-то, в таблетках этих. Шоколад был, вода консервированная, несколько банок. Все это трехдневный запас на шесть или восемь человек. Жить можно. Подкрепился, полегче стало, уже соображать начал. Размышлять — где и что, куда ветер, в каком направлении несет. Капюшон, он как парус работает. Что-то даже в уме вычислять начал. А какой день сегодня? Вспомнил.

Да-а. 19 июня. День моего рождения,..

И вот, представляете, там, в этом рационе для утопленников еще 12 бутылочек было. Ну, может, граммов по 150 или 200, плоских таких бутылочек с виски. И еще зеркальце сигнальное, чтобы кораблю-спасателю какой знак солнцем подать. Гелиограф, словом. И смотрю от нечего делать в зеркальце это. Морда, конечно, противная, опухшая, обросшая, а в этом гелиографе выпуклом, представляете, она какая? Ну, ничего... И вот я, значит, отворачиваю пробочку, наливаю виски в банку из-под воды, смотрюсь в это дело, в гелиограф, чокаюсь с ним, с самим собой, значит. «Ну, говорю, Евгений Николаевич, с днем рождения тебя! Что там дальше будет — не знаю — а рождение надо отметить, хоть и не в очень приятной компании». Ладно. Выпил одну бутылочку, потом другую, третью... Так, в обычное-то время, ерунда. А тут от слабости, что ли, от передряг этих или от чего еще, не знаю, только так окосел, что уж дальше деваться некуда. И закусил вроде бы хорошо, а не подумал, что так оно на меня подействует. И вот лежу уже в каком-то полуобморочном состоянии... Ну, а как пьяный может себя чувствовать? Он ни на что же не способен! Вот я такой и был, когда услышал шум дизелей. Сколько времени прошло? Что? Как? Или все мне это приснилось? Ничего понять не могу: то работают дизели, то куда-то пропадают. Потом вроде речь какую-то слышу. Сверху откуда-то кричит кто-то: «Лук раунд? Ху из зет?» «Посмотри, есть кто там?» «Кто-то есть. Какой-то парень». «Он как? Живой?» Другой говорит, уже близко совсем: «Нет, мертвый. Похоже, мертвый».

Тогда я, наверно, сообразил, что это я мертвый, сдвинулся как-то...

Не помню уже, как я оказался на палубе этого английского корвета. Первое, что понял — это смешок какой-то. Открыл глаза — и такой грянул тут грохот. Моряки вокруг за животы хватаются. Конечно, физиономия у пьяного, тем более, который совсем ничего не соображает, видимо, очень смешной была. Да еще и нашлась-то она среди пустынного океана. Все хохотали: «Пьяный. Живой, но пьяный. Как на дне ада...» Что-то в этом роде.

Куда-то меня положили, куда-то я лег. Сколько я там спал, не знаю, только расталкивают: «Ты живой?» «Живой». «Командир тебя хочет видеть». «А что это за судно?» — спрашиваю. — «Корвет дежурный по району», отвечают.

Приводят к командиру.

— Кто ты и откуда?

— Я — русский. Моряк с «Игарки».

— «Игарка?» — говорит. — Ага, хорошо. Но ты оказался не на советскому плоту, а на шведском. А шведское судно, которому принадлежит плот, давно в России. А как ты добыл этот плот, парень, вот что самое интересное. Так ты, парень, что-то не то говоришь. Ты лучше правду скажи — с какого ты парохода и кто тебя на плот подсунул на пути следования нашего конвоя? Конвой будет идти с запада, а ты тут его как раз и поджидаешь. Что у тебя на плоту было? Какие сигналы и кому ты подавал? И рацию куда дел? Утопил? Ведь ты не просто так сидел, ты подавал подводным лодкам сигналы.

Как я ему мог доказать, что не диверсант я и никаких сигналов не подавал?

— Русский, — твержу, русский, матрос с «Игарки». Шли в конвое, торпедировали нас.

— Русский? переспрашивает он меня. — Матрос? Русских я давно знаю и еще не встречал ни одного русского матроса, чтобы он так бегло по-английски говорил. Тебя, парень, расстрелять надо.

Вызывает командир корвета еще кого-то, отошли в сторону и о чем-то тихо так разговаривают. Ну, думаю, Евгений Николаевич, а теперь тебе и подарок ко дню рождения будет. В гости попал. Расстреливать будут. Подходит командир корвета.

— Ладно, — говорит он, — мы еще разберемся, кто ты, немецкий или советский. Расстреливать я тебя пока не буду. Мне рулевой нужен.

Так я стал стоять на руле английского корвета охранения.

Дней через пять показался караван. И наши суда в конвое. Командир на мостике, я за штурвалом, говорю ему:

— Вон «Шексна» идет, там меня знают. Запросите, пересадите на «Шексну».

А он все никак меня отпускать не хотел. Потом уж пересадил на английский транспорт, который в Мурманск шел. Там и разобрались...

В Мурманске уже новый караван готовится — в Англию идти. Попал я на «Ветлугу». Ребята на «Ветлуге» знакомые, из старых конвоев, помнят еще, как меня взрывной волной выбросило, а тут и потопление.

— Ну, Джек, ты невезучий, с тобой опасно в рейс идти!

Смеялись, конечно. Пошли...

«Ветлуга» старая, после рейса должна на ремонт становиться. Совсем хода не имела. А капитан хороший был, рыбак, с северных морей. Фамилии не помню. Обожженное такое лицо было... Капитан хороший, а сделать ничего не мог. Отстали мы от конвоя. Идем одни. Раз появилось судно немецкое, военное, сыграли мы боевую тревогу. А что сделаешь 45-миллиметровой пушкой, кое-как установленной на корме? Ничего не сделаешь. Только немец не подошел даже к нам, видно, такая старая калоша была, что и снаряда решили не тратить. Дошли до Англии, разгрузились и пошли в Саут-Шилдс на ремонт. Там громадные, знаменитые доки. И в доке приходит к нам на борт английский офицер конвойной службы с нашим представителем.

— Нужно английское судно перегнать из Саут-Шилдса в Абердин. Рейс короткий будет. Обратно вернетесь поездом. Нужны опытные моряки, знающие английский. Кто из вас говорит по-английски?

— Вот Лепке, и английский знает, и штурманом плавал.

— Вы Лепке? Нам нужен третий штурман. Пойдете?

Недолго думал — что на берегу болтаться? В море-то лучше. А ремонт займет месяца полтора-два. Еще двое наших ребят согласились. Пошли...

Пароход назывался «Джассон». Капитан англичанин. Старший помощник, второй штурман — англичане. Я пошел третьим. А палубная команда — всех национальностей. Кого там только не было — негры, их больше всего, малайцы, китайцы, французы, бельгийцы... И многие из местных, безработных набраны.

Капитан сам время выхода выбрал — чтобы и туман был, и штормило. Но шторма особенного не было все-таки в июле-августе Северное море не очень штормит.

Идем. Часов семь вечера было, как раз моя вахта. Я в ходовой рубке, какая-то карта мне понадобилась. Ищу карту. И раздается взрыв, сильно так тряхнуло судно. Свет погас, я в полной темноте. А крен сильный уже, и крики на палубе. Тут сообразил — чего я эту карту ищу? — надо вахтенный журнал хватать и на палубу. Нащупал журнал, сунул под робу и к двери. А дверь в рубке заклинило. Пока с дверью возился, пока на палубу выскочил, шлюпки уже отошли от борта. Судно тонет, надо куда-то деваться. Ну, тут уж недолго думал — прыгнул за борт. Вода, конечно, холодная, но не такая, как осенью или зимой, — держаться можно. Сумерки, но еще видно. Почему-то все ближе к ночи случалось мне тонуть. Плыву, шлюпок из-за волны не видно, а тут, на мое счастье, трюмная лючина — доска с куском брезента болтается. Вот я и зацепился. Ну, плавал не очень долго, час там или полтора. А совсем темно. Потом вдруг всплеск, и вижу огонек такой направленный, шарит по морю. И луч прямо на меня... Слышу — немецкая речь. И тут меня выхватили из воды, стукнули крепко и на шлюпке — к подводной лодке. А она совсем близко всплыла. Люк открыт, беготня, но все делалось молча — молча в люк, причем очень грубо так, в люк сунули. Привели в закуток, темно, лампочки полупритушены. Присмотрелся там еще двое оказалось, а кто не разберу.

Даже говорить друг с другом не захотелось. Такое настроение паршивое было. Ну, чувствую, попался так попался. Плохо дело. Мокрый весь, трясет, озноб какой-то. Только теперь слабость почувствовал — сильно ушибло взрывом да на шлюпке добавили еще. Дело дрянь, тьма египетская, мерзко на душе.

Сколько мы там были? Спали ли? Никто нас не трогал. Вдруг клинкетная дверь в наш закуток открылась, команда короткая, отрывистая — и нас пинками выталкивают на трап.

Вышли на палубу. Подводная лодка стоит у причала. Деревянный такой причальчик, вдали какая-то глухая стена виднеется, длинная, довольно далеко до нее, примерно с полмили. День был, солнце сквозь туман проглядывало, и мне показалось, что я вроде бы здесь бывал, давно еще, когда практикантом ходил. Вроде бы это устье Эльбы... Потом уже, после войны, когда я капитаном на «Сормовском» плавал, а рейсы наши были «река - море» и мы часто из устья Эльбы в море выходили, я все вглядывался не увижу ли то место, где они меня вытащили, где этот причальчик знаменитый был? Так я и не нашел того места. А мне все кажется где-то западнее порта Куксхафен это было, так, миль 10-15 от порта. Искал я эту глухую стену, в бинокль просматривал. Никак не мог найти. Как будто этого места и не было.

— Евгений Николаевич, — спрашиваю, — а на «Джассоне» ушли вы из порта...

— Саут-Шилдс. От Куксхафена до Саут-Шилдса немного хода... Порт Саут-Шилдс! Чудов туда заходил! вспомнил капитан.

— Евгений Николаевич, я ведь разыскал Вадима Владимировича Чудова. Он теперь в Моринспекции. Просил вас написать ему. И я рассказал капитану о встрече с Чудовым...

— А-а... Женька Лепке! Нашелся! Вот чудо-то! Ха-ха-ха, — грохотал тогда капитан Чудов в маленькой комнате Моринспекции.

Только такой голос, такой смех и мог быть у командира торпедного катера, совершавшего фантастически смелые рейды в тыл врага, нападавшего на фашистские транспорты, отчаянного моряка.

— Ну о моих рейдах потом, — рокотал Чудов, — расскажите про Женьку, простите, Евгения Николаевича, ха-ха-ха... Виделись? В Калининграде? Плавает? Молодец, Джекки Арлекин! Ха-ха-ха... Почему Джекки Арлекин? На «Веге» мы его так прозвали. Веселый парень был, Джек, Женька... Ну и крепкий мужик! Про таких говорят — «Даст по башке — мало не будет!»

Капитан Чудов отдышался, закурил сигарету, жадно глотая дым, и снова загрохотал:

— Мы как-то пришли в Англию, году в шестидесятом. Я уже демобилизовался, на рыбаках ходил. Ну, и что же? Северным морем проходили, и в Саут-Шилдс, порт английский, зашли. Я на палубе, и поднимается к нам на борт англичанин, немолодой уже, моряк, в порту работал. Поздоровались, провел я его к себе в каюту. Оказалось, что очень ему русские моряки по душе, плавал с нашими ребятами в северных конвоях. И что-то он говорит мне и спрашивает про «лээп ке». Что за слово такое, «лээп ке»? Никак не пойму. Копаюсь в памяти — лээп ке, лээп ке? Как перевести? Вроде бы плеск волн? Лээпке? Или про рифы меня спрашивает? Не понимаю, — говорю, — лээп ке... А он:

— Лээпке. Кэптэн Эджени Лээпке. Рашен сейлор Лээпке.

— Бог ты мой! Женька Лепке? Евгений Лепке? Да это же мой друг, май фрэнд!

— О, иес! И мой хороший знакомый. Мы с ним делали рейс на одном пароходе, — и называет какой-то пароход, не помню какой.

Оказалось, они вместе плавали, и их судно немцы торпедировали. Я ему рассказал, что Лепке жив-здоров, а вот где плавает, не знаю. А англичанин так глаза выпучил, руку согнул и бицепсы показывает:

— О, иес! Очень сильный моряк. Но он не как английский сейлор. Никогда в зубы не даст. На флоте без этого нельзя. Рашен сейлор хороший, гуд сейлор, но ненормальный сейлор.

Капитан Чудов выпускал клубы дыма как из пароходной трубы, рассказывая мне о встрече с англичанином.

— Да если Женька даст что там с ними будет, ха-ха-ха... Мало не будет! В самый раз придется, все смеялся капитан Чудов. — Вот такой был случай в порту Саут-Шилдс, не мог успокоится Чудов. — А Женьку хочется повидать. Какой адрес? Обязательно напишу...

И капитан Лепке смеялся, слушая меня. Нет. Не смеялся — никакой веселости в смехе не было — улыбался как-то грустно, и все переставлял с места на место предметы на столе...

— Вадим пишет мне... А вот встретиться все не довелось... А в Саут-Шилдс я встречался с моряками, ходившими в конвоях, может, с кем и знаком был, с кем и плавал, да разве запомнишь — настолько все это скоротечно было. Война ведь. А кулаками мне все же пришлось поработать...

Подошла лодка к причалу, выгрузили нас. Охрана на берегу — семь автоматчиков и офицер — хорошо помню, считал. А что было делать? Передали нас этой команде, и лодка ушла. Потом подскочил катер, похожий на торпедный, ну, чуть побольше. Не торпедный, вроде прогулочного, с двумя винтами, потому что два телеграфа на два винта было. Быстроходный. Ошвартовался катер, оттуда на берег сошли двое. А двигатель работает на малых оборотах. И вместе с автоматчиками эти двое пошли в сторону стены. Что там, за стеной? Не знаю, даже угадать невозможно было. Ушли они туда, а нас охраняют офицер и автоматчик. Двое. Мы еще пытались разговаривать друг с другом, я как раз разговор начал. И получил такой удар сапогом в живот, что понял — не нужен этот разговор. Все это происходит шагах в десяти от катера. И вот они стали так спиной к катеру, боком к нам. Курят, смеются... И знаете, все как-то очень быстро произошло. Вроде бы так ничего и особенного, видно, мы трое об одном в этот момент подумали. И ни слова не сказали, как-то молча переглянулись, жестом обошлись, а сразу поняли нас все-таки трое, а их двое. И остальных не видно. Моментально все и получилось. На мою долю офицер выпал, а напарники мои — потом оказалось — один бельгиец был, боцман, а другой француз, механик, их тоже с торпедированного судна лодка подобрала, — они на автоматчика накинулись. Ну а чем? Кулаками только. Кулаком сразу не убьешь — оглоушили, скрутили этих друзей, и на катер. И их прихватили — отойдут, панику поднимут. Я «вальтер»-то сразу у офицера вытащил, да стрелять нельзя услышат. Вот все и в катер.

Боцман отдал концы, я в рубку, к телеграфу, а француз в машину побежал. Все подобрались как по расписанию! Дернул ручку телеграфа вперед! И дали ходу. А тут туман стал накрывать. Туман стал накрывать еще раньше, потому и мысль у меня такая появилась, когда автоматчики ушли вот туман-то нас и может спасти... Вошли в туман, плотная полоса нашла — ни берега, ничего не видно. Пошли на запад, и так идем, чтобы подольше в тумане оставаться. Врубили самый полный — мели-то не страшны, судно мелкосидящее... Хорошо идем. Немцы у нас уже связанные лежат, концами их скрутили, добра-то этого на катере хоть отбавляй! Они в форме лежат, а мы же в лохмотьях были, холодно стало, так что на немцев мы поглядывали. Потом я развязал офицера, пристукнул на всякий случай еще, чтобы не возникал, и стал раздевать его. У него добротное все это хозяйство и форма, и особенно теплое нижнее белье, которое я с удовольствием на себя напялил. Сапоги, фуражку, ремень и сбоку «вальтер» нацепил. В общем, полная форма. А те двое занялись автоматчиком, тоже раздели. В катере еще роба рабочая нашлась, все приоделись, и шли хорошо. Немцев вниз отнесли — там тепло.

Туман продержался примерно сутки. Скорость хорошая была, узлов 10-12. Вышли из тумана никого не видно. А еще через несколько часов увидели землю.

Выбрал я берег отлогий, из песчаника, и врезался в него на полном ходу. Так посчитал, что судно нам уже не нужно, мы уже в Англии.

Тут нас как раз и схватил английский патруль. И опять началась чехарда. В форме-то я немецкой, а им объясняю, что русский, что штурман с английского «Джассона». Полная чехарда... Ну, потом все выяснилось, через некоторое время дали мне возможность связаться с консульством в Лондоне. Выслали из консульства человека, он меня и опознал...

А оказалось, что выбросились мы южнее Сандерленда. Это восточное побережье Англии, недалеко от порта Саут-Шилдс. Одели меня в английскую робу, денег на дорогу дали, и вот я уже в Саут-Шилдсе. Сел на свой пароход. Опять на «Ветлугу».

Окончание следует

Дмитрий Демин

 

Геральдический альбом. Лист 19

Символы центральноамериканского единства

После освобождения от испанского ига Никарагуа входила в состав Соединенных Провинций Центральной Америки, а с 1838 года стала самостоятельным государством, сохранив, однако, федеральный флаг и герб. В 1854 году пришедшие к власти консерваторы — противники центральноамериканского единства приняли особый, бело-желто-пурпурный флаг. А одновременно с ним — и герб с одним вулканом вместо пяти, увенчанный короной, с девизом «Свобода. Порядок. Труд», и окруженный лавровым венком и надписью с названием страны. Но уже в следующем году в страну вторгся и захватил ее авантюрист из США У.Уокер. Изображая себя сторонником возрождения единства стран Центральной Америки, он добился восстановления сине-бело-синего флага, похожего на прежний федеральный, но с красной звездой посреди более широкой белой полосы. Лишь совместными усилиями всех центрально-американских народов в 1857 году удалось разгромить Уокера, и в Никарагуа был восстановлен флаг 1854 года. В 1873 году его заменил флаг из 5 полос — двух синих, двух белых и красной, похожий на флаг Коста-Рики.

Герб Никарагуа во второй половине XIX века неоднократно менялся. Центральным его элементом с 70-х годов вновь стала федеральная эмблема с пятью вулканами, фригийским колпаком и радугой (иногда добавлялось еще восходящее солнце). Однако в 70-е годы эмблема изображалась не на треугольнике, а на щите, увенчанном колчаном со стрелами и окруженном двумя национальными флагами, а в 80-е годы треугольник с эмблемой окружали две алебарды, два меча и две винтовки со штыками, 4 национальных флага и то один, то два пушечных ствола. Иногда добавлялись еще башенная корона и лавровый венок.

Современный герб и флаг установлены в 1908 году в знак стремления тогдашнего либерального правительства Никарагуа к восстановлению центральноамериканского единства. Из всех современных центральноамериканских флагов и гербов никарагуанские наиболее похожи на федеральные. На гербе стороны равностороннего треугольника символизируют равенство, правду и справедливость, а также законодательную, исполнительную и судебную власть. Цепь из пяти вулканов между двух океанов напоминает о том, что в центральноамериканскую федерацию входило пять членов Гватемала, Гондурас, Никарагуа, Сальвадор, Коста-Рика и выражает надежду на восстановление их единства и братства. Вместе с тем изображение напоминает и о географическом положении Никарагуа на центральноамериканском перешейке между Карибским морем и Тихим океаном и гористом рельефе страны со множеством вулканов. Фригийский колпак, окруженный сиянием, символизирует свободу и ее притягательную силу, а радуга надежду и мир. Вокруг треугольника надпись по-испански: «Республика Никарагуа. Центральная Америка». На флаге белая полоса представляет Центральную Америку, а синие — омывающие ее Карибское море и Тихий океан. Кроме того, белый цвет символизирует чистоту и честность, а синий справедливость и верность. Государственный флаг имеет посредине герб, национальный без герба. Иногда белая полоса на национальном флаге более широкая — для отличия от национального флага Сальвадора, с которым у него одинаковы не только рисунок, но и пропорции (незначительно отличаются лишь оттенки синего цвета у Никарагуа он несколько светлее).

 

На карибском побережье Никарагуа в XVII — XIX веках существовало индейское королевство Москития сначала под британским, а с 1860 года под никарагуанским протекторатом, имевшее собственный флаг. Он состоял из 10 горизонтальных синих и белых полос, а в крыже иногда помещался британский, а затем никарагуанский флажок. Гербом королевства служил щит с изображением гористого морского берега, окруженный четырьмя местными флагами (без крыжа), восходящим солнцем и датой «1821».

В 1979 — 1990 годах неотъемлемой, хотя и не вполне официальной, частью никарагуанской символики, являлись красно-черные флаги. В этот период у власти после победы революции, свергнувшей более чем 40-летнюю диктатуру семейства Сомоса, находился Сандинистский фронт национального освобождения. Белые первые буквы его испанского названия изображались на разделенных по горизонтали красно-черных флагах, вывешивавшихся повсюду (часто и без букв) вместе с государственными флагами. Цвета и название фронта взяты в память о национальном герое Никарагуа А.С.Сандино, возглавлявшем в 1927 1933 годах борьбу народа против американских интервентов и внутренней реакции. На знаменах Сандино красный и черный цвета (на красном изображались винтовка, кинжал и череп) составляли его девиз «Сделать Родину свободной или умереть!».

Жемчужины и звезды «богатого берега»

На многократно менявшемся флаге Коста-Рики неизменно изображаются герб или его элементы. Первый флаг был принят в 1823 году, вскоре после освобождения от испанского господства, и представлял собой белое полотнище с красной шестиконечной звездой в центре. На одновременно принятом гербе такая же звезда изображалась над скрещенными пальмой и стволом пушки в окружении надписи «Свободная Коста-Рика». Через несколько месяцев флагом Коста-Рики был объявлен флаг Соединенных Провинций Центральной Америки (сине-бело-синий с гербом), в состав которых входила страна, а в 1824 году и коста-риканский герб был заменен центральноамериканским. Единственной костариканской эмблемой, добавленной на этот герб, служила маленькая шестиконечная звезда в нижней части. Через полгода вновь был установлен собственный герб Коста-Рики. Он представлял собой диск с изображением протянутой руки в окружении 10 вулканов и надписи «Свободное государство Коста-Рика». Этот герб был добавлен на нижнюю полосу флага. Еще через три недели в связи с частичным изменением федерального герба соответственно изменилась и центральная эмблема флага.

После распада Центральноамериканской федерации Коста-Рика обрела полную независимость. В 1840 году были приняты новые герб и флаг. Восьмиконечную серебряную звезду в центре герба с лучами в виде веточек окружали венок из ветвей лавра и мирта и надпись «Государство Коста-Рика». Этот герб помещался в центре флага из белой, синей и белой горизонтальных полос.

Предшественниками современных флага и герба явились флаг и герб, принятые в 1848 году, в эпоху либеральных реформ. В дополнение к традиционным синим и белым центрально-американским цветам на флаге появился и красный. Принятие флага французских цветов явилось знаком уважения к Франции, которую тогдашние руководители Коста-Рики считали образцом цивилизованного государства и примером для подражания. При этом красная полоса была такой же ширины, как и остальные. В центре флага изображался герб, отличающийся от современного формой щита и лент, количеством звезд (их было 5), а также тем, что за щитом находились по две винтовки и алебарды и 8 национальных знамен, а под щитом — миртовый венок, ствол пушки и рог изобилия. В 1906 году герб приобрел современный вид (за исключением количества звезд), а на флаге стал изображаться на белом овале и ближе к древку. С этого же времени красная полоса стала в два раза шире остальных. В 1964 году количество звезд на гербе достигло 7.

Синий и белый цвета флага символизируют независимость страны, а красный — цивилизацию. Вулканы между океанов, напоминающие старый федеральный герб, олицетворяют географическое положение и рельеф Коста-Рики. Три вулкана это — наиболее мощные вулканические конусы горной цепи Центральная Кордильера: Поас (2704 м) с кратерным озером и гейзерами, потухший трехглавый Барба и грандиозный двойной массив Ирасу — Турриальба (3442 м). Морские пространства по обеим сторонам вулканов — это омывающие Коста-Рику Тихий океан и Карибское море. Восходящее солнце символизирует свободу, а парусные корабли — торговлю и международные связи страны. Золотой фигурный щит с 80 жемчужинами напоминает о значении названия Коста-Рика (по-испански — «Богатый берег»). Семь звезд символизируют семь провинций страны Алахуэла, Гуанакасте, Картаго, Лимон, Пунтаренас, Сан-Хосе и Эредиа. До 1964 года, когда звезд, как и провинций, было 5, они напоминали также о 5 государствах — членах прежней Центральноамериканской федерации. На лентах идут надписи на испанском языке: на белой — «Республика Коста-Рика», а на синей — «Центральная Америка». Под белой лентой изображены миртовые ветви. На национальном флаге, в отличие от государственного, герб не помещается.

Страна по обе стороны канала

Флаг Панамы принят в 1903 году после провозглашения ее независимости. В момент создания синий и красный цвета флага соответствовали партийным цветам ведущих тогда политических партий страны консервативной и либеральной, белый цвет — мир между ними, а расположение прямоугольников в шахматном порядке чередование этих партий у власти. В дальнейшем, начиная с 40-х годов, эти партии потеряли свое прежнее влияние. В последние десятилетия эти цвета истолковываются следующим образом: синий — Атлантический и Тихий океаны, омывающие побережье Панамы, красный — кровь патриотов, пролитая в борьбе за независимость страны (до 1821 года панамцы боролись за освобождение от испанского господства, затем — за отделение от Колумбии, а после 1903 года — за воссоединение захваченной США зоны Панамского канала). Белый цвет символизирует мир (иногда также свободу). Синяя звезда означает добродетели чистоты и честности, красная — власть и закон, которые должны воплощать эти добродетели и претворять их в жизнь. По другой версии, эти звезды обозначают крупнейшие города страны — Панаму и Колон, расположенные у входов в Панамский канал, а еще по одной — символизируют верность и силу, а также сплоченность и единство народа.

Герб принят в 1904 году и приобрел современный вид после того, как в 1946 году были изменены некоторые детали. Зеленый фон символизирует богатую тропическую растительность страны. Центральная часть щита — пейзаж страны в самой узкой части Панамского перешейка. Заходящее солнце и восходящая луна в небе напоминают о том, что независимость Панамы была провозглашена вечером 3 ноября 1903 года. Скрещенные сабли и винтовка символизируют историческое прошлое страны, полное кровопролитных и разрушительных войн, и стремление панамцев не допустить их впредь. Лопата и мотыга обозначают мирный труд народа. Рог изобилия с золотыми монетами является символом богатства и процветания, а крылатое колесо — прогресса. Щит окружают четыре национальных флага. Орел, символизирующий суверенитет республики, держит в клюве ленту с латинским девизом «Для пользы мира», указывающим на всемирное значение Панамского канала. Девять звезд над щитом (первоначально их было 7) обозначают семь провинций страны: Бокас-дель-Торо, Верагуас, Дарьей, Кокле, Колон, Лос-Сантос, Панама, Чирики и Эррера.

Своего рода государством в государстве являлась зона Панамского канала, находившаяся с 1903 года под американским флагом. Только ценой многочисленных жертв панамцы добились в 1960 1964 годах права вывешивать в зоне свой флаг рядом с американским. Колониальным флагом зоны в 1915 — 1977 годах служил флаг ее губернатора, на синем полотнище которого помещались щит с элементами американского герба над изображением плывущего по каналу старинного испанского галеона и девиз «Страну разделяет, мир соединяет». Это центральная часть существовавшей с 1906 года колониальной эмблемы. На эмблеме (цвета которой были изменены в 1956 году) вокруг щита и ленты с девизом помещалась по кругу надпись: «Печать Зоны канала Панамского перешейка», дополненная в 1938 году тремя звездами. В 1977 году панамский народ добился заключения соглашения с США, по которому большая часть зоны канала возвращена под панамский суверенитет, зона как территориальная единица с особым статусом, эмблемой и флагом ликвидирована, а сам канал к 2000 году должен постепенно перейти под контроль Панамы.

Особый (автономный) статус в рамках Панамы имеют и острова Сан-Блас, населенные индейцами куна. В 1925 году они подняли восстание, провозгласив Республику Туле под красно-желто-красным флагом с синей свастикой в центре, просуществовавшую 10 дней. Эта эмблема и цвета и сейчас широко используются в декоративном искусстве куна, хотя ныне их автономия не имеет своей символики.

1. Первый герб Коста-Рики (1823г.).

2. Герб Коста-Рики 1848 — 1906гг.

3. Современный государственный герб Республики Коста-Рика.

4. Герб Королевства Москития.

5. Герб Никарагуа конца XIX века.

6. Современный государственный герб Республики Никарагуа.

7. Государственный герб Республики Панама.

1. Первый флаг Коста-Рики (1823г.).

2. Третий флаг Коста-Рики (1824г.).

3. Флаг Коста-Рики 1840 — 1848 гг.

4. Современный государственный флаг Республики Коста-Рика.

5. Флаг Королевства Москития до 1860 г.

6. Флаг повстанческой армии Сандино (1927 — 1933 гг.).

7. Флаг Никарагуа 1854 — 1873 гг.

8. Современный государственный флаг Республики Никарагуа.

9. Государственный флаг Республики Панама.

10. Флаг Зоны Панамского канала (под управлением США).

Юрий Курисов Художник Юрий Семенов

 

Острова обманутых надежд, или Похождения незадачливого бизнесмена

Полинезия...Нет, наверное, такого человека, который не мечтал бы хоть раз в жизни побывать на далеких райских островах Океании. И я, читатель, не исключение. Прожив более сорока лет в Соединенных Штатах жизнью деловой и напряженной, я, однако, не растерял романтического любопытства. И вот однажды решил осуществить свою давнюю мечту — отправиться в путешествие на острова Полинезии.

Вместе с сыном — пусть воочию увидит, что такое настоящий земной рай.

Хорошо бы купить виллу на Таити...

От Калифорнии до Таити, главного острова Французской Полинезии, восемь часов лету — сущие пустяки. Тем более если ожидаешь очутиться в сказке...

Но что такое? Ступив на заветную землю, я ощутил, как романтическая дымка с каждым днем рассеивается. Прежде всего сам остров. Большую часть его занимает практически неприступная гора, опоясанная кольцевой дорогой, бегущей вдоль берега. На той стороне острова, что защищена коралловым рифом, купаться, конечно, можно: там почти не бывает больших волн. Но где же пляжи, такие, как, например, на Гавайях? Увы, их там нет. А если есть, то сплошь искусственные, присыпанные жиденьким песочком, который привозят на грузовиках. В других местах побережья, не защищенных коралловыми рифами, есть роскошные песчаные пляжи, причем естественные. Но что толку: там всегда грохочут огромные волны — укротить их под силу лишь опытному пловцу и серфингисту. Кроме того, на Таити уж больно многолюдно.

Одним словом, мне захотелось перебраться на островок поменьше. Есть же такие рядом с Таити — Муреа, Вахини, Раиатеа (Вместе с Таити входят в состав архипелага Общества — здесь и далее прим. ред.) ... Там, думал я, настоящий покой и умиротворение.

«Вот оно, истинное блаженство», — радовался я, нежась на мягком прибрежном песке острова Вахини. И вдруг царящий кругом покой нарушают крики. Открываю глаза и вижу: спешит ко мне какой-то француз — судя по всему, из местных — бурно машет руками и кричит: — Поглядите, что вытворяет ваш сын.

Смотрю в сторону моря: мой мальчик бежит к кромке прибоя и радостно размахивает гарпунным ружьем, купленным на Таити. Оказывается, делать это строго-настрого запрещено, потому как таитянские ружья для подводной охоты очень мощные — выпусти гарпун в воздух, пусть даже случайно, и он может не то что поранить тебя самого или кого-нибудь, кто находится рядом, но даже убить. По словам француза, на архипелаге — так, по собственной же глупости — ежегодно погибают и калечат себя многие туристы. Слава Богу, мы вовремя остановили моего сына. Этот урок мы с сыном запомнили на всю жизнь — с чем и вернулись в Папеэте, главный город Таити и столицу Французской Полинезии.

Прошло еще несколько дней, знакомство с Таити продолжалось, и мне уже захотелось «пустить корни» — здесь или на соседнем островке: купить виллу в каком-нибудь тихом, привлекательном местечке. Но одно дело хотеть, а другое сделать. Поскольку любому иностранцу очень трудно получить право на длительное пребывание во Французской Полинезии, не говоря уже о приобретении собственности. Во-первых, Франция престижа ради просто не желает разбазаривать свои заморские владения направо и налево. Во-вторых, именно в Полинезии а точнее, на островах Туамоту находится главный французский атомный полигон, который сейчас, правда, законсервирован. Ну, а в-третьих, и я в этом твердо убежден, французы совершенно искренне стремятся защитить местное население, его язык и культуру от полного вырождения, как это произошло, к примеру, на тех же Гавайях, чему во многом способствовали сами американцы. А для этого прежде всего нужно оградить таитян от загребущих рук иностранных деляг — представителей так называемого «международного» бизнеса, который французам контролировать куда сложнее, чем свой собственный. Однако это вовсе не значит, что на Таити иностранцам запрещено заниматься предпринимательством. Напротив, международное предпринимательство здесь не только существует, но и развивается — правда, под строгим контролем местных властей. Ну, а если иностранцы приносят к тому же большую пользу, их деятельность всячески поощряется: таким людям предоставляются особые права и льготы, включая право на долгосрочное проживание на островах.

Все это, конечно, прекрасно, но что полезного мог предложить лично я? Бизнесом никогда не занимался, потому что всю жизнь посвятил физике... Словом, пользы от меня ни на грош. Но, как бы то ни было, я решил рискнуть. И отправился на остров Раиатеа. Там-то все и началось...

Роковая встреча на Раиатеа

А началось все с рыбы-шара. Загарпунив как-то раз эту диковинную рыбку во время подводной охоты, я принес ее в гостиницу, где остановился, и начал разглядывать. И надо же — поранил палец об острые шипы, которыми сплошь утыкано ее тело. Консьерж сказал, что рыбы-шары бывают разные встречаются и ядовитые. Он дал мне пластырь, одолжил велосипед и посоветовал съездить к врачу. Что я и сделал. Но доктора дома не оказалось он был в отпуске. А кто-то из соседей сказал, что, если я до сих пор не умер, значит, все в порядке — еще поживу.

Ободренный такими словами, я собрался было возвращаться в гостиницу, но тут заметил маленький магазинчик — он находился неподалеку от дома доктора. Подъехав поближе, прочитал вывеску: «Ремонт радио- и телеаппаратуры» «Вот так удача! — подумал я. — Ведь в электронике я кое-что смыслю. Может, это и есть то полезное дело, которым мне следует заняться?»

Не раздумывая, я бодро вошел в магазинчик и увидел упитанного месье среднего роста, лет пятидесяти — судя по всему, хозяина. Мы разговорились. Владельца лавки-мастерской звали Франсуа П. — он оказался на редкость общительным. И я решил, не тратя времени понапрасну, взять быка за рога. «Хочу, — сказал, — стать вашим компаньоном: буду помогать чинить телевизоры и радиоприемники. Готов сразу внести деньги вклад в общее дело». Франсуа мое предложение пришлось по душе, и мы ударили по рукам.

На другой день я должен был вылететь в Папеэте, а оттуда в Штаты. С Франсуа мы договорились встретиться через несколько месяцев. И, чтобы слова не расходились с делом, я перечислил на его банковский счет десять тысяч долларов...

И вот я снова на Раиатеа опять с сыном Андреем. Местный адвокат выдал мне лицензию, подтверждающую мое долевое участие в нашем общем с Франсуа деле. Это, соответственно, давало мне право приобрести собственность во Французской Полинезии. Удача улыбнулась мне столь скоро, что я не мог нарадоваться, и уже начал прицениваться на местном рынке недвижимости. А пока мы с Андреем жили у Франсуа.

Гостеприимство моего компаньона не знало границ. А французская кухня его жены Жанны была просто восхитительна. «Вот он, миг блаженства, которому суждено длиться вечно», думал я, когда ранним утром всплывающее над океаном тропическое солнце будило меня яркими, ласковыми лучами. После завтрака мы с Андреем брали у Франсуа лодку, снасти и выходили рыбачить в лагуну. Так что к обеду у нас всегда была свежая рыба — под великолепное французское вино. За столом Жанна обычно вспоминала о том, как жила в Алжире, — во время войны за независимость, когда была еще девочкой. Потом — как бежала в Новую Каледонию, как скиталась по Океании, перебираясь с острова на остров, и в конце концов осела на Раиатеа. Все это, конечно, было очень интересно...

Что же касается дела, меня смущало одно: Франсуа использовал в работе довольно примитивные и давно устаревшие инструменты и приборы. К тому же меня к своей работе он отчего-то не подпускал. А я, будучи вроде как его гостем, из вежливости в дела не вмешивался — только наблюдал со стороны. Со временем я понял, что мастер из Франсуа был никудышный, а работа его сводилась к тому, что неисправные части в радиоприемнике или телевизоре он наугад заменял новыми, имевшимися у него в большом запасе. Иногда ему удавалось починить телевизор, случайно, но чаще всего нет. И тогда он просто советовал несчастному клиенту съездить в Папеэте и купить новый аппарат, поскольку старый, мол, никуда не годится. Однако, несмотря на халтурную работу, клиентов у горе-мастера было хоть отбавляй. С некоторыми Франсуа ругался, а потом жаловался:

— Да вы сами посудите, — сетовал он. — Приходит, значит, этот таитянин и говорит, что видит на своем цветном телевизоре одно черно-белое изображение. Ну, я взял и поправил краски. А он и говорит: «Нет, не годится. Теперь, мол, кадры скачут». Да, но ведь я не брался регулировать частоту кадров. Хочешь, чтоб не прыгали, плати дополнительно... Вот неугомонный народ — разве с ними сладишь!

После таких разговоров мои сомнения насчет процветания нашего дела только возрастали.

Однажды в баре гостиницы «Бали-Гаи», самой шикарной на Раиатеа, я познакомился с немецкой четой, прибывшей с островов Тонга на собственной яхте. Я рассказал немцам свою историю и поделился терзавшими меня сомнениями.

— Послушайте, — посоветовали мне немцы, если вы хотите открыть свое дело на островах, поезжайте на Тонга. Здесь, на Таити, французы ставят иностранцам палки в колеса, а в независимом королевстве Тонга предприимчивых людей со стороны просто носят на руках. Королевство поддерживает дружественные отношения с Германией. Сейчас там много немцев, и все они успешно занимаются торговлей, туристским и курортным бизнесом. Вот вам имя и адрес секретаря тамошнего немецкого яхтклуба. Езжайте туда не раздумывая. Вы неплохо говорите по-немецки, вас там хорошо примут, и вы, без всякого сомнения, найдете себе занятие по душе.

— Далековато, однако, — сказал я, подумав. — Но, чем черт не шутит, может, и впрямь что-нибудь да выгорит?

Сомнения привели меня на Тонгатапу

Через пару дней мы с сыном сложили чемоданы, попрощались — ненадолго — с нашими радушными хозяевами и отбыли на острова Тонга.

По прилете в Нукуалофу, столицу королевства Тонга и главный город острова Тонгатапу, мы остановились в отеле «Дэйтлайн» — самом современном и, стало быть, престижном во всем королевстве, расположенном по соседству с дворцом его величества Тупоу IV. Не случайно, именно в «Дэйтлайне» чествовали новоиспеченную «Мисс Тонга» — как раз в день нашего приезда. На празднике присутствовало все высшее общество во главе с премьер-министром и директором пивной фирмы, устроившей и оплатившей торжество. При появлении важных сановников оркестр грянул кайзеровский гимн «Deutschland, Deutschland uber Alles» (Германия, Германия превыше всего, — нем.).

Воодушевленный музыкой и настроением публики, я бодро пропел первый куплет знакомого гимна. Но, вдохнув в себя воздух, перед тем как затянуть следующий, я вдруг осекся, услыхав сквозь гром оркестра, что публика поет на каком-то странном, непонятном языке, являвшим собой, скорее всего, смесь немецкого и туземного. Я прослушал песнопение до конца, а потом спросил стоявшего рядом человека по-английски, отчего все поют кайзеровский гимн.

— Видите ли, — объяснил мне сосед, — это старая традиция. И связана она с тем, что добрые тонга-немецкие отношения ведут свое начало со времен германских кайзеров, чьи корабли когда-то частенько посещали прибрежные воды королевства и вместе с пивом завезли национальный гимн.

Вполне удовлетворившись столь исчерпывающим ответом, я дождался окончания празднества и пошел прогуляться по городу. Но не успел сделать и десяти шагов, как подскочил точно ужаленный: совсем рядом вдруг оглушительно громыхнули пушки. А через полминуты мимо меня пронеслась вереница автомобилей в самом большом из них восседал самый большой в прямом и переносном смысле — человек на Тонга: его королевское величество Тауфаахау Тупоу IV. На вид в нем были все 150 килограммов веса. А то, что пушки палили, так это радовались верноподданные, которых король вновь осчастливил своим присутствием после заграничной поездки.

Вскоре я действительно убедился, что лучшего места, где можно было бы открыть свое дело, чем Тонга, не существует во всей Океании. Что, собственно, подтвердил и мой новый знакомый — некий Джек К. (имя не настоящее — В.Д.), глава австралийской миссии по оказанию гуманитарной и экономической помощи королевству Тонга.

— Я слыхал о вас и о ваших планах, — сказал мне однажды Джек. — Здесь можно открыть любое дело. И я готов вам помочь — информацией или чем-нибудь другим.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Но пока я ничего предпринимать не буду. Погляжу, как обернутся дела на Таити.

Колебался я еще и потому, что сам Тонгатапу мне не приглянулся. Это довольно крупный, плоский, как стол, и очень пыльный остров, совершенно не сравнимый с покрытым изумрудной зеленью — хотя и суетным — Таити, не говоря уже о красочных Муреа и Раиатеа. И я уже подумывал о возвращении на Таити.

Но вот как-то раз за завтраком сын сказал мне:

Знаешь, папа, а в соседнем номере поселились русские.

— Знаю, — говорю. — Это дипломатические работники. Ты что, с ними разговаривал?

— Нет, — ответил Андрей.

— Тогда откуда ты знаешь, что они русские?

— А кто же еще, по-твоему, в такую жарищу может разгуливать в черном костюме да с черным галстуком в придачу?

В самом деле, чудно как-то. После завтрака Андрей занялся своими делами, а я сел в такси и отправился на пляж. Зная, однако, что представляют собой местные пляжи, я попросил таксиста не уезжать. И правильно сделал: в тот день течение и прибой так измотали меня, то и дело кидая на камни, что, потеряв всякую охоту к купанию, я начал было собираться домой. Пляж был пуст, а в океане кувыркалась в волнах какая-то троица — двое мужчин и женщина. И с прибоем эти трое справлялись куда ловчее меня. Я снова нацепил ласты и маску и, прыгнув в бурлящее море, поплыл к троице. Когда до отважных купальщиков оставалось рукой подать, я вдруг услыхал фразу, произнесенную на чистейшем русском:

— Давай, Ваня, к берегу — уж слишком волны здоровы! — крикнула миловидная женщина лет сорока.

Не обращая на меня никакого внимания, трое купальщиков выбрались из воды и побрели куда-то по пляжу. И я, едва стянув с себя ласты и маску, кинулся за ними вдогонку.

— Неплохо было бы заморить червячка, — сказал старший мужчина. — Вот только где?

— Я покажу вам маленький ресторанчик, тут, неподалеку.

Трое русских обернулись как по команде и окаменели: перед ними на пустынном пляже Тонгатапу стоял почти голый незнакомец, с маской и ластами в руках, да еще говорящий по-русски. Поистине невероятно! Старший мужчина начал беспокойно всматриваться в океан: не видно ли где-нибудь поблизости подводной лодки? А я стоял перед ними в одних плавках и приветливо улыбался. И тем быстро расположил к себе незнакомцев.

По дороге в ресторан мы весело и непринужденно болтали о том о сем, как это принято у русских, случайно встретившихся за тридевять земель. Так я узнал, что старший из них, назовем его Иван Волов, служит в Министерстве иностранных дел, а младший, пусть будет Толей, — его помощник. Но, как только мы вошли в ресторанчик, дружеский разговор оборвался. Троица села за один стол, а мы с таксистом — он тоже присоединился к нам — за другой. За все время ланча мы не обмолвились с моими соотечественниками ни словом. Так же и расстались — безмолвно. Но, как бы то ни было, столь неожиданная встреча оставила у меня приятное впечатление: эти русские оказались, в общем, неплохими ребятами. Чуть позже выяснилось, что Иван Волов — новый советский посол в Новой Зеландии, представлявший интересы тогдашнего СССР и в королевстве Тонга: как раз в день нашего знакомства, пополудни, он вручал соответствующие верительные грамоты его величеству Тупоу IV...

Близилась к концу третья неделя нашего пребывания на Тонга. За это время я успел побывать на многих островах архипелага, воспользовавшись гостеприимством немцев из местного яхтклуба. Тонга — это довольно большая страна, состоящая из более чем ста пятидесяти островов — причем только тридцать из них обитаемы. Ландшафт островов удивительно разнообразен. Здесь много плоских коралловых атоллов; есть и вулканические острова с устремленными в небо, километровой высоты горными пиками — как, например, острова Хаапай. Эуа, самый южный остров в группе Тонгатапу, пересекают древние, полуразрушенные вулканические хребты, на их вершинах и в расщелинах гнездятся бесчисленные колонии пернатых. А на Вааву, самой северной группе островов, можно увидеть как вулканические ландшафты, так и коралловые атоллы. Но, как бы ни была прекрасна страна Тонга, надо было возвращаться на Таити, тем более что я уже начал беспокоиться — как там мои дела на Раиатеа? Из Нукуалофы я не мог дозвониться до Франсуа, как ни старался.

Компаньон исчез. Я начинаю поиски на Раиатеа

По прилете на Раиатеа я странное дело! — вдруг почувствовал себя совершенно одиноким: в аэропорту, как назло, ни одного приветливого лица, ни одного такси. Наконец в отдалении заметил старенький ржавый автомобильчик — за рулем сидел таитянин. Надо заметить, что таитяне, по большей части, говорят по-французски очень плохо — и общаются в основном на полинезийском. Но французский понимают все, кроме разве что стариков, поэтому с местными я объяснялся без особого труда. Итак, я сказал водителю, что неплохо заплачу, если он поскорее доставит меня к лавке Франсуа. Мгновение спустя таитянин, живо смекнув что к чему, уже мчал меня — если можно так выразиться применительно к его старой колымаге — по указанному адресу.

Добравшись до места, я подошел к лавке Франсуа — и наткнулся на запертую дверь. Это меня очень удивило, тем более, что был разгар рабочего дня. Я направился к дому доктора — он, как я уже говорил, жил по соседству. Доктор сказал, что вернулся из отпуска неделю назад, но за все это время ни разу не видел ни Франсуа, ни Жанну. Заметив мою, мягко говоря, растерянность, доктор любезно предложил отвезти меня к ним домой. Оказалось, что в доме моего компаньона уже полмесяца живут другие люди. Новые хозяева сообщили, что Франсуа с женой неожиданно покинули остров пару недель тому назад. У них было с собой довольно много вещей похоже, они собирались сесть на рейсовый пароход, регулярно курсировавший между Утуроа (главным городом Раиатеа) и Папеэте.

Вот беда! Недолго думая, я отправился на поиски исчезнувшего компаньона в столицу Таити. Но попробуйте отыскать человека в городе с семидесятитысячным населением! Решив тогда действовать наугад, я зашел в первый попавшийся магазин электронной техники и спросил хозяина, не знает ли он часом Франсуа. И надо же, не успел я начать поиски, как мне повезло: оказалось, что этот таитянин прекрасно знал Франсуа — тот был его постоянным клиентом и недавно купил кучу электронных запчастей. Узнав, что он прикарманил мои деньги и был таков, владелец магазина участливо покачал головой и сказал:

— Нет, разыскивать его в Папеэте бесполезно. Он никогда не смог бы открыть здесь дело — Слишком большая конкуренция. Скорее всего, Франсуа был тут проездом. Но я постараюсь вам помочь. Вот телефон моего шурина, он работает таможенным инспектором в порту Папеэте. Раз, как вы говорите, у Франсуа был большой багаж, значит, таможенники, вполне вероятно, обратили на него внимание. К тому же пассажиров на этом пароходе бывает не так уж много.

Окрыленный надеждой, я позвонил в порт. Таможенный инспектор сказал, что действительно запомнил супружескую пару, прибывшую из Утуроа. Однако вскоре они погрузили весь багаж на другое судно, совершающее рейсы между Таити, архипелагом Туамоту и Маркизскими островами, сами взошли на борт и отчалили. Было это неделю-две тому назад.

Да уж, тут было над чем призадуматься: архипелаг Туамоту состоит из восьмидесяти островов, ни больше ни меньше, а Маркизы — из четырнадцати. Однако далеко не все острова в обоих архипелагах обитаемы стало быть, по части бизнеса там не больно развернешься. Но, правда, смотря какого. Жанна неплохой кулинар — значит, если они с Франсуа откроют, скажем, небольшой пансионат для яхтсменов и рыболовов на каком-нибудь глухом островке, мне их ни в жизнь не найти. С другой стороны, Франсуа закупил на Таити целый ворох электронных запчастей — стало быть, не исключено, что он решит заняться на новом месте прежним делом. А это возможно только в сравнительно крупном населенном пункте. На Туамоту таких мест — раз-два, и обчелся. Потом я вдруг вспомнил трогательные рассказы Жанны о том, как когда-то давно они с Франсуа жили на Маркизских островах. И в конце концов остановил выбор на Маркизах.

«Но чего я добьюсь, даже если разыщу Франсуа? — спрашивал я себя все три дня, пока ждал пароход «Арануи», на котором загодя забронировал недорогую каюту и билет до Маркизских островов. — Слава Богу, что я не успел вложить все свои деньги в наше совместное «предприятие» — только десять тысяч долларов... Нет, надо найти Франсуа во что бы то ни стало, пока он не растратил весь мой взнос. В крайнем случае придется обратиться в полицию».

На пути к Маркизским островам

С такими вот безрадостными мыслями я наконец ступил на палубу «Арануи» и отправился на Маркизы, лежащие на расстоянии почти полутора тысяч километров к северо-востоку от Таити. А ведь еще пару дней назад я беспечно развлекался на Тонга, предвкушая, что скоро займусь полезным делом.

На второй день плавания на горизонте показались изумрудные атоллы Туамоту, рассыпанные, точно бисер, на поверхности океана и простирающиеся с северо-запада на юго-восток на протяжении около тысячи шестисот километров. Спустя некоторое время «Арануи» бросил якорь на Рангироа — самом крупном атолле в архипелаге. Это второй по величине, после Кваджалейна, атолл в мире: в ширину он достигает 300 метров, а периметр его больше 200 километров. Площадь же лагуны настолько велика, что в ней запросто разместился бы весь остров Таити.

Наш пароход бросил якорь у входа в узкий пролив, соединяющий лагуну с океаном. Воспользовавшись продолжительной остановкой, я и еще несколько смельчаков пассажиров решили искупаться. Мы сели в шлюпку и, подойдя к самому входу в пролив, надели маски и ласты. Было время прилива — и течение с огромной скоростью понесло нас в лагуну. Я нырнул и увидел потрясающей красоты картину: мимо меня, словно в кинофильме, запущенном с утроенной скоростью, проносились коралловые заросли, яркие, разноцветные рыбки, большие, плоские, как блины, скаты. Промчавшись стремглав по течению около полутора километров, мы наконец очутились в спокойных, умиротворяюще-волшебных водах лагуны. Вскоре подоспела и шлюпка. Рулевой, видя, как мы возгордились после заплыва, укротив бурное течение, тут же нас разочаровал, сказав, что не далее как на прошлой неделе точно такой же подвиг совершила одна восьмидесятилетняя туристка, причем без маски и ласт...

В шлюпку забрались все пловцы, не было только одного американца. Мы окликнули его, но он поплыл не к нам, а резко метнулся в сторону. Когда мы наконец нагнали его и втащили в шлюпку, то увидели, что американец здорово напуган. Оказалось — пока он плавал в дальнем конце лагуны, на него напала крупная акула. Но, слава Богу, все обошлось: хищница только больно хватила его хвостом и расцарапала плечо. Проводник сказал, что, судя по размерам и цвету, это была лимонная акула, а лимонные акулы заплывают в лагуну очень редко. Скорее всего, ее занесло сюда течением. «К тому же, прибавил матрос, — они не опасны. Просто не любят, когда им мешают охотиться. А в человеке видят соперника — вот и отгоняют его от добычи».

Стоянка «Арануи» затягивалась, и я решил порыбачить. Рыбная ловля у кораллового рифа всегда обещает много неожиданностей: никогда не знаешь, какая рыбина попадется на крючок. Сижу я себе и рыбачу, довольный уловом, — только и успеваю забрасывать удочку. Гляжу, подходят ко мне мальчишки-туземцы и, критически взглянув на пойманную рыбу, начинают тихонько перешептываться. Когда я спросил, как им мой уловчик, они брезгливо фыркнули и сразили наповал, сказав, что большая часть «уловчика» просто несъедобна. Если б вы знали, с какой тяжестью на сердце расстался я с доброй половиной добычи! «Правда, — утешал я себя, — и того, что осталось, должно хватить на уху». Каково же было мое разочарование, когда корабельный кок, осмотрев каждую рыбку, покачал головой и сказал, что на уху годятся только две, а насчет остальных он не дает никакой гарантии.

— Впрочем, — посоветовал кок, — есть способ проверить, ядовита рыба или нет. Ступайте на берег и засуньте все в муравейник. Если муравьи не разбегутся — смело несите мне.

Однако настроения экспериментировать ни с рыбой, ни с муравьями, у меня не было. Я сложил рыбу в ведерко и с досадой выбросил в море — так оно вернее...

Следующую остановку «Арануи» сделал на атолле Ахе, где выгрузил провизию для местного населения, а также сборные фермы для выращивания искусственного жемчуга. На Туамоту его выращивают по японской технологии. И несколько специалистов-японцев продемонстрировали нам, как это происходит. Один из них взял пустую устричную раковину и очень бережно вложил внутрь крохотный кусочек пластика сердцевину будущей жемчужины. Затем «укомплектованные» таким образом раковины погружают в специальные садки, или фермы, заполненные водой, на два-три года; за это время кусочки пластика мало-помалу обволакиваются черным перламутром. Только в здешних местах условия позволяют выращивать черный жемчуг — самый редкий и, стало быть, самый дорогой в мире...

Потом мы снова вышли в море. Между Туамоту и Маркизами лежит пустынный океан — и единственным развлечением для нас на этом переходе были разговоры.

— А знаете, — обратилась ко мне одна француженка, я не уверена, но думаю, что и раньше видела русских на Туамоту. Но почему вы не уверены? удивился я.

И тогда француженка рассказала мне вот какую историю:

«Когда мы с мужем только поженились, решили перебраться на какой-нибудь необитаемый остров — подальше от цивилизации. Туамоту — самое подходящее место для этого... Друзья доставили нас на яхте на атолл Ахунуи. Так мы с мужем стали Робинзонами. Питались рыбой — ловили в лагуне, собирали кокосовые орехи и птичьи яйца. Даже огород развели.

Так прошло полгода. И вот однажды на Туамоту налетел страшный ураган. Океанские волны, огромные, как горы, ворвались в лагуну, захлестнули и берег. Мы с мужем привязали себя к пальмам, чтобы нас не смыло в бушующий океан. Чудовищной силы ветер снес наше жилье, как спичечный коробок. Все припасы унесло в море. Потом ураган стих — так же внезапно, как и начался, — оставив нас ни с чем. Единственным утешением была надежда, что через три недели к нам приплывут друзья. Да, но до этого еще нужно было дожить. И нам ничего не оставалось, как просто ждать.

Через несколько дней мы заметили в океане небольшое судно — оно шло прямиком к Ахунуи. Выбежали на берег, принялись кричать и размахивать руками. Но судно остановилось метрах в двухстах от берега и дальше ни с места. Это был десантный катер с откидным носом. На борту мы разглядели несколько человек — то ли моряков, то ли морских пехотинцев. Они наблюдали за нами в бинокли — смотрели минут двадцать. У нас с собой тоже был бинокль, и мы тоже стали рассматривать странный катер. А он и впрямь был странный: никаких опознавательных знаков — ни флага, ни букв, ни цифр, словом — ничего. Затем катер развернулся и пошел вдоль берега — и все это время десантники следили за нами в бинокли. А потом вдруг повернул в сторону океана и вскоре исчез из вида.

После мы с мужем сообразили: ведь Ахунуи находится всего лишь в трехстах километрах от французской атомной базы на атолле Муруроа. И уже давно ходили слухи, будто иностранные корабли шпионят в здешних водах. И наш случай был тому подтверждением. Судя по всему, моряки на неизвестном катере не ожидали увидеть на необитаемом острове людей — нежелательных свидетелей. Но что мешало им высадиться на берег и, на худой конец, прикончить нас обоих?.. Как бы то ни было, мы решили дождаться друзей и убраться с Ахунуи подобру-поздорову. Конечно, я не знаю наверняка, чей это был катер, но думаю — русский».

Что ж, я не стал разуверять мою собеседницу. Кто знает, может, она была права. Хотя неожиданными гостями могли оказаться и американцы... Что же касается страшного урагана, то здесь она нисколько не преувеличивала: однажды, в восьмидесятых, через всю Французскую Полинезию действительно пронесся сильнейший ураган, который снес на своем пути буквально все. О тех печальных событиях остались лишь воспоминания, а еще — развалины да бетонные бункеры — убежища от стихии...

Горы Маркизских островов мы увидели еще издали. По сравнению с другими тихоокеанскими островами Маркизы, с геологической точки зрения, очень молоды. Они не имеют ни барьерных рифов, ни низменной прибрежной полосы берега здесь круто вздымаются ввысь прямо из океана. Так что причалить можно только у берегов двух островов. Часто суда бросают якорь вблизи от островов и погрузка-разгрузка идет с помощью местных баркасов.

Подойдя к острову Хива-Оа, пароход бросил якорь неподалеку от селения Атуона, где великий Гоген провел два последних года своей жизни. Там же, в Атуона, стоит и жилище художника — знаменитый «Дом наслаждений», а рядом находится его могила, усыпанная яркими благоухающими цветами. И «Дом наслаждений», и могила Гогена — главные достопримечательности острова, куда ежегодно приезжают тысячи туристов.

Здесь, на Хива-Оа, я впервые увидел воочию легендарных полинезийских идолов, так называемых «тики». Хотя по своим размерам — больше человеческого роста — они значительно уступают каменным колоссам на острове Пасхи, тем не менее зрелище являют собой впечатляющее.

Здесь же, на Маркизах, выдающийся норвежец Тур Хейердал впервые заинтересовался происхождением «тики», и можно считать, что именно это первое путешествие на Маркизы, куда он прибыл вместе с женой в 1936 году, определило его дальнейшую судьбу.

Тур Хейердал прожил с женой около года на острове Фату-Хива. Туда и лежал наш путь. Подойдя к острову как можно ближе, «Арануи» стал на якорь, и местный баркас доставил нас на берег у деревушки Омоа — той самой, где когда-то высадился Хейердал. Это не было случайным совпадением. Фату-Хива гористый остров, отвесные кряжи пересекают его с севера на юг, обрываясь отвесно в море. Так что здесь населен только западный берег, где, кроме Омоа, есть только еще одна деревушка.

Со временем приставучие островитяне начали сильно докучать Хейердалу, и он, вместе с женой, был вынужден покинуть Омоа. Норвежцы нашли пристанище на восточном берегу острова, где жили только два туземца — старик каннибал правда, бывший, и его приемная дочь. Старик оказался на редкость радушным хозяином. Он кормил гостей на убой, и жене Хейердала это показалось странным: уж не задумал ли он их откормить, чтобы потом убить и съесть? Но опасения оказались напрасными — старый туземец угощал от чистого сердца. Однако вскоре идиллия была нарушена: на восточный берег нагрянули наглые жители Омоа и все испортили...

Теперь мы сидели на берегу у этой самой деревушки — Омоа и ждали, когда на «Арануи» завершатся погрузо-разгрузочные работы. На тропинках крутых горных склонов я видел одичавших коз и лошадей — потомков домашних животных, хозяева которых умерли от болезней, завезенных европейцами. Вокруг нас расположились местные жители — они спокойно и безразлично созерцали морскую даль. Чем они занимаются? Как добывают пропитание? Решив это разузнать, я попытался заговорить с туземцами, но все без толку... В общем, тоска и скука висели в воздухе.

И вдруг мне резанул ухо пронзительный собачий визг. Толпа местных мальчишек, видимо, совсем одуревших от скуки, нашла-таки себе развлечение. Какой-то парень, здоровенный детина, схватил несчастную собачонку за заднюю лапу и, раскрутив над головой, швырнул в океан. Столь дикое зрелище вызвало у туземцев — взрослых и детей — общее оживление и смех. И тут мне вспомнилось все, что Хейердал писал о жестоких нравах жителей Омоа. Однако не нужно думать, будто подобное поведение характерно для всех обитателей Маркизских островов. Да и вообще уровень духовного развития, равно как и жизни, полинезийцев достаточно высок, я бы даже сказал — заметно выше, чем в независимых островных государствах, таких, как Фиджи или Тонга. А мрачное впечатление безысходности и отсталости, вынесенное мною с Фату-Хива, объяснялось, скорее всего, тем, что остров этот по-своему изолирован и труднодоступен туристов здесь практически не бывает.

Нуку-Хива. Неуловимый Франсуа

Конечный пункт нашего рейса, Нуку-Хива, не шел ни в какое сравнение с другими островами Маркизского архипелага: он значительно крупнее других и к тому же наиболее населенный. Здесь же находится и административный центр Маркизов — городок Тапохаэ. Когда я поведал о своих злоключениях в тамошней мэрии, чиновники нисколько не удивились, — как будто им по сто раз на дню приходилось выслушивать жалобы на моего компаньона Франсуа П. Кстати, он был на Нуку-Хива, причем совсем недавно. Подал заявку на приобретение коммерческой лицензии. Но получил отказ: на острове хорошо помнили его исключительно «полезную» деятельность в прошлом. Некогда Франсуа занимался здесь выращиванием и вывозом ванильных бобов. Вскоре, однако, его партнеры обнаружили, что он нечист на руку, и подали на него в суд. А Франсуа, не будь дураком, возьми и дай тягу. После его бегства с Маркизских островов истцы перессорились между собой — и дело, как водится, потихоньку замяли.

 

Возвратившись сюда снова, Франсуа, похоже, рассчитывал, что прошлое забыто и теперь его встретят чуть ли не с распростертыми объятиями. Однако дело обернулось по-другому, и ему ничего не оставалось, как искать удачу на других островах бескрайней Океании. Но прежде Франсуа нужно было вернуться на Таити. Что он, собственно, и сделал неделю назад — сел вместе с женой на рейсовый пароход и отбыл в Папеэте.

Теперь у меня был только один выход: немедленно сесть в самолет и скорее обратно — на Таити. Ох, уж эти мне райские острова!

В конторе авиационной компании меня ожидало еще одно разочарование: рейс отменили по причине технической неисправности самолета и перенесли на неопределенный срок — пока с Таити не доставят необходимые запчасти. Как ни странно, я на это отреагировал с олимпийским спокойствием, в отличие от другого посетителя конторы некоего господина Летирье, которому до зарезу, как можно скорее, нужно было попасть в Папеэте — иначе нарушались все его планы, что грозило обернуться немалыми денежными убытками. Я предложил месье Летирье нанять частный самолет вскладчину — все дешевле, тем более что у меня тоже не было никакого желания сидеть тут и ждать у моря погоды.

И вот мы с месье Летирье взмыли в небо на частном самолете, оставив далеко внизу величественные горы Маркизских островов. Во время полета, чтобы скоротать время, делились заботами, хлопотами и видами на будущее. Летирье сказал, что собирается неплохо заработать на установке и обслуживании платного видео в больницах на Таити. Местное ведомство здравоохранения искало толкового подрядчика. А последний срок подачи конкурсных заявок от претендентов истекал завтра... Узнав очмоих злоключениях, Летерье принялся уговаривать меня стать... теперь уже его компаньоном.

— Знаете, — говорил он, — таитяне так обожают всякие шоу — хлебом не корми. Уверяю, мы будем деньги лопатой загребать. Но для начала нужен небольшой первоначальный взнос — всего-навсего двадцать пять тысяч зелененьких. А насчет виллы не беспокойтесь. У меня на Таити связи — подыщем вам виллу по сходной цене у самого океана.

Соблазн, признаться, был велик. Но где взять деньги? Такой суммы у меня при себе не было, а одалживать по-крупному я опасался. Была и другая причина для опасений: моего нового знакомого, оказывается, звали... Франсуа. Ну прямо злой рок! «Впрочем, не все же Франсуа отъявленные прохиндеи и мошенники», — говорил я сам себе.»

В Папеэте я разыскал портового инспектора, того самого, который сообщил мне, что мой прежний компаньон отбыл на Маркизы.

— А, это опять вы, — с улыбкой приветствовал он меня. — Ваши беглецы снова были здесь — недавно, со всем скарбом. За ними приехали их друзья, погрузили все в грузовичок и уехали. Но куда — черт их знает. Во всяком случае, с тех пор я их больше не видел. Но я передал ваши претензии в полицию, так что ступайте прямо в префектуру.

В префектуре мне сначала посочувствовали, а потом упрекнули в том, что я, возомнив-де себя частным детективом, сам пустился на розыски мошенника, вместо того чтобы сразу же обратиться в полицию.

— Если бы вы явились к нам своевременно, — говорили полицейские,— и предъявили официальный иск о нарушении контрактных обязательств со стороны вашего партнера, у нас было бы законное право задержать его вместе с женой, по крайней мере, в этот раз. Мы поддерживали связь с авиационной и пароходной компаниями и следили за передвижением ваших знакомых — а вот задержать не могли: на основании одних только слухов, согласитесь, сделать зто невозможно. И еще: в прошлый четверг ваши знакомые вылетели в соединенные Штаты.

— Но как же груз? — растерянно спрашиваю я. — Ведь они возили с собой чуть ли не все содержимое своей лавки.

— С собой у них было только несколько чемоданов, — ответили полицейские. — А остальное они, наверно, раздали знакомым для

перепродажи. И тут мы тоже не могли им

помешать.

— А вы случайно не знаете, в какой американский город был рейс? — пытался поймать я хоть какую-нибудь зацепку.

— Сан-Франциско?! — Я аж подскочил.

— Что, хорошо знаете те места?

— Еще бы не знать. Сан-Франциско город, в общем, небольшой — всего семьсот тысяч жителей. Правда, в пригородах насчитывается еще пять миллионов. Но все равно, хоть какая-то надежда да есть...

Спустя три месяца я, будучи уже у себя в Калифорнии, в один прекрасный день получил письмо из Папеэте — от тамошнего прокурора. Тот уведомлял меня, что, благодаря его личным связям с международными банками, ему удалось установить местонахождение Франсуа П., и сообщал его точный адрес. Оказывается, мошенник обосновался в Канаде. Без лишних проволочек я послал канадским властям копии всех относящихся к делу документов. Ответ не заставил себя долго ждать: по указанному адресу данное лицо больше не проживало.

Где же оно теперь, это «лицо»? Скорее всего — растворилось среди тысяч и тысяч других лиц, составляющих многочисленное франкоязычное население Квебека. А там, как говорится, ищи ветра в поле.

Что же касается меня, я постарался забыть о своих злоключениях в Океании и решил продолжать занятия физикой у себя в Калифорнии, иногда преподавать за границей. А еще я решил навсегда забыть мечту о том, чтобы открыть дело и купить виллу на Таити, который лично для меня отныне стал островом обманутых надежд.

Вадим Добров, собственный корреспондент «Вокруг света» Фото автора и из журнала «Grands reportages»

Французская Полинезия — Пало-Альто (Калифорния)

 

Вкусный маленький Бэнди

В конце ноября 1993 года я получил приглашение от китайской корпорации «Лаки», производящей фотопленку, участвовать в фотовыставке.

«Лаки» в переводе с английского означает «счастливый».

Поздняя осень не лучшее время для фотографа, снимающего природу. Основные поездки года я уже закончил, и предстояло отснять материал в цвете, достойный такой ответственной фотовыставки. Самое сложное заключалось в том, что к концу февраля я должен был отослать в Пекин отснятые негативы. Чистого времени у меня было три месяца, и все они попадали на зиму, когда в природе присутствуют всего два цвета — белый и черный.

В декабре мне удалось провести фотосъемки в Нижегородской области. Четыре чудесных дня держалась потрясающая изморозь на деревьях.

В январе я съездил на «полюс холода» — в Оймяконский район Якутии, там в январе необычайно красиво: вся тайга укрыта толстым слоем игольчатой морозной изморози.

К концу февраля я отослал сорок негативов в Пекин.

10 июня в три часа ночи из Шереметьево в Пекин вылетел ИЛ-62, в котором находился и я, летящий за рубеж первый раз. Через 7 часов самолет пошел на снижение. Внизу сильная пылевая дымка, укрывающая невысокие, заросшие горы. Опыт путешествий по Каракумам подсказывал, что внизу сильнейшая жара.

Выхожу наружу, упругая волна горячего воздуха обливает жарким потом. Кажется, что бетон раскален добела и пышет нестерпимым жаром. Струйки пота бегут по спине, весь мокрый шагаю вместе со всеми в здание аэровокзала. В проходах много встречающих с плакатами типа: «Фирма «Восход», «Господин Медведев». Меня не встречает никто. Вспоминаю слова председателя Союза фотохудожников, что проблем не будет — обязательно встретят. Что делать? По-английски знаю десять слов, по-китайски ни одного, не знаю даже, куда ехать.

Из гущи плакатов вдруг вырос плакат с надписью «Господин Риабков». Сердце радостно забилось, я шагаю навстречу невысокой симпатичной девушке с огромным букетом цветов, что-то лепечущей по-английски.

— Ноу андестенд, аи вери бэд спикинг ин инглиш — выдавливаю вымученную фразу. (Не понимать, я плохо говорящий в английски — прим. ред.)

Тут же передо мной вырос молодой человек.

— Ошень приятно нам ф Китай, я немного говорю по русский.

Я-Ли.

Мы едем в отель «Минцзу», микроавтобус летит на большой скорости по скоростной, великолепной дороге. Навстречу выплывают пирамидальные деревья, незнакомой формы дома, зеленые поля. Минут через двадцать въезжаем в Пекин, он поражает масштабами, широченными проспектами, множеством роскошных зданий и небоскребов. В отеле нас встречают официальные представители корпорации «Лаки». Говорят только по-английски, безукоризненно одеты, все суют визитки. Но что-то в них чувствуется глубоко знакомое, почти советское.

В номере я врубаю кондиционер на всю катушку и засыпаю нездоровым сном.

В семь часов вечера меня будят, я с трудом поднимаю отяжелевшую голову и смотрю на переводчика Ли.

— Сейчас кусать пойдем, одевайтесь, пожайинуста.

Шагаем по расплавленному асфальту, кругом мчат велосипедисты, и каждый норовит задавить меня. Я все время увертываюсь, удивляясь, почему они не давят переводчика Ли, симпатичную девушку Вэн, мистера Лио и других моих попутчиков. Ответ я нашел через несколько дней, в другом городе, куда нас повезли на экскурсию. Оказывается, на велосипедистов не надо просто обращать внимания: они сами объедут.

Заходим в столовую напротив отеля, запахи иноземной пищи щекочут ноздри. Стол постепенно покрывается множеством тарелок с едой. Ни вилок, ни ложек нет. Мне подали две палочки.

— Возьми одна, как пенсил другой вот так, — объясняет Ли.

Пытаюсь что-нибудь ухватить, но все скользкое, тянучее, липучее, блестящее жирным блеском. С трудом ухватил какую-то липучку, но и этот кусок еды упал на стол, так и не дойдя до моего рта. Я весь взмок, пальцы от неудобства держания палочек почти судорогой сводит, но ухватить ничего не удается. Подали жареные орешки, это взять полегче. Мистер Лио руководитель внешнеэкономических связей корпорации «Лаки», говорит по-английски:

— Теперь мне понятно, почему вы хорошо фотографируете, вы так быстро научились работать палочками.

В его словах заключена хитрая лесть с двойным дном.

На следующий день просыпаюсь бодрый и крепкий.

Днем мы поехали на экскурсию по императорскому дворцу. Территория дворца начинается от центральной и самой главной площади Китая Тяньаньмэнь, сразу за мавзолеем Мао Цзедуна. Территория императорского дворца огромна. Можно сказать, целый средневековый город. Все здесь сохранилось в первозданном виде, подчеркивающем истинную древность и мощь былого Китая. На территории дворца гуляет множество народу. Иногда попадаются люди в длинных халатах и странных шляпах. Ли поясняет мне, что это тибетцы.

Китайцы неспешный народ, во дворце многие сидят неподвижно, то ли созерцают, то ли просто бездельничают. На крышах дворцов очень много драконов и львов. Оказывается, они должны уберегать деревянные крыши от молний.

Того и гляди из-за угла выйдет процессия с грозным императором и мне, чужеземцу, попавшему сюда без дозволения, отрубят голову или посадят на кол. И то, и то мне не подходит. Интересно, что здесь чувствовали иноземные люди, волей или неволей попавшие сюда?

В целом дворец производит праздничное впечатление. Тенистые беседки, огромные деревья, дающие спасительную тень, небольшие пруды с лотосами. И сами дворцы, построенные с изяществом и легкостью. Я видывал на картинках в книгах и журналах подобную архитектуру, но только увидев ее вблизи, объемно, со всем комплексом ощущений, понял, насколько же великим мастерством обладали древние зодчие, Мне кажется, что теперь во всех современных зданиях я буду видеть изъяны.