Журнал «Вокруг Света» №06 за 1982 год

Вокруг Света

 

Третий прыжок Нарына

Тогда был февраль с ледяными ветрами и крепким морозом. Внизу, под нами, мчался Нарын, словно бегун, не желающий замерзать. Я ехал на Токтогульскую ГЭС, которая готовилась к пуску первого агрегата. Это было почти десять лет назад...

Теперь стоял конец мая. Весенняя жара уже притушила зелень у подножия гор. Снова навстречу мчался Нарын, но голубовато-зеленый бег его уже не казался таким стремительным. Где-то впереди, в створе Токтогульской ГЭС, лежало море; монолитная стена бетона в 217 метров высотой удерживала гигантский напор его и направляла реку в четыре основных водовода, откуда она падала на лопасти четырех турбин. Совершив этот прыжок, река бежала к Курпсаю, где ее ждал следующий барьер — Курпсайская ГЭС.

Эту новую станцию, куда лежал сейчас мой путь, называют «младшей сестрой» Токтогульской — так сказал шофер Юра Матвиенко, встретивший меня в Оше. Сказано справедливо, ибо она в полном смысле слова выросла на руках токтогульских строителей, вложивших в нее весь свой многотрудный опыт. Третья станция нары некого каскада была возведена невиданными темпами: Уч-Курганская ГЭС строилась восемь лет, Токтогульская — десять, Курпсайская с проектной мощностью 800 тысяч киловатт дала стране первый ток через три года после начала строительства.

— Вот она, смотрите! — произнес Юра Матвиенко, съезжая, с дороги на край горной кручи.

Я вылез из машины и глянул вниз. Под ослепительным солнцем, между голубым небом и бурыми скалами, плотина Курпсайской ГЭС напоминала огромный корабль, чудом заплывший в Нарын. По его палубе бежали машины с парящим бетоном, ползли бульдозеры, тянулись вверх стрелы кранов. Плотина еще росла, но ГЭС уже работала, и мощная струя сброса пенилась и бушевала, выкатывая на берег волны...

Глядя на панораму стройки, я подумал, что здесь работают сейчас те же люди, которых встречал когда-то на Токтогулке: Хуриев, Шинко, Еланский...

— Хуриев теперь начальник строительства,— Матвиенко словно прочитал мои мысли.

— А что Серый? — спросил я.

— Зосим Львович умер...

Я вдруг с удивительной ясностью вспомнил Зосима Львовича Серого, комсомольского секретаря Днепрогэса, выдающегося инженера-энергетика, почти пятнадцать лет возглавлявшего Нарынгидроэнергострой. Он один из первых наших энергетиков, кто перенес свой богатый гидротехнический опыт с равнинных рек на горные. Именно по его инициативе и под его руководством был создан проект нарынского каскада из многих станций, которые будут давать 36 миллиардов киловатт-часов электроэнергии в год. Этот худощавый спокойный интеллигентный человек создал на Токтогульской ГЭС один из лучших в стране трудовых коллективов горных строителей. Запомнились его слова, сказанные мне на прощание: «Я хотел бы жить до 2000 года, когда Нарын сделает последний энергетический прыжок...»

От Курпсая до поселка Каракуль было около сорока километров. Мы ехали по новой дороге. Она появилась с тех пор, как воды Нарына рванулись к первому агрегату Курпсайской ГЭС и затопили старый наезженный путь. Бывшая дорога вилась серпантином на другой стороне реки, то выныривая, то пропадая в воде.

Где-то вдали неожиданно ухнуло. Я вздрогнул; Юра, заметив это, сказал:

— Наверное, трещины в горах взрывают...

Вскоре мы уткнулись в хвост машин и мотоциклов, которые словно дремали под полуденным солнцем. Водители сидели в тени, под козырьком нависшей скалы, и обсуждали происходящее:

— Пикетчики говорят, глыба на дорогу упала...

— Я ходил, смотрел — тонн на сто. До вечера провозятся...

— Рванули разок. Отвалили пару камешков тонн по тридцать. Бульдозеры отскакивают от них, как от стенки...

Минуя хвост, промчался «газик» в сторону Курпсая. Девушки-дорожницы с красными повязками на голых руках сообщили, что он отправился вызывать «катерпиллер».

Было жарко, хотелось пить, и молодой курчавый парень, везший из Оша в Каракуль свежую капусту, скинул из кузова несколько крепких кочанов.

— Налетай, ребята! Вода и витамины!

Через час за поворотом, куда пикетчики никого не пускали, вновь прокатился грохот взрыва. Он долго отдавался в горах, падая в глубокую пропасть, и, когда звуки стихли, на дороге появился оранжево-рыжий гигантский бульдозер. «Катерпиллер» шел к обвалу.

— Этот смахнет, как скорлупу,— с надеждой заговорили вокруг. И потянулись вслед за «рыжим».

Мы стояли плечом к плечу метрах в ста от обвала и наблюдали, как бульдозер, поднимая тучи пыли, вел сражение с каменным хаосом. Лавина камней и щебня летела вниз, шумная, как водопад. Внезапно бульдозер заглох. Пыль улеглась. И все увидели «катерпиллер», упершийся в завал: таким маленьким, даже растерянным показался он вдруг! Из машины вылез водитель и, забравшись на камень, осмотрелся.

— Сашка Абдулсаидов,— узнали его.— Черт, а не бульдозерист:

Взрывники совещались с Абдулсаидовым. С обеих сторон обвала стояли уже сотни три машин. И толпы строителей, как две армии друг против друга, напряженно ждали. Наконец «рыжий» отполз далеко в сторону, пикетчики оттеснили толпу к машинам — готовился очередной взрыв.

...Стояла глухая ночь, высвеченная фарами машин. В этом странном свете плыли линии гор, метались на дороге огромные тени, рокотали моторы и ревел, задыхаясь среди камней, «катерпиллер» Абдулсаидова.

Пять раз взрывники закладывали динамит, и после каждого взрыва вступал в схватку с грудой камней мощный бульдозер. Наконец он сдвинул с места последнюю глыбу и сантиметр за сантиметром стал толкать ее к пропасти. Он дрожал всем телом, и мне казалось, что я ощущаю это гигантское напряжение машины и человека, вцепившегося в ее рычаги. Камень уже навис над пропастью, но все еще упорствовал, в ярости бульдозер сам выскочил на гребень кручи, рискуя сорваться вниз. Мгновение — и они разошлись в разные стороны: бульдозер откатился на дорогу, а камень с грохотом упал в пропасть...

Как застоявшиеся кони, рванулись вперед машины. Проезжая мимо «катерпиллера», шоферы, монтажники, бетонщики кричали Абдулсаидову:

— Будь здоров, Саша!

— Спокойной ночи, ребята! — кричал в ответ бульдозерист. Он стоял на дороге, по его скуластому лицу стекали черные капли пота.

В два часа ночи целой кавалькадой мы въезжали в Каракуль, будя уснувший поселок.

— У меня переночуете,— решил Юра Матвиенко.— Жена все равно не спит, беспокоится. Поужинаем.

Я охотно согласился. Пока Валя, жена Матвиенко, собирала на стол, мы бродили с Юрой по саду, обрывая в темноте вишни.

— Теперь в Каракуле настоящий рай: дома со всеми удобствами, сады, водохранилище...— говорил Матвиенко, вспоминая Каракуль первых палаток. Он был совсем малышом, когда отец-бухгалтер привез сюда семью из-под Саратова.

— А вот здесь,— показал Юра на маленький сарайчик,— у нас жил олененок. Охотник-киргиз привез его, двухнедельного, отцу. Олененок стал моим приятелем, ходил со мной всюду, как собачонка. Его знал весь поселок. Чаарчик — так его назвали по-киргизски, бывало, убегал из дома на целый день. Вечером нам звонят по телефону: «Ваш Чаарчик забрался на 7-ю площадку, приходите за ним, как бы его собаки не порвали». Слава о нем дошла до Ошского заказника. Приехали как-то оттуда биологи, три дня уговаривали отца отдать Чаарчика, мол, у них есть самка и Чаарчик нужен для пары. Отдали...

За ужином Юра показывал мне фотографии. Тут был и Чаарчик, грациозный, с трепещущими ноздрями, и болото, на месте которого сейчас стоит гостиница, и сплошные пустыри, на которых теперь высятся многоэтажные дома...

Утром в поселке кричали петухи. Я шел ухоженным парком к управлению Нарынгидроэнергострой. Еще не так давно здесь были тоненькие деревца, а нынче тянулись тополя и акации, зеленые от листвы, наполненной щебетом птиц. Я испытывал чувство покоя и радости, будто вернулся в знакомый достроенный дом.

По плотине Курпсайской ГЭС несутся «Нарыны», уже знакомые мне машины. В годы сооружения токтогульской плотины эти машины, стремительные, как ящерицы, подали укладчикам около четырех миллионов кубических метров бетона. Теперь они перекочевали на Курпсай и задают тот же рабочий ритм — только успевай поворачиваться. Дышащие паром кучи бетона падают на разогретый солнцем пол, и бульдозеры набрасываются на горячую насыпь. Быстрее, быстрее — торопят «Нарыны». Плотина растет на глазах...

Я кружу по плотине в поисках участка гидромонтажа, чтобы познакомиться со старшим прорабом Михаилом Антощуком, «хозяином затворов», о котором услышал вчера на дороге в Каракуль. На ГЭС два затвора: 200-тонный — у входа Нарына на станцию и 100-тонный — на выходе, у глубинного водосброса. Сейчас они оба подняты, часть воды падает через водовод на лопасти турбин, остальная масса уходит на волю через глубинный водосброс. Я стою на плотине и вижу, как внизу несется вода со скоростью более 100 километров в час. Ее поток проходит по бетонному желобу и срывается в реку.

Нахожу Антощука у очередного звена водовода. Михаил молод и голубоглаз, с рыжеватыми, будто опаленными усами. Руководит автоматической сваркой труб, которые затем составят единый водовод длиною в 150 метров.

— Поднять леса! — командует Антощук. Крутятся лебедки. Леса поднимаются в жерле трубы.

Думал ли Михаил Антощук, когда работал киномехаником в сельском украинском клубе, что судьба забросит его в горы, где он станет одним из самых классных специалистов по гидромонтажу?..

— Приехал сюда десять лет назад,— говорит он.— Март. Все в тумане. Горы давят, будто лежат на плечах. Поставили на монтаж водоводов. А что такое водовод? Что такое затвор? Что он затворяет? Варю, стыкую, а для чего — не очень-то понимаю. Помог старший прораб Трушин Павел Иванович, редкой души человек. Когда он рассказал мне о нарынском каскаде, у меня аж дух захватило от этакой перспективы... Вместе с Павлом Ивановичем я монтировал первый в своей жизни затвор...

Михаил подводит меня к затвору, стотонной громадине, которая покоится на тяжелой шаровой пяте площадью 50 квадратных метров.

— Мы выверяем его посадку на опору с точностью до миллиметра,— объясняет Антощук.— Если хоть чуть-чуть скосить, затвор не будет держать воду — его вышибет.

Он рассказал мне одну историю, которая случилась на Токтогульской ГЭС спустя три месяца после моего отъезда. Антощук был тогда бригадиром гидромонтажников. Буквально накануне пуска первого агрегата пришла весть о необычайной засухе в Узбекистане. Под угрозой гибели были хлопковые поля. Воды Нарына, лежавшие в Токтогульском море, после пуска должны были уйти на орошение, но хлопкоробы просили три миллиарда кубов сейчас же, немедленно. Чтобы дать их, надо было открыть подземный восьмисотметровый туннель, пробитый вокруг плотины. Он был пробит еще в те времена, когда плотина только начинала сооружаться. И все то время, что она строилась, воды Нарына отводились через этот туннель. Когда стали накапливать воду для пуска станции, туннель «заткнули» бетонной пробкой, а затвор, стороживший реку, опустили на дно, или, как здесь говорят, на «порог». Он свое отслужил и не должен был больше подыматься. Однако ЧП с засухой нарушило его покой. Ведь прежде, чем выбить пробку из туннеля, надо было снова поднять затвор, чтобы не отпустить из Токтогульского моря воды больше, чем требовал хлопок.

— В стоячей воде затвор сильно заилился, и мы никак не могли подсоединить к нему механизмы подъема,— вспоминает Михаил.— Бились неделю. Вызвали на стройку водолазов с Черного моря. Они опускались на глубину более 70 метров, перепробовали все возможные приемы — и ничего... Оставалось взорвать затвор и таким образом освободить туннель. Но одно дело — взорвать, другое — удержать воду после взрыва, чтобы море не ушло целиком. Моя бригада получила задание срочно смонтировать новый затвор в другом месте. Кран в туннеле работать не мог. Детали устанавливали такелажным способом, во мраке, в страшной тесноте. Торопились, ибо каждый день работал на засуху...

Когда все было готово, затвор взорвали, и в туннель рванулась вода. Она шла несколько дней. Мы ждали команды, чтобы опустить новый затвор на порог. Дали команду. И тут началось: поток оказался настолько сильным, что затвор никак не опускался. Понадобилось усилие двух мощных домкратов, чтобы прижать его к порогу. Прижали! Но спустя несколько часов вода размыла свежий бетон и ударила в потолок сумасшедшим фонтаном...

Двенадцать дней и ночей длилось сражение с водой. Бетонные кубы весом в шесть тонн отшвыривало потоком, как мячи. От воды звенело в головах, насквозь пробивало водолазные скафандры. Но росла баррикада из тяжелых бетонных плит, мешков с песком, сетей, набитых гравием. Когда напор был сбит, в туннеле снова поставили глухую бетонную пробку.

Вечерами, когда темнело, над плотиной Курпсая вспыхивала лампа в 50 тысяч ватт. И я вспоминал токтогульский створ, который впервые увидел ночью при ее свете: как мощный прожектор, била она с огромной высоты в глубину каньона.

На Курпсайской ГЭС многие рассказывали легенду о том, как появилась здесь эта лампа. Когда была пущена Токтогульская ГЭС, лампу решили перенести на Курпсай, где только начинала сооружаться плотина. Но она никак не опускалась, заклинило какой-то тросик. Пробовали подлететь к ней вертолетом — не получилось. Поручить дело верхолазам никому и в голову не приходило: высота страшная. А лампу было жаль, вторую такую днем с огнем не сыщешь...

И вот какой-то парень без чьего-либо ведома забрался на трос, преодолел почти 200 метров, отделявших его от лампы, исправил неполадку и спустился на землю. Потрясенное начальство «наградило» смельчака, действовавшего на свой страх и риск, строгим выговором. Однако лампу сняли и под ликование строителей повесили над Курпсаем...

Вот такая история. Меня, правда, смущало в этой легенде одно обстоятельство: никто не помнил имени смельчака.

Выручил, как всегда, Петр Федорович Шинко. С этим любопытнейшим человеком я подружился в бытность свою на Токтогульской ГЭС, тогда он работал заместителем начальника стройки по быту. Как никто, знал Шинко стройку и людей, всегда был заряжен свежими цифрами и фактами. Около тридцати лет жизни отдал он строительству плотин и электростанций в горах Тянь-Шаня, начинал еще на Орто-Токойском водохранилище. Затем Ат-Баши, Уч-Курган, Токтогул, Курпсай... Теперь он заведовал снабжением Нарынгидроэнергостроя.

В этот раз Петр Федорович разыскал меня на плотине. Огромный, с добрым лицом, все такой же шумный и жизнерадостный, он смял меня в могучих объятиях. Поговорили о новостях, и Шинко сказал:

— Знаю, кто тебе нужен. Его зовут Хамид Мухтаруллин. Это же мой друг! Сегодня вечером пойдем к нему в гости.

...Мы ехали по улице, застроенной небольшими домиками, сплошь укрытыми зеленью садов. Окна распахнуты — из них доносились говор, смех, звуки гитар. Здесь жили ветераны нарынской гидроэнергетики. Хамид Мухтаруллин был одним из них.

— А давно я у тебя не был! — шумел Петр Федорович, шагая по дому Мухтаруллина, как по своему собственному. Дети Хамида ходили за ним, не отрывая восторженных глаз от его богатырской фигуры.

Потом мы сидели за столом, у самовара, а Хамид, маленький, хрупкий человек, говорил:

— А что особенного я сделал? В горах, бывало, приходилось идти на риск, а тут риска никакого. Трос может держать пять тонн. У меня была двойная страховка — пояс и карабины...

— За что же вам выговор объявили? — спросил я.

— Да за то, что полез без разрешения,— улыбнулся Хамид.— А ведь спроси разрешение — ни за что бы не позволили. Но ведь я электрик, мне ли не знать, какая редкость такая лампа.

— И ведь какой хитрый этот башкир,— засмеялся Шинко.— Выбрал для воздушной прогулки праздничный день, чтобы никто не помешал. Впрочем, Хамид отчаянный...

— То-то что отчаянный,— вставила жена.— Человеку полвека стукнуло, а все по горам бегает, как мальчишка!

— Говорят, что ты, Хамид, мог бы стать «снежным барсом», как Мамасалы Сабиров,— сказал Шинко.

— Наверное,— спокойно отвечал Хамид.— Впрочем, это и сейчас не поздно.

— Дай слово, что не уйдем с Нарына, пока не построим Камбарату,— предлагал Шинко, протягивая руку Мухтаруллину.

Они пожали друг другу руки.

Камбарата... Эта мощнейшая ГЭС нарынского каскада будет строиться со временем. А в XI пятилетке предстоит «завершить строительство Курпсайской ГЭС, ввести в действие мощности на Таш-Кумырской ГЭС» — так сказано в «Основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1981—1985 годы и на период до 1990 года».

Еще 30 лет назад во многих районах Киргизии, в домах и на фермах, горели керосиновые лампы. Первые же станции нарынского каскада полностью осветили республику, самые глухие уголки ее, дали полям воду, механизировали сельское хозяйство. И с каждым новым «прыжком» Нарына возрастает энергетическая мощь республики и страны.

Леонид Лернер, наш спец. корр. Киргизская ССР, поселок Каракуль

 

Факел на бронзе

Готовая продукция, чистая медь — главное богатство Коппербелта.

Небольшой паром, на котором едва разместились четыре машины, медленно отваливает от берега. Моторист выжимает из двигателя предельную мощность, но справиться со своенравной Замбези не в силах. Бурное течение упрямо сносит нас вправо. Через борт перехлестывают пенные гребешки темно-зеленых волн.

Местечко, где мы переправляемся, называется Казунгула. Здесь по Замбези проходит граница между Ботсваной и Замбией.

Приближается берег. В тени пальм и эвкалиптов выстроилась длинная вереница грузовиков и легковых автомобилей, ожидающих переправы. Над пограничным постом развевается национальный флаг Замбии — зеленое полотнище с тремя полосами красного, черного и оранжевого цвета в правом нижнем углу. Таможенные чиновники и пограничники быстро оформляют документы, и вот мы уже мчимся в город Ливингстон.

Пример «накамбалы»

Начав отсчет километров от памятника путешественнику Ливингстону, автострада убегает на север. На обочине — непривычные дорожные знаки:

«Осторожно, животные!», на них изображения слонов, бегемотов, антилоп. Природа Замбии в этом районе выглядит почти такой же нетронутой, как в прошлом столетии, когда сюда пришли первые европейцы. Замбийцы сегодня с вниманием относятся к охране окружающей среды. Карта страны испещрена огромными пятнами заповедников и национальных парков. В январе этого года была прекращена выдача лицензий на отстрел слонов. В течение пяти лет эти животные станут полностью неприкосновенными по всей Замбии, и их поголовье должно восстановиться.

Кое-где в бескрайнем просторе саванны мелькают лоскуты полей кукурузы, хлопчатника, сорго. Встречаются рощи апельсиновых деревьев и банановые плантации.

Делаем остановку в городе Мазабука. До провозглашения независимости здесь была девственная земля. Теперь это главный сельскохозяйственный район страны. Рис, соевые бобы, пшеница, цитрусовые, овощи — все, что производится в Южной провинции, идет на стол жителям Лусаки и других городов. Но король здешних угодий — сахарный тростник.

Свернув с автострады, мы сразу же затерялись в изумрудном тростниковом лесу. Навстречу движутся тракторы с платформами, доверху груженными свежесрубленными стеблями. На горизонте дымятся трубы завода по переработке тростника. Мы — на территории государственного предприятия «Накамбала», одного из крупнейших агропромышленных комплексов Замбии. Здесь для рабочих и служащих построены магазины, детские сады и ясли, больницы, кинотеатр, спортивные площадки. Ежегодно десятки семей въезжают в новые дома, которые сооружаются за счет отчислений от прибылей. Интересы рубщиков тростника и трудящихся завода отстаивает выборный рабочий совет. В Северной Родезии — так называлась Замбия до провозглашения независимости в 1964 году — не было собственной сахарной промышленности. Сахар, как и большинство других продуктов питания, ввозился из-за рубежа. Британские колониальные власти вкладывали капитал главным образом в меднорудную промышленность протектората, намеренно тормозя развитие сельского хозяйства страны. Эта однобокость ощущается и по сей день. Природные и климатические условия республики позволяют выращивать в достатке многие культуры, но Замбия по-прежнему ввозит более половины необходимых продуктов питания. И пока хозяйство «Накамбала» — едва ли не единственный пример планового подхода к развитию аграрных районов страны.

Правительство Замбии поощряет коллективные формы обработки земли, понимая, что будущее принадлежит кооперативам. Государство предоставляет им ссуды на приобретение инвентаря и техники, удобрений, семян, строительство хранилищ. В сельской местности прокладываются оросительные системы, дороги.

Менее двадцати лет Замбия идет по пути независимости, и, конечно, многие социальные проблемы еще не решены. В начале 80-х годов в стране было официально зарегистрировано около 50 тысяч безработных. Это, в сущности, немного для молодого развивающегося государства — менее одного процента населения. Но по планам прирост рабочей силы в предстоящем пятилетии должен составить четыре процента в год, а это создаст дополнительные сложности по трудоустройству молодых людей. Одна из сегодняшних задач — вовлечь безработных в сельскохозяйственное производство. И для этого есть все предпосылки — в стране большие резервы неиспользованных земель и водных ресурсов. На освоение новых земель, расширение посевных площадей, увеличение закупок удобрений по пятилетнему плану развития требуются колоссальные суммы. Почти 90 процентов капиталовложений поступят из государственного бюджета.

Множество нарядных лодок выплывают на Замбези: так начинается куомбока — праздник начала сельскохозяйственного сезона.

Куомбока

Начало сельскохозяйственных работ в любой провинции Замбии — это праздник. У каждой народности он называется по-своему. Африканцы племени лози именуют его «куомбока». Исстари лози селились в долине Замбези. В конце осени и зимой эта река — четвертая по величине в Африке — ведет себя спокойно. Но вот по весне — в сентябре — наступает время дождей, уровень воды повышается с каждой неделей. Замбези выходит из берегов, заливает окрестные деревни. Наконец в начале марта от селения к селению передается: «Куомбока!» Это означает, что литунга — верховный вождь лози — назначил день переезда своего двора в зимнюю столицу Лимулунгу, расположенную на возвышенности. «Куомбока» так и переводится — «выход из воды».

Первые упоминания об этом празднике встречаются еще в легендах XV века, и связаны они с именем верховного вождя лози Мулема Нгалама, который в те времена был полновластным хозяином нынешней Западной провинции. Обычай в основных чертах сохранился и по сей день. Перед началом церемонии специально назначенные люди перетягивают бычью кожу на королевских барабанах «маома».

Когда-то они звучали в минуты опасности, призывая народ сражаться против чужеземцев. Но в нынешние времена бой барабанов раздается лишь в торжественный день начала куомбоки.

Услышав дробь маома, в резиденцию вождя направляются гребцы. Они тщательно осматривают и обновляют праздничную одежду. Примеряют головные уборы из шкур леопардов, украшенные птичьими перьями и волосами из львиной гривы, подгоняют набедренные повязки. Здесь же им выдают накидки-малесу...

Процессия движется по реке под аккомпанемент барабанов маома, ксилофонов и духовых инструментов силимба. Ее сопровождают тысячи маленьких каноэ, груженных скарбом. Это крестьяне покидают затопленные жилища и переселяются в новые места — в полном соответствии с духом и буквой куомбоки.

В бухте Лимулунги вождь сходит на берег и направляется в резиденцию на холме. Отсюда литунга и его свита наблюдают танцевальные представления, устраиваемые по случаю праздника. После этого вождь желает соплеменникам хорошей погоды и богатого урожая...

Коппербелт

...Во славу меди в Замбии воздвигнуты монументы. С первым из них каждый прилетающий в страну встречается в Лусакском аэропорту. Подернутая зеленым налетом многотонная глыба медной руды, служащая основанием фонтана, стоит в главном зале аэровокзала. Чтобы увидеть второй монумент, надо поехать на север от столицы, оставив позади три с лишним сотни километров, свернуть с основной дороги у города Ндола и добраться до горняцкого поселка Луаншья. Там, словно вырастая из окружающих каменных глыб, взметнулась шестиметровая медная стела. Здешняя провинция называется Коппербелт — «Медный пояс».

Столь уважительное отношение к красному металлу в Замбии неудивительно. Медь — главное богатство страны. По экспорту ее республика занимает первое место в Африке и одно из ведущих мест в мире. Практически вся экономика Замбии покоится на фундаменте из меди, которая дает государственной казне свыше 90 процентов всех поступлений иностранной валюты и служит важнейшим источником финансирования национальных планов развития.

История добычи меди в Замбии не столь уж и древняя. Рассказывают, что в начале нынешнего века некий охотник, преследуя на берегах реки Дуаншья стадо саблерогих антилоп-рон, забрел в эти края. Подстреленная антилопа упала на скалу с необычными изумрудно-зелеными прожилками. Охотник заинтересовался камнем, прихватил небольшой осколок и показал специалистам в городе. Выяснилось, что в этом месте на поверхность земли выходит богатый пласт медной руды. Удачный выстрел возвестил рождение Коппербелта. Сегодня «Медный пояс» Замбии состоит из сплошной вереницы заводов, терриконов, паутины железнодорожных веток, закопченных поселков горняков и металлургов.

О счастливой охоте в Луаншье ныне напоминает название главного месторождения меди — «Рон-антилоп». Здешние рудники принадлежат компании «Рон консолидейтед майнз», которая вместе с другой компанией т «Нчанга консолидейтед коппер майнз» — ведет добычу меди, кобальта, цинка и свинца. В годы, когда Замбия значилась британским протекторатом, безраздельными хозяевами ее подземных богатств были колонизаторы. Вскоре после провозглашения независимости страны медедобывающие компании перешли под контроль государства. В официальных правительственных документах в связи с этим не употребляется слово «национализация». Замбийское правительство, сохранив участие иностранного капитала в этой отрасли промышленности, выкупило у горнорудных компаний контрольные пакеты акций.

О перспективах Коппербелта мне рассказывал в Ндоле губернатор провинции, член центрального комитета правящей Объединенной партии национальной независимости (ЮНИП) Шадрек Соко.

— «Медный пояс»,— говорил он,— это промышленное сердце Замбии, здесь сосредоточена добрая половина ее экономического потенциала. На мировом рынке долгие годы держались низкие цены на медь, что сказалось на бюджете нашей страны и программе развития. Пришлось сократить капиталовложения во многие отрасли, ограничить импорт.

Но с 1978 года цены стали расти, к тому же в соседней Южной Родезии — теперь уже бывшей Южной Родезии — победили патриотические силы, и по территории независимой Зимбабве пролегли новые пути для вывоза меди на внешний рынок.

Сейчас мы планируем развивать хозяйство провинции не только «вглубь», но и «вширь» — хотим производить и сельскохозяйственную продукцию. Даже в случае спада цен на медь последствия его не будут столь катастрофическими. Очень важна для нас обрабатывающая промышленность: вместо сырой меди мы будем экспортировать изделия собственного производства; доходы страны возрастут...

Шадрек Соко долго еще рассказывал о Коппербелте, сыпал цифрами, показывал мне графики и диаграммы, а потом, когда тема иссякла, принялся рассказывать о себе:

— Я — крестьянский сын. Отец мой, деды, прадеды — все работали на земле. Хорошо знаю, что такое нужда, голод, тоска по грамотности. Мои родители не умели писать, и я даже не знаю точно, сколько мне лет. Наверное, скоро исполнится шестьдесят. Родился я в Восточной провинции. Отец с матерью претерпели массу лишений, чтобы дать мне возможность учиться. Может быть, именно поэтому я избрал профессию педагога. Но учительствовать в школе мне пришлось недолго. В конце пятидесятых годов я включился в революционную борьбу. После создания ЮНИП и провозглашения независимости Замбии стал активистом партии. Был губернатором провинции, министром, много раз избирался членом парламента...

Сейчас мне поручили руководить важнейшей провинцией — Коппербелтом. В «Медном поясе» самый большой процент промышленных рабочих. В последние годы мы повысили зарплату горнякам, металлургам, рабочим сферы обслуживания, боремся с безработицей, организуем сельскохозяйственные кооперативы...

Я уезжал из Коппербелта вечером. На окраине Ндолы рядом с дорогой возились тяжелые бульдозеры — прокладывали новую нитку пути, параллельную старому шоссе. Прежние магистрали не справлялись с нагрузкой.

Солнце закатывалось, раскрашивая небосклон жгучими оттенками красного. Я посчитал, что природа вздумала подшутить, подбрасывая мне фразу для главы о Коппербелте: «Небо было цвета расплавленной меди». Но когда солнце, уходя за горизонт, послало мне ядовито-зеленый луч, словно отразившийся от куска малахита, я решил, что шутка зашла слишком далеко. Впрочем, зеленый луч — явление исключительно редкое, на суше почти не наблюдаемое. Возможно, он мне просто привиделся...

«Белый слон» и черные тени

Достаточно взглянуть на карту Замбии, чтобы понять причину многих ее проблем. Страна не имеет выхода к морю. Железные и шоссейные дороги, выводящие через соседние страны к Индийскому и Атлантическому океанам, пока не в состоянии справиться с растущими потребностями замбийской экономики.

На станцию Капири-Мпоши, где начинается железная дорога ТАНЗАМ, связавшая республику с танзанийским портом Дар-эс-Салам, я приехал в полдень. Красивое снаружи здание вокзала оказалось внутри запущенным и грязным. Здесь царила какая-то унылая толчея. Начальник станции Абрахам Малеви, извинившись, заявил, что у него нет ни минуты времени для беседы.

— Присмотритесь. Видите, что творится вокруг?! Я не знаю случая, чтобы мы хоть раз не нарушили графика товарных перевозок. То же с пассажирскими. Отправляться поездом в Дар-эс-Салам не советую — довольно рискованное предприятие. Некоторые пассажиры не могут уехать уже в течение недели... Вам не нужно в Дар-эс-Салам? Я чрезвычайно рад за вас...

Пробыв полчаса на станции — полчаса, в течение которых меня раз пятьдесят пытались сбить с ног,— я убедился, что замбийская пресса не случайно столь часто критикует работу ТАНЗАМа, сооруженного с помощью Китая. С легкой руки газетчиков за этой магистралью укрепилось едкое прозвище — «белый слон». В замбийском фольклоре сие животное — символ паразитизма: требует много корма и не приносит никакой пользы. ТАНЗАМ очень дорого обошелся Замбии и Танзании. Пекинские подрядчики запросили за него около полумиллиарда долларов. «За что платим?» — недоумевают замбийцы. Пропускная способность недостаточная, локомотивов не хватает, постоянные заторы, каждый день аварии, даже чаще чем каждый день,— в среднем 50 аварий в месяц. В комментариях местной печати, радио, телевидения нескрываемое недоумение: почему на железной дороге, которая действует всего лишь три года, треть из имеющейся 21 тысячи вагонов и треть локомотивного парка, насчитывающего 85 единиц, уже вышли из строя? Почему по ТАНЗАМу ежегодно перевозится в два раза меньше грузов, чем предусмотрено планом? Почему штрафы за простой и скопившиеся на складах грузы республика должна платить своим торговым партнерам?

Пекин, как пишут газеты, не торопится исправить положение, более того — он прекратил поставки запасных частей. При этом китайцы ссылаются на то, что Замбия не смогла полностью оплатить купленные в кредит товары. Пекинские деятели просто выкручивают руки замбийцам, зная, что они не смогут приобрести ни подвижной состав, ни локомотивы в других странах, так как «предусмотрительно» построили колею дороги нестандартной ширины.

Китайские власти пытаются выторговать с помощью шантажа и давления политические уступки, столкнуть республику на путь антисоветизма. Этими же приемами пользуются и некоторые западные страны. Благодаря махинациям на лондонской бирже цветных металлов монополии искусственно занижают стоимость замбийской меди. Намеренно поддерживая дефицит торгового баланса Замбии, неоколониалисты вынуждают правительство республики обращаться за кредитами и займами, которые предоставляются, естественно, на кабальных условиях. В качестве дополнительного средства используется отзыв из страны иностранных специалистов. И это в условиях постоянной нехватки квалифицированных кадров! Тиски экономических проблем, в которых оказалась Замбия, пытается использовать и местная реакция. Племенная знать, поощряемая извне, открыто выступает против политической программы Объединенной партии национальной независимости. Она требует ликвидировать государственный сектор, отказаться от сотрудничества с социалистическими странами и прекратить помощь национально-освободительным движениям Юга Африки. Эти призывы не нашли поддержки народа.

Однако реакция не сложила оружия. Поэтому на стенах жилых домов, в государственных учреждениях расклеены плакаты, призывающие население к бдительности. В перерывах между передачами дикторы телевидения предупреждают: «Осмотрите внимательно любой подозрительный предмет, который оказался рядом с вами. Не исключено, что это бомба, подброшенная расистами. Немедленно сообщите в полицию о любых подозрительных действиях незнакомых вам лиц».

Подразделения южноафриканских войск периодически оккупируют отдельные районы страны. Они убивают мирных жителей, уничтожают народнохозяйственные объекты, взрывают мосты и дороги.

В октябре 1980 года силы безопасности Замбии задержали более четырех десятков вооруженных людей, проникших в республику. Расследование показало, что их целью было участие в государственном перевороте, который намеревались осуществить прозападно настроенные высшие офицеры замбийских вооруженных сил.

Переворот готовился долго и тщательно. Южноафриканское управление национальной безопасности создало в Замбии шпионскую сеть. Военные инструкторы ЮАР обучали в секретных лагерях банды некоего Мушаллы, занимавшегося диверсионными акциями на территории Замбии. Начиная с марта 1979 года тайные маневры «рыцарей плаща и кинжала» уступили место прямым военным атакам на Замбию, а также подготовке операции по свержению законного правительства. Вербовку мятежников из числа замбийцев и заирских граждан проводил бывший замбийский бизнесмен Элиас Каэнга. Завербованных агентов направляли через Малави в южноафриканский город Йоханнесбург, затем — в Солсбери, столицу тогда еще Южной Родезии, и, наконец, на шахту Биндура, примерно в 80 километрах к северу от Солсбери, где их обучали взрывать здания и убивать людей.

В середине февраля 1980 года Патриотический фронт Зимбабве одержал победу на выборах, и диверсионный центр на шахте Биндура прекратил свое существование. Мятежников перебросили в ЮАР, а затем в Намибию. Именно там, с помощью офицеров все того же южноафриканского управления национальной безопасности, и был разработан план переворота. Однако своевременные действия сил безопасности Замбии сорвали готовившуюся диверсию.

Свет и вода

В самом начале центральной улицы Лусаки — авеню Независимости, пересекающей замбийскую столицу с востока на запад,— огромная площадь. На ней из огненно-красных цветов вырастает монумент борцам за свободу Замбии — фигура мускулистого африканца, разрывающего цепь. На постаменте барельеф: рука, держащая факел, короткая надпись «Свобода». Точно такой же факел, вычеканенный на бронзе, я увидел у входа в штаб-квартиру Объединенной партии национальной независимости.

— Факел свободы, зажженный в нашей стране в 1964 году,— рассказывает мне один из основателей партии, член ЦК ЮНИП Б. Литана,— это многозначный символ. Прежде всего он выражает стремление нашего народа самостоятельно прокладывать себе дорогу в будущее.

Сравнивая сегодняшнюю Замбию с колониальной Северной Родезией вчерашнего дня, можно увидеть значительные изменения.

Во внешней политике мы следуем курсом неприсоединения, выступаем за невмешательство во внутренние дела других стран и считаем, что каждое государство имеет право самостоятельно решать свои проблемы. Мы вполне отдаем себе отчет в том, что освобождение народов Южной Африки не может быть достигнуто немедленно, но мы верим, что рано или поздно это обязательно произойдет. Наглядный пример тому — провозглашение независимости Республики Зимбабве, где к власти пришел народ, полтора десятка лет сражавшийся за свободу. Замбия довольно давно добилась независимости, но мы не можем чувствовать себя полностью свободными до тех пор, пока в соседних странах с нашими братьями и сестрами обращаются как с рабами. И мы с нетерпением ждем того дня, когда народы Намибии и Южной Африки сбросят расистское иго.

Вскоре наш разговор с Б. Литаной касается вопросов, о которых сейчас часто пишет замбийская пресса,— вопросов взаимоотношений Замбии с социалистическими государствами.

— Определенные круги,— говорит мой собеседник,— осуждают наше руководство за сотрудничество с СССР, Кубой и другими странами социализма. Но мы не боимся этого, а, наоборот, гордимся выбранным внешнеполитическим курсом. Между Замбией и СССР установились очень хорошие отношения, и я верю, что они получат дальнейшее развитие. Мы знаем: СССР — подлинный, а не мнимый защитник прав человека, и нам радостно, что такая страна стала нашим другом. Наши взгляды совпадают и в отношении к угнетенным народам. Мы видим, как Советский Союз и другие социалистические страны выступают на стороне борющихся за свободу народов Южной Африки, и никакая враждебная пропаганда не может умалить значения этой поддержки...

Я вспомнил, как в городе Ндоле повстречался с советским инженером-энергетиком В. В. Харчевым, который уже несколько лет работает в Замбии. Коренастый, плотно загоревший человек, он широко, белозубо улыбался, рассказывая о поездках по стране, о встречах с людьми, о помощи, которую оказывают наши специалисты замбийцам, и в этой улыбке были удовлетворение от плодотворных трудов и радость человека, всегда открытого дружбе и общению.

— Всюду, где мне приходилось бывать, я встречал лишь доброту и симпатии местных жителей,— говорил инженер.— В самой далекой глуши, в самом нехитром жильце хозяева радушно распахивают двери и угощают чем богаты. Московские специалисты уже построили в Замбии десять дизельных электростанций , буровики тоже оставили о себе хорошую память — в стране действуют сейчас почти четыре сотни артезианских колодцев. И ведь такая помощь — это нечто большее, чем просто свет и просто питьевая вода, которые пришли в замбийские города и деревни. В самых отдаленных уголках республики замбийцы познакомились с «живыми» советскими людьми и поверили в дружбу с нами. Замбийцы старательно учатся, многие просто на лету схватывают необходимые навыки. Наши энергетики без труда подготовили квалифицированных специалистов для обслуживания электростанций, а буровики научили своих подопечных самостоятельно вести изыскательские работы и сооружать новые артезианские колодцы...

...Наша беседа с Б. Литаной закончилась. Я выхожу из здания штаб-квартиры ЮНИП в Лусаке и снова бросаю взгляд на бронзовую плиту у входа. Только сейчас мне открылся второй смысл, заключенный в этом символе. Я представил, как замбийские горняки добывают медную руду в шахтах Коппербелта, как металлурги плавят медь и соединяют ее с оловом, получая бронзовый сплав, как руки мастеров выбивают на золотистом про-вальцованном металле изображение. Множество рабочих рук слились в образе одной руки, крепко держащей факел.

Валерий Волков, корр. «Правды» — специально для «Вокруг света» Лусака — Москва

 

Своя тропа

Третий час мы толкуем о тайге, об оленях, о Севере.

— Нет, это не самый крупный в стаде олень,— говорит мне Вадим Гаюльский, оленевод из эвенкийского поселка Суринда.— Есть и покрупней. Но он самый умный, самый красивый, самый надежный... Как у нас говорится, настоящий бык.

— А зовут как? — спрашиваю я, зная, что лучшим своим животным оленеводы обязательно дают имена.

— Кудряшок. У него хороший нрав, веселый. Работать, однако, тоже любит.

За окном шумная улица Красноярска. И без того немногословный, Вадим смотрит в окно, на зимний парящий Енисей.

Там за городом, за сопками, где-то за шестьдесят четвертой параллелью, в маленькой Суринде живет его семья: отец, братья, племянники. Все, как один, потомственные оленеводы... Может, видится ему родная Суринда, занесенная снегом, два десятка двухэтажных брусовых домишек. Живут в них охотники, оленеводы, механизаторы. Дымы, как хвосты песцов, неподвижно стоят над занесенными снегом крышами. И рядом олени. А олени — это транспорт, одежда и пища эвенков испокон веков. Оленеводство — их исконное дело.

Все оленеводы Красноярского Севера знают Суринду. Лучшие в Эвенкии стада племенных оленей выводятся здесь. Лучшие быки и важенки, отцы и матери будущих элитных поколений, вывозятся именно отсюда для улучшения породы северного оленя. Верховой олень Вадима, Кудряшок, неприхотливый и сильный, именно из такой, элитной суриндинской породы.

Он был сыном молодой важенки из Тофаларии. Мать его за тысячу с лишним километров привезли из южных Саян. Оленеводы рассчитывали на благополучную акклиматизацию красавицы оленихи. И не ошиблись. Отличные ездовые олени-учуги пошли от нее. Таких животных пастухи особенно любят, берегут. Они крупнее других, красивей, сильней. Ездовой олень поднимает всадника весом до восьмидесяти килограммов.

Вадим хорошо помнит, как четыре года назад он принимал от этой важенки первого олененка, своего Кудряшка. Крепкий, упрямый теленок почти мгновенно вскочил на тонкие ножки, похожие на суставчатые коленца бамбука. Особенно беспокоился о новом потомстве бригадир Август Егорович Гаюльский, родной дядя Вадима. То и дело наведывался: «Как тут молодая мамаша? Как теленок? Смотри у меня, головой отвечаешь!»

Бригадир-то он знатный. Орденоносец. Может, потому и знатный, считает Вадим, что в бригаду к себе выбирает парней, ходивших за оленями с самого детства. Дальний у Августа Егоровича прицел — сделать из них настоящих оленеводов. Так и говорит: «Ты оленевод навсегда, до самой пенсии».

Гаюльских в Суринде несколько. И почти все оленеводы. Отцу Вадима 92 года. Тоже оленевод. Оленевод и старший брат Петр, и семнадцатилетний племянник Никита, взявший поводок учуга осенью прошлого года.

Слушаю Вадима и вспоминаю оленеводов в Тюменской и Томской областях. Там оленьи упряжки селькупов и хантов я встречал на тропах, проложенных где-нибудь рядом с магистральным газопроводом. Упряжка оленей, остановившаяся в рабочем поселке,— это всегда восторг, восхищение и взрослых и детей. Все собираются посмотреть на заиндевевших, окутанных паром оленей. Словно в них скрыта тайна суровой снежной тропы Севера...

Особенно трудным в Суринде оказался семьдесят девятый год. На летнем пастбище, в «огороде», оленей держали с июня по ноябрь. «Огород» для бригадного стада в полторы тысячи голов — это специально отгороженный в тайге участок, окружностью километров в двадцать. Здесь, по долинам таежных речушек, самые вкусные и калорийные травы, хвощ, молодые листья и березовый лишайник, особенно любимый оленями. Дело оленеводов не только умело использовать эти корма, чтобы стадо хорошо откормилось, но и сохранить взрослое поголовье.

В летние месяцы свирепствует в тайге гнус. Одолевает оленя, роится над ним клубами, закладывает ноздри, глаза, уши. Олень ничего не видит, не слышит. Голову в землю — и бежит куда попало. Все ему безразлично.

— Тут-то его и давит медведь,— рассказывает Вадим.— Отогнали медведей в августе, залетели в сентябре волки. Не очень голодные были, однако стадо начали резать.

— Зачем же резать, если не очень голодные?

— Волк, даже если он сытый, ради крови режет оленя. Кровь свежую любит. И потом у него инстинкт — все, что движется, валить.

Одного матерого волка из той стаи Вадим хорошо запомнил. Меченый был чьей-то пулей волчище, хитрый. Не попадался никак. Как-то уже по снегу, когда олени были на вольном выпасе, Вадим оседлал Кудряшка, взял кусок вареного мяса, термос горячего чая и двинулся в очередной объезд зимнего пастбища. Каждый из пятерых в бригаде делает такой объезд на своем участке. Один такой объезд — и полный световой день кончится.

Олень хорошо шел, быстро, ходко. Мороз был не очень крепкий, градусов тридцать. Однако ветер дул прямо в лицо, поднимая снежные вихри. Они закрывали дорогу, как белые простыни. Вдруг Кудряшок как вкопанный встал. «Что там?» — подумал пастух. Шагах в десяти чернело в снежном вихре пятно. Не было при себе ни ружья, ни палки, ни даже спичек. Пятно не двигалось.

Вадим привязал к осине оленя и подошел ближе шагов на пять. Снежная пелена спала, и он увидел перед собой волка. Это был тот самый, меченый. Он тоже стоял как вкопанный и смотрел на человека, вытягивая морду и принюхиваясь. Инстинктивно Вадим притронулся к поясу, где обычно у него висел нож. Ножа не было. Единственным оружием было слово.

— Зачем на мою тропу пришел? — спокойно заговорил он по-эвенкийски.— Это моя тропа. Видишь, Кудряшок стоит? Что, своей у тебя нет в лесу? Есть. Уходи.

Волк перестал принюхиваться, прислушиваясь к голосу человека. Вадим сразу догадался, что нужно зайти на ветер, и тогда зверь, почуяв человеческий запах, уйдет. Он стал тихонько обходить волка. Едва только ветер подул со стороны пастуха, волка как пулей смахнуло с тропы...

Труд оленевода во многом схож с трудом охотника. Обходя свой загон, пастбище, и особо по снегу, оленевод видит все: кто на его участок зашел, кто вышел, чей след и в какое время оставлен. Это и есть доскональное понимание законов жизни дикого зверя. Доскональное, и не меньше. А иначе к этому делу не допускают. На выучку уходят годы и годы.

— Медведи у нас спокойные,— улыбается Вадим.— Знают наши порядки. Увидим медведя — кричим. Медведь это не любит. Уходит, если хороший медведь.

— А если плохой?

— Плохой?.. Ну тогда сам виноват, если плохой.

Смотрю я на Вадима, и, признаться, мне трудно представить этого невысокого паренька один на один с медведем. А таких случаев в жизни оленевода сколько угодно. И медведи, и волки, и росомахи, и рысь.

...И все-таки в тот тяжелый семьдесят девятый бригада Августа Егоровича Гаюльского закончила год хорошо. В племенном совхозе из девяти бригад оленеводов они были первыми и по сохранности взрослого поголовья, и по приросту молодняка. И сверх положенного они сдали продукции на шестнадцать тысяч рублей. Бригада Гаюльского третий год держит почетный приз имени знатного оленевода Эвенкии — Тимофея Федоровича Чапогира.

...На лацкане пиджака у Вадима Гаюльского, рядом с комсомольским значком, мягко поблескивает орден Дружбы народов. Тут же — серебряный значок ЦК комсомола «Молодой гвардеец пятилетки».

Не спрашиваю, за что и когда получены эти награды. Думаю о незнакомом мне клочке земли в снегах Приполярья, и в моем воображении возникает далекий образ... Два десятка брусовых домов, тайга, дымы, отвесно уходящие ввысь, лай собак, и над занесенной снегом Суриндой — бездонное небо Севера.

Николай Ткаченко, наш. спец. корр. Красноярск

 

Скупые джентльмены

Друри-лейн — улица британской столицы — такой же символ театральной жизни, как, скажем, Сити — символ жизни финансовой. Но спешащая вечерняя театрально-ресторанная толпа вряд ли заглядывает на неприметную улочку Маклин-стрит, хотя она и выходит на Друри-лейн. Здесь, в одном из потемневших от времени и торфяного дыма домов, размещается «Группа действий по борьбе с детской бедностью». Поднимаясь по узкой обшарпанной лестнице, я подумал, что как раз в похожих декорациях снимались фильмы об Оливере Твисте. Но ведь диккенсовские мальчишки из работных домов жили больше века назад!

Джоан Таннард, заместитель директора этой благотворительной организации, начинает рассказывать...

— Четыре миллиона детей в Англии живут сейчас на грани официального уровня бедности. Полмиллиона из них находятся ниже этой роковой черты. Поэтому, к сожалению, и существует наша организация...

Когда речь идет о миллионах, цифры неминуемо заслоняют трагедию каждой изломанной жизни. Джоан дает мне одно из писем, пришедших в «Группу действий».

«Я изо всех сил стараюсь прокормить семью на пособие по безработице. Мой муж Джон девять лет проработал на железной дороге, но недавно получил травму и больше не может содержать семью... Нам пришлось от многого отказаться — даже от зубной пасты и шнурков для обуви. Никогда не забуду, как за обедом мой сын Ральф потянулся за вторым кусочком хлеба, а я шлепнула его по ручонке. Но ведь если бы он его съел, малышке Джей ничего не досталось бы. Каждый батон я делю так, чтобы все получили поровну...

В этим месяце мы решили побаловать ребятишек: купили им по пончику. Катать трудовые навыки. Однако они должны приобщаться к труду в школе или под контролем педагогов. Практика показывает: дети, которые отдают почти все свое свободное время работе, плохо успевают в школе, быстрее устают, хуже ведут себя на уроках, чаще прогуливают занятия и стремятся покинуть школу как можно раньше. Не забудьте, что бедность —не только голод, холод. Это и постоянное физическое напряжение, стрессы, нервное истощение. Бедность — клеймо на всю жизнь...

А. Лопухин, корр. «Комсомольской правды» — специально для «Вокруг света» Лондон — Москва

 

Вода альпийских ледников

Это был лес, пронизанный, солнцем, где огромные деревья с толстыми стволами высились подобно колоннам. Дышалось в нем хорошо — особенно после шоссе. Но я биолог и привык всматриваться в лес, а здесь что-то с самого начала настораживало. И верно, присмотревшись, я обнаружил, что здесь почти нет мхов и лишайников. А они словно лакмусовая бумажка сигнализируют: среда загрязнена, природа гибнет от отравления.

Лес был болен, как больна была земля, на которой он растет, как вода, питающая его корни.

...На набережной Франкфурта-на-Майне люди кормили ныряющих у самого берега уток. Птицы брали корм чуть ли не с ладони. В стороне чинно плавали два белых лебедя, изредка опуская в воду гибкие длинные шеи... Я тоже стал кормить уток. Птицы плескались в грязно-свинцовой воде. И вспомнилась мне газетная статья, которую только что видел на стенде естественного музея Франкфуртского университета: «Майн — пример того, как человек отравляет природу». В статье говорилось, что в реке опасно купаться, а пить воду без специальной обработки запрещено. В гостинице выпил для опыта стакан сырой воды, пропущенной через городские очистительные фильтры.

Бр-р-р! Хуже не пробовал никогда. Знакомые меня отругали:

— Разве тут можно пить сырую воду?!

— Но ведь она же питьевая...

— Ну и что?

— Так какая же тогда на вкус техническая?

Технической водой здесь моются в душе, используют для разных хозяйственных нужд. А пьют ту, которую мне так не рекомендовали франкфуртские знакомые.

Какое богатство — чистая вода! Когда сопоставляешь, что на жителя западногерманских городов воды приходится почти в три раза меньше, чем, например, на одного москвича, понимаешь, что в ФРГ с водой трудно. И стоит она немалых денег. В гостинице душ (техническая вода) обходится в полмарки. Специальный аппарат проглатывает купленный заранее жетон и отпускает воду — ровно шесть минут. В зоологическом саду Франкфурта-на-Майне на покупку кормов для животных идет десять процентов бюджета. И столько же тратит зоопарк на воду. В стране давно торгуют бутылками с водой альпийских ледников. Кому охота попить чистой воды — покупают. Уж альпийские-то вершины — символ девственной природы...

Когда вода разносит яды, она превращается в лютого врага всего живого. Реки и озера, почвенные воды, испарения и выпадающие осадки опасны потому, что они токсичны сверх нормы и при очередном крупном выбросе неочищенных отходов промышленности — а это происходит здесь со зловещей регулярностью — становятся смертоносными.

До 1970 года в ФРГ меньше четверти городских сточных вод проходило полную очистку. В грунт, а значит, в подземные воды постоянно попадает огромное количество промышленных масел. Объем их в грунтовых водах страны сейчас исчисляется десятками тысяч тонн.

А ведь служба контроля за средой работает четко: все хорошо известно, подсчитано и зарегистрировано. Газеты сообщают итоги. Публикуют обличающие статьи. А заводы дымят и бесперебойно гонят продукцию, наращивая темпы и обогащая владельцев. Промышленные районы постоянно окутаны смогом. В Дуйсбурге на крупном предприятии произошла утечка двуокиси серы. Ядовитые испарения окутали город. У людей возникли ожоги дыхательных путей.

Мы — делегация советских журналистов — путешествовали по югу страны. Мюнхен, Штутгарт, Майнц, Франкфурт-на-Майне. Иной раз казалось, что едем по бесконечному городу: промышленность выплеснулась даже в села. Человеку тесно среди машин, фабрик, заводов. Они раздражают его, ухудшают его здоровье. И человек взбунтовался. Так появился «Зеленый манифест» — программа новой партии «Зеленая акция — за будущее». Она создана в стране в июле 1978 года защитниками окружающей среды. Членов партии называют экологистами, или зелеными.

Требования зеленых, записанные в программе, весьма противоречивы. С одной стороны, они борются за охрану природы. А с другой — призывают к отказу от технического прогресса, возврату к крестьянскому образу жизни, к снижению уровня личного потребления, закрытию фабрик, заводов. Со здравой точки зрения эти требования абсурдны, особенно если учесть высокий уровень безработицы.

Движение зеленых в ФРГ вызвано тяжелой болезнью природы, ведь человек — одна из неотъемлемых ее частей. Но болезнь заметишь не сразу.

Иностранец, приезжая в ФРГ, в первую очередь обращает внимание на ухоженные города, благоустроенные дороги, тщательно возделанные поля. Почти у каждого дома — садик, виноградники. Аккуратные парки, пронизанные солнцем, леса, обильные дичью: то олень пробежит рядом с дорогой, то косуля. Даже кабаны водятся, и, сердито хлопая крыльями, взлетают спугнутые фазаны. Чувствуется хозяйственная рука, пополняющая угодья зверем и птицей.

Когда много дичи — это очень отрадно. Но... В одном из западногерманских журналов был помещен такой снимок: в салоне разбитого автомобиля мертвый олень с ветвистыми рогами. Переходя дорогу, он столкнулся с мчащейся машиной. Погибли и животное и люди. Ежегодно в стране на дорогах гибнет более 200 тысяч диких зверей. Из них только косуль 70 тысяч. И естественно, всякий раз подвергаются опасности люди. Слишком уж много, чересчур много движущейся, несущейся, стремительной техники на дорогах. Трактора и комбайны уничтожают на полях молодняк зайцев, косуль, давят птичьи гнезда. В почву с удобрениями и сточными водами промышленных предприятий поступают ядохимикаты, и отравленные животные пополняют список беззащитной фауны.

В промышленном пригороде Франкфурта-на-Майне мы встретились с членами комитета по борьбе против строительства новой взлетной полосы аэропорта. По плану потребуется уничтожить полтысячи гектаров уникального Гессенского леса, срубить три миллиона деревьев. А ведь этот район — Мерфельден — лежит в низине. Тут сплошные химические предприятия. Ко всему этому — мощный аэропорт с неумолчным ревом садящихся и взлетающих самолетов. Воздух здесь загрязнен до такой степени, что при двух миллионах безработных в стране со здешних предприятий увольняются рабочие. Дело в том, сказал мне рабочий типографии, что жизнь в Мерфельдене стала просто невыносимой — невозможно дышать, болеют дети, старики...

Леса покрывают почти треть территории ФРГ. Но леса эти сплошь, можно сказать, рукотворные, посаженные человеком деревья обычно одной породы. Десять из двадцати девяти миллиардов деревьев в стране составляет ель.

В Гессенском лесу мы видели ее посадки. Странное впечатление. Вроде бы лес как лес. Стройные ряды будто калиброванных деревьев. Чистые просеки. Кое-где видны кормушки для оленей, возле них следы зверей. И все-таки каким-то непривычным был лес: в нем нет валежника, нет молодого подроста. И на кронах лежит серо-пепельный налет, будто лес поражен болезнью.

Он действительно болен.

Потом я прочитал, что в разных лесах страны где пятьдесят, где восемьдесят процентов елей находится под угрозой гибели. Причина — ядовитые осадки, содержащие чрезмерное количество сернистого ангидрида — промышленность выбрасывает его в воздух. Врагом лесов — да и всего живого — стали кислые дожди. С неба падает не вода, а слабые растворы серной и азотной кислот. Они разъедают даже железо и камень, особенно мрамор. Гибнут не только деревья, травы, грибы и лишайники — гибнет все живое. На территории ФРГ лишь за последние два десятилетия полностью исчезли 200 видов полевых растений...

Если этот процесс не остановить, свидетельствуют ученые, то до конца века леса ФРГ вымрут. Известный зоолог Бернгард Гржимек писал: «Одно время я занимал пост федерального уполномоченного по вопросам охраны окружающей среды. Но ушел в отставку, сочтя, что не имею морального права обманывать общественность. Несмотря на звучный титул, эта должность давала мне возможность бороться лишь с мелкими браконьерами. Но преодолеть хищническое отношение к природе со стороны промышленных кругов оказалось невозможным! Это не значит, что я сдался и прекратил борьбу».

Люди, участвующие в движении за охрану окружающей среды, стали понимать, что главный виновник разрушения природы — «монополии, власти и. другие институты капиталистической системы».

Путешествие по стране дает массу вроде бы незначительных на первый взгляд наблюдений. Но, суммируя их, можно сделать очень серьезные выводы.

Мы были в ФРГ в предрождественские дни. Города и села украсились праздничными базарами. Люди покупали подарки, рождественские украшения: венки из хвои, еловые шишки, елочную мишуру. В крупных городах на площадях дети катались на пони. Многие шли семьями в парки, ботанические и зоологические сады. На улицах прохожие вели на поводках собак и собачонок. Здесь любят животных. Может быть, это тоска по природе, девственным ландшафтам, которых здесь не осталось...

...Бутылки с водой альпийских ледников стояли в магазине, чистой водой, которой так не хватает в тесно застроенной, задымленной стране.

Вспомнились материалы Европейского совещания по охране окружающей среды, проходившего в Женеве. Страны — соседи ФРГ высказывали претензии в ее адрес — она источник отравления воды, почвы, воздуха соседних государств. Даже на высокогорные ледники выпадают отравленные осадки. Ледники, откуда струится прозрачная вода, аккуратно закупоренная в эти бутылки...

А. Рогожкин Мюнхен — Франкфурт-на-Майне — Москва

 

Берег костров

Не припоминаете Пашу Сафонова? — спросил хозяин квартиры после краткого рукопожатия. Передо мной стоял немолодой человек, тщательно причесанный, подтянутый — так, будто ждал не меня, а посланника с верительной грамотой и теперь обдумывал, как и в каком стиле вести встречу... Зная в общих чертах биографию хозяина, нетрудно было усмотреть в этом обычное состояние, приобретенное на долгой дипломатической службе: непроницаемое лицо, цепкие, оценивающие собеседника светлые глаза. Он пропустил меня в скупо обставленную комнату, где основное место было отведено небольшому столику, двум креслам и библиотеке, а сам ушел в кухню, откуда доносился шум льющейся из крана воды. В ожидании я задумался о странном вопросе хозяина. Я знал его как Павла Федоровича Сафонова. И встретился впервые. А потому скоро пришел к выводу: хозяин понимает, что я пришел к нему как к первостроителю Комсомольска-на-Амуре и, готовясь к беседе, в такой своеобразной форме вслух обратился к своей памяти, самому себе, каким он был полвека тому назад.

Павел Федорович вернулся с вазой яблок, поставил на стол и, предлагая сесть, еще раз справился:

— Не вспомнили Пашу Сафонова?

Он сел и, хотя был одет во все мягкое — вельветовая куртка, бесшумная обувь,— спина его оставалась несгибаемой. На какое-то время его взгляд остановился на вазе, будто он разглядывал свежие капли воды на плодах.

— Прошу вас, угощайтесь,— сказал он,— чище воды ничего на свете не бывает.— Подождал, пока я возьму яблоко, и только после этого выбрал себе не самое крупное, с хрустом надкусил, да так откровенно, что это можно было принять за приглашение к непринужденному разговору.

Павел Федорович, видимо, заметив, что его вопрос озадачил меня, сказал:

— Ладно. Не ломайте голову... Если не ошибаюсь, вы встречались со Смирновым Сергеем Ивановичем?

...Это было в лето 1978 года в Комсомольске-на-Амуре. Во Дворцовом переулке, на окраине города, мне открыл дверь человек, и по его виду я понял, что он занимался ремонтом. Крепкий коренастый человек с аккуратной сединой, тихими спокойными глазами. Как только он узнал, зачем я пришел, ввел меня в комнату, куда была собрана вся мебель квартиры, сел и, положив руки на колени, без всякого интереса к гостю стал рассказывать, каким он был в те годы, как приехал в Москву из Костромской области, как строил пристройку к Камерному театру, потом — Ленинград, попал на Путиловский завод, как в 1932 году уходил строить Комсомольск-на-Амуре. Слушал напутственные слова Сергея Мироновича Кирова в Смольном...

— Вы знаете Смирнова по Ленинграду? — спросил я.

— Нет,— не задумываясь, ответил Павел Федорович.— Узнали друг друга позже, в пути. Он был строителем, а я металлистом. Он строил цеха в Путиловском, я стоял у станка на Электроремонтном... Я с детства слесарничал, токарничал — рос на Кубани, отца и мать едва помнил, в пять лет остался без них в голодные годы. Дядя был механиком по сельхозмашинам. Он меня и пристрастил к технике. Бывало, мальчишкой летом скот пас, а в голове какие-то идеи витали. До сих пор помню, как вынашивал грандиозный проект хлебозавода... А зимой со взрослыми мастерил в цехе. Однажды мы с дядей собрали из невероятно старых частей и деталей целый станок — токарно-фрезерно-сверлильный... Вот с таким багажом приехал я в те годы в Ленинград. В шестнадцать лет встал в очередь на бирже труда. Помню, меня отправили на биржу для подростков, а там пробиться было еще труднее. Нашелся добрый человек, говорит мне, мол, это делается просто: взял мои метрики и приписал один год. Так я попал на завод. Странно, после экзамена оказалось, что я токарь четвертого разряда... А с Сергеем Ивановичем,— в задумчивости вспоминал Павел Федорович,— мы много позже познакомились. В Смольном я впервые увидел и Сашу Ефременко с Ленинградского Металлического, мы, токари, сразу сошлись... Сидим в общем галдеже, говорим, и вдруг зал затих, поднимаем головы: Сергей Миронович появился. Один из секретарей обкома поднялся и сказал: едете на Дальний Восток, в распоряжение Хабаровского крайкома. На какую стройку — там видно будет, на дальневосточных рубежах надо укреплять форпост... Потом выступил Киров — вы знаете, была такая тишина, словно люди боялись даже дышать. Сергей Миронович говорил: «Где бы вы ни были, помните, вы из города Ленина. Ваш путь начинается здесь, в Смольном...»

— Как выглядел амурский берег, когда вы высаживались? — спросил я и тут же вспомнил, что этот же вопрос задавал Смирнову.

— Странно,— сказал Павел Федорович,— не только вы спрашиваете об этом. Многие... Даже во время войны в своей танковой части, когда я рассказывал о Комсомольске тех дней, у меня спрашивали, каким был тот, наш берег... Я ведь немного застрял в Хабаровске,— задумчиво выговорил Сафонов.— Пока ждали вскрытия Амура, нас распихали по заводам. Я и Ваня Бойцов, тоже токарь, попали в мастерские связи. Но вскоре вслед за ледоходом ушли первые суда с людьми: «Колумб», «Коминтерн». И Смирнов на них. А мы с Бойцовым так старались в мастерских, что начальство решило нас не отпускать, пришлось сходить в крайком... Какая картина берега была тогда? Сначала на «Карпенко» прошли село Пермское с часовней, дальше еще немного вниз по Амуру — и к площадке авиационного завода. Смотрим: пустынное место, ящики как выгружали, так и стоят. С десяток нанайских жилищ, некоторые на сваях, палатки, несколько десятков людей... Сошли на берег. И сразу же обнаружилось, что наша группа состоит в основном из металлистов.

Недовольный прораб в потертой кожанке бросил нам: «Мне строители нужны, а тут... Ладно. Приехали на все готовое, пошли покажу барак». Идем. Кочковатые болота. Один плюхнулся с чемоданом, а на ногах у нас «джимми», узконосые ботиночки-уточки. Мечтой было достать такие. И вот в своих «джимми», ступая с кочки на кочку, подошли, смотрим — плетень, а это, оказывается, стены барака, оплетенные хворостом и заляпанные глиной. «Это ваше жилье,—сказал прораб,— крыши еще нет, вот стропила из жердей, сделаете обрешетку, накроете толем». Нары тоже были плетеные. Барак стоял на болотистой земле. Длиной — метров сорок, в торцах — открытые настежь двери. Сразу же набросали на пол хворосту. Только навели крышу, пошел дождь. Надо было просушить ноги — наши «джимми» окончательно потеряли форс. Устроили костер прямо в бараке и стали греться. За полночь укутались в солдатские одеяла, не раздеваясь, уснули крепким сном. Молодые, здоровые... А утром — чуть забрезжил свет — слышим: кто-то уже колотит по рельсу. Съели кашу и на разнарядку — кто на корчевку, кто строить бараки...

Первый выходной день у Павла Федоровича выдался спустя почти два месяца. До этого на площадке авиационного завода работали от зари до зари, и, конечно, тот солнечный день не походил ни на один другой. На Амуре вода казалась теплее, ветер — ласковее, и только костры — менее романтичными, скорее они были бытовыми. Началась всеобщая стирка и мойка. Пока в дезинфекционной землянке — баня тогда еще не была построена — жарилась одежда, люди купались в реке, стирали тут же в речной воде белье, сушились на солнце и у костров, растягивали влажную одежду, надевали на себя... К вечеру, обновленные, чистые, пошли в клуб — в плетеный барак на первую комсомольскую учредительную конференцию строителей авиационного завода, чтобы избрать постоянный комитет комсомола.

— Я думаю, не погрешу против истины,— говорил Павел Федорович,— сказав, что ленинградцы держали марку. Были и другие прекрасные парни: москвичи, ростовчане, ивановцы, харьковчане, но мы, ленинградцы, не забывали напутствие Сергея Мироновича Кирова: «Помните, вы из города Ленина...» Комитет выбрали тоже в основном из ленинградцев: Саша Михайлов, вожак корчагинского типа... Он в сорок третьем был заброшен в тыл врага, недавно узнал — там и погиб... Иван Аничков... Костя Короленко, механик, моряк, обошедший весь мир на торговых судах. Ходил в тельняшке, а слова его до сих пор у меня в ушах звенят — сочные, морские. В какой-то степени я копировал его. Правда, он был постарше — я с тринадцатого года, а он с девятого... Потом еще один ленинградец — Саша Ефременко с Выборгской стороны, и только Толя Дьяконов из Иваново-Вознесенска. Он выделялся особой грамотностью... Выступал на конференции Иван Петкевич, герой Перекопа, воевавший у Блюхера, с двумя орденами Красного Знамени на груди. Он был у нас комендантом берега. Говорил страстно.

Зал освещался двумя мигающими лампочками, которые питались от динамо-машины — такие обычно применялись в сельских кинопередвижках. «Динамку» надо было крутить руками... крутил ее тоже ленинградец — Паша Бедарев. Тут надо сказать, что накануне мы установили на площадке первую электростанцию в двенадцать киловатт, которая должна была работать на керосине; стояли уже и несколько столбов линии электропередачи... И вот в своей речи комендант берега Петкевич говорил: «...Посмотрите на нашу стройплощадку, уже появились на столбах первые изоляторы, и вскоре рабочий класс не будет вертеть вот эту динамо-машину своей правой рукой, как он вертит ее на нынешний день...» При этом он широким жестом показывал на мускулистого Пашу Бедарева, будто сошедшего с плаката Маяковского. В моем воображении Паша таким и остался: в тельняшке с закатанными рукавами, двадцать два года...

Первая осень первостроителям запомнилась надолго. Сначала строительная площадка авиационного завода была на берегу Амура. Но стихия заставила перенести ее подальше от реки, в глубь тайги... В ту осень в верховьях пошли долгие дожди, Амур сильно поднялся, затопил прибрежные земли. За режимом реки до этого никто не следил. Даже старожилы не помнили такого полноводья. А строители думали: берег высокий, не доберется до них река. Стихия подсказала, что не там выбрана площадка. Предстояло заново расчищать зону нынешнего завода имени Гагарина, валить лес, корчевать. Кругом мари да болота. Работали по колено в грязи. Спасали нас только костры. Их разводили всюду — и в лесу, и перед палатками, вдоль всего берега. Будто у каждого был свой костер: сушились около него, чинили обувь,— часто возвращались без башмаков, они разваливались в топях... И тогда люди стали мастерить деревянную обувь. Я видел в музее Комсомольска экспонаты: вырезанная из дерева дощечка-подошва, обшитая ремнями, а зимняя «модель» — с брезентовым верхом. Но самое тяжелое предстояло пережить в глубокую осень и зиму. «Утром ребята вылезали из палаток, занесенных снегом,— помнил я рассказ Смирнова об этой поре,— спускались прямо к Амуру, умывались и снова шли к кострам...»

А к этому времени заканчивали строительство лесопилки — она стояла на высоте, уже была расчищена площадка главного корпуса авиазавода, построено несколько рубленых домов, начали возводить механические мастерские... Но наступила зима. Наверное, самая суровая и жестокая в биографии первостроителей Комсомольска. Встал вопрос: как перезимовать? Оказалось, продукты хранились неважно, одежда поизносилась. Началась цинга. Помню, я спрашивал в Комсомольске у людей, переживших ту пору: как же так получилось — кругом тайга, ягоды, грибы, а люди в первую же зиму заболели цингой? Мне отвечали: мы не знали этих мест, не успели опомниться, как оборвалось лето, которое прошло в горячности и энтузиазме. Все мы тогда готовы были горы свернуть.

— Вы когда-нибудь видели, как вскрывается Амур?

Кажется, вопрос Павла Федоровича прозвучал неожиданно не только для меня, но и для него самого.

Ледохода именно на Амуре наблюдать мне не приходилось. Но...

В последний свой приезд в Комсомольск-на-Амуре я жил в «Бригантине», на самом берегу, одна сторона гостиницы возвышалась над Амуром, другая — окнами и балконами выходила к городу. Как-то к вечеру в очередной раз я позвонил Ополеву Михаилу Николаевичу, с которым мне никак не удавалось встретиться.

— Вы где остановились? — спросил Ополев.

Я назвал свою гостиницу.

— Вот и ладно,— отозвался он,— я как раз хотел пригласить вас на берег Амура...

Встретились мы на улице и до наступления темноты гуляли по берегу, потом сидели на балконе моего гостиничного номера. И с высоты видели, как перед нами, окруженные грядами сопок, вдалеке возникали, словно звездное небо, огни города, а улицы и проспекты, похожие на подвесные мосты, уходили от Амура светящимися лучами... Михаил Николаевич говорил, что часто по весне он приходит сюда, к гранитному берегу. Вспоминал 1932 год, вспоминал товарищей и как их, нижегородских ребят, тогда на стройке называли бригадой «Стандарт» — все они были одинаково малорослыми... Ополев вспоминал и ту первую, самую долгую зиму. И как вдруг к весне вскрылся Амур. Вскрылся с шумом, грохотом, ворочаясь и ломая берега, вырывая деревья с корнем. Льдины напирали друг на друга, вылезали на берега. Ветер посвежел, и воздух, напоенный влагой, задрожал от обновления. «Кажется, даже теперь, много лет спустя,— говорил Михаил Николаевич,— мог бы узнать запах того дня. В природе открылось то особое удовольствие, которое может испытать человек после долгого ожидания...»

— Никогда не слышали о тысяче колес для телег? — снова последовал вопрос Павла Федоровича, но теперь на его лице проступила некоторая пристрастность, какая бывает у человека, учитывающего осведомленность собеседника, его интерес к новым фактам.

— Нет,— ответил я твердо.

— Мы долго ждали, когда тронется лед и появится первое судно... И вот действительно как-то под вечер показался дымок на реке, радости не было конца. Люди выходили из своих бараков, больные шли с помощью товарищей. Светило ясное солнце, но было еще холодно, а потому ребята поздоровее развели костры на высоком берегу... Не знаю, рассказывать ли вам об этом,—вдруг засомневался Павел Федорович.— Такой каверзный случай. Теперь вспоминаем со смехом, хотя тогда не до шуток было... В общем, пароход разворачивается, причаливает, вся наша площадка кричит «ура!»... И вот выбрасывают трап, и команда начинает разгружать. Нет, не ящики с продуктами или там бочонки... Тысячу колес привезли для крестьянских телег — у нас-то их было всего с десяток-полтора. Ну, на худой конец доставили бы станки, хотя пока нужды в них не было. Или там инструменты... Нет,— сокрушался Павел Федорович, словно это случилось вчера,— тысячу колес! Только подумайте, какой-то головотяп недосмотрел. Это потом мы выяснили: колеса были занаряжены по всему Амуру, по деревням... Но вы представляете, какой накал чувств это вызвало. Первое побуждение — кинуться на пароход. Мы узнали, что на его борту приличный запас харча. Он должен был идти дальше до Николаевска-на-Амуре и где-то по пути в сельских местностях разгрузиться...

Прибежал секретарь комитета комсомола Саша Михайлов. Навел порядок. Утихомирились. Но надо было что-то делать... У нас радиостанция не работала, движок сломался, да и аккумуляторы нечем было заряжать. Тогда принимаем решение — я уже состоял членом комитета комсомола — через судовую радиостанцию дать радиограмму в Хабаровский крайком партии: мол, случилось такое-то. Одним словом, посадили своего радиста, он отстукал нашу радиограмму, а часа через полтора получили ответ: все продукты разгрузить, пароходу вернуться назад. И после этого, через три дня пошли пароход за пароходом. С продуктами, одеждой... Но эти колеса...

Я слушал Павла Федоровича и перекладывал его ровный неторопливый рассказ на все, что знал о том далеком времени, точнее, на то, что слышал от первостроителей в Комсомольске-на-Амуре. И хотя многие из его воспоминаний казались знакомыми, были подробности и детали, на которые мог обратить внимание только Павел Федорович.

К весне, когда по Амуру пошли первые суда, постройком и комитет комсомола решили отметить двадцать пять ударников, наградить их своим «кругосветным» путешествием: Хабаровск, Владивосток, морем до Николаевска-на-Амуре и по реке обратно домой. В числе двадцати пяти был и Павел Федорович Сафонов.

— Помню, дошли до Хабаровска на колесном пароходишке. Поселились в гостинице и сразу в ресторан. Возле кинотеатра «Гигант» был коммерческий ресторан. Уже тогда появились овощи из тех, что корейцы и китайцы выращивали в теплицах. Заказали отбивную, какую-то зелень, лучок... то есть за сто рублей можно было тогда прекрасно поесть. А денег у нас — мешками. У себя же не тратили... Короче говоря, мы с неделю там покуролесили: ходили по танцплощадкам, бродили по рынкам. Все деньги промотали. Окончательно окрепли, а потом решили: зачем это нам ехать во Владивосток? Стройка у нас в разгаре, и еще мы узнали, что из Хабаровска идет к нам одежда, продукты. Пришли в представительство нашей стройки и говорим: слушайте, везите-ка нас в Комсомольск...

Не сразу я осознал, что именно в этом рассказе Павла Федоровича напомнило мне о Сидоренко... В поисках вдовы Ивана Сидоренко, Евдокии Петровны Селютиной, я оказался перед домом с мемориальной доской: «Улица имени первого комсомольского вожака города Ивана Даниловича Сидоренко, геройски погибшего за Советскую Родину в 1942 году». Я вошел в дом, отыскал нужную мне квартиру, но странно, оказалось, Евдокия Петровна не живет здесь. Меня тогда не удивило, что кто-то неверно дал мне ее адрес, удивило другое: человек, открывший дверь, спокойно объяснил мне, где живет Селютина, дал точный адрес. Вдову Сидоренко знал весь город... Я нашел ее на Октябрьском проспекте.

Встретившись с Евдокией Петровной, я узнал, что она из Ростова, приехала сюда, на берег Амура, со всеми тогда же, в 1932 году, прошла через все тяготы Начала, здесь же связала свою судьбу с Иваном Даниловичем. В войну осталась одна с тремя ребятишками... О чем бы ни говорила Евдокия Петровна, она незаметно переводила разговор на мужа, показывала мне его фотографию или другой снимок — тот, где она уже со взрослыми сыновьями. Снова и снова всматривалась в их лица, будто искала в чертах сыновей самого Ивана Даниловича. Она очень хотела, чтобы гость представил себе живого Сидоренко — таким, каким знала его она.

— Вы помните Сидоренко? — спросил я у Павла Федоровича.

— Ну как же! Ваня Сидоренко! — В голосе хозяина послышалось восхищение.— Одно время мы жили вместе — я, Ефременко, он, Костя Короленко... Это был удивительный человек. Всюду появлялся неожиданно. Как ветер. Неостанавливающийся ветер. Он сначала был заместителем секретаря комитета комсомола на суд острое, затем его назначили секретарем к нам, на строительство авиационного завода. Простой, открытый парень... Был Иван с Украины. Приехал уже со славой строителя. Строил Харьковский тракторный, за рекорды там получил «кругосветку», настоящую, не такую, как мы, а вокруг Европы. Побывал в Италии, Франции... В 1932 году, будучи знаменитостью, попросился в Комсомольск...

Я знал от Евдокии Петровны, что в 1942 году дивизию, в которой служил Иван Данилович Сидоренко, перебросили с Дальнего Востока под Сталинград. У Ивана Даниловича в роте было много нанайцев. Бок о бок с ними он и вступил в последний, отчаянный бой. И погиб...

Командировка Павла Федоровича в Америку случилась потом. Много позже. Прошло еще несколько ледоходов. Те первые зима и осень многому научили. Люди постепенно стали приспосабливаться и получать от тайги и реки то, что до сих пор им было неведомо, жить в согласии с природой... С каждым вскрытием реки шли грузы, оборудование, одежда, все необходимое для быта. Доставлялись новые станки из Горького, Ленинграда. Еще окна в цехах не были застеклены, а уже устанавливали оборудование. Двадцатитрехлетний Павел Федорович, никогда не строивший самолеты, без инженерного образования стал начальником одного из ведущих цехов — фюзеляжного... Завод начинал строить первые самолеты. И вот, когда выпустили первые двадцать машин для Северного морского пути, запустили новую машину, решено было направить в Америку несколько групп, чтобы ознакомиться с современным авиапроизводством и закупить необходимое оборудование. Павел Федорович попал на завод «Консолидейтед», выпускающий летающие лодки.

— Меня тогда одолевали смешанные чувства,— вспоминал эти дни Павел Федорович.— С одной стороны, манила Америка, которая тогда была законодателем техники, с другой — вроде только освоился на заводе, только стали выпускать новый самолет. Размышлять долго не пришлось. Приказ. Вскоре приехали в Москву. Надо сказать, что в то время для получения виз надо было являться в посольство. Мне довелось попасть к самому послу Джону Девису... В первые дни войны он выпустил кинофильм «Миссия в Москву». Командированный с фронта в Москву, я смотрел этот фильм в «Метрополе» и видел в нем Джона Девиса, который с экрана говорил прекрасные слова о нашей стране...

Состоялась короткая беседа с послом. И вот в сентябре 1937 года я еду в Америку. Через шумную Европу, всю Атлантику в цитадель капитализма... Горы товаров, ярко освещенные витрины, Америка того времени могла оглушить своими неоновыми рекламами кого угодно, тем более парня из тайги... Нас, комсомольчан, направили в Калифорнию — с нами приехали специалисты и из других наших городов. Так вот, устраиваемся на теплом берегу Тихого океана, где недалеко золотые пляжи... Снимаем коттедж, нанимаем экономку — так было нам положено — и начинаем работать на заводе «Консолидейтед». Помню, нас опекал мистер Райдебуш, добродушный толстяк, у него еще был помощник, молодой человек с инженерным образованием, работал рабочим — безработных тогда было около 13 миллионов... Так день ото дня стали изучать технологию производства, саму машину: считалось, каждый из нас должен досконально знать процессы на сборке, на прессах, на испытаниях, нестандартные инструменты...

Хоть и не хотелось мне прерывать Павла Федоровича, но пришлось. Для восприятия разговора об Америке не хватало, как мне казалось, главного: отношения американцев к нашим ребятам. И я спросил об этом.

— Как к нам относились американцы? Хорошо,— ответил Павел Федорович и умолк.

А я решил было — зря помешал, испортил его ровный, степенный рассказ. Но ошибся.

— Понимаете, шел 1937 год,— обстоятельно начал Сафонов,— год великих перелетов: сначала Чкалова, Байдукова, Белякова, затем — Громова, Данилина и Юмашева... Эти перелеты тогда всколыхнули американцев. Я бы даже сказал, что по значимости эти события были как первый полет человека в космос, полет Юрия Гагарина. Вроде отсталая страна — и вдруг такие перелеты... Выходило, что технически мы были подготовлены. Я помню, как-то в Нью-Йорке на митинге, посвященном перелету Громова, выступал наш тогдашний посол в Америке Трояновский. Он сказал буквально следующее: «Вы с вашими перелетами сделали больше для сближения наших стран, чем все дипломаты — и американские и советские,— вместе взятые». В городе Сан-Диего, где располагалась фирма «Консолидейтед», по субботам и воскресеньям мы ходили столоваться в кафе,— в эти дни экономка наша брала выходные. Владелец этого заведения шумно рекламировал: «Здесь обедают русские». И когда мы входили в кафе, люди вставали и аплодировали, будто эти перелеты осуществили мы...

— Вы изучали английский язык? — справился я.

— Работая изо дня в день на таком заводе, и заяц заговорит,— ответил Павел Федорович.

Вдруг я поймал себя на мысли, что, слушая Павла Федоровича, думаю о другом, меня одолевает желание спросить, как он по возвращении через год в Комсомольск-на-Амуре пережил разительный, должно быть, контраст двух миров того времени? И я спросил Сафонова об этом.

— Странно,— сказал он,—но об этом же я и сам подумал сейчас... Скажу лишь об одном событии из жизни нашего города. Оно тогда c лихвой перекрыло все мои американские впечатления. Возвращаюсь в Хабаровск, подумываю, как бы удачно сесть на пароход, а мне говорят, что к вам в Комсомольск идут поезда, завершено строительство железной дороги; сел в новенький пульман и с комфортом прокатился домой. Можете представить мое состояние. Поверьте, это тогда ни с чем не сравнить было... Город к этому; времени имел стотысячное население, дома уже строили архитекторы, многоэтажные, каменные, основательные; судостроители спускали на воду суда. А я приехал из Америки на свой авиационный уже начальником сборочного цеха. Правда, накануне, в Москве, во время нашего доклада о поездке в Америку, в наркомате хотели рекомендовать меня директором завода в Комсомольске, но я взмолился. «Завершать учебу мне надо»,— говорю. Я же был заочником в последние годы. Дали мне возможность доучиться, через полтора года вызвали в Москву на целый год. За это время я подгонял хвосты... Хорошо запомнил, последние экзамены я сдавал еще восемнадцатого-девятнадцатого июня, а через три дня началась война...

Обо всем, что было потом, Павел Федорович Сафонов говорил коротко. С дипломом авиационного инженера попал на бронетанковые курсы в Ленинграде. С боями пробивался к Сталинграду. И снова дороги войны. Победа. Демобилизовался в 1946 году. Тогда же, прямо из военкомата, был приглашен на дипломатическую работу. А затем: сотрудник советской делегации на II Генеральной Ассамблее ООН, консул СССР в Восточном и Западном Китае. Бангкок — представитель экономической комиссии по Азии и Дальнему Востоку, советник посольства и поверенный в делах СССР в Австралии и, наконец, Канада — генеральный консул в Монреале...

— Война — это особая тема нашей жизни,— лишь обронил Павел Федорович,— она требует отдельного разговора. А то, что касается моих последних тридцати с лишним лет хождений по странам мира, то я всегда, в любых, самых нелегких ситуациях, чувствовал, что главный свой университет прошел там, в Комсомольске-на-Амуре.

Павел Федорович встал, подошел к книжной полке.

— И все-таки вы не вспомнили Пашу Сафонова.— Павел Федорович достал с полки номер журнала, открыл страницу, заложенную фотографией.— Читайте,— сказал он повелительным тоном и указал на абзац моего очерка четырехлетней давности.

«...А на X съезде комсомола я был не делегатом, а гостем. Шел 1936 год. Наш завод давал уже продукцию. И соседи тоже работали вовсю — я имею в виду судостроителей. А вот «Амурсталь» в это время только начинали строить. С нашего завода послали на съезд меня и Пашу Сафонова, начальника сборочного цеха...» Всего одна строчка о Павле Федоровиче в рассказе Сергея Ивановича Смирнова...

— Вы когда виделись с Сергеем Ивановичем в последний раз? — спросил я.

— В прошлом году. И не только с ним. Всех обойти мне трудно было. Устроили небольшой банкет во Дворце культуры и пригласили первостроителей... А на десятом съезде... не забуду прием у Саши Косарева, первого секретаря ЦК комсомола. Помню, он нас, комсомольчан, расспрашивал, как мы живем. А мы уже продукцию давали: первый наш самолет поднялся в воздух. «...Но а все-таки — что, девушек маловато?» — тут все разом загалдели. И вот Косарев поднимает трубку телефона, звонит, по-моему, редактору «Комсомолки»: «Слушай-ка, ты мне показывал письмо Вали Хетагуровой, так давай-ка запустим, опубликуем». Тут я впервые услышал это имя... Вскоре «Комсомолка» поместила письмо Хетагуровой: «Девушки, приезжайте на Дальний Восток!» Весной 1937 года я встречал первую группу девушек. Выехал в Хабаровск, с четырьмястами девушками шел до Комсомольска на пароходе— для них был построен специально трехэтажный шлакобетонный дом. И вот никогда не забуду: два парохода причалили к берегу — я своим глазам не поверил. С высоты видел всю панораму. Ребят не узнавал. Они достали из-под топчанов свои чемоданы, надели костюмы, которые не видели свет несколько лет кряду, начистились, навязали галстуки, а ведь обычно ходили только в телогрейках... И вот, когда девушки начали сходить по трапу, ребята ринулись к ним, выхватили чемоданы, узлы. У меня комок подкатил к горлу... Может, ваше воображение вам подскажет,— как-то тихо сказал Павел Федорович,— но все равно, это будет много бледнее того, что творилось тогда. Вскоре начались свадьбы. Помолчав в задумчивости, Павел Федорович добавил:

— В той суровой обстановке многие семьи создавались наспех, но время показало — они самые крепкие, самые надежные...— Он передал мне фотографию, которой закладывал страницу журнала:

— Здесь мы с Валентиной Семеновной Хетагуровой.

Снимок был свежий, недавно отпечатанный. Они стояли на берегу Амура.

В начале дня, когда я шел на встречу с Павлом Федоровичем Сафоновым, у меня возникло сомнение, не заслонили ли годы работы в разных странах ту пору юности? Нет. Он ничего не забыл. Он не забыл и то, что у его детства были все основания мечтать о гигантском хлебозаводе...

— Недавно я побывал на БАМе,— снова заговорил Павел Федорович,— видел, как строят сегодня... И какая прекрасная техника у них. У нас одна лопата была на троих, а у сегодняшней молодежи, образно говоря, на каждого по бульдозеру... Первые бараки мы строили без единого гвоздя. Их просто не было. Строгали деревянные пластиночки и кололи из них нагеля, гвозди... Устанавливали первый двигатель — это по моей части, а анкерные болты нарезать было нечем — ни плашек, ни лерок. На глазок замеряли шаг, наматывали белую нитку на арматуру и трехгранным напильником, поворачивая пруток, выпиливали канавку-резьбу, а потом с усилием пускали гайку, она сама дорезала...

Павел Федорович не сравнивал два времени нашей эпохи, так же как не сравнивал паромную переправу из прошлого с бамовским мостом, ведущим поезда через Амур к Тихому океану.

Он просто, вспоминая обо всем этом сегодня, в новый день заново переживал самую прекрасную пору своей юности.

Надир Сафиев

 

Трудное прозрение

«Лучшая жизнь в мире»

Машина резко вильнула, под днищем затарахтело, и Джим, затормозив, съехал на обочину. После благодатной кондиционированной прохлады автомобильного салона суховей снаружи показался раскаленным жаром мартена. Джим попинал спустившее колесо остроносым сапожком.

— Что видишь, то и получишь,— усмехнулся он, махнув рукой в сторону огромного щита. Вот уж действительно ирония судьбы — застрять с проколотой шиной посреди аризонского ландшафта под метровыми буквами придорожной рекламы, сулившей «самую лучшую жизнь в мире».

Кругом, насколько хватало глаз, торчали знаменитые кактусы Аризоны — от крошечных кактусят, ничем не отличающихся от своих домашних собратьев, которые томятся на городских подоконниках, до великанов в три-четыре человеческих роста. На одних красовались пурпурные цветы, другие уже отцвели, и увядшие лепестки валялись на земле возле мясистых зеленых колонн.

— Сегодня жарковато,— подал голос Джим, сдвинув на затылок огромную «десятигаллонную» шляпу — как только она не мешала ему за рулем! — и отирая вспотевшее после возни с домкратом лицо.— Та и должно быть: сезон. Похолодает только в ноябре. Вообще-то здесь очень сухо, для легочников — «то что доктор прописал». Нравится нас? Разве можно сравнить с вонючим Нью-Йорком? Вы только по слушайте — какая тишина!..

Машина снова помчалась по кактусовой долине к Ногалесу — само южной точке Аризоны. Дорога взяла вверх — к горным массивам, где по уходящей в каменную толщу железнодорожной линии желто-красный паровозик тянул десяток вагонов. Назад уносились указатели «майнридовскими» названиями: Патагония, Санта-Крус, Каса-Гранде, Форт-Уачука...

Разговорившись, Джим теперь и замолкал. Забывая о руле и взмахивая руками, синими от татуировок он рассказывал о себе, об Аризоне которую очень любил, о своих невзгодах и мытарствах.

— Да, хлебнул я полную меру. Кем только не был! И матросом, шахтером, и продавцом. Дольше всего — лет пятнадцать — держа скотоводческое ранчо. Хозяйств небольшое, но на жизнь хватало. Скопили с женой денег на учебу детишкам. Старший уехал в Тусон, младший — в столицу штата Феникс, в университет. Но потом все пошло вразнос. Наш «коровий король» Пит Китчен — может, слышали? — совсем обнаглел, стал давить мелких ранчеров вроде меня. Снизил закупочные цены на мясо так, что нам разводить скот можно был только в убыток. Начались повальные разорения. Вскоре и до меня дошла очередь, залез в долги — не продохнуть. Погоревали мы с женой и продали ранчо тому же Питу. Все равно не устоишь — у него же миллионы! Перебрались в Ногалес, повезло — устроился шофером. Так здесь и осели...

Ворота в одну сторону

Своим названием Ногалес обязан испанскому слову «ногал», что значит «грецкий орех». Вскоре после американо-мексиканской войны 1846—1848 годов, в ходе которой янки аннексировали у своего южного соседа более половины территории, включая и Аризону, пограничная комиссия США нарекла так поселок из-за ореховых деревьев, которые окружали маленькую факторию, снабжавшую местный люд кое-какими товарами. Деревья те давно уже извели под корень, и память о них осталась только в названии города.

Ногалес лежит точно на американо-мексиканской границе, поэтому и лицо у него двойственное, и даже полное имя состоит из двух частей: Эройка-Ногалес. Высокий проволочный забор делит город на американскую сторону и сторону мексиканскую. На главной улице расположен контрольно-пропускной пункт — белое здание смелой формы: сверху оно похоже на распластанную птицу.

Для американских туристов и скотоводов с ближайших ранчо перейти в Мексику — пустая формальность. Они вовсе не спрашивают каких-либо разрешений на пересечение границы, если только не собираются задерживаться в мексиканском Ногалесе более чем на трое суток.

Иначе обстоит дело с мексиканцами, за которыми неусыпно следят полицейские патрули и пограничники. Мимо них не проскользнешь: белая птица КПП — это ворота, открытые в одну сторону. Уже на второй день пребывания в Ногалесе я увидел жутковатую сцену: присев за распахнутыми дверцами полицейского автомобиля, перегородившего улицу, блюстители порядка вели обстрел потрепанного грузовика, в котором вроде бы не было (или уже не стало?) ни души. Происходило это днем в центре города. А по встречной полосе как ни в чем не бывало проносились машины. И только прохожие, опасаясь шальной пули, держались поближе к домам.

— Обычное дело. Видно, ребята с той стороны — их зовут «брасерое» — хотели прорваться,— пожал плечами служитель мотеля «Американа», когда я поделился с ним впечатлениями.

Страдая от безработицы, мексиканские «брасерос» всеми правдами и неправдами стараются перебраться через границу, наивно полагая, что найдут здесь работу. Они не хотят верить в трагическую участь сотен тысяч своих земляков, нашедших на американской чужбине только унижение и горе. На что может рассчитывать в США эмигрант — да еще, как правило, нелегальный,— когда 10 миллионов американских граждан толпятся с утра до вечера на биржах труда?

В Ногалесе я узнал, что существует, однако, легальный и довольно легкий способ попасть в «страну гринго». Им, правда, пользуются «брасерос», дошедшие уже до запредельного отчаяния, но тем не менее... Неподалеку от проволочного забора на одном из домов мне бросились в глаза большой красный крест и заметное издалека объявление, призывающее желающих сдавать кровь за деньги. Как выяснилось, в здании находился донорский пункт, поставлявший кровь в клиники на севере. Внешне все пристойно и законно. Но на деле в таких пунктах обитают настоящие вампиры, раскинувшие сети в расчете на невыносимость человеческого горя.

Свято соблюдая законы свободного предпринимательства, таможенники без проволочек оформляют документы любому мексиканцу, если он согласен стать донором. Высосав из жертвы максимально возможное количество крови — по 20 долларов за пятьсот кубиков,— «бизнесмены на крови», отпускают бесполезного теперь пациента на все четыре стороны: хочешь — оставайся в «великой Америке», не хочешь — убирайся домой, белоснежная птица над контрольно-пропускным пунктом ехидно осенит тебя на прощание своим крылом...

Новые сценарии вестернов

Тусон — второй по величине город штата Аризона. Лет тридцать назад американские археологи обнаружили в окрестностях Тусона остатки индейского поселения, относящегося еще к VII веку до нашей эры. Здесь жили семь племен, которые позже перекочевали в Мексику и создали могущественную империю ацтеков. История донесла имя человека, с которым связывают первое жестокое потрясение в жизни местных индейцев. Испанский конкистадор Франсиско Васкес де Коронадо и его присные открыли бассейн реки Колорадо в 1540 году и, разогнав краснокожих, основали свое поселение в местности, носившей название Аризона — земля «маленького родника». В течение последующих веков на индейцев охотились как на зверей, и маленькие, а также большие родники не раз краснели от крови.

В августе 1772 года белые завоеватели заложили южнее плато Колорадо довольно большой форт, который и стал прародителем нынешнего Тусона. Название осталось индейское. В переводе с древнего языка «тусон» — это «голубая вода у черной горы».

В 1880 году в Тусон пришел первый поезд, а полвека спустя в городе вырос первый небоскреб. Недра Аризоны оказались богатыми медью, цинком, свинцом, серебром, молибденом. Но главное — медь: штат занимает первое место в стране по добыче этого металла.

Со второй мировой войны в здешних местах появился новый персонаж — надменный и всемогущий Пентагон. Тишину аризонского неба разорвали военные самолеты, взмывавшие с баз, которые понастроили среди гор, урезав участки пригодной для обработки земли. Началась милитаризация Аризоны, а вместе с ней и Тусона. Производство электронного оборудования, самолетов заметно потеснило традиционные отрасли экономики.

Официальные биографы города изрядно потрудились над его историей, «причесав» до зализанности. О тех, кому испокон веков принадлежали эти земли, кто когда-то мирно жил здесь и трудился, хорошо, если напишут десяток строк. Мало кто вспоминает о «резне в Кэмп-Гранте» в апреле 1871 года, когда подвыпившие ковбои напали на лагерь апачей и перебили в хмельном азарте 85 индейцев — женщин и детей. Не очень распространяются тусонцы и о нынешней жизни индейских племен в резервациях. Федеральные и местные власти нарушили все 370 договоров, заключенных когда-то и гарантировавших коренным жителям права на пользование землей и водными ресурсами.

Конечно, не все индейцы смирились с судьбой. Преодолев межплеменные разногласия, многие создают группы и организации в защиту коренных жителей, устраивают общенациональные марши, демонстрации и митинги протеста. Им сочувствуют, их поддерживают те американцы. кому действительно стыдно за свою страну, обрекающую целый народ на вымирание. Но общей картины, к сожалению, это не меняет. Репрессии властей против индейцев продолжаются. Сорок лет назад актер Рейган сыграл в Голливуде роль генерала Кастера — кровавого истребителя индейских племен, а ныне президент Рейган воскресил дух палача и предложил свою «режиссуру» вестерна. Сразу же после прихода к власти он сократил дотации резервациям на треть и социальную помощь индейским семьям — на миллиард долларов.

Индейцы Аризоны в петициях и воззваниях пытаются писать свою новую историю — неприукрашенную и честную. Власти штата цепляются за старую историю, полную цинизма и лжи. В 15 милях от Тусона расположен «Старый Тусон» — киношный городок-декорация, отражающий времена первых поселенцев в том виде, в каком их обычно представляют стершиеся от многократного употребления сценарии ковбойских фильмов. Здесь голливудские режиссеры на натуре снимают своих звезд, загримированных под краснокожих злодеев. В съемочные дни они табунами носятся перед камерами, «снимают» скальпы, отнюдь не по-джентльменски обращаются с белыми леди и вообще делают все то, что предписывает им официальная история США.

Помимо этого, в обилии можно увидеть то, что у американцев именуется «коммерциализацией». Магазины Тусона завалены фигурками легендарного вождя апачей Джеронимо (кстати, схваченного и растерзанного федеральными войсками), вымпелами с его изображениями.

Конечно, подобная продукция — для туристов. В обыденной жизни тусонцы редко соприкасаются с индейцами. А если и вспоминают о них, то при непременном условии какой-нибудь сенсации. Как, например, убийство репортера газеты «Аризона рипаблик» Дона Боллса, который в серии статей расследовал — с указанием имен — гонения индейцев. Кому-то это пришлось не по вкусу, с кем-то заключили контракт по схеме «убийство — деньги», и Боллс взлетел на воздух вместе со своей автомашиной. Тоже своего рода вестерн — с кровавой развязкой. Возмущенные газетчики, не понадеявшись на полицию, взяли на себя роль детективов и раскопали, что приказ «убрать» репортера исходил в конечном счете от администрации штата. Но... коллеги Боллса не смогли довести дело до конца: нити затерялись в лабиринте «коридоров власти».

«Предатель» Джейк

...Знакомство с Джейком, аризонским тележурналистом, произошло безо всякой инициативы с моей стороны. После одной из пресс-конференций ко мне подошел, прихрамывая, коренастый крепыш и, помявшись, сунул руку.

— Вы откуда? Из России? Вы меня не дурачите? Я серьезно,— без пауз выпалил он. Получив заверения, что я действительно из России, Джейк сунул мне в карман визитку.

— Вы — первый русский, которого я вижу. Давайте встретимся у вас в отеле часов в шесть.

Джейк оказался доброжелательным и многословным собеседником — сыпал монологами и вопросами, через которые зачастую сам и перескакивал, не давая времени на ответ.

— Вы знаете, после того как мы расстались, я вышел в эфир и сказал, что через два часа встречусь с русским журналистом, который обещал искренне и подробно рассказать о жизни тех, кто вот-вот захватит Америку. Что поднялось на студии! Телефон раскалился от звонков зрителей. Одни благодарили за возможность узнать о вашей стране из первых рук. Другие спрашивали, как вы выглядите. А кто-то позвонил и стал требовать, чтобы я сообщил место встречи и ваши приметы. Шефы перепугались и для страховки попросили полицию обеспечить порядок. Вот вы меня встречали, а наверняка не заметили, что у отеля вдруг появились полицейские? Моя работа, черт их дери...

Джейк был как губка — жадно впитывал влагу нового, необычного для него, жителя далекого от Москвы Тусона. Выслушав мои рассказы о Московском университете и о советской системе преподавания иностранных языков — это его почему-то интересовало больше всего,— он принялся рассказывать о себе...

— Показать, как я воевал во Вьетнаме? — не дожидаясь ответа, Джейк плюхнулся на пол, высунув из-за кровати руку с воображаемой винтовкой.

— Вот так и стрелял в белый свет куда попало. Помню, мы были где-то под Данангом. Под страшным огнем нас заставляли брать какую-то высоту. В полусотне метров от меня разорвался снаряд, и парня из нашей роты подняло в воздух. Он уцелел, живет сейчас у себя на Лонг-Айленде. Без обеих ног — их оторвало... Не поверите, но многие ему даже завидовали. Мол, лучше всю жизнь ездить в инвалидной коляске, чем вернуться на тот же Лонг-Айленд в цинковом ящике.

Джейк поднялся с пола, закурил.

— Высоту мы все-таки взяли. Просидели на ней как идиоты несколько часов, а потом пришел приказ отойти. Оказалось, что этот чертов холмик никому не был нужен! Пожалуй, именно тогда для меня и наступил час истины, что ли, прозрение пришло. Что, думаю, я потерял в этих джунглях? Что мне сделали вьетнамцы? Сидел бы себе дома и не лез в чужие дела. Надо же — отправиться на другой конец света, увидеть летящего вверх тормашками соотечественника, чтобы понять, что все, чем жил до этого, было каким-то нереальным бредом из комиксов, а вот смерть в джунглях реальна настолько, что синеешь от страха... С Дананга в моей жизни начался новый отсчет времени. Не знаю, может, сейчас мои слова кажутся позерством, но только воевал я уже действительно по-другому.

Джейк снова плюхнулся на пол, но на этот раз из-за кровати показалась не рука, а... нога.

— Думаете, я вас разыгрываю? Клянусь богом, я абсолютно серьезен. Вьетнамцы — прекрасные снайперы. Получил пулю в ногу — тут, конечно, нужно умение и везение, потому как заработать пулю в голову все же легче,—могут отправить домой. Со мной так и произошло...

— Джейк, а как же патриотизм, верность флагу, родине?

— Какой там флаг?! К черту! Родина, набив нам мозги чушью, послала убивать неизвестно в чем повинных людей!

Джейк порывист и прямолинеен. И — честен. Война во Вьетнаме научила его хотя бы тому, что познавать мир по комиксам опасно и стыдно. Джейк — не «левый», просто его житейская философия, перевернутая во вьетнамских джунглях, вполне рациональна: живи и давай жить другим, пусть каждый народ выбирает себе такую жизнь, какую хочет. И он всей душой ненавидит войну.

— Пойдемте выпьем пива, а то жажда какая-то...

Через пять минут мы разместились в баре отеля. За соседним столиком сидела миловидная девушка и то и дело поглядывала в нашу сторону.

— Вот смотрите, она вам глазки строит, а ведь не подозревает, что вы из России,— заговорщически шепнул Джейк.— Интересно, что будет, если сказать?

Он ткнул в меня пальцем и, обернувшись к девушке, громко произнес:

— Знаете, кто это? Это — русский, из России. Слышали — Москва, Сибирь?..

Девушка, откинувшись на стуле, вперила в меня колючий, вмиг остекленевший взгляд. И... вдруг набросилась на Джейка.

— Как вы можете сидеть с ним рядом? Вы что — предатель? Они — безбожные агрессоры, хотят захватить весь мир и уничтожить Америку.

Шутка не получилась, Джейк завелся.

— Зачем им нужна Америка? Откуда ты это взяла?

— Мне об этом рассказывала мать, а у нее надежные сведения.

— Откуда все-таки?

— Из библии! — почти выкрикнула девушка, резко встала и с победоносным видом удалилась.

— Вот дура! — злился Джейк.— К несчастью, таких здесь хватает. Живут в невежестве, принимают на веру все, что о вас пишут. Скажи им, что у русских рога растут,— поверят. А очень жаль, что правда сюда не пробивается...

Политграмота по-техасски

Невежество — страшное зло в Америке. Я встречал много собеседников, подобных Джейку, но, увы, еще больше людей вроде той девушки, со сведениями «от мамы» да «из библии». И уж в полное уныние, даже раздражение, злость повергало знакомство с социологическими исследованиями.

О результатах одного из опросов публики на предмет «политической грамотности» я узнал в Техасе — в Хьюстоне. Подавляющее большинство опрошенных показало такие глубины безграмотности, что социологи всплеснули руками. Да и что прикажете делать, если, отвечая на вопрос, где находится Ангола, одни помещали ее... в Сибирь, другие уверенно называли Филиппины. А самая многонаселенная страна в мире, по мнению хьюстонских обывателей, это... Организация Объединенных Наций. И все же вселяло надежды, что в самой Америке растет антивоенное движение,— в моих поездках по стране я видел, слышал, как его активисты давали отпор милитаристской клевете.

В Вашингтоне я встретился с Шоном Макхейлом, одним из лидеров массовой и влиятельной Коалиции за новую внешнюю и военную политику. Шон — молодой человек лет двадцати пяти с неимоверно густой копной вьющихся волос. Мы беседовали в помещении Коалиции неподалеку от конгресса США на Массачусетс-авеню. Маленькая комнатушка была от пола до потолка завалена кипами брошюр, пресс-релизов, газет, ксерокопий каких-то документов.

Народ, вспоминал Шон, так надеялся на обуздание гонки вооружений и устранение опасности войны! Но это, увы, в прошлом. Надежды не сбылись, оставив горечь разочарования и ядерный страх. Как показывают опросы, эти опасения разделяют семеро из десяти американцев, опровергая тем самым ссылки властей на «широкую поддержку» народом «жесткого» курса во внешней политике. «Мы являемся свидетелями крупнейшего для мирного времени наращивания военного бюджета США. Объявленная программа строительства ракет MX, других систем современных вооружений говорит о решимости США заполучить оружие «первого удара». Белый дом ведет опасную игру...» — показывал Шон выдержки из заявления Коалиции.

Макхейл не преувеличивал, когда говорил о нарастании антивоенного движения в США, об отказе все большего числа американцев от удобной позиции «созерцания». По всей стране множатся ряды общественных организаций, ведущих борьбу против вашингтонского милитаризма. Например, численность организации «Граждане за разумный мир» за последние два года утроилась, а коалиция «Врачи в борьбе за социальную ответственность» каждую неделю пополняется в среднем на 200 человек. Лишь в одной американской столице сейчас насчитывается примерно 40 общественных групп и организаций, выступающих за прекращение гонки вооружений...

Нэнси отказывается от нефтепровода

Знакомство с 23-летней Нэнси Лэкстер было последней из моих встреч с американцами на аризонской земле, на земле «маленького родника». Джейк — упоминавшийся выше тележурналист — посоветовал мне съездить на родео, которое проводилось в нескольких десятках километров от Тусона. Местные ковбои демонстрировали там свое мастерство в обуздании яростных быков, бросая вызов их норову и острым как кинжалы рогам. Нэнси — высокая, стройная блондинка, одетая, как подобало ситуации, в кожаный «ковбойский» костюм,— оказалась моей соседкой по трибуне.

Она работает секретаршей в какой-то конторе, мечтает накопить денег, податься на юго-восток — в Хьюстон, Остин или Сан-Антонио — и купить... нефтепровод. Нефтяная лихорадка, которой охвачен Техас с начала 70-х годов — горячечная реакция на топливный кризис,— не прошла мимо нее. Ради достижения заветной цели, по мне — несколько необычной, даже диковатой для миловидной девушки, а на американский взгляд вполне «здоровой», она старается откладывать деньги из зарплаты и вдобавок подрабатывает в рекламных передачах местной телекомпании. На вопрос: «Насколько реальна эта цель?» — Нэнси пожимает плечами — видно, и сама сомневается в успехе.

С недавних пор в ее, как она выразилась, «автоматическом» существовании появился «новый момент». Нэнси случайно попала на молодежное собрание, где среди прочих тем была затронута проблема ядерной войны.

— До меня вдруг дошло, насколько это серьезно. Ядерную войну никто не переживет. Администрация вкладывает столько денег в вооружения, но ведь... мы все погибнем!..

Эта до ужаса простая мысль теперь не покидает ее. В Тусоне, по сути, нет антивоенного движения, да и серьезных общественных групп, которые проявляли бы себя зримо, тоже нет. Сказать, что Нэнси Лэкстер действует — значит явно преувеличить. Нет, она не организует митингов и демонстраций, не распространяет листовок. Но ее слова я понял так, что в мыслях и чувствах Нэнси солидарна с нарастающим движением американцев за мир, против конфронтации, против международных «разговоров с позиции силы» и готова в любой момент встать в ряды борцов, отказавшись даже от голубой мечты о нефтепроводе...

Мы вернулись в Тусон к полуночи. Повозив меня на своем потрепанном «шевроле» по центральным, ярко освещенным улицам города, Нэнси взяла курс на окраинные кварталы, где прожила всю жизнь. Вскоре мы обосновались за столиком в кафе-забегаловке под ходовым названием «Тейсти дайнер», что можно условно перевести как «Вкусные обеды». Таких столовок в Америке несметное множество. Подобный «общепит» не монополизирован, каждое заведение держит, как правило, одна семья — «семейный бизнес»,— отсюда и неизменная атмосфера домашности. Клиентов в таких местах знают по именам, а случайные люди захаживают редко. Зачастую «Тейсти дайнер с» превращаются в подобие уютного клуба, где собираются после работы жители близлежащих домов.

Шел уже третий час ночи, а мамаша Китти, как именовали добродушную старушку за стойкой немногие посетители, хлопотливо трудилась, подавая не то поздний ужин, не то ранний завтрак. Заказали и мы — яичницу, по паре сосисок и «френч фрайз» — обжаренную в кипящем масле картошку.

Нэнси делилась мыслями, сомнениями, наблюдениями. Рассуждения ее были меткими и четкими.

— От нас до Вашингтона далеко, но разве я настолько глупа, чтобы не сознавать, насколько ухудшилась обстановка? А эти ежедневные призывы к «холодной войне», укреплению американской мощи? Порой мне становится жутко: вдруг действительно между нашими странами вспыхнет война? Что будет со всеми нами? Обернемся радиоактивным пеплом? Нет, надо что-то сделать, чтобы остановить тех, кто верит, будто, осыпая Пентагон деньгами, можно избавиться от международных проблем...

Мамаша Китти стала собирать посуду, ни единым словом не намекая на поздний час, ни единым жестом не выдавая собственной усталости.

Нам, однако, все равно пора прощаться — в полдень мне предстоял рейс на Вашингтон. Предрассветная мгла ударила в лицо сыростью, мигом согнав домашнее тепло «Тейсти дайнер». Улица была пустынной, но в некоторых домах уже зажглись окна — первые тусонцы собирались на работу.

Покрытый росой «шевроле» завелся беспрекословно, и Нэнси лихо повела машину к центру.

— Я, может быть, немного утрировала, говоря о своих страхах. Однако ощущение, что нас затягивают в ужасную ловушку, которая вот-вот захлопнется, действительно не покидает меня. Но я буду бороться...

Виталий Ган, корр. ТАСС — специально для «Вокруг света» Ногалес — Тусон — Вашингтон — Москва

 

Боденье на Грмече

Когда жаркое августовское солнце до белизны высветлит небо Боснии, пожухнут травы на горных пастбищах, начнут наливаться кукурузные початки — дороги и тропки Грмеча оживают. Пробираясь сквозь толпу пеших путников, едут автобусы, пылят подводы. На зеленой лужайке под Медвежьей горой варят похлебку-чорбу, жарят мясо, торгуют сахарной ватой. Все это прелюдия к тому событию, ради которого собираются люди: бой быков, или, по-местному, по-боснийски,— «боденье». Коррида на Грмече. Впрочем, с классической — испанской — корридой у нее общего мало.

Судейская коллегия из ветеранов грмечского боденья придирчиво проверяет животных, определяет, кидая жребий, порядок схваток. Тем временем гости осматривают быков-«мейданджиев». Тот из нашего села, тот вон соседский, тот и вовсе свой, потому что выставил его брат или дядя, шурин или племянник. Обсуждаются шансы. Споры спорами, но многие прибыли на Грмеч с весьма практической целью: ищут в хозяйство быка. Пока никаких сделок не заключают: качества бойца выяснятся только после боденья, да и хозяевам торопиться невыгодно — если бык победит, цена вскочит чуть ли не вдвое.

Лет двести уже проводится боденье в горах Грмеча. Первые корриды носили сугубо местный характер, бои устраивали прямо в селах, на мейдане — ровной площадке перед домом старосты. Так крестьяне отбирали общинного быка-производителя. Потом появились арены за пределами селений. Самая старая и самая известная из них раскинулась у подножия Медвежьей горы, куда и теперь приводят животных со всей Боснии. Не всех быков, призеров местных конкурсов выпускают на главную арену. После тщательнейшего отбора остается пятнадцать-двадцать пар могучих животных. Владельцам быков разрешают быть рядом со своими питомцами, но любое вмешательство в единоборство запрещено.

И среди хозяев есть ветераны боденья. Например, Лазия Срдич свыше полувека выводил своих быков на бой. Не раз его питомцы получали главный приз...

Солнце опускается, дневная жара спадает; тогда-то и раздается сигнал к началу состязания. На лужайку вызвана первая пара. Соперники появляются с разных сторон мейдана. Останавливаются, поводят ноздрями, словно знакомятся.

— Трке! Трке! — нетерпеливо требуют зрители.— Бодай! Бодай!

Один из быков устремляется вперед. Второй принял защитную стойку. Столкнулись лбами. Застыли, сцепившись рогами.

Первые бои не всегда бывают тяжелыми: в них выступают новички. И зачастую атакуемый не выдерживает натиска и бросается со всех ног с поля битвы.

Опустив голову, покидает арену трехлетний бычок Лазии Срдича — не выдержал первой в своей жизни корриды. Не повезло и владельцу Зеконьи, победителя прошлогоднего турнира: бык коснулся рогами земли. В отчаянье хватается за голову его хозяин.

В старину, когда животным не стачивали рога, боденье могло кончиться трагически: более опытный и хитрый бык, внезапно отступив, пропускал соперника мимо себя и поддевал рогами его незащищенный бок. Или специально натренированный на нечестный прием бык вдруг припадал на передние ноги и резким движением головы пропарывал противнику шею. Это уничтожало самый смысл состязаний — отбирать сильнейших быков.

Приближается вечер. Солнце торопится укрыться за плавной линией Грмечского хребта. Всего два мейданджия осталось в строю. Их поединок и решит судьбу приза. Кто сильнее? Стройный, несмотря на тонну веса, Рудонья? Или витежанский колосс Гаронья, весящий на два центнера больше? Затихли зрители. Черный Гаронья выглядит устрашающе. Кажется, один вид его должен обратить соперника в бегство, а тот упрямо стоит. Быки долго примеряются друг к другу. Гул идет от тупых ударов рогов. Снова соперники сближаются. Кто дольше продержится? Слышится хриплое дыхание. Напрягаются тугие мышцы. Быки ревут, сталкиваются лбами. Отступают. Судья уже готов выкрикнуть: «Ничья!» Но... рыжая туша Рудоньи содрогается. Взбрыкнув, он устремляется в решительную атаку. Столкнулись! Черный колосс остолбенел, развернулся — и пустился наутек.

Победа достается рыжему, более слабому, но отважному. Это, кстати, всем (кроме владельца проигравшего, разумеется) приятнее: «Мал, да сердце юнацкое в груди носит».

Подходит время заключительной процессии. Самым стойким, самым храбрым бойцам девушки повязывают платки и полотенца, специально вышитые к этому празднику.

Победителю грмечского боденья присваивают почетное имя Яблан. Слово это значит «тополь». Тут своя история.

В начале века молодой боснийский писатель Петар Кочич, уроженец примыкающей к Грмечу Босанской Крайны, опубликовал рассказ о состязаниях быков. Герой этого рассказа, боснийский паренек Луйо, страстно мечтает, чтобы воспитанный им бык Яблан победил в поединке «цесарского» быка.

Яблан побеждал всех быков в округе, но до «цесарского», государственного, добраться было не так-то легко. Требовалось получить специальное разрешение. Помог деревенский староста. Пришла нужная бумага. И Яблан на глазах у всей деревни победил огромного, превосходившего его ростом и весом «цесарского» соперника.

Рассказ этот читали, пересказывали по всей Боснии и в конце концов поверили в то, что так и было на самом деле. Так стали победителя ежегодной корриды величать Ябланом...

Опускается вечер. Затихает грмечская арена. Опустело поле сражения.

Только кое-где в толпе расходящихся зрителей вспыхивает вдруг жаркий спор — верно, владелец какого-нибудь быка объясняется с покупателем, оправдывает своего воспитанника, набивает цену...

Увозят и Яблана. Ему построят всей общиной стойло, будут его кормить и холить. Все его потомки пойдут чуть ли не на вес золота: еще бы, в них кровь самого Яблана!

В славе бык будет купаться целый год.

До нового боденья.

Ан. Москвин

 

Взрыв на рассвете. Андрей Серба

Десантники отошли от окопа на несколько километров, когда услышали собачий лай. Что ж, этого и следовало ожидать. Не выйдя на связь с одним из постов засады, немцы должны были явиться туда сами и пуститься в погоню. Разведчиков преследовало сразу несколько групп. Они, конечно, уже взяты в полукольцо, и свободным оставалось единственное направление — к болоту. Но едва ли и там немцы оставят их в покое.

Около получаса еще разведчики слышали позади себя очереди двух ППШ и нескольких десятков «шмайсеров», хлопки гранатных разрывов. Потом все стихло. Лейтенант уже думал, что им удалось оторваться от преследования, как вдруг собачий лай возник снова, сразу с трех сторон. Очевидно, увидев трупы двух разведчиков и поняв, с кем имеют дело, немцы с еще большей яростью продолжили погоню.

Лейтенант прислонился спиной к прохладному, шершавому стволу дерева, осмотрел сгрудившихся вокруг него разведчиков. На их лицах ни признака страха или растерянности, лишь нетерпение и тревожное ожидание. А собачий лай приближался, необходимо срочно принимать решение. Лейтенант, оценивая местность, огляделся. Болото рядом, его дыхание отчетливо ощущалось и здесь, в лесу. Вниз по склону уходили кусты орешника, в сторону болота вели несколько глубоких промоин. Да, позиция казалась неплохой, и он правильно сделал, остановив группу именно здесь.

Теперь главное — распылить силы немцев. Значит, нужно рассредоточиться. Тактика предстоящего боя уже была ясна лейтенанту. Вместе с ним разведчиков оставалось пятеро — проводник не в счет. Двое из бойцов занимали позицию справа, двое — слева. Но кого выбрать пятым, тем, кто вместе с проводником сможет пройти через болота, пробиться через возможные засады, обойти чужие секреты и выполнить, задание? Одному сделать то, что пока оказалось не по силам всей группе. Лейтенант посмотрел на старшину Вовка. Опустив голову и прикрыв глаза, старшина, казалось, дремал. Почувствовав на себе взгляд лейтенанта, он встрепенулся. И такая скрытая сила пробудилась в его сразу подобравшейся и напрягшейся плотной фигуре, что у командира пропали всякие сомнения.

Лейтенант оттолкнулся от дерева, принял строевую стойку, проглотил застрявший в горле комок.

— Группа, слушай боевой приказ...

Немцы появились через двадцать минут после ухода старшины и проводника. Почти рядом с пригорком раздался хриплый, злобный лай, затем из-за густого куста орешника вырвалась овчарка с опущенной к земле мордой. За собакой показались два немца, один из которых держал в руке поводок. И сразу слева и справа от них замелькали среди деревьев фигуры в пятнистых маскхалатах и касках. По их оружию и снаряжению, по сноровке и легкому, бесшумному бегу, по умению даже во время движения прятаться за стволы деревьев, избегая открытых мест, лейтенант понял, что перед ними не обыкновенная пехота, снятая с фронта, а солдаты «охотничьих команд», специально натасканные для борьбы с партизанами.

Лейтенант удобнее устроился на дне промоины, взглянул на лежащего рядом с ним сержанта Свиридова.

— Бей по овчарке, что идет по следу. А я поищу других. И помни, стрелять будешь только после меня.

Но немецкие «охотники» прекрасно знали цену своим собакам. Все соединяющиеся в районе болота группы вела одна овчарка, остальные бежали где-то сзади. Сколько лейтенант ни всматривался, больше ни одной не обнаружил. И тогда, тщательно прицелившись в мелькнувшую перед ним фигуру немца, он плавно нажал спусковой крючок. Фашист, словно споткнувшись, остановился, покачнулся и рухнул на землю. Тотчас рядом заговорил МГ, который сержант тащил на себе от окопа с уничтоженной засады. По другую сторону пригорка, где в такой же промоине лежала вторая пара разведчиков, застрочили два ППШ. Оставив на земле несколько трупов, «охотники» исчезли за стволами деревьев, и сразу в зарослях кустарника над пригорком и промоинами густо засвистели чужие пули.

Ведя огонь короткими очередями, лейтенант внимательно следил за складывающейся обстановкой. Немцы, наткнувшись на кинжальный огонь, быстро пришли в себя и стали окружать десантников. Одни, оставаясь на месте, вели интенсивный огонь из-за укрытий, стараясь превратить пригорок в огневой мешок и отрезать его ливнем пуль от леса. Остальные, растекаясь вправо и влево от пригорка, должны были зайти разведчикам во фланги и в тыл, полностью замкнув кольцо окружения.

Лейтенант взглянул на часы: с момента ухода старшины и проводника прошло около часа. Неплохо. Теперь прикрытию предстояло выполнить вторую часть задачи: не дав себя окружить, выскользнуть парами из полукольца в разные стороны и увести преследователей от следа старшины...

Взяв новый диск, лейтенант пронзительно свистнул — сигнал к отходу для второй пары разведчиков.

— Отходим! — сползая на дно промоины, крикнул он Свиридову.

Но пулемет сержанта, как и прежде, продолжал методично посылать очередь за очередью. Приподнявшись на корточках, лейтенант взглянул на сержанта. Скривив от боли лицо и закусив губу, тот лежал в луже крови.

— Что с тобой, сержант? — тревожно спросил лейтенант.

На мгновение оторвавшись от приклада пулемета, Свиридов повернул к нему бледное, без единой кровинки, лицо.

— Не то говоришь, лейтенант,— прохрипел он.— Уходи, не теряй время...

— А ты?

— У меня своя дорога... А ты спеши, покуда я огоньком могу поддержать. Счастливо тебе, лейтенант...

Сержант знал, что говорил: автоматная очередь прошлась по его плечу и груди в самом начале боя, и сейчас, потеряв много крови, он доживал последние минуты. Считая разговор оконченным, Свиридов отвернулся и снова припал к пулемету.

— Прощай, сержант, не поминай лихом,— тихо проговорил лейтенант.

Немцы были уже на краю болота, полностью отрезав пригорок от воды и леса. Двое из них, спрятавшись за толстым деревом, склонились над пулеметом, собираясь открыть огонь по разведчикам с фланга. Став на колено, лейтенант швырнул в них гранату и метнулся в поднятое взрывом облако. Еще раньше, лежа в ожидании «охотников» на вершине пригорка, он наметил себе путь отхода и сейчас не терял зря ни секунды. Упав на землю, он скатился на дно высохшего ручья и пополз по нему в сторону леса. Прежде чем вскочить на ноги, он приподнял фуражку, и рой пуль, пронесшихся над ней, развеял надежды, что ему удалось уйти с пригорка незамеченным. Несколько немцев уже бежали наперерез, стараясь отсечь путь к лесу. Короткими прицельными очередями он свалил двоих на землю, остальные остановились, и этим воспользовался Свиридов. Серией длинных очередей тот заставил «охотников» вначале попадать на землю, а затем в поисках спасения расползтись в разные стороны.

— Спасибо, сержант,— с теплотой прошептал лейтенант, поднимаясь со дна ручья.

Несколькими огромными прыжками он достиг спасительного леса и юркнул за первое попавшееся дерево. Окружив пригорок, немцы лезли со всех сторон, и пулемет сержанта бил по ним почти в упор. Пуля, просвистевшая рядом, заставила лейтенанта быстро наклонить голову, но он все же успел заметить три фигуры в маскхалатах, метнувшиеся к нему. Выхватив из-за пояса две гранаты, он одну за другой швырнул в немцев и со всех ног бросился в лес...

Остановившись, лейтенант рванул на груди маскхалат и в изнеможении опустился на траву. Сердце бешено колотилось, текущий по лицу пот заливал глаза, колени от перенапряжения трясло мелкой дрожью. Положив автомат рядом, он вытянул ноги и, опершись на локти, откинулся назад, подставив влажное лицо легкому и прохладному лесному ветерку.

Так он отдыхал несколько минут, пока до него снова не донесся отрывистый собачий лай.

Лейтенант медленно встал и пошел, внимательно осматриваясь по сторонам. Он знал, что от собак ему не уйти, что немцы рано или поздно все равно настигнут его, что бой с ними неизбежен, а поэтому выбирал сейчас позицию, которая помогла бы одержать верх в бою, где ему оставалось надеяться только на самого себя да на удачу. И вскоре нашел, что искал.

«Охотники» высыпали из-за кустов неширокой густой цепью, впереди бежал проводник с собакой. Чувствуя, что преследуемый рядом, овчарка рвала поводок из рук, дыбилась на задние лапы, теряла от ярости и злобы голос. Лейтенант, взявший вначале на мушку собаку, перенес точку прицела на грудь ее хозяина. И прежде чем проводник с разбега грохнулся на землю, а остальные немцы попадали в траву, успел свалить еще двух «охотников». Теперь пришло время заняться и собакой. Предчувствуя свою гибель, та бешено рвала из рук мертвого проводника повод, забрызгивая все вокруг желтой пеной. Уложив ее короткой очередью рядом с хозяином, лейтенант быстро пополз среди кустов к высокому толстому дубу.

Приподнявшись за деревом на колено, он осторожно выглянул из-за ствола. Немцы, не стреляя, пытались взять его в «клещи». Лейтенант зло усмехнулся. Хотят взять живьем? Что ж, пусть попробуют! Достав из-за пояса две гранаты, он расчетливо бросил их в ближайших к нему «охотников» и, снова упав на землю, ужом заскользил в траве.

Теперь все зависело от его находчивости и умения. Наскоро целясь, он сделал несколько коротких очередей по немцам, перебегавшим слева от него, затем отполз немного в сторону и выпустил оставшиеся в магазине патроны по тем, что справа. И тотчас от дуба застучал вражеский пулемет. Заговорили и автоматы с флангов, отрезая возможные пути к отступлению с поляны. Вогнав в автомат последний диск, он выпустил еще несколько очередей и быстро пополз. Но не назад и не в сторону, а прямо на огонь пулемета. Именно на этом безрассудном маневре он и строил план своего спасения: «охотники» могли ждать от него прорыва из их кольца в любом направлении, но только не назад, к ним.

Он подполз к дубу на расстояние броска гранаты. Осмотрелся. Рядом с пулеметом трое. Приподнявшись на левом локте, лейтенант швырнул последнюю гранату и, едва просвистели над головой осколки, поднялся над травой с прижатым к бедру автоматом. Поливая на бегу ливнем пуль поднятое взрывом облако пыли, бросился к дубу. Все три немца были мертвы, пулемет разбит и перевернут. Отбросив свой автомат, он поднял с земли «шмайсер», быстро осмотрел: не поврежден ли осколками? Сорвал с немцев магазинные сумки, одну повесил на себя, а содержимое второй положил в карманы. Сунув за пояс несколько трофейных гранат, он, часто оглядываясь и держа автомат на изготовку, бросился что было сил в сторону от поляны...

Место сбора было назначено у родника, там их должен был ждать старшина с проводником. И здесь судьба снова преподнесла ему сюрприз, лишний раз подтвердив опыт и предусмотрительность пластуна. Имея на руках карту с отметкой, отлично ориентируясь на незнакомой местности, лейтенант так и не смог найти родник. Ни в эту ночь, ни на следующий день. А вечером он наткнулся на партизан, сообщивших, что район полностью освобожден от немцев. И единственный вопрос, который он задал первому же встретившемуся армейскому офицеру: взорвано ли где в округе шоссе? Услышав в ответ, что дорога свободна до самого Минска, он так широко улыбнулся, что офицер только недоуменно пожал плечами...

Завтра он увидит старшину! Человека, которого так часто вспоминал и которого давно исключил из списка живых. В том, что теперь их встреча состоится, генерал не сомневался нисколько. Выезжая из Москвы, приказал одному из своих сотрудников лично проконтролировать прибытие бывшего старшины Вовка.

Слегка наклонив голову и стараясь спрятать лицо от ветра, капитан стоял перед группой людей в форме и в штатском.

— Я прекрасно понимаю значение дороги для нужд области и всей республики,— тихо и спокойно звучал его голос,— но сказать ничего определенного не могу. Мы столкнулись с тщательно продуманным и умело построенным узлом минно-взрывных заграждений. Узлом, понимаете? Сейчас нами выявлены лишь отдельные его элементы, а вся система размещения зарядов и устройство их дистанционного подрыва нам совершенно неизвестны. Мало того. Многие заряды не имеют металлической упаковки, их обнаружение крайне затруднено. Они почти все поставлены на неизвлекаемость, а земля вокруг них утыкана противопехотными минами-сюрпризами. В найденных нами зарядах электродетонаторы разъедены временем, и к ним опасно даже притрагиваться. И все-таки главное совсем не в этом...

Капитан замолчал, откашлялся, поправил на голове фуражку.

— Главное для нас сейчас — разыскать пункт управления узлом. Тогда мы сможем не только проникнуть в его секрет, но и отключить от системы подрыва питающие ее источники тока, а также обезопасить себя от возможных взрывов радиомин. Пока мы этого не сделаем, мне трудно сказать что-либо конкретное о возможных сроках окончания работ.

Вертолет летел низко, казалось, что он лишь по чистой случайности не задевает верхушки деревьев. Прильнув к иллюминатору, бывший старшина с интересом всматривался в расстилающееся под ним безбрежное лесное море, в огромные пятна желтоватых болот, в ровные ниточки шоссейных дорог. За последнее время он привык к станичной тишине и покою, все в его жизни давно устоялось и было незыблемо, и он сам никогда не думал, что прошлое может так взбудоражить его.

Телеграмму о событиях в далекой Белоруссии ему принесли из стансовета под утро, попросили быть готовым к выезду в райцентр как можно скорее. А сколько времени надо на сборы старому солдату? Он был готов через несколько минут. Спустя два часа армейский «газик», на котором его доставили со станицы, уже тормозил на полевом аэродроме райцентра. В Краснодаре Вовка встретил высокий, немногословный мужчина в штатском, который сразу провел его на посадку в самолет до Москвы. Он же безо всяких промедлений устроил Вовка в столице на рейс Москва—Минск. В Белоруссии Вовка встречал уже другой провожатый — помоложе. Через полчаса после встречи они уже вместе летели в один из областных центров республики, где на краю летного поля их поджидал этот вертолет...

Бывший старшина знал, зачем его ждут в белорусском райцентре, ему рассказали о проводящемся разминировании, и поэтому он с таким напряжением и вниманием всматривался в иллюминатор. Ему все казалось, что еще минута, еще один разворот, и он увидит то болото: память воскрешала давно забытое и исчезнувшее в дымке времени...

Группа осталась на берегу, оседлав пригорок, а они с проводником ушли в болота. Задача была предельно ясна: оторвавшись от погони, выйти к роднику и ждать там тех, кто уцелеет после боя на пригорке. Ждать до полуночи, а затем действовать по обстоятельствам, помня при этом, что узел немецких заграждений ни в коем случае не должен остановить движения наших войск на Минск.

Болото густо заросло камышом, дно вязкое, илистое. Зловонная, чавкающая под ногами жижа доходила местами до коленей. Они отчетливо слышали начавшуюся за их спинами стрельбу, уханье гранат; затем отголоски боя стали стихать, удаляться.

Они были в пути уже третий час, когда до слуха старшины донесся далекий, приглушенный толщей камыша собачий лай. Он по инерции сделал еще несколько шагов за проводником и прошептал:

— Стой, музыкант.

Проводник остановился, вопрошающе уставился на старшину. Его лицо было мертвенно бледным, под глазами лежали огромные синие тени, щеки глубоко ввалились. Острый кадык на тонкой шее судорожно дергался.

— Слышишь? — тихо спросил старшина.— Собаки!..

У проводника не было сил ответить, и он лишь кивнул.

— А может, уйдем? — еле ворочая губами, с придыханием и свистом спросил проводник.

— Нет, не уйдем,— четко и резко ответил старшина.— Стыкнемся мы с ними, факт. А уж дальше кто-то один пойдет. Чи мы, чи они — вот какое дело!

Он еще раз взглянул на проводника и отвел глаза в сторону. «Какой из него помощник!..»

— Останешься здесь,— приказал он проводнику.— А я встречу швабов на тропе. Если пройдут мимо меня — вступай в бой ты. А до этого сам никуда не суйся. Все ясно?

— Понятно.

— Вот и лады. А сейчас разреши...

Старшина протянул руку к поясу проводника, вытащил две немецкие гранаты на длинных деревянных ручках. Но когда хотел взять у партизана "и третью, последнюю, тот перехватил его руку.

— Не дам. Это... на всякий случай. Но старшина отобрал и ее.

— Не пори чепухи. Выпустить из себя дух — ума не треба. Ты до последнего дерись и свались в бою от чужой пули — больше проку будет.— Он наклонился, заглянул проводнику в глаза.— Помни, что первым швабов я встречу. А потому сиди туточки и никуда не рыпайся... пока не возвернусь я или швабы не полезут. Бувай...

Взяв автомат на изготовку, старшина двинулся параллельно тропе, по которой они пришли от берега, навстречу немцам. Возле одного из поворотов узкой тропинки он остановился, прислушался. Конечно, место для засады не ахти какое, но времени искать лучшего нет — лай почти рядом.

Он достал из кармана обрывок лески, быстро привязал его поперек тропы между двумя камышинами. Вытянул голову, проверил, заметна ли леска со стороны. Не надеясь на внимание увлеченных преследованием «охотников», он для страховки бросил рядом с леской еще и свою пилотку. Теперь, кажется, все. Отойдя от тропы на два десятка шагов, он присел в камышах за высокой большой кочкой, опустил на нее автомат, положил четыре гранаты...

Немцев было человек пятнадцать. Впереди, еле сдерживая на поводке рвущуюся вперед овчарку,— проводник, за ним в затылок двигались двое с ручными пулеметами, а уж потом, гуськом, автоматчики. Возле брошенной поперек тропы пилотки проводник остановился, сдержал собаку, укоротил поводок. Присев на корточки, он подозвал к себе огромного фельдфебеля с закатанными до локтей рукавами маскхалата. И пока на требовательный крик фельдфебеля пробирался немец с миноискателем в руках, старшина с удовлетворением наблюдал, как растянутая до этого цепочка преследователей сжимается теснее, сбиваясь в компактную группу возле брошенной им пилотки и натянутой поперек тропы лески. Теперь все «охотники» на виду, и неожиданности с их стороны в предстоящем бою сведены к минимуму.

Не спуская глаз с немцев, старшина медленно протянул руку к гранатам, взял одну из них, подкинул на ладони.

«Что, швабы, явились по душу кубанского казака Степана Вовка? Что, «охотнички»-добровольцы, думаете, отхватите за его голову кресты на грудь да отпуска к своим бабам? Считайте, вам повезло. Зараз получите от кубанского казака и кресты и отпуска. Ну, кто первый?»

Одну за другой он метнул четыре гранаты и тотчас упал в болотную жижу, оставив над ней только голову, которую прикрыл поднятым над водой автоматом. Взрывы грянули одновременно. Положив автомат на кочку, он спокойно и неторопливо достал из-за пояса еще четыре гранаты. Подняв голову, он устремил взгляд в сторону тропы, ожидая дальнейшего развития событий.

Вот дымную пелену прорезал крик раненого, за ним вопль другого. Перекрывая их, раздалась громкая и властная команда, заставив старшину спрятать голову за кочку. С тропы ударили два пулемета, застрочило несколько автоматов.

Потом старшина услышал чавкающие по грязи шаги уцелевших, до него доносились протяжные стоны раненых, отрывистые и злые команды немецкого командира. И тогда так же спокойно, как и в первый раз, он бросил еще две гранаты, а затем оставшиеся.

После этой серии разрывов на тропе несколько минут стояла мертвая тишина. Старшина, вытащив из-за пояса три последние гранаты, спокойно ждал. Ждал до тех пор, пока в просветах камыша не мелькнули две согнутые фигуры, бегущие обратно, в сторону берега. И снова тишину болота разорвали три гранатных разрыва, и снова, замерев за кочкой, сидел весь превратившийся в слух старшина. Но с тропы не доносилось больше ни звука, и тогда он, словно подброшенный пружиной, резко поднялся над болотом, до боли вдавив в плечо приклад автомата.

Гранатные осколки, словно косой, срезали камыши вокруг. Тропы как таковой больше не существовало; среди развороченных болотных кочек и вывернутых корневищ камыша в самых нелепых позах лежали трупы. Семнадцать трупов насчитал он на тропе.

Возле проводника он остановился, устало опустился на кочку, положил на колени автомат. Намочив в воде ладони, протер ими лицо, виски, шею. И когда снова поднял глаза на партизана, тот отвел лицо в сторону под его тяжелым взглядом.

— Отдыхай, музыкант. А через два часа держи курс прямо на родник...

Проводник, остановившись в гуще невысоких елочек, протянул вперед руку.

— Вон береза со сломанной верхушкой, а за ней одинокий дуб. В ста метрах от него будет обрыв, отделяющий болото от лесного торфяника. И на этом обрыве — родник. Прямо в кустах, среди травы. Его даже из местных мало кто знает.

— Добро, музыкант.

Подойдя к краю ельника, старшина стал осторожно осматривать окрестность. Вернувшись к проводнику, бросил ему под ноги вещмешок и протянул автомат.

— Бери, а я прогуляюсь до родника. Из ельника гляди не вылазь, сиди тут как мышь. И не спи, швабы рядом — можешь и не проснуться.

Он расстегнул кобуру пистолета, передвинул ее ближе к животу, набросил на голову капюшон маскхалата.

— Бувай, музыкант. Держи ушки на макушке.

Старшина сделал несколько шагов к краю ельника — и пропал. Напрасно вслушивался партизан в обступившую его со всех сторон ночь — старшина словно растворился в темноте.

Он отсутствовал больше часа и появился так же внезапно, как и исчез. Беззвучно вынырнул из темноты рядом с проводником, сдавил у плеча его руку, рванувшуюся к спусковому крючку автомата.

— Спокойно, музыкант, лучше скажи, ничего не приметил, пока меня здесь не было?

— Все тихо.

— И то ладно.

Старшина опустился на землю, привалился спиной к стволу молоденькой елочки. Указал проводнику на место рядом.

— Садись, совет держать будем.— И, когда партизан присел, тихо зашептал ему в самое ухо: — Нашел я таки швабов, что родник и островки на замке держат. Двое их, при одном станкаче. Сидят в окопе полного профиля, выкопали его под трухлявым пнем. Замаскировались неплохо, но я их вонючий дух за версту нутром чую. Коли потребуется — мигом на тот свет спроважу. Но пока рано, не пришло время. Сейчас нам своих ждать надобно, может, кто-то и ушел живым с того пригорка. И потому зробимо так. Заляжем рядом со швабами— я уж и место годящее для этого присмотрел. Одним махом два дела спроворим: и швабов под надзором держать будем, и своим не дадим на них нарваться. Пошли...

Но никто из разведчиков на пункт сбора не явился. Ни в полночь, ни после. Не подавали признаков жизни в своем окопчике под пнем и немцы, хотя старшина с проводником лежали от них буквально метрах в тридцати. Время близилось к рассвету, от болота тянуло промозглой сыростью, и партизан все чаще и чаще клевал носом, как вдруг старшина ткнул его в бок кулаком.

— Глянь-ка,— и кивком головы указал на пень.

Присмотревшись, партизан заметил рядом с пнем две черные тени, словно выросшие прямо из-под корней. Пригнувшись, тени медленно двинулись вдоль болота в сторону родника.

Старшина тоже поднялся за ними следом, успев бросить проводнику:

— Лежи. И никакой самодеятельности.

И немцы и старшина вернулись через несколько минут. Фашисты спустились в свой окоп, пластун снова примостился рядом с партизаном. Никогда не страдавший излишней словоохотливостью, он потряс за плечо почти уснувшего проводника и быстро заговорил:

— Не спи, музыкант. Немцы зараз до родника по воду ходили. Выходит, они вот-вот ждут смены и не хотят терять из предстоящего отдыха ни минуты. Нам этой смены пропустить никак нельзя, надо самим все увидеть и узнать, как они ее производят...

Партизан с трудом открыл слипающиеся глаза, потряс головой, прогоняя сон, старался уяснить смысл быстрого шепотка старшины:

— По воду ходили? А зачем оба?

— Боязно одному в окопе остаться, идти в одиночку к роднику тоже страшно. Вот и ходят по двое: один набирает, а другой стоит рядом с автоматом.

Он внезапно умолк и замер неподвижно.

— Слышал? — тихо спросил он у партизана.

— Выпь. Их здесь всегда полно было.

— Нет, музыкант, это не выпь. Этого птаха я за войну наслушался — край! Да и сам под нее сколько раз подделывался! Не-ет, не выпь то, а человек.

Едва он договорил, как из-за пня, где сидели немецкие пулеметчики, тоже трижды прокричала выпь. Старшина с силой сдавил плечо партизана.

— Ни звука! Сейчас самое главное. Сплошная стена камышей, до этого неподвижная, зашевелилась и вытолкнула две черные фигуры с автоматами в руках. Они прямиком направились к пню, под которым был немецкий окоп, и исчезли. Через минуту снова появились две фигуры, двинулись в камыши и пропали в них...

— Пять часов,— тихо сказал старшина, глядя на часы,— время их смены. Только на такой горячей точке не будет одна пара круглые сутки торчать. Вот и выходит, что этих тоже сменят вечером, и тоже в темноте. Что мы и засекли. А зараз, музыкант, давай-ка спать. Ищи самый глухой буерак, куда и ворон костей не затаскивал, и жмуримся до заката...

С наступлением темноты они снова были на старом месте, недалеко от пня, но старшина, поползший на разведку, вернулся встревоженным.

— Поганые дела, музыкант. Я хотел отвинтить швабам головы прямо возле пулемета, но... У самого окопа чуть не чокнулся с миной, ладно еще при месяце разглядел в траве бечевку. А что как другую не разгляжу? И если они там не только натяжного, но и нажимного действия? Кумекаешь? Придется брать швабов другим макаром, у родника...

Оставив партизана вверху на перемычке, старшина спустился к роднику, долго ползал вокруг него, рыскал в кустах. Затем снова вернулся к проводнику.

— Все в порядке, музыкант. Я им устрою водопой...

И когда через некоторое время на изгибе берега мелькнули две тени, старшина потянул к себе винтовку партизана.

— Давай и штык. Сам возьми автомат и оставайся туточки. В разе чего — бей швабов по тыквам прямо сверху, не жалей приклада. Это в крайнем случае, а так ни звука!

Он примкнул к винтовке штык, сполз по склону перемычки к роднику и пропал в кустарнике.

Немцы подходили к роднику осторожно, бесшумно, ничем не выделяясь в своих маскхалатах на фоне берегового кустарника. У родника оба остановились. Передний сдвинул автомат с груди на левый бок, достал флягу, наклонился над струйкой воды. Наполнил флягу, выпрямился, повернулся к напарнику, а тот, выпустив из рук автомат, потянулся к своей фляге.

В тот же миг перед ним вырос старшина. Он не бросился на немца, а просто оттолкнулся спиной от склона перемычки и, поднимаясь в рост, со страшной силой выбросил вперед винтовку. Пластун еще полностью не распрямил спину, а штык уже сидел в груди первого немца. «Охотничьи» команды комплектовались не из пугливых, неопытных новобранцев, а из отборных, бывалых солдат, и реакция другого немца была молниеносной. Отшатнувшись от старшины в сторону, он потянулся к висящему на боку автомату. Но было поздно. Старшина даже не вытаскивал штыка из тела сраженного наповал врага. Сильным ударом ноги он сбросил труп со штыка и, не отводя винтовку для размаха назад, в длинном выпаде вогнал лезвие в живот второго фашиста.

Партизан не успел еще толком встать на ноги, а схватка у родника была закончена. Старшина, воткнув штык в землю, брезгливо рассматривал свой маскхалат, забрызганный чужой кровью. Он взглянул на спрыгнувшего к нему сверху партизана, кивнул на трупы:

— Оттащи в воду. Ни к чему им на виду лежать.

Партизан нагнулся над одним из убитых, и его чуть не вырвало.

— Эх ты, Аника-воин,— с укором сказал старшина, заметивший это. Он подошел к трупам сам, схватил их за штанины и потащил к воде.

09-02

— А зараз, музыкант, готовься,— тихо сказал он, глядя в лицо проводника своим тяжелым, немигающим взглядом.— Пока были так, игрушки, а зараз будет настоящее дело.— Он взглянул на часы.— Без семи десять. Думаю, что через семь минут швабы придут менять свой пост. Мы их встретим, и вместо них назад должны пойти мы. Своими глазами увидим, что они там, на островках, творят. Уловил мою мысль, музыкант?

— Так точно,— откликнулся проводник.

— А сперва надо найти кладку, что ведет от родника к островку. Как раз по ней швабы и ходят, ее-то и прикрывают своим пулеметом. Ты готов?

— Так точно,— снова, как эхо, повторил партизан...

Подводную тропу они нашли быстро — старшина точно запомнил место в камышах, откуда утром появились немцы. Пройдя по мосткам несколько шагов в глубь болота, старшина соскочил снова в воду и подозвал к себе партизана.

— Вот здесь и подождем швабов. Двух первых возьму на себя я, а третьего коли ты.

— Третьего? — удивился проводник.— Да разве...

Старшина смерил его таким взглядом, что партизан съежился.

— Их трое, музыкант. Двое — смена, а третий — разводящий, который прикрывает пересмену. Вот и будем брать их здесь, на тропе, всех сразу. Твоя задача — снять последнего. Первым начну я, и ты вслед за мной тоже бей своего штыком в бок или в спину. Дело простое, не боись...

Старшина не ошибся — немцы появились ровно в десять. Сначала до их слуха донеслось глухое чавканье болотной жижи, затем слабый шорох стеблей камыша. И вот в нескольких шагах мелькнули три тени. Старшина правильно рассчитал место засады: немцы остановились прямо против них, там, где кончался камыш и начиналась полоска чистой воды. Все трое в касках, маскхалатах, с автоматами. На спине: у последнего был металлический термос. И этот термос чуть не погубил все дело...

Старшина тихо и беззвучно вытащил из ножен кинжал. Взмах руки, блеск и свист кинжала в воздухе — и передний фашист рухнул с мостков в воду. Старшина одним огромным прыжком очутился на мостках и мертвой хваткой сжал свои пальцы на горле второго фашиста. Тот, хрипя и задыхаясь, старался разжать руки пластуна, но тщетно. Казалось, еще мгновение, и все будет кончено, но тут до слуха старшины! донесся слабый, полный ужаса и боли, вскрик проводника и звук свалившегося в воду тела. Слегка разжав пальцы на! горле противника, старшина заглянул; через его плечо и похолодел. Партизан, нелепо разбросав руки, лежал лицом вверх поперек кладки, а огромный, плотный немец яростно колол его в грудь штыком...

Партизан, стоявший в шаге от старшины, нанес удар штыком в последнего немца сразу же, как только пластун метнул свой кинжал, но тот успел увернуться от удара, и штык партизана, направленный ему под ребра, вонзился в висящий на спине термос. Второго удара партизан нанести не успел. Немец, круто развернувшись на мостках, схватился за дуло винтовки и что было сил рванул ее на себя. Рывок был настолько резким, что вместе с винтовкой на мостках оказался и партизан, пытавшийся удержать оружие в руках. Сильным ударом ноги фашист свалил его на мостки, вырвал винтовку и, перехватив ее в воздухе, нанес партизану первый удар штыком в грудь. Затем еще и еще. Разделавшись с ним, немец сбросил из-за спины в воду термос, с винтовкой наперевес шагнул вперед...

Старшина сразу оценил грозящую ему опасность. Тем более что немец, бессильно обмякший уже в его руках, воспользовался полученной на мгновение передышкой и обхватил пластуна поперек туловища. Сопя и хрипя, он готовился бросить противника через себя. А в шаге за ним, набычившись и выставив окровавленный штык винтовки, стоял в боевой позе второй немец, готовый при первой же возможности нанести удар старшине. И будь вместо пластуна их противником кто-либо другой, исход схватки был бы предрешен.

Был бы... Старшина схватил обеими руками немца за пояс, сильно и резко рванул на себя. Увидел его налитые кровью и горящие злобой глаза, ощутил на своем лице запах мясной тушенки, идущий из широко открытого рта. И головой ударил немца в лицо. От боли и неожиданности тот опешил, отшатнулся, расцепил руки на поясе старшины. Тогда, оторвав врага от мостков, пластун поднял его на руках и как мешок швырнул прямо на штык второго фашиста. И сразу же прыгнул на врага. Однако тот успел вытащить штык из тела своего напарника и выставил его навстречу старшине. Уже в броске пластун сумел оттолкнуть направленное в грудь лезвие, и штык пронзил ему бедро. Упав плашмя на мостки, старшина дотянулся руками до ног немца, схватил его за щиколотки и с силой рванул на себя. Выронив винтовку, фашист грохнулся на мостки, и в следующее мгновение старшина уже был рядом. Он схватил фашиста правой рукой за волосы, левой поднял его над собой и что было сил ударил спиной о край мостка, а затем, столкнув, держал немца под водой до тех пор,

пока не заломило от холода руки.

Взобравшись снова на мостки, старшина нагнулся над телом проводника, приложил ухо к его груди и, убедившись, что тот мертв, вздохнул — беда...

Корчась от боли, старшина наложил на бедро повязку. Найдя свой кинжал и повесив на грудь поднятый с кочки автомат, затолкал трупы немцев под настил, отнес тело партизана подальше в камыши и, прощаясь с ним, минуту посидел рядом, а затем, хромая, снова двинулся к мосткам.

Тихий шорох, раздавшийся сбоку, заставил старшину резко повернуть голову и вскинуть автомат. В шаге от него, почти вплотную к тропе, был привязан длинный плот. За ним виднелся узкий коридор, пробитый во время его движения в стене камыша. Итак, немцы приплывали с островка на плоту! Тогда у него один путь — вокруг заводи...

Старшина вылез на островок и присел под густым кустом. Огляделся по сторонам, прислушался. Нигде ни огонька, ни подозрительного звука. Положив палец на спусковой крючок автомата, двинулся вдоль берега, готовый в любой момент вступить в бой. Постепенно приближаясь к середине островка, он сделал вокруг него несколько кругов. Никого. И вдруг возле небольшого пригорка, на вершине которого темнела группа чахлых березок, пластун остановился, припал к земле. Слабый ветерок принес горьковатый запах дыма и аромат разогреваемых мясных консервов. Осторожно волоча раненую ногу, старшина на локтях пополз по склону пригорка. Вначале он увидел выкопанный в земле вход в землянку, а затем и дверь; сквозь щелку вверху пробивалась слабая, едва заметная полоска света. Он подполз почти к самому входу, пристроился сбоку под низким, опустившим до самой земли свои ветки кустом. И только сейчас почувствовал, как болит пробитое штыком бедро. Старшина попытался подняться и тут же, едва сдержав стон, опустился на землю. На ногу трудно было ступить, резкая, пронизывающая боль заставила стучать в висках гулкие и частые молоточки. Вытерев со лба холодный пот, старшина привалился к кусту плечом, вытянул по земле раненую ногу, прикрыл глаза.

Когда старшина открыл глаза, боль действительно ушла куда-то внутрь, оставив в душе лишь ненависть и жажду мести.

В эти недолгие минуты перед его мысленным взором один за другим вставали отец, Мыкола Вовк, братья Михаил и Виктор, сложившие свои головы в первый год войны, его сгоревшая дотла родная станица, где заживо сожжена была его мать и красавица жена Оксана, где в колодец бросили его дочурок-двойняшек. С тех пор, как Степан узнал об этом, враг перестал существовать для него как человек. Он сказал себе: пока бьется твое сердце, казак, ни один фашист, очутившийся с тобой рядом, не должен больше никогда топтать твою землю.

Медленно, экономя силы, он подполз к двери землянки; опираясь на автомат как на палку, встал на ноги. Дверь была от него в полушаге, он чувствовал на своем лице теплый воздух, идущий сквозь щели между досок, ощущал запах разогреваемого супа из концентратов.

09-03

«Что, швабы, устроились с комфортом? Небось не ждете в гости кубанского казака Степана Вовка? Ничего, придется встретить!» Сильным ударом плеча пластун распахнул дверь, сделал шаг внутрь и, вскидывая к плечу автомат, прислонился к стене. Землянка была погружена в полутьму; в дальнем правом углу, отгороженном брезентом, ярко горела керосиновая лампа и виднелись две согнутые фигуры, сидевшие за столом. Вместе со старшиной в землянку ворвался ночной холод и болотная слякоть, было видно, как в открытую настежь дверь заползает белесый туман и, растекаясь по полу, быстро приближается к брезенту. Один из немцев поднял от стола голову, повернулся в сторону дверей.

— Курт? — раздался голос из-за брезента.

И тогда старшина нажал спусковой крючок. Не жалея патронов, он стрелял до тех пор, пока не повалились со стульев на пол обе фигуры и не разлетелось вдребезги стекло лампы. Он уже опустил было ствол, как вдруг сработало появившееся у него на войне обостренное ощущение приближающейся опасности. Вскидывая снова автомат, он мгновенно шагнул в сторону.

Инстинкт самосохранения не подвел его и на сей раз: из-за брезента, из угла землянки, прямо с пола брызнула автоматная очередь. Пули ударили как раз в то место, где он только что стоял, а несколько из них даже зацепили его плечо. Но прежде чем старшина почувствовал боль, он уже стрелял на звук чужой очереди. Он слышал, как его пули впивались в деревянную обшивку стен землянки, как рикошетили они от встречающихся на их пути металлических предметов, как трещало и звенело разлетающееся во все стороны стекло. Он стрелял до тех пор, пока не опустел диск. И тогда, перезарядив автомат и включив электрический фонарь, он, держась левой рукой за стену, а в правой сжимая оружие, медленно двинулся к брезентовому пологу.

Отбросив его в сторону, он увидел длинный, грубо сколоченный из досок стол, сплошь заставленный электро- и радиоаппаратурой, большой пульт управления со множеством датчиков и контрольных лампочек. У самых его ног лежали два немца. В углу землянки — приземистая печка-буржуйка с выведенной наружу жестяной коленчатой трубой, на которой разогревалось несколько котелков с супом и банок с консервами. Перед печкой, выронив из рук автомат, валялся и третий немец, тот, что открыл ответный огонь.

Опустившись на табурет и пристроив на столе фонарь, старшина осмотрел плечо. Рана оказалась не очень опасной. Сделав одной рукой кое-как перевязку, старшина поднялся с табурета и едва не упал. Голова кружилась, перед глазами плыли черные и багровые круги, к горлу подступала тошнота.

Ему захотелось снова сесть на табурет, придвинуться поближе к огню, протянуть к печке свои который день мокрые сапоги и хоть немного посидеть в тишине и тепле, не прислушиваясь к каждому раздавшемуся рядом звуку. Но нельзя! Кто знает, что творится вокруг на болотах и кого могла привлечь к этой землянке стрельба. А поэтому скорей отсюда!

Стиснув зубы, он проковылял через землянку к двери, прикрыл ее за собой и спустился с пригорка. На берегу, откуда по подводной тропе лежал прямой путь к роднику, остановился. Кладка начиналась метрах в тридцати от берега, и в мелкой прибрежной воде под ярким лунным светом виднелся лежащий на дне ствол толстого дерева, который своим вторым концом выводил прямо к настилу тропы. Между началом дерева и берегом три-четыре метра свободной воды, а в нее кем-то брошено три больших камня-валуна, по которым можно было, не замочив даже сапог, пройти к стволу дерева. Старшина скривил губы. «Что, швабы, дураков ищете? Сами добираетесь до настила на плоту, а другим предлагаете эти камни и дерево?..»

09-04

Он пошел прямо через заводь, медленно и осторожно, ощупывая перед собой дно, и приблизился к подводной тропе. Но не смог даже поднять ногу, чтобы ступить на нее. Пришлось лечь на край настила грудью и, кусая от боли в кровь губы, попеременно забрасывать на мостки ноги. Отдышавшись, он поднялся. Медленно, делая остановки через каждый десяток шагов, двинулся к роднику. Выбравшись из болота, он упал в ближайших кустах на мох и долго лежал лицом вниз, надеясь хоть немного притупить рвущую плечо и бедро острую боль.

В этих кустах и застал его рассвет. И хотя боль нисколько не утихла, а, наоборот, бушевала уже во всем теле и порой затемняла сознание, старшина пополз. Он был не в состоянии привстать, но твердо знал одно: родник и болотные островки — это смерть, надо уйти от них как можно дальше. Не выпуская из рук автомата, обливаясь потом и оставляя за собой кровавый след, метр за метром пополз от берега в лес. Вскоре он потерял сознание, а когда открыл глаза, солнце было над головой. И снова, хрипя и ругаясь, дыша, как загнанная лошадь, упорно полз вперед. Он уже не отдавал себе отчета, зачем и в какую сторону ему надо ползти, но понимал: стоит смириться, целиком отдаться во власть боли — и это конец. Теперь он часто терял сознание, но, как только приходил в себя, продолжал ползти.

Тащить автомат ему стало не под силу. Оставив его, он пополз с пистолетом в руках. Перед глазами плыл густой туман, он даже не видел, куда ползет. Потеряв в очередной раз сознание и очнувшись, он понял, что уже вечер. Забившись под густой раскидистый куст, в полубреду, поминутно впадая в беспамятство, но не выпуская из рук пистолета, он провел здесь всю ночь. А с первыми лучами солнца пополз снова. У него хватило сил только выбраться из-под нависающих над ним ветвей, проползти несколько метров в сторону соседней сосны. И тут, посреди маленькой поляны, на склоне небольшого пригорка, он затих. Тщетно пытался он напрячь сильное когда-то тело, тщетно старался напряжением воли хотя бы ослабить овладевшую всем его существом боль. «Вперед, казаче, вперед,— стучало в его воспаленном мозгу,— ползи, пластун, ползи. Смерть рядом, но разве впервой тебе побеждать ее? И потому вперед, казаче, вперед». Обессилевшему, в полузабытьи, ему казалось, что он еще продолжает двигаться, но его пальцы лишь царапали траву и загребали пыль, а здоровая нога, которой он все пытался оттолкнуться от земли, только слабо вздрагивала. В один из моментов прояснения сознания ему показалось, будто он слышит чьи-то голоса, будто впереди, возле высокой сосны, мелькнула фигура с немецким автоматом! Швабы! Собрав последние силы, он поднял руку с пистолетом, попытался нажать на спусковой крючок. Но чья-то нога в тяжелом кирзовом сапоге больно наступила на запястье, чьи-то сильные руки вырвали из пальцев пистолет. И, теряя от этой новой боли сознание, он еще некоторое время, словно во сне, слышал вокруг себя голоса.

— Наверное, полицай... Сколько их сейчас по лесам да болотам прячется...

— А вдруг птица поважнее? Недаром уже дохлый за пистолет хватался. Такой должен много интересного знать. А коли заслужил — его и без нас к стенке поставят...

Очнулся он в госпитале, где провалялся после операций почти два месяца. Боясь снова очутиться в чужой части, он, не долечившись, в одну из ночей вылез в окно и отправился на поиски родной казачьей дивизии, благо предварительно списался с семьями друзей-пластунов и приблизительно знал, где искать своих. В рядах кубанцев он и воевал до последних дней войны, пройдя с пластунами дорогами Польши, Германии, Чехословакии и закончив войну под Прагой. За бои в Германии он получил третью Славу и звание младшего лейтенанта, а при демобилизации — лейтенанта.

Прошедший через сотни смертей, он остался жив. И спустя три с лишним десятилетия все реже и реже возвращался в воспоминаниях к тем давно минувшим военным годам. А вот сейчас сама судьба заставила его снова окунуться и заново пережить в памяти несколько боевых суток, после которых у него до сих пор перед непогодой ноет кость задетого штыком бедра и не совсем слушается плечо...

К приземлившемуся вертолету сразу подкатил армейский «газик»; высокий молодой шофер распахнул дверцы.

— Прошу.

— В военкомат,— приказал ему сопровождающий старшину мужчина.

И тут молчавший всю дорогу пластун впервые подал голос:

— А скажи, хлопче, магазин поблизости есть?

— Так точно. И продовольственный и промтоварный. Вас какой интересует?

— Самый нужный,— усмехнулся бывший старшина и пояснил: — Может, встречу кого из своих старых фронтовых дружков, так негоже приходить с пустыми руками. А из дому захватить некогда было. Все понял, хлопче?

— Так точно.

— Вначале в военкомат, затем — остальное,— обращаясь к шоферу, сухо произнес сопровождающий.

И тут же удивился происшедшей с его попутчиком перемене. Молчаливый добродушный старик, спокойно дремавший рядом с ним всю дорогу, моментально преобразился. На его лице не осталось ни добродушия, ни следов усталости, оно все напряглось и словно помолодело, на нем четче обозначились скулы, резче выделились желваки, а пристальный, немигающий взгляд прищуренных глаз был настолько тяжел и пронизывающ, что сопровождающий тотчас же отвел глаза.

— В магазин,— медленно и глухо сказал бывший старшина.

И сопровождающий, отвернувшись к боковому стеклу, не стал возражать.

Настроение у сержанта было превосходное. Его группе дали на отдых тринадцать часов, и за это время они успели не только отдохнуть и выспаться, но даже побриться, привести в порядок и высушить свое изрядно потрепавшееся и промокшее обмундирование и обувь. Но полчаса назад этому раю на болотном островке пришел конец. Согласно полученной радиограмме группе требовалось выступить в указанный ей район, осмотреть по пути одну подозрительную лесную поляну, на которой, по косвенным признакам, должна находиться ракетная батарея «противника», и в условленном месте соединиться со своим взводом.

Как он и обещал подрывнику, во время радиосеанса сержант сообщил в штаб о найденной группой землянке, о находящейся в ней системе дистанционного подрыва узлов минных заграждений. В ответ был получен приказ: оставить для охраны островка двух человек, а с остальными продолжать выполнение боевой задачи.

Сержант поправил на плечах лямки рюкзака, устроил поудобнее на груди автомат.

— Группа, за мной.

Он первым спустился к берегу, направился к месту, где они оставили плот. Но на полпути остановился. Всего в нескольких шагах в лучах заходящего солнца блестели в воде три камня-валуна, ведущие прямо к положенному на дно болота стволу дерева. Тому самому, что своим противоположным концом выводило к подводной тропе. Этот путь был намного короче и легче, чем утреннее плавание на плоту. И сержант свернул к камням, на мгновение остановился, примериваясь, как удобнее прыгнуть на ближний. Перед ним искрилась под лучами солнца мелкая рябь воды, ленивый неподвижный покой висел над островком и болотом, а камни словно сами приглашали ступить на них. На плечо ему легла рука минера-подрывника.

— Не спешите, товарищ сержант. Береженого и бог бережет...

Сержант уступил минеру место, рассеянно стал следить за его действиями у камня. Вот минер неподвижно замер с миноискателем в руках, повернул к нему встревоженное лицо.

— Товарищ сержант, все камни заминированы. Наступил — и играй отходную. Уверен, что фугасы поставлены на неизвлекаемость, так что рвать их надо на месте.

— На берег,— скомандовал минеру сержант.— И без тебя будет кому заняться этими подарками.

Он с сожалением взглянул на свои высушенные и густо смазанные ваксой сапоги, на очищенные от грязи штанины маскхалата.

— К плоту,— приказал он выжидающе смотрящим на него разведчикам.— Идти за мной только след в след, а впереди пойдет минер...

— Разрешите, товарищ генерал?

— Я вас слушаю.

Генерал, сидящий в тени военкоматовской курилки с сигаретой в руках, поднял голову, глянул на стоящего против него начальника райвоенкомата.

— На территории округа сейчас идут большие маневры, в том числе и в нашем районе. Полчаса назад в штаб одного из подразделений поступила радиограмма от группы, действующей в болотах недалеко от участка проводимого нами разминирования. На одном из болотных островков группой обнаружена немецкая землянка с минно-взрывной и радиотехнической аппаратурой — частично она в рабочем состоянии. Может, эта землянка и есть тот пункт управления узлом заграждений, который так необходим саперам?

Генерал швырнул в закопанную посреди курилки бочку с водой окурок, протянул к майору руку.

— Карту. И садись, чего стоишь.

Майор присел на скамейку рядом с генералом, разложил на коленях карту, указал карандашом точку на ней.

— Десантники дали точные координаты островка, на котором находятся сами и обнаруженная ими землянка. Может быть, это как раз то место, что вам указал раненый партизан из отрядной разведки?

— Возможно. Он говорил тогда о роднике среди болот и нескольких островках, к которым вела от него подводная тропа. Даже указал это место на моей карте. Но прошло столько лет...

Генерал замолчал, майор снова сложил карту, сунул ее в планшетку.

— Товарищ генерал, сейчас на тот островок вылетает вертолет. Он доставит группу саперов. Я приказал выделить одно место для вас. Если хотите, конечно...

Генерал пожал плечами.

— Зачем это, майор? Толку от меня при разминировании никакого, любой знающий дело сапер принесет пользы гораздо больше. Ну а праздным любопытством я давно не страдаю. Так что отправляйте вертолет без меня.

— Слушаюсь.

Майор встал, козырнул и четким строевым шагом покинул курилку...

Генерал сказал военкому не всю правду, была еще одна причина, и, пожалуй, самая главная, почему он не хотел покидать двор военкомата. Именно сюда должен был с минуты на минуту прибыть бывший старшина.

И он дождался. К высоким железным воротам военкомата подкатил защитного цвета «газик», из него выскочил высокий, спортивного склада мужчина, помог спуститься на землю коренастому человеку с полиэтиленовым пакетом в руке. Рассмотреть их лица не было возможности из-за высокой стены аккуратно подстриженного кустарника. Но знакома, слишком знакома была генералу эта невысокая фигура. Когда оба приехавших прошли в калитку и двинулись по дорожке к дверям военкомата, генерал встал и с тревожно забившимся сердцем шагнул им навстречу.

Он не ошибся, один из приехавших был его бывший старшина. Такой же плотно сбитый, с широкими покатыми плечами, с немного искривленными, как у кавалеристов, ногами. Те же чуть прищуренные, слегка настороженные, немигающие глаза. Но согнулась под грузом прошедших лет спина бывшего пластуна, поседели волосы и усы, слегка волочилась по земле нога.

Увидев шагнувшего к нему из аллейки человека, бывший старшина остановился. В полиэтиленовом пакете чуть звякнули две бутылки. Какие-то доли секунды его лицо было неподвижно и бесстрастно, но затем что-то дрогнуло в нем, широко открылись и словно оттаяли его глаза, напряглись и застыли желваки на скулах. И генерал почувствовал, что бывший старшина узнал его. И все заранее приготовленные для встречи слова вылетели из памяти. Он сразу понял главное: прежде чем взгляд пластуна скользнет по его широким погонам, по Золотой Звезде Героя, он должен сделать все, чтобы разница в их теперешнем положении не смогла помешать сердечности и откровенности.

И он первым сделал к бывшему старшине шаг, крепко обнял за плечи, прижался щекой к его жестким усам. Почувствовал, как оборвалось что-то в груди, как судорожно дернулся на шее кадык, как пересохло во рту. И как затем предательски дрогнул голос.

— Здравствуй, пластун...

 

Всполохи над Андами

Пассажиры, летевшие в машине авиакомпании «Экуаториана», с облегчением вздохнули, когда наконец зажглось световое табло, предложившее пристегнуть привязные ремни. Все-таки столько часов провели в воздухе, прежде чем попали из Мехико в Южную Америку. Мы прильнули к иллюминаторам, надеясь с высоты полюбоваться панорамой столицы Эквадора. Увы, плотная пелена темных грозовых облаков начисто скрыла землю. Самолет сделал один круг, второй, но видимость не улучшалась.

Экскурсия в поднебесье

Пассажиры стали заметно нервничать. Чтобы успокоить их, по бортовому радио обратился командир корабля:

— Уважаемые сеньоры! Поскольку по метеорологическим причинам посадка временно откладывается, мы с вами совершим увлекательную воздушную экскурсию над вершинами эквадорских Анд. Этому метеоусловия не помешают: Анды настолько высоки, что ни одна туча не в состоянии их закрыть.

Последовал крутой вираж, и машина начала быстро набирать высоту. Тучи остались где-то внизу. На фоне кристально голубого неба ярко засверкало солнце. В его лучах слева отчетливо выделялась многоглавая шапка Ильинисаса. Некогда грозный вулкан сегодня мирно дремлет под толстым слоем льда и снега. Не исключено, утверждают ученые, что он пробудится вновь. Весь вопрос в том, когда это произойдет: то ли через месяц-другой, то ли лет эдак через двести-триста. Зато соседний, гораздо скромнее по размерам вулкан Сангай, ни на минуту не переставая, дымит, словно гигантская фабричная труба. Говорят, он самый активный среди всех действующих вулканов. Несколькими днями спустя, когда мы прогуливались по вечерним улочкам близлежащего города Риобамба, небо вокруг Сангая полыхало розовыми зарницами — это были отблески языков пламени, вырывающихся из кратера. А когда Сангай расходится не на шутку, то вулканический пепел покрывает ковром городские мостовые и крыши домов. Однако жители Риобамбы, да и всего Эквадора, больше всего гордятся погасшим вулканом Чимборасо, величественный снежный купол которого возвышается на 6262 метра над уровнем моря.

Вообще Эквадор удивительная страна. Занимая сравнительно небольшую площадь, она сумела вобрать в себя все многообразие земного ландшафта и климата: горные хребты соседствуют здесь с болотистой сельвой, а вечные ледники Анд лежат над выжженным тропическим солнцем полупустынным побережьем Тихого океана.

Совершив над Чимборасо круг почета, наш самолет ложится на обратный курс. После серии рискованных маневров между скалистыми вершинами ему на сей раз удается все-таки приземлиться, хотя из-за густого тумана не видно ни Кито, ни самого аэропорта. Единственное, что мелькнуло в иллюминаторе сквозь молочную пелену, так это посадочная полоса. Можно было лишь удивляться мастерству пилотов, сумевших безукоризненно посадить огромную машину в столь сложной обстановке.

— Эквадорские летчики — народ опытный,— не без гордости заметил встретивший нас в аэропорту известный журналист Умберто Перес.— Кито лежит в узкой горной ложбине на высоте почти трех тысяч метров над уровнем моря. Туманы тут застаиваются подолгу, поэтому нашим пилотам к плохим метеоусловиям не привыкать.

На следующее утро стук в дверь разбудил нас ни свет ни заря. На пороге стоял Умберто.

— Знаю, что устали после дальней дороги. Но если хотите увидеть как следует город, то лучше сделать это сейчас, пока солнце еще не затянуло тучами.

Одному из авторов этого очерка довелось побывать в Эквадоре семь лет назад. В то время на столице республики Кито лежал налет провинциальности. По утрам в номера гостиницы доносилось громкое пение петухов. На газонах мирно паслись коровы и ослики. Редкие машины не мешали прохожим пересекать улицы, где им заблагорассудится. Город был застроен в основном одно-двухэтажными домами, а в центре обособленно стояли старинные здания — дворцы, церкви и монастыри.

Теперь Кито трудно узнать. Он не просто стал более оживленным, а буквально задыхается от нескончаемого потока транспорта. В первое же утро из свежего номера газеты «Универсо» узнаем, что сейчас это проблема номер один: пешеходам стало рискованно ходить даже по тротуарам, так как водители сплошь и рядом используют их для парковки. И это при том, что для разгрузки главной улицы имени 10 августа, протянувшейся через весь город более чем на 30 километров, проложены параллельные магистрали, сооружены десятки тоннелей и эстакад. Преобразился и архитектурный облик города: построено много ультрасовременных высотных домов из стекла и бетона. Причем характерно, что их контуры не повторяют друг друга, а сами здания не заслоняют окружающий живописный горный пейзаж. Более того, на фоне гигантского вулкана Пичинча они кажутся чуть ли не игрушечными. И тут немалая заслуга местных зодчих, сумевших вписать большой город в природу, не подавляя ее. Не случайно решением ЮНЕСКО эквадорская столица объявлена «культурным достоянием всего человечества». — Правда, еще около пяти столетий тому назад к нам вторглась непрошеной гостьей испанская цивилизация,— поясняет Умберто.— Будучи жестокими и чаще всего невежественными людьми, конкистадоры пытались втоптать в грязь все наше богатое культурное достояние, уничтожить дорогие нашему сердцу святыни, а свободолюбивые индейские племена поставить на колени. Теперь, оглядываясь назад, мы можем с гордостью заявить, что по-настоящему покорить нас испанцам так никогда и не удалось.

Незабытое коварство

У эквадорцев долгая и богатая история. Она еще плохо изучена, но даже то, что известно, свидетельствует о многом. В Национальном археологическом музее нам показали каменные секиры, изготовленные около 40 тысяч лет назад, и филигранные золотые украшения двухтысячелетней давности, сделанные искусными руками людей древней народности киту (кстати, отсюда — название столицы).

В музее бросился в глаза портрет, принадлежащий кисти выдающегося эквадорского художника Освальдо Гуаясамина. На портрете — мужественный облик древнего индейского властелина, увенчанного золотой короной тончайшей работы.

— Это Атауальпа, последний верховный инка империи Кито перед нашествием конкистадоров,— рассказывает Умберто.— Он был великий человек, и легенды о нем до сих пор слагают в народе.

Когда испанские конкистадоры во главе с Писарро обманом захватили Атауальпу в плен, инка предложил за себя выкуп. Он обещал наполнить целую комнату золотом и две — серебром, лишь бы его отпустили на свободу. Писарро охотно согласился. И потянулись со всей империи посланцы, по собственной воле отдавая свои богатства ради спасения глубоко почитаемого вождя.

К началу 1533 года нужное количество драгоценных металлов было собрано. Однако напрасно индейцы ждали освобождения верховного инки, с чьим именем они связали само понятие свободы и независимости. Писарро еще раз проявил свое вероломство, распорядившись заживо сжечь узника на костре и лишь в последнюю минуту заменив меру наказания виселицей.

Народная скорбь по Атауальпе была безграничной.

— А вслед за скорбью,— продолжал Умберто,— родилась ненависть к поработителям, решимость возвратить попранное человеческое достоинство. Индейские восстания на территории Эквадора вспыхивали одно за другим. После многовековой борьбы с колонизаторами жители Кито впервые на Латиноамериканском континенте подняли 10 августа 1809 года на центральной площади города знамя независимости.

Дух 10 августа сохранился в этом свободолюбивом народе по сей день. Взять хотя бы такую характерную деталь из жизни городской бедноты. Таксист Роберто Санчес на своем потрепанном «вольво» лихо возил нас по залитым тропическим солнцем роскошным авенидам Гуаякиля, на все лады расхваливая достопримечательности крупнейшего экономического центра республики. Но вот мы поднялись на зеленый холм у реки Гуаяс, густо застроенный неказистыми домишками, где на немощеных грязных улочках маленькие оборвыши рылись в отбросах. Казалось, хвастаться тут было нечем. А Роберто с неподдельной гордостью в голосе воскликнул:

— И все же теперь все это наше!

И пояснил, что здесь, на частной земле, бездомные рабочие несколько лет назад всего за одну ночь соорудили жилища для своих семей. При этом они находчиво использовали законы республики, согласно которым нельзя силой сгонять с участка семью, имеющую на нем свой единственный очаг.

— Эти люди, назвавшие свой поселок «Свободная Куба», показали, как они сильны, когда выступают все вместе. Ведь угроз в их адрес раздавалось сколько угодно, провокаций тоже не перечесть, но бедняки все же сумели удержать в своих руках завоеванное! — При этом Роберто взметнул вверх сжатый кулак, а на его лице не осталось и следа от маски бесстрастного гида.

Дорожная мозаика

Прежде чем попасть в глубь страны, мы изрядно поколесили по окрестностям Кито. Главная ее магистраль как-то незаметно переходит в обычную улочку со старинными строениями под коричневыми крышами. Это городок Котокольяс, один из древнейших в здешних краях. Не потому ли жизнь тут словно замерла? На улицах никого: сегодня воскресенье. Но вот мы въезжаем на квадратную «пласа майор» — главную площадь, непременный атрибут всех латиноамериканских населенных пунктов, на которой обязательно стоит собор. Вон он высится в гордом одиночестве, устремив к небу острые шпили. Зато на противоположной стороне площади возле ничем не примечательного двухэтажного здания полно народу, царит прямо-таки праздничное настроение. Правда, одежда у людей самая что ни на есть будничная, причем сразу видно, что это отнюдь не праздные зеваки. У одних в руках молотки, у других — носилки, у третьих — метлы. А на лесах расположились маляры, усердно покрывающие поблекшие от времени стены оранжевой краской.

— Что делаем? — переспросил мужчина в перепачканной спецовке, устроивший маленький перекур,— Наш клуб приводим в порядок. Ради общественного дела не жалко выходной потратить. Видите, даже на воскресную мессу по такому случаю никто не пошел. Ведь клуб для нас значит не меньше. У меня самого семеро детей, у других и побольше бывает. Где прикажете им кино смотреть? Да и мы часто сюда по вечерам приходим потолковать о житье-бытье. Не в церкви же нам свои рабочие проблемы обсуждать...

Возможность иметь в каждом городе коммунальные клубы, или, как их еще здесь называют, народные дома,— одно из немаловажных социальных завоеваний простых эквадорцев. А поскольку средств на ремонт таких клубов в скудной муниципальной казне, как правило, не находится, жители сами изыскивают выход из положения, сбрасываясь по трудовой копейке и засучивая рукава.

Позади остались последние городские постройки. За окнами автомобиля замелькали кофейные плантации и картофельные поля. На одном из песчаных косогоров привлекают наше внимание что-то оживленно обсуждающие крестьяне с мотыгами в руках. Выяснилось, что обитатели близлежащих хижин на свой страх и риск задумали возделать много лет пустовавший участок. Однако возник спор из-за границ раздела между семьями.

— Общий язык они в конце концов найдут,— размышляет вслух журналист Марсело Севальос, который вызвался сопровождать нас в поездке по стране.— Хуже, если объявится собственник участка. Уж он-то не остановится ни перед чем, чтобы согнать крестьян с этой земли, даже если ему самому она и не нужна...

Вскоре на горизонте появляется поселок с романтическим и вместе с тем не лишенным претенциозности названием Митад-дель-мундо, что в переводе означает «средина мира».

— Как, вы еще не были в Митад-дель-мундо? — в первый же день по прибытии в Эквадор с недоумением спрашивали нас, поскольку эквадорцы считают своим первым долгом свозить зарубежного гостя именно туда.

Назван так поселок потому, что расположен на самой линии экватора, от которого, кстати, происходит и само название страны. Раньше здесь, на нулевой параллели, стоял неброский обелиск, привлекавший туристов разве лишь тем, что точно отмечал линию экватора. Обычно они становились одной ногой в северное полушарие, другой — в южное, а шустрые уличные фотографы запечатлевали «исторический» момент.

Два года назад обелиск перенесли подальше в горы, а на этом бойком месте сооружают его монументальную копию: посетители смогут пройти внутрь «разрезанного» пополам условной линией экватора семиэтажного постамента, где будет работать музей Земли. Затем лифт доставит желающих на 25-метровую высоту. Там на просторной обзорной площадке уже установлен каменный глобус весом в четыре тонны и диаметром в четыре с половиной метра. Причем касается он основания не в привычной для нас манере — Южным полюсом, а лежа на боку. Это сделано, чтобы уже издали хорошо были видны оба полюса и экватор.