Журнал «Вокруг Света» №07 за 1979 год

Вокруг Света

 

«Наши» дожди над Севаном

В иллюминаторах вертолета качалась и плыла вершина древнего вулкана Ератумбер — мерзлая черная трава, пятна слежавшегося снега, выходы лавы в скользкой корке льда.

— Что-то не видно ваших генераторов, — проворчал Копченов, припадая к стеклу.

— Никуда не денутся, — успокоил его Петров, начальник отряда. — Разве что ветром поваляло...

Шел к концу март. В долинах уже распустились весенние цветы, а здесь прочно удерживалась зима. Но метеорологов это не могло остановить: настало время профилактики аэрозольных генераторов, стоявших на вершинах Гегамского хребта. С помощью этих установок вызываются осадки из облаков, которые формируются над хребтом.

За зиму иногда случалось, что ветер обрывал тонкие тросики растяжек. Снег залеплял спиральные бороздки пироэлементов, струйки воды выводили из строя детали радиосхемы.

На весеннюю профилактику отправлялись, как правило, всем отрядом. На этот раз летел и Виктор Михайлович Копченов, заместитель начальника экспедиции. Отряд Александра Петрова был лишь одним звеном большой Севанской экспедиции Института прикладной геофизики.

Вертолет наконец приземлился. В распахнувшийся люк потянуло морозным озоном. Галина Кошелева поежилась и поплотнее запахнула ворот своей нейлоновой, на рыбьем меху, курточки. Стоило бы одеться потеплее. Ну да ее работа — в вертолете...

Неуклюже ступая «необкатанными» полярными унтами, первыми к выходу прошли Копченов и Петров, чем-то похожие на дрессированных медведей в стоявших колом летных меховых костюмах. Вслед за ними, смешно косолапя, протопала Люба Григорьева — кто-то одел ее в растоптанные валенки с чужой ноги, ватные брюки, подпоясанные чуть ли не у подбородка, и в телогрейку. Последним, лязгая подкованными кирзовыми, сапогами, вышел Петя Канчоян, одетый в легкое пальто.

— Ты б еще в майке полетел, — развеселился, глядя на него, бортмеханик.

— Да мы за полчаса управимся, — весело отозвался Канчоян.

Снова заработал включенный двигатель вертолета, зашелестел, раскручиваясь, винт. Галина начала готовить прибор. Черный ящичек, от которого отходил гибкий шланг с металлическим наконечником, назывался заборником ядер кристаллизации и по-настоящему был еще экспериментальной моделью, проходившей испытания. И требовал поэтому гораздо большего внимания и аккуратности, чем прежние серийные приборы. Когда пронзительный звонок отметил заданную высоту, Галина вставила в цилиндрическую кассету белый кружочек фильтра и закрепила в открытом иллюминаторе наконечник заборного шланга. Теперь ей оставалось только включить смонтированный в черном ящичке миниатюрный вентилятор, который всасывал забортный воздух. В порах фильтра при этом должны были застревать микроскопические твердые частицы, носящиеся в атмосфере, — ядра кристаллизации, обладающие свойством замораживать на себе переохлажденные облачные капли. Позже, в лаборатории, их будут исследовать под микроскопом.

Галина щелкнула тумблером по сигналу бортмеханика. Затем взглянула на часы и засекла время — на забор пробы отводилось ровно двадцать четыре минуты.

...Вертолет уже снова шел к вулкану Ератумбер на посадку. Гаглина, смотревшая в иллюминатор, видела, как приближается вершина и увеличиваются стоящие на ней четыре черные фигурки — Петров, Копченов, Люба, Канчоян...

И вдруг отпрянула назад — так неожиданно и хлестко ударил ветер потоком колкого сухого снега. Белая мгла забушевала за иллюминатором.

Вырвавшись из пурги и оглядевшись, летчики в один голос чертыхнулись — над Гегамским хребтом безмятежно сияло чистейшее небо. Горы, четкие, как на гравюре, просматривались до горизонта. Лишь на вершине Ератумбера, словно огромная папаха, плотно сидела белая взлохмаченная туча. Снежный буран, не предусмотренный прогнозом, закрыл подходы к Ератумберу, опередив пилотов всего на несколько минут.

Главная цель Севанской экспедиции — «изыскание возможности искусственного увеличения осадков в бассейне озера Севан». Потому что Севан, уникальный высокогорный бассейн и основной источник орошения засушливых, но плодороднейших земель Араратской долины, потерял уже миллиарды кубометров воды из своего запаса...

В начале нашего века землепашцы сорока семи деревень уполномочили своего земляка инженера Манасеряна ходатайствовать перед инспектором водного хозяйства Кавказа об увеличении стока реки Раздан, единственной реки, вытекающей из Севана и бегущей по Араратской долине.

В основе предложения Манасеряна лежал арифметический расчет. Озеро ежегодно получало из 28 рек и речек, впадающих в него, и в виде осадков около 1 миллиарда 300 миллионов кубических метров воды. А отдавало — в реку Раздан и на подземный сток — только 100 миллионов кубических метров. Остальное испарялось, улетучивалось в атмосферу, тогда как этой воды с лихвой хватило бы на орошение многих тысяч гектаров засушливых земель.

Но как взять ее, эту воду? Манасерян предложил: уменьшить площадь испарения, то есть сократить водную поверхность озера. Для этого нужно резко увеличить сброс воды в Раздан и использовать эту воду, для орошения и производства электроэнергии.

С этим проектом инженер Манасерян безрезультатно околачивал пороги в разных присутствиях от Эривани и Тифлиса, до Петербурга и Москвы. Он даже выпустил брошюру «Испаряющиеся миллиарды и инертность русского капитала», но это не помогло. Манасеряна принимали с нескрываемой иронией, как фантазера, оторвавшегося от реальности.

О «варианте Манасеряна» вспомнили после революции, в начале 30-х годов. Правительство республики приняло нелегкое решение об увеличении сброса севанских вод до 1 миллиарда 25 миллионов кубических метров, об орошении этими водами 130 тысяч гектаров засушливых земель в Араратской долине и о строительстве на реке Раздан каскада гидроэлектростанций. Пятьдесят лет должно было работать озеро, создавая промышленность молодой республики и развивая ее сельское хозяйство. За эти годы уровень его, сохранявшийся в течение тысячелетий, понизился бы на 50 метров... Можно представить, какова была нужда в воде для орошения и в электрической энергии, если Армения пошла на то, чтобы пожертвовать Севаном!

В 1936 году первая ГЭС Разданского каскада, Канакерская, дала промышленный ток. В 1962 году было закончено строительство последней станции, шестой по счету. К этому времени уровень озера упал на 18 метров. Но основное было сделано: возникла современная промышленность Армении. На каменистых берегах Раздана выросли новые города — Севан, Раздан, Чаренцаван, Абовян. Неузнаваемо зазеленела знойная Араратская долина.

Вставшая на ноги республика искала и создавала новые источники энергии — строился новый каскад ГЭС на реке Воротан, строились тепловые и атомная электростанции, делились электричеством братские республики. Нашлись и новые возможности для орошения — водохранилища, водонасосные станции, подземные воды. И у Севана появилась возможность частично восстановить свой водный запас. Озеро могло и должно было остаться — пусть не в былом великолепии, но все еще прекрасным водоемом, чудом природы, символом национальной гордости.

«Севанская проблема» сегодня заключается в том, чтобы напоить озеро. Уже построен и вот-вот начнет работать 49-километровый тоннель, пробитый в толщах Варденисского хребта, который будет перебрасывать в Севан воды реки Арпы. Разрабатываются проекты, по которым на помощь Севану придут реки Гергер, Воротан и Гетик.

«Кроме того, — пишет начальник Управления гидрометеослужбы Армянской ССР С. В. Шагинян, — на Севане проводятся опыты по искусственному увеличению количества выпадающих на акваторию озера атмосферных осадков путем активного воздействия на облака». Стоит, видимо, уточнить: не на одну лишь акваторию, а на всю площадь водосборного бассейна — на песчаные, галечные и скалистые берега, на лесистые и безлесные склоны окрестных хребтов. Осадки, выпавшие в зоне водосбора, так или иначе попадут в озеро. Только сначала исследователям нужно разобраться в сложнейшем небесном хозяйстве региона и отыскать в нем облака, которые, как сказано в программе экспедиции, «целесообразно подвергнуть воздействию». Ну а потом придется научиться быстро и безошибочно «ловить» их и «выжимать», словно пропитанную влагой губку.

На южном берегу Севана, на мысе Норатус, базируется радиолокационный отряд экспедиции.

...В тяжеловесном толстостенном корпусе локатора обычно темно и тихо, как в бронированном сейфе. Войдя со света и захлопнув дверь, нужно остановиться у порога и подождать, пока во тьме смутно проявятся мерцающие пятна — шкалы приборов и сигнальные глазки. Над головой, на крыше, еле слышно подвывает двигатель, вращающий тяжелую антенну. Закипающим чайником шумит и пофыркивает вентилятор. Время от времени два-три раза подряд стукнет затвором фоторегистратор, фиксируя на плёнке облака, причудливыми пятнами светящиеся на экране ИКО (индикатора кругового обзора). Прошелестит страница в журнале наблюдений, прошуршит карандаш, оставив короткую запись.

Журнал ведет обычно кто-нибудь из техников — Нина Ягодкинаили Людмила Щербинина. А за пультом пощелкивает тумблерами Людмила Воронина, руководитель группы Норатусского локатора, или начальник радиолокационного отряда Вадим Прилепов. Редко кто-нибудь скажет слово вполголоса, просто так, ни о чем. Ни вопросов, ни указании, каждый прекрасно знает свое дело и делает его почти автоматически. В дни обычных наблюдений время тянется необычайно медленно.

...Облака утром — облака в полдень — облака вечером. Облака на востоке, юге, севере и западе. И нужно их распределить как в картотеке: слоистые в одну ячейку, кучевые — в другую, дождящие — в третью, грозовые — в четвертую, градоносные — в пятую... И на каждое облако заполнить «анкету»: угол, азимут, расстояние и направление, координаты крупнокапельной зоны, ее размеры, место в облаке, степень насыщенности переохлажденной водой и ледяными кристаллами... Ничего не поделаешь, статистика — основа всех наук, в том числе и метеорологии.

Зато в дни рабочей погоды, когда идет воздействие, в кабине локатора не протолкнешься — чуть не половина штаба экспедиции толпится возле пульта, вглядываясь в фосфоресцирующий экран и обсуждая достоинства облака, облюбованного для воздействия. В такие дни все привычные звуки заглушаются возбужденными голосами.

— Слушай команду! Азимут!.. Угол!.. Взрыватель!.. Огонь! — И через несколько секунд эхо доносит гулкие хлопки разрывов.

Проходит пять минут, пятнадцать, двадцать — и цель обстрела, крупнокапельная зона облака (плотное ярко-белое пятно на экране ИКО), утрачивает резкость очертаний и расползается сереющими клочьями, как намокшая папиросная бумага. И если облако, засеянное реагентом, дрейфует где-нибудь поблизости, то по крыше локатора начинает постукивать дождь.

На сто процентов мы, конечно, не уверены, что эти капли — результат воздействия. Может быть, просто совпадение, и льет не «наш», а случайный дождь. Но хочется думать, что «наш».

Со временем исследователи перестанут сомневаться. Будут здесь лить «их» дожди и сыпать «их» снегопады — и они будут точно знать, где осадки рукотворные и где естественные, льющие сами по себе, где могут быть случайности и совпадения и где их быть не должно.

Будут знать, потому что обязаны выяснить все, что можно, о. здешних осадках до того, как приступят к своему многолетнему эксперименту. Общие сведения об осадках по наблюдениям метеостанций, разумеется, известны. Но для работы экспедиции нужны подробности. Не об осадках вообще, а о каждом их виде в отдельности — о свирепых буранах в горах и медленных снегопадах над озером, о флегматичных обложных дождях и стремительных коротких ливнях. И потому одной из основных задач отряда радиолокации является «создание архива данных о всех естественных осадках, выпадающих в бассейне озера Севан и прилегающих бассейнах».

Прежде чем начинать творить дожди вручную, нужно выяснить, как их творит природа. Для этого необходимы сведения о «генераторах» дождя и снега — всех видах облаков. Из них, в свою очередь, должно отобрать наиболее «продуктивные», дающие основную долю осадков в бассейне озера.

И наконец еще одна, и тоже очень важная, задача радиолокационного отряда: нащупать в небе над севанским побережьем самые «мокрые» места — участки атмосферы, где орография (горы, ущелья и долины) способствует наиболее частому и интенсивному образованию «продуктивных» облаков. Без этого не обойтись при размещении на побережье средств воздействия — артиллерийских батарей, ракетных установок, аэрозольных генераторов, суперметеотрона.

Две батареи уже заняли позиции — на южном берегу Севана. Это оттуда в дни воздействия стреляют пушки, предоставленные экспедиции Армянской службой борьбы с градом.

Когда грохочут пушки и после выстрелов накрапывает дождь, в настроении и поведении людей вместе с тревожной напряженностью ощущается что-то от праздника, от долгожданного свершения. Кажется, что закончился период длительной подготовки и что теперь наступила главная работа, ради которой эти люди долгими месяцами не бывают дома.

В дни же обычных дежурств у локаторщиков одно-единственное развлечение, оно же средство от прилипчивой сонливости, — выпрыгнуть из кабины локатора и посмотреть, что делается в мире, и занести потом в журнал данные визуальных наблюдений: где облака, какие облака, как развиваются, куда плывут, не собирается ли дождичек, светит ли солнышко, веет ли ветер-ветерок...

Ветер на мысе Норатус веет всегда. Место здесь чистое, высокое, открытое ветрам с суши и с озера. И солнце светит всегда, слепит россыпью прыгающих искр на неоглядном голубом просторе. Метеорологи из года в год считают бессолнечные дни и никак не могут насчитать их больше девятнадцати. Немудрено, что здесь, на мысе Норатус, мы постоянно щуримся от солнца, и лишь поэтому нам иногда бывает трудно разглядеть северный берег, хотя отсюда до него рукой подать — всего восемь с половиной километров.

Тут у озера что-то вроде талии: два мыса тянутся друг к другу от противоположных берегов, деля Севан на Малый и Большой. А под водой эти мысы соединяет скальная гряда — Шоржинский вал. Если бы перекачка озера в долину продолжалась в прежнем темпе и план использования севанских вод, предложенный Манасеряном, осуществился до конца, Большой Севан исчез бы совершенно, а Малый съежился бы в крохотное озерко, и от Норатусского мыса до Артанишского можно было бы пройти посуху напрямик. Но теперь, к счастью, эти два мыса никогда не соединятся. Может быть, со временем даже отодвинутся, если озеро постепенно вернет себе часть утраченного запаса. Но еще долго, выйдя из локатора, метеорологи, привычно щурясь, будут наблюдать одну и ту же картину — тонущий в дымке Артанишский мыс и синеющие над ним два прибрежных хребта — Солнечный и Севанский. А над хребтами, как обычно, будут плыть облака.

Суперметеотрон строится на южном берегу Севана, на всхолмленном плоскогорье, вдали от шоссе, и, чтобы добраться до него, надо преодолеть на машине многокилометровую полосу каменистого грунта, пьяно виляющую по пересеченной местности, ломающуюся капризными зигзагами, целиком состоящую из пробитых грузовиками ухабов и ям. Но на дорогу Алексей Скарбеев, руководитель группы метеотрона, выпускник Казанского авиационного института, не жалуется. Он больше негодует на нехватку времени. Неделями не возвращается на базу экспедиции, предпочитая ночевать на стройплощадке в маленьком домике, предназначенном для пульта и аппаратуры управления метеотроном. А в последний месяц совсем переселился туда. Вместе с ним и два механика, приехавшие из Казани, — специалисты по авиационным двигателям. Работа идет с рассвета до темноты...

Силуэт метеотрона высится на фоне близких, оконтуренных голубоватым снегом вершин Гегамского хребта. Пожалуй, метеотрон можно было бы сравнить с космическим кораблем, если представить корабль, у которого реактивные двигатели расположены перпендикулярно направлению движения, а реактивная струя бьет прямо в небо, так что он, по идее, должен улетать не к звездам, а устремляться в глубь земли.

Первым «метеотроном», как известно, был пожар, образовавший над собой кучево-дождевое облако, — подобные пожары, специально зажигаемые аборигенами для вызывания дождя, неоднократно наблюдали в Африке, в долине Конго, европейские метеорологи. Своеобразным «пожаром» был и метеотрон известного французского «активщика» профессора Дессана. Он состоял из ста форсунок, работавших на жидком топливе и развивавших тепловую мощность в 700 тысяч киловатт.

В метеотроне, который монтируется на Севане, пламя бушует в камерах сгорания шести могучих реактивных двигателей, отлетавших свой век на Ту-104. Сейчас они «прикованы» к земле, расположены шестилучевой звездой на горизонтальной площадке, закреплены на залитых в бетон опорах — каждая пара друг против друга, строго по оси. Шесть реактивных струй, бьющих одновременно в центр шестиугольника, развернуты на 90 градусов по вертикали и слиты воедино в форсажной башне десятиметровой высоты. Проектная мощность вертикального воздушного потока, извергаемого суперметеотроном со скоростью 570 метров в секунду и раскаленного до 1100 градусов, равна 1 миллиону 127 тысячам киловатт. Цифра серьезная, если вспомнить, что это мощность двух довоенных Днепрогэсов. И в то же время незначительная, если учесть, что, по расчетам академика Е. К. Федорова, энергия, затрачиваемая природой на создание кучево-дождевого облака средних размеров, эквивалентна энергии атомной бомбы.

А ученые как раз и собираются творить при помощи метеотрона кучево-дождевые облака и обрушивать на Севан ливневые осадки, и миллионом киловатт тут, разумеется, не обойдешься. И вообще, «эффект метеотрона» возможен лишь благодаря одному из свойств, или, вернее, состояний атмосферы, которое исследователи называют неустойчивой стратификацией. Это означает понятие о равномерном и неуклонном понижении температуры воздуха по мере удаления от земли. Воздух, прогретый у земли солнцем или искусственным источником тепла, приобретает положительную плавучесть и устремляется вверх, проникая во все более холодные и менее плотные слои атмосферы. При этом его плавучесть (или выталкивающая сила — по закону Архимеда) непрерывно увеличивается. А соответственно возрастает и скорость подъема, достигая зачастую нескольких десятков метров в секунду. Так создаются восходящие потоки воздуха, способствующие образованию кучевых облаков и накоплению в них влаги, выпадающей в виде осадков.

Высокоскоростная тысячеградусная реактивная струя суперметеотрона даст таким образом только начальный, хоть и довольно мощный, импульс — прогреет воздух над метеотроном и подтолкнет его к слоям с более низкими температурами. Дальше (точнее, выше) процесс пройдет самостоятельно — за счет «дремлющей» в атмосфере энергии неустойчивости, запас которой колоссален.

...Петров был прав: никуда они не делись, стояли там, где их поставили, — три управляемых по радио аэрозольных генератора и антенна. И выглядели против ожидания вполне прилично.

— По технической единице на брата, — сказал Петров, ставя на землю чемоданчик с инструментом. — Люба, тебе антенна.

За полчаса они проверили радиосхемы блоков управления, подтянули ослабшие кое-где тросовые растяжки, очистили от снега стойки, кронштейны и диски пироэле-ментов. Первым закончил работу Канчоян; он уже закуривал, присев на камень, когда внезапный порыв ветра задул огонек спички. Петя поднял глаза и зажмурился.

На вершину горы Ератумбер в зловещем безмолвии наползало огромное облако, ослепительно белое, бурно растущее и набухающее у основания свинцовой чернотой. От клубящейся облачной массы отрывались лохматые хлопья и проносились над горой, гоня скользящие, жестким холодом обдающие тени.

Метеорологи заторопились, собирая инструменты и напряженно вслушиваясь в посвист ветра, стараясь уловить в нем далекий вертолетный треск, — судя по времени, вертолет уже должен был возвращаться, чтобы снять их с вершины. Вскоре они услышали его и почти тотчас же увидели: Ми-8 на предельной скорости шел к вершине Ератумбера.

Пилоты выжали из двигателя все, и вертолет не опускался, а буквально камнем падал на вершину. Но по горе уже гуляла вихрями поземка и, извиваясь на ветру, ползли щупальца тумана...

Метеорологи стояли тесной кучкой, даже не пытаясь укрыться от осатаневших, хлещущих по лицу снежных зарядов. Что-что, а это они знали достоверно: спрятаться на вершине некуда — нет здесь ни кустика, ни деревца, ни приличной скалы, ни мало-мальски сносной ямы, в которой можно поместиться вчетвером. Сами они выбирали эту вершину, совершенно лысую, чтобы весь снег сметало ветром, чтобы спокойно мог садиться вертолет, не поломав шасси о занесенный снегом камень. И потому теперь не суетились, стояли там, где захватила их метель, — в центре покатой во все стороны площадки. Двое в тяжелых меховых костюмах, Копченов и Петров, как могли прикрывали собой Канчояна и Любу.

Вертолет сделал еще заход, еще — и опять промахнулся. После того как он в четвертый раз прогрохотал в буране и снова не нашел земли, до сих пор молчавший Копченов сказал Петрову:

— Может быть, пойдем? Ты говорил, здесь где-то есть метеостанция.

— Есть. Километров пять. Но это ведь по карте. А по горам не меньше двадцати. Если на всем пути буран — сам понимаешь... Ну а потом...

— А что потом?

— Мы уйдем, а они приземлятся... Замучаются искать.

В пятый раз вертолет пролетел совсем близко — они увидели его и закричали, хотя знали, что никто не услышит. Темным бесформенным пятном он проплыл мимо них за метельной завесой и улетел, похоже, насовсем.

— Надо идти, — сказал Копченов.

Петров пожал плечами:

— Я как народ....

Люба молчала, растирая варежкой деревенеющие щеки. Канчоян сидел, съежившись, на корточках.

Резким рывком Копченов поднял Канчояна на ноги, встряхнул и, как рассказывал потом смущенный Петя, «сунул» к себе за пазуху. Петров тоже расстегнул меховую куртку и крепко запеленал ее полами замерзшую, еле державшуюся на ногах Любу.

Вопрос решился сам собой — всем было ясно, что ни Люба, ни Канчоян идти не могут. Теперь им оставалось только ждать, уповая на смелость и мастерство вертолетчиков.

Позже им рассказали, что, отчаявшись пробиться сверху, пилоты увели машину чуть ли не к самому подножию горы и погнали ее вверх по склону на минимально допустимой высоте, чтобы не потерять из виду землю. Это была последняя попытка, после которой независимо от результата пришлось бы спешно возвращаться на аэродром — кончалось горючее. Где-то на середине склона вертолет врезался в нижнюю кромку облака и прорвался-таки к вершине.

...Вертолет повис в трех метрах; от земли, и кто-то выбросил наружу длинный веревочный штормтрап, тут же завившийся по ветру. В темном проеме распахнувшегося люка мелькнула красная нейлоновая куртка — Галина что-то кричала и отчаянно махала руками.

Л. Филимонов, наш спец. корр.

 

Колокола Длуги-Тарг

В сухой и теплой машине музыка раздражала... Кароль, мой коллега из Варшавы, уставился в темноте на залитую зеленым светом шкалу приемника, разрывающегося от сырых голосов. Наконец, не выдержав, он что-то сказал шоферу, и тот незаметным движением руки покончил с музыкой. В наступившей тишине Кароль улыбнулся мне той своей грустной улыбкой, которая появлялась у него, когда он понимал меня плохо или не находил нужного русского слова, — тогда его серые глаза от напряжения расширялись.

Я понимал, что он все еще под впечатлением случайной встречи на остановке такси...

Сойдя с варшавского поезда, мы прошли подземным переходом к стоянке машин на площади. Мелкая плотная сетка дождя приглушала свет фонарей, и трудно было сразу освоиться, понять, что размытые в пелене сырости контуры готического строения — не костел, а башня вокзала... Не помню, о чем я говорил с Каролем, стоя в очереди, кажется, убеждал его, чтобы пойти до гостиницы пешком, и тут ко мне повернулся человек, стоявший впереди нас:

— Вы говорите по-русски?

— Да. Я из Москвы...

Незнакомец был плотного сложения, невысок, с крупным лицом, лет ему могло быть около пятидесяти.

— А я из Киева, — сказал он, достал из внутреннего кармана бумажку, снова застегнул верхнюю пуговицу черного пальто с каракулевым воротником, поправил шапку и только тогда протянул руку. Сначала мне, потом Каролю: — Николай Ильич. Приехал на могилу отца.

Он передвинул большой чемодан, судя по напряжению спины, тяжелый, прислонил к нему полуупакованный складной велосипед и снова выпрямился.

Странно было встретить в этот поздний дождливый вечер одинокого человека в незнакомой стране, странно, что никто его не встречал...

— Так взяли и приехали?

— Нет. Меня пригласил полковник Антони. — Он протянул мне записку с адресом: «Улица Длуги-Тарг, 8».

— Конечно, надо было предупредить его о дне приезда, — тихо говорил он, передвигая в очереди чемодан.

Я передал записку Каролю и, пока тот переписывал для шофера такси адрес по-польски, спросил у Николая Ильича, как он узнал о могиле отца, где и при каких обстоятельствах тот погиб.

— Погиб мой отец, освобождая Гданьск, точнее... — Он умолк, подождал, пока Кароль перепишет записку и сможет послушать. И, только получив бумажку обратно, продолжил: — Точнее, он скончался от тяжелого ранения в деревне Косово — должно быть, это тут недалеко... Госпиталь был в доме одного крестьянина. Во дворе этого дома отца и похоронили.

Николай Ильич говорил спокойно и медленно, будто вспоминал то, чему сам был свидетелем, знал хозяина двора, восстанавливал и ощупывал памятью собственное прошлое. Он говорил, передвигал на мокром асфальте свои вещи, кажется, не замечая, что дождь сменился хлопьями снега...

— Да, пожалуй, надо было сообщить полковнику о приезде, — проговорил он озабоченно, завидев подошедшее такси.

На этом наш разговор прервался.

Кароль передал шоферу записку с адресом и стал ему что-то объяснять. А я, помогая укладывать вещи на заднем сиденье, спросил у Николая Ильича, зачем ему понадобился велосипед.

— Когда покупал, — ответил тот, — думал, кому подарить. Вроде вещь хорошая...

Утром следующего дня мы с Каролем встретились за завтраком.

— Наверное, сейчас пан Антони с паном Николаем тоже завтракают, — заметил Кароль: у него из головы тоже не выходила вчерашняя встреча. — Хозяин, должно быть, офицер старой закалки... И живет в Старом Мясте, на улице, которую называют «королевской»: все короли останавливали свои экипажи у Золотых Ворот и шли до ратуши пешком...

Я слушал Кароля и представлял пана Антони высоким жилистым человеком с негнущейся спиной, неспособным выйти на завтрак без галстука и свежей рубашки, а уж о невыбритом с утра лице не могло быть и речи.

— Как ты думаешь, — спросил я,— при каких обстоятельствах могли встретиться на войне отец Николая Ильича и пан Антони?

— Думаю, оба были офицерами и оба освобождали Гданьск.

Приблизительно то же думал и я, потому что нам обоим хотелось так. Это сближало нас с Каролем,

— Хорошо было бы зайти к пану Антони и узнать об отце Николая Ильича, — едва я сказал это, как Кароль охладил меня:

— Без звонка?..

В Старе Място мы попали только к вечеру. На редкость безоблачный день угасал. Мы еще застали солнце, скрывающееся за островерхими, теснящимися друг к другу домами, над которыми торчали в небо башни и шпили. За домами угадывались лабиринты узеньких улочек, остальной части старого Гданьска. Но пока мы ужинали в задрапированном малиновым бархатом ресторанчике, наступила темнота. Небо покрылось тучами, опять заморосил въедливый мелкий дождь. Там, где недавно лежали тени домов, в скудных лучах уличных фонарей заблестела брусчатка. Запотели окна лавок в нижних этажах, разбухли лампочки над входами. Люди с наступлением темноты рассосались по домам, кафе, так что теперь редкие шаги одиноких прохожих на Длуги-Тарг отдавались гулко, как в храме. Потускнел общий разноголосый фасад в ряд выстроившихся домов, каждый шириной в два окошка. Дом от дома можно было отличить лишь по каменным трех-пятиступенчатым лестницам. Они спускались от двери прямо на брусчатку...

Фонтан «Нептун» возник неожиданно посреди улицы, как бы напоминая, что «Krotka Noga» — «Короткая нога» — часть Длуги-Тарг, где мы искали дом пана Антони, — кончается. Не помню почему, мы блуждали от Золотых Ворот до ратуши и обратно все время по левой стороне улицы, мимо домов с двузначными номерами. Но, еще раз наткнувшись на чугунный фонтан в темноте, мы обнаружили, что стоим напротив дома номер восемь. «Воеводское управление Общества польско-советской дружбы», — прочитал я на дощечке у входа, и тут меня осенила догадка: полковник Антони не живет здесь, это адрес его службы, и он давно ушел домой. «Но где тогда ночевал Николай Ильич?» — подумал я и услышал вопрос Кароля:

— Куда же он пошел? Ночью, один в незнакомом городе...

Войдя в дом, мы оказались перед запертыми дверями «Общества». Постояли, потоптались и собрались было уйти, но услышали тихую музыку. Она струилась вместе с полоской света из-под неплотно прикрытой соседней двери. Кароль осторожно тронул дверь, и она подалась без малейшего усилия. В небольшом помещении вокруг стола, посредине которого стоял карманный магнитофон, сидели четверо парней. В дальнем углу, у стены, на электрической плите клокотала прикрытая кастрюля. Кароль уже что-то говорил ребятам, спрашивал их о пане Антони, когда я увидел сидящую на полу рыжую девушку, подстриженную под мальчишку. Не обращая на нас внимания, она с паяльником в руке копалась в радиоприемнике...

— Они его не знают, — сказал Кароль, и мы вышли. — Видимо, это помещение у ребят вроде клуба. — Он был явно расстроен, но тут нас позвали обратно в дом.

Девушка сказала нам, что она вчера поздно убирала в клубе и когда собиралась уходить домой, у дверей столкнулась с приезжим паном, он тоже спрашивал полковника Антони... Время было позднее, и потому она проводила его в гостиницу. А нам с Каролем она посоветовала подняться наверх, в десятую квартиру.

На втором этаже, только мы коснулись звонка, как услышали торопливый стук каблуков. Дверь открыла средних лет женщина, аккуратно причесанная, словно ждала кого-то. После бесконечных извинений Кароль перешел к истории встречи с Николаем Ильичом. Женщина слушала его со вниманием, но стоило Каролю назвать имя полковника Антони, как ее брови в удивлении поползли вверх... Когда Кароль поставил, наконец, точку в своем долгом объяснении, она протянула нам поочередно руку, назвалась Ирэной Пелл и пригласила войти.

В коридоре, в который уже раз, мы стали извиняться за неожиданное вторжение. Пани Ирэна остановилась, зажгла свет в передней и, повернувшись к нам, внесла ясность в ситуацию.

— Нормально все, — сказала она. — Вы пришли в учреждение... Общественное. А что касается меня, я всего лишь бухгалтер. После ухода пана Антони задержалась немного поработать... Прошу сюда.

Она открыла перед нами дверь, а сама скрылась в комнате напротив.

Атмосфера просторной комнаты с высокими потолками вполне соответствовала той, в которой мы могли себе представить пана Антони. До пола портьеры цвета золота, старинная мебель из черного мореного дуба — работы гданьских мастеров: тяжелые барочные шкафы с орнаментами и фрагментами из жизни горожан на створках, часы в дереве. На каждом предмете — герб Гданьска...

И над всеми этими предметами будто возвышались стоящие особняком у дальней стены письменный стол и кресло с ровной высокой спинкой.

Пани Ирэна появилась с двумя стаканами горячей воды и пакетиками чая. Все это она поставила на стол, покрытый красным бархатом.

— Николай Ильич сегодня ездил в Картузы, на могилу отца. Только перед вами ушел в гостиницу, — сообщила она, затем открыла один из шкафов и стала извлекать оттуда красные увесистые альбомы. Она выложила на стол пять томов. — Здесь списки советских воинов, погибших в боях за Гданьск, — имена, которые удалось восстановить. Тысяча сто имен. Двадцать пять лет над этим работал пан Антони...

Ирэна Пелл подошла к другому шкафу, открыла и показала корешки папок:

— А это переписка пана Антони с Советским Союзом, с близкими погибших... — Она достала одну из папок, раскрыла ее и, разглядывая бумаги, продолжила: — Один инженер из Союза каждый год приезжает с матерью-старушкой на могилу отца... Нет недели, а то и дня, чтобы кто-нибудь не приехал...

Мы листали страницы альбома, вчитывались в имена воинов... Год рождения... Дата гибели... Многие погибли в марте, до конца марта сорок пятого года, освобождая Гданьск во время Померанской операции. В основном в марте...

Пани Ирэна стояла рядом и, вместе с нами пробегая глазами имена, идущие в алфавитном порядке, снова заговорила:

— Когда родственники и близкие, побывав на могиле, уезжают домой, я часто улавливаю в их лицах перемену. Лица становятся спокойными. Наши гости убеждаются, что здесь есть люди, на которых можно надеяться, они не оставят могилы без присмотра.

А каждый год первого ноября в День поминовения усопших — по-нашему, «Дзень змарлых», или еще называют этот день «Задушки», — поминают и всех воинов, погибших в боях за Польшу. Люди — взрослые, дети, целыми семьями — несут цветы к НИМ, убирают могилы, зажигают свечи... То же бывает Девятого мая и в День Советской Армии... И в другие праздники...

В одном из альбомов пани Ирэна нашла и отца Николая Ильича: «Бундук Илья Андреевич. Рядовой. Год рождения — 1907. Погиб 25.03.45».

— Тридцативосьмилетний рядовой, — вслух думала Ирэна Пелл.

Она закурила и отошла к окошку, приоткрыла его, и вдруг с улицы в дом ворвались удары колоколов. Звонили колокола ратуши...

— Я сейчас свяжу вас с паном Антони, — она подошла к телефону. Но прежде чем снять трубку, задумчиво сказала: — Странно, я никогда не знала, что он полковник... — Она набрала номер и протянула мне трубку:

— Прошэ. Пан Антони говорит по-русски.

Выслушав меня, пан Антони помолчал, а потом начал с улыбкой в голосе:

— Тут есть одна маленькая неточность. Я не полковник, я рядовой, — говоря это, он сделал ударение на последнем слове. — Шестнадцатилетним парнишкой меня подобрали советские воины из четвертого саперного батальона — они шли на запад. Надели на меня форму, дали винтовку. Но ни разу мне не пришлось выстрелить: меня определили на кухню. «Сиди, — говорили солдаты, — сиди в тепле. Неизвестно, в чем душа твоя держится». Вы не можете себе представить, насколько я был худ и слаб. Так что я рядовой!..

Мягкая, спокойная речь его, теплота, с какой он говорил, заставили меня признаться, что я представлял его себе строгим старым офицером.

— Ну что же, хотя уже и поздно, давайте встретимся, — неожиданно предложил он. — Где вы остановились?

Я сказал.

— Через полчаса я буду там...

Удивительно, но, как только мы вошли в гостиницу, из множества людей, сидящих в холле, я выделил и узнал небольшого роста пана Антони, человека скорее элегантного, чем респектабельного. Поняв это, он встал и сам шагнул навстречу. Со вкусом подобранный и повязанный галстук, цвета маренго костюм, скрывающий склонность хозяина к полноте. Он тут же повел нас в бар... И хотя он, кроме слов приветствия, в эти первые минуты знакомства больше ничего не проронил, с ним было легко. Светлые задумчивые глаза его смотрели спокойно. Он молчал, но тягостного состояния за столом не возникало. Кто знает, если бы официантка своевременно не принесла кофе, так и просидели бы долго... Каждый из нас думал о своем. Но все об одном и том же: о победном шествии сорок пятого года, о том времени, когда кончалась война...

— Около тридцати семи тысяч советских солдат остались с нами в Гданьском воеводстве, — начал пан Антони. До сих пор спокойное его лицо стало жестким. — Только в небольшом городе под Гданьском, в Картузах, тысяча одиннадцать братских могил. Это у нас... А за освобождение всей Польши пало около шестисот тысяч советских воинов. Ведь как было? Во время войны хоронили солдата там, где он погибал. Если не успевали это сделать тыловые части или наступающие войска, хоронило их гражданское население... Трудно было ухаживать за одинокими, разбросанными по всей стране могилами... В 1947 году решили создать братские кладбища. Мало имен удалось установить. Осталось более тридцати пяти тысяч безымянных павших. — Пан Антони говорил низким тихим голосом, но настолько четко произносил он каждое слово, что дымный гул бара оставался за чертой нашего стола. — Я много писем читал, — продолжал он без остановок и пауз. — До сих пор помню письмо девятнадцатилетнего офицера. «Мама, — писал он, — у меня одна-единственная мечта: взять под руки девчонку, бродить с ней, и чтобы не было грохота и шума...» Эти письма я получаю от семей погибших. Всего месяца не хватило до конца войны, и пришлось им навсегда остаться с нами.

Пан Антони помолчал. Отодвинул чашку и посмотрел на часы. Было около десяти вечера. Мне показалось, что он, как человек, неожиданно решившийся на эту позднюю встречу, сейчас встанет, попрощается с нами и уйдет. Но я ошибся. Он подозвал официантку, попросил принести еще кофе.

— Имен погибших не знаешь и потому, наверное, часто думаешь об одном и том же: писали письма, мечтали, думали о родных и очень хотели вернуться к ним.

Он поднял на нас глаза, ожидая вопроса. Кароль отреагировал первым и потому спросил об отце Николая Ильича:

— Как удалось отыскать его могилу?

— Это оказалось не так сложно.

Пан Антони впервые за встречу закурил.

— Кажется, это было в году семьдесят пятом. Николай Ильич прислал нам письмо, где сообщал, что восстановил извещение, полученное семьей в сорок пятом году, — наверное, старое было утеряно, — в котором говорится: его отец погиб в деревне Посово... Ошибку в названии деревни мы уловили сразу: не Посово, а Косово; вы знаете, в подобных делах надо быть дотошным, поторопишься, не уточнишь все факты, приедет человек, а могила окажется другой. Понимаете, какой удар для человека... Вот мы и написали, чтобы он сообщил нам точные данные об отце: часть, в которой тот воевал, месяц гибели, фотографию... Сколько прошло времени, не помню, но я получил от него все, что просил, обращался он в архив министерства обороны. Оказалось, отец его был в 66-й механизированной бригаде. В трудных боях за Гданьск получил тяжелое ранение и скончался в госпитале. Как раз когда я занимался его письмом, приехал ко мне Леон Бруловски, директор школы, председатель Общества польско-советской дружбы города Картузы. Я показал ему письмо Николая Ильича, данные о его отце. Подумав, он сказал: «Он должен быть у нас. Это один, из пяти похороненных в деревне Косова во дворе». Проверка подтвердила его слова. А мы послали приглашение семье погибшего посетить могилу.

— Наверное, в ваших поисках немалое значение имеет участие самих родственников погибших, — сказал я. — То есть насколько в них еще жива надежда.

— Да. Вы правы. Я бы сказал, активное участие... — Пан Антони задумался, посмотрел опять на часы и, уловив наш взгляд, заметил: — Я сейчас поймал себя на мысли, что думаю о завтрашних делах, и потому заторопился. А ведь важнее, чем наш разговор, чем память о НИХ, не должно быть ничего. Сначала ОНИ, а потом уже другие дела... — Он снова помолчал и, видимо, решившись продолжить встречу, заговорил: — Лет пятнадцать тому назад жительница деревни Красное Арзамасского района Горьковской области обратилась в редакцию воинской газеты, кажется, «Знамя победы». Написала, что был у нее сын, который погиб в городе Данциге. Помогите, просила она, найти его могилу. Вскоре к нам приехал один журналист. Пробыл три-четыре дня. Но мы ничего не могли уточнить за это время. Нам пришлось поработать над поисками около трех лет. Мы знали, что Ивану Маркееву было двадцать три года, имел три ордена и звание гвардии майора, погиб третьего апреля сорок пятого — спустя три дня после освобождения Гданьска. Заместитель начальника разведывательного отдела штаба 65-й армии генерала Батова поручил Маркееву вернуть одну из воинских частей из района Жулавы в Гданьск. Приказ он выполнил, но, когда возвращался, группа гитлеровцев отрезала ему путь. Отбиваясь, он последний патрон выпустил в бензобак своего вездехода. Под обрывом стояла мертвая Висла, там — баржа с горючим, и он врезался в баржу... Я узнал об этом из документов польской комендатуры, составленных по рассказу пленного фашистского капитана. Из других документов, которые мы нашли при помощи майора Чернявского, друга погибшего майора Ивана Маркеева. Имя Маркеева дали гданьской школе номер 46. Пригласили мать в Польшу. Она приехала с двумя дочерьми, сестрами погибшего. Одна из сестер третьего апреля в десять часов утра родила у нас в Гданьске парня.

Один погиб на гданьской земле третьего апреля, другой родился... Мы дали ему имя погибшего дяди.

Конечно, иногда результаты наших поисков зависят и от тех, кто воевал вместе с павшими, был свидетелем их гибели... Однажды, несколько лет назад, два уже немолодых человека написали из Ленинграда письмо в наше «Общество». Вспомнили свой бой в одной польской деревне, которая переходила из рук в руки. Вспомнили, как пылал дом и женщина кричала,— в доме горел ее мальчонка. Один из воинов бросился в дом, а когда вынес мальчика, пулеметная очередь из гитлеровского танка прошила его тело. Об этом я написал тогда в нашу газету «Глос Выбжежа». Получил семнадцать ответов из шестнадцати местностей воеводства. Разные были поправки — о месте, о дне боя; но мы сегодня знаем, что это был солдат Мисюров, он тоже лежит в братской могиле в Картузах. А спасенный, инженер-строитель, живет на юге Польши, вблизи Вроцлава.

Спустя тридцать лет мать и дочь солдата нашли могилу Мисюрова...

Пан Антони встал.

— Рад был встрече, — сказал он просто. — Пожалуйста, проводите меня до машины.

У меня, да и у Кароля, оставался один вопрос, который наверняка не дал бы нам уснуть сегодня. И я задал его, прощаясь с паном Антони.

— А отчего Николай Ильич назвал вас полковником?

— Этот же вопрос я задавал ему. Видите ли, месяц тому назад приезжала к отцу сестра Николая Ильича с мужем из Кишинева. Наверное, в ее представлении делом, которым я занимаюсь, должен заниматься не рядовой, а полковник. Ведь я общественный секретарь. Общественный...

Он улыбнулся, хлопнул дверцей машины и включил зажигание.

Гданьск — Москва

Надир Сафиев, наш спец. корр

 

«Поющее» метро Парижа

— Месье, один франк!..

Я стою перед входом на станцию метро «Моттлике-Гренель», держа в руке желтенький билетик, который готовился было сунуть в щель турникета, и не сразу понимаю, что от меня нужно этому долговязому парню. Больно уж не соответствует он облику попрошаек, который сложился в моем представлении. Я был готов к встрече с «клошаром» — бездомным бродягой, заросшим щетиной, в дырявом, перепачканном известкой и уличной грязью пальто, старым, обрюзгшим и нетрезвым, но никак не с таким вот симпатичным юношей, довольно прилично одетым...

— Месье. Всего один франк. Будьте так любезны, — повторяет парень и улыбается чуть ли не снисходительно.

Молча протягиваю монету.

— Благодарю вас, месье, — с достоинством произносит юноша и освобождает мне дорогу. Пройдя через турникет, я оборачиваюсь. Парень уже выбрал новую жертву — интеллигентного вида пожилую даму.

— Мадам, один франк. Будьте так любезны! — доносится его голос...

«Настоящая молодежь» Франции

«...Сегодня ругать молодежь стало модой, чуть ли не гражданской обязанностью, — говорил ведущий телепередачи. — Наша печать обвиняет молодежь; в нигилизме, презрении к общечеловеческим ценностям и традициям. Чтобы опровергнуть эту расхожую точку зрения, мы и организовали нашу передачу. Перед вами семь типичных представителей нашей молодежи — настоящей молодежи...»

Их было семеро, «настоящих»: банкир, менеджер, государственный служащий, ученый-физик, студент, фермер и рабочий-шахтер. Всем было меньше двадцати семи, и все они «опровергали» — рассказами о своих профессиях, взглядами на действительность, внешним видом, наконец; из всей семерки лишь студент был одет с «характерной» небрежностью — явился в джинсах и вязаной кофте, на остальных же — костюмы, светлые рубашки, модные галстуки. Банкир, энергичный молодой джентльмен в очках с широкими стеклами, умный, знающий, несколькими лаконичными и точными фразами охарактеризовал современное положение французской экономики, ее основные проблемы и перспективы развития. Менеджер был неожиданно длинноволос. И это словно подчеркивало его молодость, вызов стереотипам. Его рассказ то и дело прерывался кадрами, снятыми в «профессиональной обстановке»: производственное совещание «на высшем уровне», умудренные опытом патроны, и среди них длинноволосый молодой руководитель, решительный, веский, авторитетный в суждениях, — к нему охотно прислушиваются, его, по всему видно, принимают на равных.

«Вот настоящая молодежь Франции! — торжествовал за кадром ведущий. — К сожалению, мы часто забываем о таких, как они. Эти не попрошайничают на улицах, не бьют витрины баров и магазинов. Эта молодежь — наше будущее, и мы не имеем права не гордиться ею!»

Остальные приглашенные в студию лишь дополняли создаваемую картину, хотя и каждый по-своему. Государственный служащий, сотрудник одного из министерств, говорил о необходимости следовать традициям отцов и дедов, перенимать у них опыт и под их руководством развивать «французскую цивилизацию». Физик демонстрировал такую одержимость наукой, что ведущему несколько раз приходилось прерывать его сугубо научные тирады, дабы не утомить зрителей непонятными терминами. Студент доказывал телезрителям, что между нонконформизмом современного студенчества и нигилизмом «леваков» нет ничего общего, что они, студенты, любят свою родину и желают ей всяческого процветания. «Франции нужен не новый общественный строй, — убеждал студент, — а новое мышление! Мы находимся на заре поворотного этапа в развитии человечества, когда общество, уставшее от лжи, преступлений и войн, перечеркивает свои заблуждения, перестраивает свой язык и заново моделирует свое мышление».

Фермер рассказывал о том, как он, сын бедного крестьянина, взял на себя управление разваливавшимся семейным хозяйством и сумел так реорганизовать его и приспособить к требованиям рынка, что за несколько лет сколотил целое состояние.

Последним был рабочий-шахтер. По сравнению с предыдущими он несколько проигрывал: не было у него уверенности менеджера и государственного служащего, интеллекта ученого, умения студента рассуждать о том, что нужно Франции и что нет, состоятельности банкира и фермера. Но неблагоприятное впечатление быстро сгладилось, когда шахтера стали показывать за работой под землей. Маленький человек отдавал точные команды грозно ревущему угольному комбайну, сокрушающему на своем пути твердь земную. Это эффектное зрелище перемежалось рисунками, сделанными в середине прошлого века: шахтеры, голые по пояс, босые, при тусклом свете крохотных ламп, подвешенных к стойкам, кирками долбили уголь, нагружали его в плетеные корзины...

Я еду в метро и вспоминаю специально подобранную и тенденциозно представленную семерку из телепередачи. Да, конечно же, не вся молодежь Франции попрошайничает в метро и хулиганит на улице. Вот только можно ли считать одних «настоящими», а других «ненастоящими»? То, что так считать удобнее, — это понятно. Но все же... кто же такие эти современные парижские «ненастоящие»?

Без права на должность

Станция «Опера». Едва поезд выходит из тоннеля, как уже доносятся звуки музыки. В центре Парижа — вернее, ПОД его центром — собираются целые оркестры, человек по восемь-десять, как на «Опера». Чуть дальше — станции, где выступают небольшие ансамбли из трех-четырех исполнителей: гитара, банджо, солист или солистка, иногда дудочка. Ближе к окраинам — зона одиночных исполнителей: гитаристов-скрипачей, саксофонистов, тромбонистов, флейтистов, аккордеонистов...

Около них останавливаются немногие, главным образом приезжие или туристы. Парижане проходят мимо, будто не слышат музыки, не видят певцов и не замечают распахнутых футляров для инструментов, где реденько поблескивают монеты.

На станции «Опера» высокий негр оставил в покое бубен, а его напарник, светловолосый парень, положил гитару на бетонный пол. Я спешу воспользоваться коротким «антрактом» и подхожу ближе.

— Месье?

— Простите, вы профессиональный музыкант?

Парень — на вид ему не больше двадцати — улыбается и отвечает:

— Все правильно, месье. Вы угадали. Да, мы безработные, если это то, что вас интересует.

Парень вежливо берет меня под локоть и отводит в сторону.

— Видите ли, месье, большинство, кто играет в метро, — самые настоящие безработные, но только, так сказать, с музыкальным уклоном. Вы меня понимаете? Никто из них ранее не был собственно музыкантом: нужда заставила. Остальные либо калеки, либо безденежные и невезучие студенты вроде меня, что, впрочем, почти одно и то же.

...Вообще-то я психолог. Точнее, будущий психолог с немалым опытом уличного музыканта. Однако думаю, что вторая профессия в скором времени пригодится мне значительно больше, чем первая.

Мне хотелось бы подробнее расспросить собеседника, но не решаюсь. Парень же, заметив, что я собираюсь распрощаться, заявляет:

— Послушайте, месье, я бы на вашем месте, конечно, отблагодарил того, кто дал мне столь исчерпывающую информацию по интересующему вопросу...

Из более чем полутора миллионов безработных, зарегистрированных во Франции, 40 процентов приходится на молодых людей в возрасте до 25 лет. Они бы могли составить население крупного города, и многие в нем имели бы диплом о высшем образовании.

О том, сколько стоят эти дипломы, как много сил, энергии и способностей надо вложить, чтобы получить их, свидетельствует статистика. Согласно официальным данным далеко не все оканчивают лицей и получают свидетельство о высшем образовании. Лишь 69,8 процента учащихся становятся после лицея бакалаврами, остальные же либо проваливаются на выпускных экзаменах, либо вовсе к ним не допускаются.

У бакалавров к высшему образованию два пути: через гранд-эколь, высшую школу — коммерческую, менеджерскую, техническую (то есть готовящую кадры высшего управляющего и инженерно-технического состава, и, в общем-то, этот вид образования для состоятельных людей), и через университет, куда можно поступить без социальных различий. В высшую школу сдают экзамены, в университет записываются; фильтр экзаменационный в университетах работает уже по ходу учебы.

Кстати, об экзаменационном фильтре. Как рассказывал мне один из администраторов Парижского университета, пожелавший не называть своего имени, около 40 процентов студентов бросают учебу еще до конца первого года обучения, и большинство из них — вовсе не потому, что оказываются неспособными и проваливаются на экзаменах. Причина номер один — финансовые трудности. У родителей не всегда есть средства содержать детей, а выплачиваемая университетом стипендия слишком мала, чтобы прожить на нее.

Другая причина — неуверенность в завтрашнем дне, предчувствие грядущей неустроенности и в результате постоянные сомнения: а стоит ли продолжать, стоит ли тратить силы?

Ведь ни для кого не секрет, что окончившие университет и не нашедшие работу по специальности часто зарабатывают меньше, чем их товарищи, бросившие школу в 16 лет и обучившиеся какому-нибудь нехитрому ремеслу. Есть такие данные: 55 процентов студентов уже на первом курсе университета опасаются, что не найдут работу, «соответствующую их образованию и наклонностям», между тем бензозаправочные станции в Париже и его пригородах на 80 процентов укомплектованы бывшими или настоящими студентами, явно вне соответствия с их «наклонностями».

«То, о чем лет десять назад не смели говорить открыто, — сообщил мне все тот же университетский администратор, — теперь напечатано крупными буквами в зачетных книжках студентов первого курса: «Диплом не дает права на должность».

К вопросу о привычках

По воскресным дням у Центра имени Жоржа Помпиду, внешним видом напоминающего нефтеперерабатывающий завод, но никак не выставочный комплекс, коим он служит на самом деле, собираются безработные артисты: клоуны, трюкачи, музыканты, гипнотизеры... Своего рода центральный рынок уличных зрелищ — кстати сказать, в двух шагах от того места, где несколько лет назад был настоящий рынок, «Чрево Парижа», а сейчас здоровенный котлован, растянувшийся на десяток городских кварталов.

В пестром балаганном столпотворении мое внимание привлекли бородатый, обнаженный по пояс молодой человек в черных рейтузах, с изрезанной и исколотой спиной, и девушка в выцветших джинсах и пончо. Кольцо зрителей вокруг этой пары было самым плотным.

Кто знает, о какой профессии мечтал когда-то этот парень, но в том, чем он занимался теперь, уже виделся профессионализм. Это чувствовалось хотя бы по тому, как он «выкачивал» деньги из зрителей. Нервной, мечущейся походкой двигался он по кругу и хриплым голосом кричал в толпу: «Сто франков! Мое представление стоит сто франков! Будут сто франков — начну работать, не будут — катитесь к чертовой матери!»

Франковые монеты бросали неохотно и скудно. Девушка поднимала их, укладывала на бамбуковую циновку в аккуратные столбики, тут же сообщая напарнику точную цифру собранной суммы. «Сорок три франка! Но этого же мало! — возмущался «факир». — Вы слышите, черт вас подери! Осталось еще пятьдесят семь франков! Итак, жду сорок четвертый!»

Когда ручеек монет иссякал окончательно, парень хватал деревянную миску и обходил с нею публику, выкрикивая проклятия. «Бездельники, скупердяи, гнусные жадины!» — какими только определениями не награждал он зевак, однако никто не обижался, никто не уходил, наоборот, крики привлекали новых зрителей, некоторые из них швыряли монеты. Видимо, таковы были законы жанра, и обижаться на них не имело смысла.

Да и грех, действительно, обижаться на того, кто калечил себя, ложась голой спиной на битое стекло, взгромоздив на себя восьмерых добровольцев из публики. Едва трюкач вставал с земли, как тут же начинал следующий аттракцион: отхлебывал из пластмассовой банки керосин, а потом изрыгал гейзер пламени или же давал добровольцам из публики опутать себя цепями, скрепить их дюжиной замков, а потом срывал узы, корчась от напряжения.

Он уже давно привык. Это было для него обычным занятием, его повседневным трудом, хлебом насущным. И будничными, привычными движениями девушка в пончо вытирала кровь на спине своего компаньона, точно смахивала пыль с пиджака...

— Да, я уже привык... — признался мне однажды двадцатилетний Гийом, невысокого роста паренек из Бретани, приехавший в Париж в поисках работы.

Мы познакомились на улице Бельвиль, в агентстве по трудоустройству. Я проходил мимо, заметил у одного из домов толпу и, когда агентство открылось, вошел внутрь. Все сели на стулья, поставленные рядами, как в классе, молча, украдкой оглядывая друг друга. Время от времени кого-то вызывали, он вставал, пересекал зал — темно-голубой бетон и стеклянные перегородки — и опускался на стул перед письменным столом, за которым сидел агент по трудоустройству.

Я прислушался к разговору между одним из агентов и сидевшей напротив него симпатичной блондинкой. Опросив клиентку, агент говорил в телефонную трубку: «Она хорошенькая и подойдет для вашего магазина». Потом клал трубку и набирал новый номер: «Нет, она еще не достигла совершеннолетия, но зато... Послушайте, месье, она прехорошенькая, и я уверен, что ваш банк только выиграет от этого...» И снова вешал трубку, и снова набирал номер...

Время от времени я слышал фразы, которые были недоступны моему пониманию. Например: «Этому нанимателю номер 97 не нужен». — «Понятное дело. А ты попробуй предложить ему мой, шестнадцатый».

Гийом мне все объяснил. Он знал эту машину «как свой собственный карман». 97 и 16 оказались шифрами для «наиболее тяжелых случаев». «Шестнадцать» обозначало молодого человека, которому едва исполнилось шестнадцать лет, который не освобожден от воинской службы и не имеет опыта работы, а число 97 — уроженца Мартиники или Гваделупы.

— Антильцы, — продолжал Гийом, — самый плохой «товар». Считается, что они хуже всех приспосабливаются к нашему ритму работы. Несколько выше ценятся африканцы. У них есть свой номер — 31. Разумеется, в заявке на работников любое упоминание о расе запрещено. Но зачем посылать парня к хозяину, который с ним даже разговаривать не станет?

Гийом, мрачный и замкнутый, пока мы с ним сидели в агентстве, на улице оказался довольно приветливым и словоохотливым пареньком.

— В конце концов, почти все уходят из агентства с адресом нанимателя. Но бумажка, которую там дают, ничего не значит. Вот, пожалуйста, мне дали адрес, где на одно место уже шесть кандидатов. Здорово?

Раньше Гийом надеялся на свой диплом техника. Но работы по специальности не нашел: его родная Бретань «в этом отношении настоящая пустыня». Писал в 25 мест, получил 10 ответов, все начинались одинаково: «К сожалению...» Приехал в Париж — та же картина. Правда, иногда удавалось устроиться на временную работу. Кем он только не побывал за последние два с половиной года: рассыльным на почте, мойщиком посуды, шофером грузовика, страховым агентом, и еще, и еще — всего я не запомнил...

— Начало осени, — объяснял мне Гийом, — после того как школы выбрасывают своих учеников, — труднейшее время. Даже самое паршивое место приходится искать неделями. Надо, видимо, подождать, пока схлынет волна новых безработных, а потом заняться поиском более или менее приличного места. Мне еще повезло — есть где жить. А у многих в моем положении вообще нет крыши над головой. В Париже с этим еще труднее, чем с работой. Так что... Да я уже привык, — добавил он, улыбнувшись.

Куда перенаправляется агрессия?

На станции «Репюблик» пятеро нетрезвых молодых людей ломают автомат, продающий жевательную резинку, жареные орешки и прочую мелочь. На перроне полно народу, тем не менее никто не вмешивается, все «не замечают».

Разделавшись с автоматом, парни идут по перрону в мою сторону. Вид у них самый что ни на есть бандитский, расхлюстанный, вызывающий. У одного из молодчиков в руках длинная металлическая цепь, которую он волочит за собой по полу. Парни молча обходят меня и других пассажиров. Они уже «насытились» автоматом или «перенаправили свою агрессию», как выразились бы социологи.

— У нас считают, что волна уголовщины нахлынула на Францию из-за Атлантического океана, — говорил мне Морис Манишо, французский журналист, специализирующийся на проблемах преступности. — Некоторые знатоки чуть ли не единственной причиной ее роста во Франции называют пропаганду «американского образа жизни». На станциях метро поздно вечером люди ждут друг друга, чтобы вместе идти по пустынным переходам. Парижане, особенно те, кто живет в пригородах, активно вооружаются. Но полиция при этом предупреждает: «Лучше не оказывать серьезного сопротивления — это может плохо кончиться». Понимаете, поскольку наше общество ощущает свою болезнь, не зная как следует ее причин, оно страдает и от преступности, и от страха перед ней.

В этой тенденции, о которой упомянул месье Манишо, самое страшное — преимущественный рост преступности среди молодежи и, главным образом, школьников. «Трое хулиганов в школьном общежитии, угрожая кольтом, избили ногами четырех человек, в том числе одну девушку»; «Четырнадцатилетний школьник избил учительницу коллежа за то, что она настояла на его временном исключении», — подобного рода сообщениями полны французские газеты и журналы.

Полиции уже хорошо известен «почерк» молодых грабителей. Если во взломанной квартире преступники не только похитили ценные вещи, но искромсали мебель, побили стекла и зеркала, оставили нецензурные надписи на стенах — значит, здесь побывали не профессиональные взломщики, а несовершеннолетние «любители», и следы бессмысленного опустошения — символ их «бунта против вещей», «перенаправленной агрессии».

Банды на мотоциклах. И они появились во Франции. В глухих шлемах с черным стеклом-забралом, за которым не видно лица, они время от времени собираются на одной из парижских площадей, вздымают мощные мотоциклы на заднее колесо, срываются с места и носятся по городским предместьям, пугая сонных жителей ревом моторов, звоном разбитых стекол и криками избиваемых жертв.

В последнее время особой популярностью среди подростков-преступников стал пользоваться «рэкет», вымогательство денег — американское, кстати, слово — у владельцев кафе и баров. Хозяин ограбленного бистро, находящегося напротив гостиницы, в которой я жил, рассказывал мне:

— С «настоящими» бандитами еще можно договориться. Заплатишь им, и они оставят тебя в покое. Но для этих сопляков не существует никаких правил... Знаете, месье, вообще-то я против насилия, но если это повторится, я, пожалуй, приобрету себе кое-какое оружие...

— Понимаете, — объяснял Морис Манишо, — грабеж органически присущ системе, которая позволяет некоторым благодаря простой передаточной надписи нажить за минуту несколько миллионов; различие между гангстером, биржевым спекулянтом или игроком в казино лишь в «почерке» и классовой принадлежности, но цель у них одинаковая — нажива. Молодой человек, с самого начала отброшенный на дно жизни, попадает в еще более неблагоприятные условия, оказавшись в тюрьме. Озлобленный, лишенный квалификации, имеющий теперь еще и судимость, — выйдя на свободу, он вынужден опять браться за прежнее. Работу ему никто не гарантирует, а тюрьма предлагает набор «профессий» — сводника, наводчика, перевозчика оружия или иностранной валюты, торговца наркотиками, наконец, наемного убийцы. Больше половины из тех, кто попадает за решетку на срок менее года, впоследствии вновь возвращаются в тюрьму...

— Получается, что наша пенитенциарная система не перевоспитывает, а воспитывает преступников. Тюрьма сама создает преступную среду. Суды не судят — лишь выносят обвинительный приговор. В исполнительном суде слушаются в среднем 20 дел за утро. Подсудимому задают вопросы лишь в одном случае из десяти. Бывает, что защита, которая тоже спешит, охватывает одной защитительной речью 10 разных подсудимых... Выходит, что в некотором роде мы сами производим на свет то, чего боимся...

До тех пор, пока...

Выхожу наверх на станции «Шатле» и иду по мосту через Сену, через остров Сите, мимо собора Парижской богоматери, снова через Сену и дальше по бульвару Сен-Мишель.

Перед входом в Люксембургский сад газетный киоск. Издали замечаю большую цветную обложку одного из новых журнальных номеров с броской надписью: «Куда идет молодежь Франции?»

Помню, как к музею импрессионистов у меня на глазах вдруг подлетела кавалькада мотоциклистов, многие из которых — в знакомых мне уже глухих шлемах с черным стеклом-забралом. Они сняли шлемы, достали тетрадки и блокноты и отправились на полуторачасовую лекцию о творчестве Сезанна. По двадцать минут «черные ангелы» стояли у каждого полотна, внимательно слушали объяснения экскурсовода, подробно конспектировали, задавали вопросы, в которых чувствовались и интерес, и знакомство с художественными тонкостями. «Сегодня мы познакомились с Сезанном, а следующее наше занятие будет посвящено Ван-Гогу», — закончила свою лекцию экскурсовод. Оказывается, я попал на внеклассный урок изобразительного искусства для лицеистов.

Посещает молодежь и «Олимпию» — концерты знаменитых французских певцов или гастроли знаменитого здесь, как и во всем мире, балета Большого театра.

Да, бешеные по нашим представлениям цены и длиннющие очереди за билетами. Но ведь не только банкиры и менеджеры записываются и стоят, в этих очередях. Вся разница в том, что одни запросто выписывают чек, а другим для того, чтобы сходить с девушкой на концерт, надо сначала дежурить несколько ночей в гостинице или отработать сверхурочно.

Идут в кафе и рестораны, на тротуары Монмартра или в шумные и тесные кабачки Латинского квартала. Да, лишь единицы в «Максим», где меньше чем за тысячу франков не пообедаешь, что бы ни заказывал, или в не менее дорогой «Тур д"Аржан».

Или никуда не идут, а подобно этой молодой паре в Люксембургском саду, мимо которой я сейчас прохожу, целуются, бросив на землю мотоциклетные шлемы и тетрадки с конспектами. Не чудится ничего противоестественного в долгом поцелуе, хотя и на глазах у всех, хотя и можно было, наверное, выбрать менее людное местечко для этой искренности, принадлежащей лишь им двоим и никому другому...

«Да, месье, Париж действительно прекрасный город, — вдруг вспоминаю слова Поля, студента-искусствоведа, периодически подрабатывающего ночными дежурствами в отеле, где я остановился. — И жить в нем прекрасно... До тех пор, пока вам везет. Пока у вас есть приличная работа, немного денег и свой угол. Пока вы здоровы... Первоначальные возможности, конечно, у всех разные. Но можно быть выходцем из преуспевающей семьи, а потом разориться и в считанные дни растерять все свое благополучие, а можно быть сыном бедного крестьянина и выбиться в состоятельные люди. Всякое случается. Главное, чтобы тебе везло... Невезучим в Париже делать нечего. Очень жестокий город для невезучих».

Можно было бы возразить Полю, хотя бы прояснить и уточнить статистическую вероятность событий, но я не стал этого делать, так как с главной мыслью его был согласен: до тех пор, пока везет... Плохо приходится тем, кто вынужден перешагнуть через это «пока». И еще хуже тем, кто с этого начинает жизнь. В Париже им, наверное, особенно горько и обидно.

...На переходе станции «Монпарнас-Бьенвеню» красивая девушка поет песню, аккомпанируя себе на гитаре. Поет о любви, свободе, правде. Изредка ей бросают монеты...

 

Золото безымянных царей

Когда напряженнейшая, буквально без сна и отдыха, работа была закончена, последняя бусинка тщательно упакована и ящики с находками приготовлены к отправке в Кабул, Виталий Кошелев, с нескрываемой грустью зачехляя фотоаппарат, в чреве которого зафиксировались призрачные подобия ошеломляющей реальности, открывавшейся нам в течение последних месяцев, сказал:

— Есть в мире вещи и получше, но не было еще таких...

И поверьте, никого не удивил шекспировский ритм фразы.

История науки полна парадоксов. Наша советско-афганская экспедиция (1 О работе этой экспедиции см. «Вокруг света» 1971, № 11 (И. Кругликова, В. Сарианиди «Фрески в песках»), 1973, № 7 (В. Сарианиди «Там, где жил Заратуштра»).) пополнила их коллекцию.

15 ноября в Кабуле открылся Международный кушанский семинар, на котором присутствовали крупнейшие востоковеды мира, так как кушанская проблема — одна из ключевых для понимания тысячелетней истории народов древнего мира.

Журнал «Вокруг света» в свое время знакомил своих читателей с этой проблемой (см. статью Г. Пугаченковой «Города Гераева рода», опубликованную в № 8 за 1968 год), поэтому напомню ее лишь вкратце.

Некогда земли, лежащие по обе стороны Амударьи на территориях нынешних Узбекистана, Таджикистана, Северного Афганистана, именовались Бактрией. В середине V века до нашей эры она входила в состав древнеперсидской империи Ахеменидов. В 329 году до нашей эры Бактрия была захвачена Александром Македонским, и после его смерти здесь возникает Греко-Бактрийское царство — сплав восточной и эллинской культур. Государство это существовало почти столетие — и в общих чертах его история нам известна по античным хроникам и результатам археологических раскопок. Знаем также и то, что в середине II века до нашей эры Греко-Бактрийское царство гибнет от натиска среднеазиатских кочевников, объединенных под властью могущественнейших из этих племен — кушан. Осев в Бактрии, они со временем создают Кушанскую империю — одну из величайших в древнем мире, равную по своему могуществу таким колоссам, как Рим и Парфия.

...Однако между последними событиями и гибелью Греко-Бактрийского царства лежит «темный период», практически совершенно неизвестная исследователям эпоха.

И буквально в тот же день, когда начался семинар, 15 ноября 1978 года, мы вскрыли первое погребение близ холма Тилля-Тепе, где ранее нашей экспедицией был открыт монументальный комплекс царского дворца или храма II—I тысячелетий до нашей эры...

Под бактрийским солнцем засверкала почти фантастическая картина: груда золотых украшений, которая почти целиком скрывала останки погребенного! А впереди нас ожидало «археологическое счастье» еще пяти таких же «золотых» раскопов. И все эти шесть погребений, хранивших в себе около 20 тысяч золотых изделий, были сделаны именно в этот «темный период» кушанской истории...

Нас сразу же насторожило одно противоречие — поражающее воображение богатство и удивительная примитивность самих погребальных комплексов: полное отсутствие следов каких бы то ни было надмогильных памятников, простые прямоугольные и неглубокие — до 1,5—2 метров — могильные ямы, не всегда даже обмазанные изнутри штукатуркой. Объяснить это мы можем пока только одним. Захоронения производились спустя почти пять веков после того, как было заброшено то поселение на Тилля-Тепе, дворец или храм которого мы открыли ранее. И в то же самое время, когда рядом возникает новый — уже античный город Емши-Тепе. Фантастическое богатство захоронений позволяет заключить, что здесь были погребены останки первых кушанских царей, резиденция которых была в Емши-Тепе.

И, видимо, правители Емши-Тепе, желая охранить вечный покой своих могил, уберечь их от алчности грабителей, устроили родовую усыпальницу так, чтобы никто, кроме них, не знал ее местоположения. Именно этим, вероятно, объясняется и то, что царский некрополь находился вне стен Емши-Тепе, но так, чтобы склон холма, где он был «замаскирован», хорошо просматривался из окон царской цитадели. А столь примитивные конструкции могил можно объяснить тем, что захоронения совершались спешно, возможно, ночами, втайне от чужих глаз.

...Но это все, естественно, выяснилось потом, а тогда, 15 ноября, мы были просто ошеломлены открывшимся с поистине царской щедростью историческим богатством.

Скажу прямо, экспедиция для такого открытия «технически» не была подготовлена. С самого начала выяснилось, что не хватает простых, но крайне необходимых вещей, вплоть до коробочек для хранения такого количества находок, не говоря уже о запасах цветных фото- и кинопленок. Но нам помогли советские специалисты — техники, инженеры, врачи, строители, — находящиеся в Афганистане. Любители-фотографы Анатолий Черноиван и Виталий Кошелев до полуночи засиживались в импровизированной фотолаборатории, снимая и проявляя многие десятки, если не сотни, метров пленки. Стоматолог Андроник Мкртычян выпотрошил из амбулаторной аптечки все коробки под названием «Боры зубные», куда вместо боров аккуратно помещались золотые изделия, поступающие из очередных погребений. Вадим Корычев все свои выходные дни проводил за теодолитом, делая инструментальную съемку холма и самих раскопок. Вадим Кайгородов, Александр Степичев, Вениамин Саркисянц оказывали экспедиции техническую помощь — начиная от бульдозеров и кончая прожекторами.

Каждое захоронение отняло у нас около полутора месяцев работы. В могилах находили от 2500 до 3 тысяч золотых предметов, которые, наслоившись друг на друга, создавали хаотическое на первый взгляд нагромождение. И каждую из этих находок надо было тщательнейшим образом «заинвентаризовать» — описать, зафиксировать на полевых планшетах и т. д. и т. п. Слой за слоем мы снимали тысячи золотых бляшек, браслетов, пока появлялись сами останки погребенных. И каждый такой слой надо было «читать» — видеть в этой груде сокровищ контуры одежд, головных уборов, поясов, расположение украшений, которые некогда их покрывали.

Весть о нашем открытии разошлась по всему Афганистану, и к нашим раскопкам стекались самые разные люди — были случаи, когда бедные крестьяне, в складчину нанимавшие грузовики, чуть ли не всей деревней приезжали за многие сотни километров.

А открылось нам в раскопе действительно не только богатство, но истинные шедевры древнего искусства.

...Золотые короны, украшенные фигурными цветами, инкрустированные жемчугом и бирюзой, стилизованными деревьями с птицами на ветвях... Массивные золотые браслеты, концы которых мастера изготовили в виде фигур животных — то хищников с устрашающе оскаленной пастью, то стремительно мчащихся антилоп со зрачками из бирюзы и сердолика и бирюзовыми копытцами, ушами, рогами.

...Перстни и кольца тончайшей ювелирной работы. Особенно эффектен один перстень-печатка с изображением сидящей Афины со щитом и копьем, в длинном одеянии и с боевым шлемом на голове.

...Массивные — до 500 граммов — золотые ножные браслеты и литые золотые пряжки, нередко украшенные великолепно выполненными сценами.

...Золотые пластины, нашивавшиеся на одежду, то в виде человека, несущего дельфина, то музыкантов, то просто человеческих фигур, то с изображением крылатых богинь. Вот одна из них — полуобнаженная женщина с широким лицом местного, бактрийского типа, около которой виден крылатый Эрот с луком в руках; другая — также полуобнаженная женщина, но с лицом уже индийского типа, мастер даже наметил пятнышко в середине лба — тик.

...Разнообразнейшие головные бронзовые булавки с золотыми навершиями — двенадцатилепестковой розеткой, золотым диском с нанизанным на него жемчугом.

...Серия золотых подвесок, среди которых особенно выделяются две, найденные в одном погребении, изображающие борьбу царя с двумя драконами.

...Золотые пряжки то в виде крылатых амуров, сидящих верхом на рыбах с бирюзовыми глазами, то в виде воина в шлеме, со щитом и копьем, у ног которого лежат драконы, то вместивших в себя сложнейшую символическую картину — на спине какого-то фантастического существа с львиной мордой и оскаленной пастью восседают обнявшиеся мужчина и женщина, осененные крылатой богиней победы Никой с венком и пальмовой ветвью.

...Широкий золотой пояс с рельефными бляшками, на которых мастер изобразил женщину, сидящую верхом на льве, — видимо, богиню Нану, владычицу животных,

...Кинжал с золотой рукоятью, в золотых ножнах с крылатыми грифонами, зубастыми драконами, хищниками кошачьей породы. Вереница этих поедающих друг друга животных оканчивается на рукояти кинжала неожиданно мирным медведем, лакомящимся виноградом.

...Еще одни золотые ножны, покрытые тонким геометрическим орнаментом с бирюзовыми вставками, в центре которого — рельеф, изображающий сцепившихся в смертельной борьбе крылатых драконов. Эта сцена живо напоминает традиции ассирийского искусства далекой Месопотамии и в то же время очень характерна для искусства Бактрии.

Можно бесконечно долго перечислять находки, ибо едва ли не каждая из них оправдала бы надежды любого раскопа.

Великолепные результаты обязаны энергии и энтузиазму всех сотрудников и в первую очередь археологу из Ашхабада Теркешу Ходжаниязову. Это он, руководя общим ходом раскопок на Тилля-Тепе, обнаружил все погребения и щедро раздал их остальным сотрудникам экспедиции, не оставив себе ни одного. Узбекские археологи Зафар Хакимов и Рустам Сулейманов сумели сделать, казалось бы, невозможное — хаос перемешанных костей и мелких золотых украшений превратить в стройную и понятную картину, создать научную реконструкцию первоначального обряда захоронения. (Меньше «повезло» душанбинскому археологу У. Пулатову — погребение, которое исследовал он, оказалось безнадежно нарушенным мышами.) Не отставали от советских археологов и их афганские коллеги А. Шарки, А. Иноят, А. Науи и в первую очередь X. Азамин, который самостоятельно не только расчистил, но и воссоздал общую картину погребального обряда двух могил.

Наконец, художник-реставратор высшей квалификации Владимир Бурый осуществлял общее наблюдение за ходом исследования и в особенности консервацией всех найденных изделий, которые после изъятия из могил сначала проходили обязательную реставрационную экспертизу в его лаборатории и лишь после этого поступали для изучения в руки нашедших их археологов. Конечно, подробный научный и художественный анализ их — дело будущего. В целом же можно сказать — непостижимое богатство, дождавшееся своего «звездного» часа, с неоспоримой убедительностью свидетельствует о том, что перед нами некрополь правителей одного из крупнейших кушанских княжеств, возможно, даже наиболее могущественного, основателя империи Великих Кушан.

...А когда до конца полевого сезона (мы даже как-то позабыли, что этот сезон — юбилейный, десятый, работы нашей экспедиции) оставалось несколько дней, под лопатами рабочих снова сверкнули золотые изделия — очередного, седьмого погребения. Но время оказалось сильнее нашего желания — этот раскоп мы законсервировали до будущего года.

В. Сарианиди, доктор исторических наук

Кабул — Москва

 

Путем Семена Дежнева

Плот собирали в поселке Синегорье: накачивали насосом восемь сигарообразных прорезиненных понтонов, укладывали их в четырехмаран, степили палубу, устанавливали на ней домик-палатку. Подходили к нам местные жители. Одни помогали ускорить дело, другие предостерегали: «На первом же перекате сядете на мель...», или: «На прижимах снесет в протоку, и вы со своим моторчиком не выгребете...»

Конечно, такие разговоры не могли не посеять сомнение, тем более что мы не успели провести испытания в Москве, и наш плот был хорош пока только теоретически. Но в глубине души мы верили в него и считали, что лучшего места для испытаний, чем река Колыма, трудно и придумать. Нам предстояло проплыть по ней более двух тысяч километров от верховья до Северного Ледовитого океана, пересечь Магаданскую область и Якутскую АССР. В пути у нас на каждые 400—500 километров всего один населенный пункт.

Идея нашей экспедиции возникла два года назад во время встречи в Институте Арктики и Антарктики с доктором исторических наук, профессором Михаилом Ивановичем Беловым. Я готовился тогда к поездке на дрейфующую станцию «Северный полюс-23» для съемок научно-популярного фильма. В конце беседы спросил Белова, кто, по его мнению, из русских первооткрывателей Арктики в первую очередь заслуживает внимания кинематографистов. И он ответил: «Казак Семен Дежнев!»

По возвращении с СП-23 я засел в Ленинской библиотеке за изучение материалов по истории освоения Арктики. День за днем передо мной открывалась картина борьбы за крупицы знаний... Вот что писал об этом в своей книге «Фрам» в Полярном море» Фритьоф Нансен:

«Зачем же люди устремляются туда? Туда, на Север, где во мраке и стуже стоял Хельхейм — чертог богини смерти, где находился Ностранд — берег мертвых.

Туда, где не смогло свободно дышать ни одно живое существо. Туда устремлялся отряд за отрядом — зачем? Знания для будущих поколений — вот чего искали они и приносили с собой оттуда. И кто хочет увидеть гений человеческий в его благороднейшей борьбе против суеверий и мрака, пусть прочтет историю арктических путешествий... Нигде, пожалуй, знания не покупались ценой больших лишений, бедствий, страданий. Но гений человеческий не успокоится до тех пор, пока не будут там, на Севере, раскрыты все тайны». Передо мной проходили фигуры русских первооткрывателей: Шалауров, Дежнев, Лаптев, Биллингс, Сарычев, Врангель. Больше всего меня поразило то обстоятельство, что в поисках Северо-Восточного прохода не везло экспедициям, руководимым более опытными исследователями, чем Семен Дежнев. Оснащенным во много раз лучше, чем дежневская. «Один только казак Дежнев в 1648 году был столь счастлив, что на кочах успел туда пройти», — писал в связи с неудачей своего морского похода Сарычев.

Одно ли здесь только везение?

Я решил попытаться пройти весь путь его экспедиции, начиная от Нижнеколымска, далее побережьем Северного Ледовитого океана вокруг Чукотки через Берингов пролив до Анадыря.

Но на чем идти?

Ясно было одно: судно, как коч Дежнева, должно быть до примитивности простым, но пригодным для дальних путешествий.

Я знал, что Виктор Блохин, инженер-конструктор Института высоких температур Академии наук СССР, увлекается конструированием плотов на надувных понтонах.

Виктор познакомил меня с чертежами, и я предложил ему провести испытания готового плота на Колыме.

Свой замысел мы решили осуществить летом 1978 года. Для путешествия нам нужны были еще два человека — кок и моторист. Эти обязанности выпали на долю Виктора Кирьякова и Бориса Фролова. И Виктор и Борис с рюкзаками исходили Тянь-Шань, Памир, Крым, Кавказ. Вместе с ними я съел не один пуд соли в экспедициях. Борис — мастер на все руки, разбирается хорошо в технике, знает лодочные моторы. Виктор же под стать Борису, к тому же хорошо готовит пищу из самых скромных продуктов и, что немаловажно, всегда, где возможно, использует «подножный» корм.

26 июля мы уже были в Магадане, а еще через несколько дней в верховьях Колымы, в поселке Синегорье, откуда должно было начаться наше путешествие.

...Мы знали, что Колыма для плавания река непростая. Особенно верхнее ее течение: сотни проток могут завести в тупик, из которого не выберешься. Но стоило нам пуститься в путь, как обнаружилось, что на реке нет ни одного опознавательного знака, ни одной вехи. А жилье — редкие избушки охотников часто оказывались пустыми. Да и перекаты. Одни названия чего стоят: «Каменный разбой», «Неожиданный», «Коварный», «Ледяной», «Туманный», «Нежданный», «Паутинный разбой», «Кислый», «Слезовский»... Только в верхнем течении Колымы мы насчитали семьдесят шесть перекатов. Хорошо еще, что это был год большой воды: метр воды под плотом — всего метр! — и огромные острые камни. Вот когда мы смогли оценить достоинства своего плавсредства с тридцатисантиметровой осадкой. Плот великолепно слушался руля. Разворачивался буквально на месте. При немалой скорости течения делали с мотором до двадцати километров в час и, несмотря на частые и долгие остановки для киносъемки, оставляли за собой в день около ста километров.

...Река круто поворачивала вправо. Плот лихо выполнил маневр, и вдруг Блохин крикнул:

— Ребята! К нам гости!

Впереди, метрах в трехстах, виднелась протока. Из нее наперерез плоту во всю мощь своих «вихрей» неслись две моторки. В бинокль мы рассмотрели на одной из них старика в форме не то лесничего, не то рыбинспектора, с ружьем, и парня за рулем. На другой — молоденького парнишку.

Когда до плота осталось метров пятьдесят, моторки разделились и, описав крутые дуги, взяли плот, что называется, в клещи — одна с правого борта, другая с левого. Правая моторка плыла параллельно с нами, на всякий случай чуть поодаль. Левая, как только Фролов сбавил скорость, пристала к нам.

— Эта што за комедия? — произнес сердито дед в форме и уцепился за планшир плота. — Документы есть?

Сам он показал нам удостоверение инспектора рыбоохраны Верхнеколымского района. Потом дед внимательно и долго рассматривал наши документы, читал вслух: «Кино… Испытания...»

— Испытания? — Он удивленно поднял на нас глаза. — На чем же вы плывете? — И дед несколько раз заглянут под плот и даже потрогал понтон рукой.

Некоторое время старик качал права, но вдруг тон разговора резко изменился. Он стал нам предлагать свою помощь в качестве лоцмана, выложил адреса людей из других районов Колымы, к которым мы могли обратиться за помощью. И тогда нам стало ясно: рыбинспектор прекрасно знал, кто мы такие, был осведомлен с нашей экспедиции. Просто, работая все время в глуши, в тайге, вдали от людей, старик искал общения, и все эти «маневры» были, по его понятиям, единственным шансом задержать нас подольше и поговорить, тем более что такого плавсредства он, наверное, не видел никогда в жизни.

На прощание старик сказал, на каких участках реки надо быть особенно осторожными, некоторое время сопровождал нас на своей моторке, а затем так же быстро исчез, как и появился...

На седьмые сутки подошли к последнему на границе Магаданской области поселку — Ороек. Мы не задержались в нем долго. Торопились до захода солнца пересечь Полярный круг. Сбегали лишь на почту отбить две телеграммы о нашем продвижении в Москву и в контрольно-спасательную службу Якутска.

Плот шел хорошо. Излишки воды, проходя между понтонами, оставляли четыре следа. Пятым был след от лодочного мотора. Мы испытывали гордость за свой корабль.

К вечеру, когда, по нашим подсчетам, мы пересекали Полярный круг, вместо солнца появились два светящихся столба ярко-красного цвета и в небе разыгралась картина солнечной рефракции. Мы смотрели на нее будто завороженные и не заметили торчащий из воды топляк. Врезались в него с такой силой, что чуть не попадали в воду. Видимо, корни дерева крепко держались за дно.

Изо всех сил — шестами, веслами и ногами — мы пытались освободить плот. Никаких результатов. Нас насадило на топляк, словно мясо на шампур, а тут еще и течение прижимало плот к топляку. Включили мотор на задний ход — не помогло. Пустили в ход топоры и, работая по очереди, с трудом, потому что рубить топляк в воде было неудобно, освободились наконец из плена. Отвели плот к берегу, чтобы исследовать понтоны — нет ли пробоин? Оказалось, удар пришелся по краю доски несущей рамы, толщиной с руку, раздробил ее, проделал небольшую дыру. Видно, ветки дерева не пустили ствол глубже. Придись удар на несколько сантиметров ниже, от правого понтона остались бы одни клочья. Блохин осторожно сунул руку в дыру и ткнул резину кулаком. Туго налитый бок понтона, защищенный чехлами из прочного брезента, оттолкнул руку — понтон был цел и невредим.

Мы поздравили друг друга с пересечением Полярного круга. Вспоминали случившееся.

— Существует же традиция, — сказал Кирьяков, — всех, кто пересекает Полярный круг впервые, макать в воду...

Спать легли в накомарниках, но все же предварительно положили по тюбику репелента в изголовьях. Комар в этот вечер особенно бесчинствовал, хотя местные охотники утверждали, что год некомариный. Они приводили свои доводы: «Зверя мало у воды. В комариные годы плывешь на моторке — по берегам, на косах стоят сохатые с малышами и на тебя ноль внимания. Медведи выходят, лисы, зайцы. Все тянутся к воде, на ветерок. Да и в самой воде можно найти спасение, если войти в нее по горло. Правда, крупный зверь, когда долго стоит в ледяной воде, воспалением легких болеет. А бывают случаи, в тайге находили по десятку мертвых сохатых. Думали — эпидемия. Пока не обследовали. Вскрытие показало — легкие полностью забиты мошкарой».

...Уже несколько дней мы плыли по Якутии. Река стала шире — в иных местах больше километра. Горы отодвинулись от берегов. Реже стала тайга. Несмотря на лето и солнце, мы стали одеваться теплее.

Испытания плота продолжались успешно. Из восьми понтонов подспускали только два — те, что клеили в спешке перед отъездом. Раз в два-четыре дня Блохин подкачивал их ручной помпой. Сделать это было нетрудно прямо на плаву — сосок с ниппелем от каждого понтона торчал в специально предусмотренном отверстии палубы. По мере продвижения к Ледовитому океану вода становилась холоднее. От этого и менялось давление в понтонах. Все чаще стали лететь шпонки. Но это обычная история у всех моторов. За всю экспедицию мы сменили их не менее двадцати. Но сам мотор «Москва-М» не подвел нас ни разу. Хотя скорее это заслуга Фролова: перед экспедицией он из двух моторов собрал один и тщательно его испытал.

...Справа и слева берега, как близнецы, одинаковы. Зажмурь глаза, повернись три раза вокруг себя, открой — не сразу поймешь, плывешь ли вниз по течению или вверх. Такой участок тянулся не менее трехсот километров. На нем и произошел у нас нелепый случай: заглох мотор. Мы все склонились над ним, на берега не смотрим. Причину нашли быстро. Оказалось, в бачке кончился бензин. Увлеклись и не заметили, как течение — а оно на этом участке было очень спокойное — развернуло плот. Фролов дернул шнур — мотор взревел, и мы поехали. Шли так около часа, но поняли, что идем в обратную сторону, только тогда, когда показалась хорошо запомнившаяся охотничья избушка. Первым расхохотался Фролов, а за ним — мы. Думали, случай подобный уже не повторится, но он повторился еще два раза.

...На одиннадцатый день пути мы подошли к крупному населенному пункту — поселку Зырянка — в устье реки Ясачной, притока Колымы. Поселок известен с тех пор, как казак Дмитрий Зырян в 1643 году сухопутным путем пришел сюда с Лены.

Швартовались прямо напротив окон речного пароходства. Начальник его позже признался, что был немало удивлен тем, как «шустро шел наш странный аппарат».

В райкоме партии не было ни души, кроме одной девушки-якутки. Звали ее Дора. Замещала она секретаря по агитации и пропаганде.

— Все ушли на сенокос, — сказала Дора так, будто все ушли на фронт. Она же нам рассказала, что сено в Среднеколымском районе — вопрос номер один. Дело в том, что завозить сюда мясомолочные продукты далеко и дорого, и Среднеколымский район — единственный в этих местах, который обходится без завоза, управляется своими силами.

Начальник пароходства признал наш плот судном. Он вручил нам вымпел своего пароходства и лоцию Колымы. А поскольку от Зырянки начиналось ночное судоходство, приказал выдать нам топовый и бортовые фонари и запас батарей к ним.

В 60 километрах от Зырянки, на реке Ясачная, нас ждал юкагирский поселок Нелемное. Привлекало возможное столкновение с историей: во времена Екатерины Второй здесь, на реке, были поставлены казацкие посты для сбора дани — ясака с местного населения. В древности Ясачная носила название Чахадан — по-юкагирски — Мерзлая река. Два века назад на реке возникла судоверфь, и в 1787 году с нее для полярной экспедиции Биллингса и Сарычева сошли суда «Паллас» и «Ясашна».

В древности юкагиры были очень многочисленны и занимали большую территорию — от реки Алазеи до Тихого океана; они делились на юкагиров олеринских, алазейских, халарчинских, походских и т. д. Сегодня в основном они смешались с якутами, эвенками, русскими.

Председатель поселкового Совета Нелемного Афанасий Солнцев встретил нас по-доброму, показал свой поселок: небольшой, опрятный, дома сибирского типа; почти возле каждого из них стояла ураса — подобие чума из наклоненных рубленых стволов деревьев. В урасе никто не жил, использовалась она главным образом как хранилище для рыбы или коптильня.

Я попросил Солнцева познакомить нас с кем-нибудь из стариков — чистокровных юкагиров. Он немного подумал и предложил взять проводников, проехать к Мамонтовой протоке, что в пятнадцати километрах от Нелемного, и найти там стоянку старого юкагира Амбарчана Шалугина.

...Найти стоянку оказалось делом нелегким даже с проводниками. Мамонтова протока разлилась и превратилась в большое озеро. Наши проводники объяснили, что по этой причине Шалугин и менял стоянки. Мы дважды натыкались на следы его недавнего присутствия. Один раз даже заметили поставленную Амбарчаном сеть.

Вода в озере была настолько чистой, что видно было, как со дна к поверхности тянулись темно-зеленые водоросли, между которыми играл хариус. Тишину озера нарушало лишь кряканье уток... Наконец после обследования нескольких проток проводники посовещались, и моторки нырнули в последнюю, самую заросшую. Протока напоминала туннель. Кроны деревьев смыкались, едва пропуская свет. Ширина и глубина протоки позволяли моторкам идти лишь строго след в след. Иногда мы останавливались, чтобы очистить винты от водорослей.

Неожиданно протока кончилась, и мы увидели небольшое озеро. За лаяли собаки, между деревьями вился дымок костра.

Подъехали. На берегу — две небольшие лодки, сделанные всего из трех досок. На Колыме их называют ветками. Они напоминают байдарки, заостренные с носа и кормы. Борта низкие. И управляют ими так же, как байдарками, одним двухлопастным веслом.

Ребята сразу же бросились пробовать ветки, но у них ничего не получилось: Фролов едва не упал в воду, ступив на дно лодки, а Кирьякову удалось отъехать всего три метра, но он тут же вернулся. А ведь на таких ветках юкагиры сновали среди плывущих через реку во время миграций диких оленей и метко били их копьями.

Секрет плавания на ветке прост: нужно сидеть в ней так, чтобы центр тяжести был как можно ниже, то есть почти полулежа. Не дергаться корпусом. Только руки вращают весло. И уж если владеешь этим искусством, ветка, подчиняясь твоей воле, пойдет бесшумно и не спугнет ни зверя, ни птицу. Так предки юкагиров незамеченными подкрадывались к добыче.

На лай собак появился и сам хозяин, старый Амбарчан. Проводники объяснились с ним по-юкагирски, и он провел нас к своей стоянке.

Все хозяйство Амбарчана умещалось в двух небольших палатках. Между деревьями на шестах сушились сети, вялилась рыба. Над костром на треноге висел чайник.

С Амбарчаном в тайге жила его жена, маленькая юкагирка, звали ее Марией. Когда мы пришли, она сидела перед палаткой и шила торбаса. У ее ног лежали три огромных лохматых пса.

Мы расселись на траве, Шалугин сел на пенек. Выпили с дороги чаю. Разговор тек спокойный, неторопливый. По-русски Шалугин говорил плохо, но все понимал. Улавливал даже юмор.

Пока мы искали Амбарчана, проводники рассказали, что Шалугин в свои 80 лет с трехсот шагов бьет наповал медведя и сохатого. Тайга для Шалугина — единственная книга, которую он прочитал тысячу раз и читает до сих пор. Он знает все о зверье, населяющем тайгу, о рыбе, плавающей в реках и озерах, о птицах, о травах — лечебных и вредных.

— Однажды, — рассказывал проводник, — я в тайге буквально умирал от острого отравления. Помощи ждать было неоткуда. На счастье, на меня вышел Шалугин и отварами из трав поднял на ноги за два дня.

Я попросил Шалугина показать нам ружье. Он снял его с дерева и протянул мне. Пожелтевший от времени и наполовину истертый приклад, старый-престарый ремень. На стволе дата изготовления — 1887 год. Такое ружье впору бы в музей, но не хочет расставаться с ним старый Амбарчан. Поселковый Совет выделил ему современный охотничий карабин, но Амбарчан пользуется только старым ружьем.

— Мы понимаем друг друга, — объяснил мне старик, прижимая ружье к груди.

Меня удивило, что глаза Амбарчана не утратили еще своей остроты. Я посмотрел на конец ствола его ружья — маленькая, едва приметная мушка, молодыми глазами едва увидишь!

У Шалугина есть дети, внуки, но они живут в поселках и городах, а он в тайге. Летом в палатке, зимой в охотничьих избушках. Ему лишь бы лес был рядом да верные собаки. И живет он среди зверья и комаров, промышляя для людей. А себе оставляет ровно столько, сколько надо на пропитание и одежду.

Из разговора с Шалугиным мы поняли — он сожалеет, что дети его, да и вообще молодые юкагиры, не идут по его стопам, не любят и не понимают по-настоящему тайгу. В ней жили их предки, были сильными и мудрыми, а они потянулись в города, к благам цивилизации. И уходят лесные тайны в могилы вместе с «последними из могикан». Пока еще можно найти таковых несколько десятков по заимкам в якутской тайге. А ведь есть у них чему поучиться и охотоведам, и биологам, и даже медикам...

Вскоре пришло время прощаться. Старый Амбарчан взялся провожать нас на своей ветке. И шел на ней не хуже, чем мы под мотором.

Когда мы начали удаляться, Амбарчан что-то прокричал нам вслед. По-русски и по-юкагирски. Я ничего не понял, кроме двух слов: «каталка»... «Ленинград»... Но проводники разъяснили: полгода назад на Колыме работали ленинградские ихтиологи. Их интересовала рыба каталка, которая водится здесь. Каталка довольно крупная мясистая рыба, донная, рыба-мусорщик, очень неприхотливая. В Канаде ее путем скрещивания превратили в хорошую, вкусную рыбу, которая идет по большой цене. Наши ученые тоже обратили внимание на каталку, но сведения о ней были самые противоречивые. Неизвестно, например, точно, когда она нерестится. А Шалугин узнал. Вот и кричал теперь нам, чтобы мы передали ученым, что каталка нерестится с начала по конец июля.

...Шли пятнадцатые сутки нашего плавания по Колыме. Пройдено уже было полторы тысячи километров. Позади остались Мангазейка — поселок с большой зверофермой по разведению черно-бурых лисиц, и Ожогино — рыбацкий поселок. Начинались самые рыбные места Колымы. Нельма, чир, омуль, хариус, осетр, чебак, корюшка, окунь, щука, голец, каталка — какой только рыбы не видели мы здесь в сетях рыбаков и в огромных холодильниках, устроенных на глубине, в вечной мерзлоте.

...На одном из крутых поворотов Колымы, где весенние паводки метр за метром размывают берега, постепенно добираясь до вечной мерзлоты, мы обнаружили целое кладбище бивней, зубов мамонтов и древних буйволов. Осмотрели внимательно местность. Все найденное на поверхности сложили в кучу, поставили таблички и отсняли на кинопленку. Место находки отметили на карте. Заинтересуются ученые — легко найдут!

О мамонтах мы вспомнили еще раз, когда проплывали мимо притока Колымы, реки Березовки. В 1900 году здесь был найден сохранившийся целый мамонт. Находка стала подлинной сенсацией. Березовский мамонт и сейчас хранится в Зоологическом музее в Ленинграде.

...В районе Среднеколымска ширина реки стала доходить порой до двух-трех километров. На таком просторе ветер поднимал метровые, волны. Особенно трудно было двигаться против ветра. В нашем вахтенном журнале появилась запись: «Каюта имеет большое лобовое сопротивление! Учесть на будущее!»

...Приближение устья Колымы мы почувствовали задолго до того, как вошли в него. Чаще стали встречаться самоходные баржи с углем и другими, как здесь говорят, «генгрузами». Капитаны приветствовали наш плот гудками. Мы отвечали звоном колокола-рынды,

В последние дни мы шли даже ночью, спешили к океану. К тому же у Кирьякова и Фролова кончались отпуска.

«23 августа прошли Нижнеколымск». Эту запись я сделал с особой тщательностью. 20 июня 1648 года из Нижнеколымска Семен Дежнев с отрядом казаков на нескольких кочах вышел в свою арктическую экспедицию и открыл пролив между Азией и Америкой. Этому поселку предстоит сыграть немалую роль и в нашей судьбе: этим летом, в июле, мы собираемся выйти из него на специально сконструированном морском варианте надувного плота и, уложившись в срок экспедиции Дежнева, за 70 дней, под парусом достичь мыса Дежнева, а затем взять курс на Анадырь...

В. Крючкин, кинооператор

Синегорье — Нижнеколымск

 

Этот черный, черный Гарлем

Большая, жирная, она не спеша шла по самой середине улицы. Острая морда была угрожающе приподнята, сзади волочился плетью противно голый бледный хвост. До нее было шагов семь, не больше. Меня передернуло от отвращения, и я виновато покосился на спутника. Он попытался было непринужденно улыбнуться, но вместо этого получилась какая-то полугримаса.

За нашими спинами вдруг раздался пронзительный свист, улюлюканье, и стайка галдящих мальчишек бросилась к крысе, осыпая ее градом камней, жестянок из-под пива и всем, что попадалось под руку. Омерзительное животное тут же юркнуло в ближайшую мусорную кучу, поднимавшуюся до середины окон первого этажа пустующего дома. Нападавшие разочарованно остановились, а затем нехотя разошлись...

Так началось мое знакомство с Гарлемом. Я давно собирался побывать в этом печально знаменитом негритянском районе Нью-Йорка, но каждый раз никак не мог выкроить время. Да и знакомые американцы неизменно расхолаживали меня: «Что там смотреть? Гетто и есть гетто, ничего особенного».

В тот день, а была пятница, начало уик-энда, я освободился неожиданно рано и, забежав перекусить в кафетерий издательства «Делл», прикидывал, успею ли совершить вылазку в Гарлем, когда за столик подсел Эйб Брюн, радиожурналист из «Эй-Би-Эс». У нас установились дружеские отношения, когда он еще работал в Европе и писал оттуда смешные юморески для «Хоум джорнал» о том, как не следует вести себя американцам за границей.

— Хэлло, Алекс! Судя по сверхскоростному насыщению, вы с утра ничего не ели и к тому же очень спешите. В театр рано, на самолет тем более, он уходит ночью. Уж не влечет ли вас какая-нибудь прекрасная незнакомка?

— Влечет, Эйб, но не незнакомка, а незнакомец, с которым давно хочу встретиться.

— Что-нибудь интересное? — он насторожился.

— Очень. Гарлем.

Эйб с сомнением покачал головой:

— Белому в одиночку там появляться не следует, особенно вечером. Если вам действительно это так необходимо, я провожу.

— Какая разница, один белый или два?

— Но ведь я не белый.

— ?..

— Вам, конечно, этого не понять: для вас я просто смуглый брюнет, а у нас в Штатах оттенки кожи никогда не спутают и относятся к человеку соответственно.

Действительно, если приглядеться повнимательнее, то по черным вьющимся волосам да большим карим глазам можно было догадаться, что в жилах его течет какая-то доля негритянской крови.

— У меня есть знакомые в Гарлеме, — продолжал Эйб. — Я сейчас позвоню им. Если повезет, гид у нас будет первоклассный...

Гарлем хорошо известен и за пределами штата, и за пределами страны. Как язва проказы, чернеет он на и без того не такой уж чистой коже Нью-Йорка. А если брать шире, его можно сравнить с черно-белым контрастным фотонегативом, перекрывающим яркие краски рекламных слайдов современной Америки. Именно здесь, в Гарлеме, контрасты и противоречия американского общества доведены до остроты хирургического скальпеля. Мусорные кучи, крысы, разгуливающие днем по улицам, дома-развалины без стекол, с дырявыми крышами; и рядом особняки с портиками, высокими чугунными решетками и «кадиллаками» последней модели у подъезда.

Когда-то на месте сегодняшнего Гарлема было индейское поселение. Но пришли европейцы, первые голландские поселенцы, которые и дали этому месту название Новый Гарлем. В 1626 году в Америку начался ввоз черных рабов из Африки, и спустя несколько лет первый караван «черного товара» прошел по земле Манхэттена, по старой индейской тропе, называвшейся «Широкий белый путь». Тропа эта, выпрямленная и залитая асфальтом, сохранилась до сегодняшних дней и находится, кстати, всего в нескольких кварталах от Гарлема. Правда, из названия выпало слово «белый» и осталось только «Бродвей». Зато в неофициальное имя Гарлема прочно вошло прилагательное «блэк» — «черный».

В тридцатых годах нынешнего столетия после провала так называемой «реконструкции Юга» все больше и больше негров устремилось в крупные города, прежде всего в Нью-Йорк. Тогда-то тридцать семь банков и несколько крупных кредитных обществ заключили тайное соглашение о выделении неграм шести квадратных миль для поселения. Так, на «демократическом» Севере, боровшемся когда-то за их освобождение, возникло это гетто.

Сегодняшний Гарлем далеко перешагнул за отведенные границы. Географически он простирается от 96-й до 155-й улицы и моста Джорджа Вашингтона, его восточная граница — залив Ист и река

Гарлем, а на западе он примыкает к Бродвею.

...Мы с Эйбом вышли по 100-й улице на центральную Ленокс-авеню: броские витрины магазинов, хорошо одетые прохожие, главным образом — негры, поток автомашин и, конечно, никаких крыс. На углу 125-й улицы Эйб Брюн тронул меня за рукав: «Подождем немного».

Не успели мы выкурить по сигарете, как к тротуару мягко прижался темно-зеленый «форд» с щитом-эмблемой Нью-Йорка и номером полицейского участка на передней дверце. Участков таких, кстати, три на весь Гарлем с двумястами, а может быть, и тремястами тысячами его жителей, которых никто никогда не считал.

Из «форда» неторопливо выбрался, сверкая белозубой улыбкой, огромный негр в синей полицейской форме.

— Мой сюрприз, — улыбнулся Эйб. — Знакомьтесь. Чарльз будет нашим гидом.

Моя рука утонула в большой ладони блюстителя порядка. Несмотря на дружелюбную улыбку, глаза его смотрели настороженно: с журналистами американцы привыкли держать ухо востро.

— Чем могу быть полезен, мистер? Эйб просил немного помочь, но предупреждаю: никаких имен, ничего такого, о чем я не имею права говорить.

Я только энергично кивал головой, радуясь журналистской удаче — пройтись по гетто в сопровождении того, кто знает его изнутри, что называется, со всеми потрохами.

— Да мы ничего особенного и не ждем, — поспешил заверить полицейского Эйб. — Ты нам нужен просто на всякий случай. Мистер Алекс хочет побыть здесь до вечера. Сам понимаешь — если уж смотреть, так смотреть.

Полицейский приглашающе повернулся к машине.

— Может быть, пешком? — неуверенно предложил я.

— О"кэй. Но когда стемнеет — на машине.

Я кивнул. Что поделаешь, в чужой монастырь, как говорится, со своим уставом не ходят.

...Мы завернули за угол и уткнулись в громадную кучу кирпича: обрушилась стена сгоревшего дома, и теперь поперек тротуара и части улицы возвышался устрашающий завал. Подобных брошенных домов в Гарлеме множество. И виноваты вовсе не стихийные бедствия. Хозяева эксплуатировали их до последнего, а когда нужно было заняться капитальным ремонтом, бросили. Невыгодно. Теперь это собственность муниципалитета. От него нечего ждать средств: Нью-Йорк — давно банкрот. Так и стоят эти дома, постепенно разрушаясь, смотря на мир пустыми глазницами окон, давая приют бродягам, бездомным и преступникам. Полиция просто боится появляться в таких кварталах — можно порой нарваться на пулю из засады.

Чтобы обойти неожиданное препятствие, мы свернули в узкую щель между домами, намереваясь пробраться проходными дворами, и оказались на небольшом пятачке-колодце. В углу двора, где ветер не так крутил маленькие смерчи из мусора и пыли, на фоне изъеденных непогодой кирпичных стен красовались два легоньких стола на алюминиевых ножках. Сдвинутые вместе и накрытые бумажной белой скатертью, они выглядели чужеродными в этом сером убожестве. Рядом с разнокалиберными чашками-плошками красовалась вазочка с красными бумажными цветами. Две негритянки, молодая, беременная, и пожилая, сидели на раскладных алюминиевых стульях; две другие осторожно доставали нехитрую снедь из пузатой, бесформенной сумки и большой кастрюли, пристроенных на пустых картонках из-под пепси-колы. Трое мужчин, один совсем седой негр и двое помоложе, пристраивали деревянные ящики вместо стульев.

Когда они увидели нас, улыбки застыли на их лицах, а потом вовсе исчезли. В позах сквозила явная напряженность. «Полицейский с двумя чужими... Что им здесь нужно?» — тревожно спрашивали глаза. По поведению этой небольшой компании, скорее всего одной семьи, видно было, что добра от нашего появления они не ждали.

Чтобы не нарушать этот маленький «пикник» в пыльном, мрачном колодце, мы быстро пересекли двор, вышли на следующую улицу и оказались напротив небольшого, но красивого и ухоженного дома. «Здесь жил Дюк Эллингтон», — прочел я надпись на скромной табличке, прикрепленной к фасаду. «Да, он никогда не расставался со своим народом, даже тогда, когда играл с президентами в четыре руки на приемах в Белом доме, — подумалось мне. — Сын Гарлема, он навсегда остался с ним».

— Вы спрашиваете, каково работать в полиции здесь, в Гарлеме? — начал наш гид. — Да, наверное, как везде в Америке. Конечно, есть свои особенности. Во-первых, среди нас слишком много белых. Полицейский, «коп», уже враг, а если он белый, то вдвойне. Расовая неприязнь, которую, поверьте, создали не мы, очень мешает. У черного к белому уже предубеждение; а вдруг расист?

— Говорят, что Гарлем — гнездо преступности, — продолжал полицейский. — А я скажу, мистер, что вся Америка такое гнездо. Поверьте мне, профессионалу. В Гарлеме преступность высокая не потому, что его обитатели черные. Мы, конечно, вспыльчивее северян, но, с другой стороны, и больше чтим закон, даже при нашей малой образованности. Ведь достаточно одного темного цвета кожи, чтобы ты уже был в чем-то виноват. Цветной получает вдвое, а то и втрое меньше белого, а платит за жилье и другие коммунальные услуги, хотя бы здесь, в Гарлеме, в три раза больше. Водоразборные колонки видели? Наша достопримечательность, нигде в городе больше не сыщешь. И ходят люди за водой, как сто лет назад. А ведь это Нью-Йорк со всеми его современными чудесами, которые так любят показывать туристам.

Вот в Бронксе нет негров, но он держит первенство по преступности в городе. Значит, дело опять-таки не в неграх. Вы знаете, мистер Алекс, что ежегодно полицейское управление Нью-Йорка теряет девять тысяч человек только убитыми в стычках с преступниками? На Гарлем тоже падает немалая доля. Доставать оружие иногда приходится по нескольку раз в день, да и стрелять тоже случается. У полиции поговорка есть: «Кольт сначала доставай, вопросы после задавай». Много рецидивистов, которые действуют по принципу: «Или ты, или я». Эти стреляют первыми. Бывают и стычки между бандами, с пальбой. Например, не поделили «сферу влияния». Мчимся туда, а они берут нас под перекрестный огонь, ведь мы и для тех и для других — враги, представители власти.

У нас в полиции служат разные ребята, есть честные, хорошие парни, настоящие американцы, а есть и дрянь, трусы и лихоимцы; эти, как правило, «тригер хэпи» — нажимают на курок, не разобравшись, в чем дело. Один белый «коп» до того перепугался, когда к нему неожиданно бросился негр, что в упор застрелил его. А парень за помощью спешил. Таких судить надо, но коп всегда будет прав, скажет, что на него нападали, и конец. Да и кому какое дело... убили-то ведь черного.

Не подумайте, что я так говорю потому, что сам негр. Я за закон, а он должен быть для всех одинаков, иначе ему грош цена...

Наш провожатый говорил о законе, а у меня перед глазами стояла фотография из английского журнала «Обсервер», сделанная в Гарлеме. Двое белых полицейских в черных кожаных куртках с револьверами в руках, а на полу, прижатый к стене, лежит негр. Нога одного из «копов» давит на горло лежащего, второй уже приготовил наручники. Двое облеченных властью на одного бесправного. Белое и черное.

— Вообще-то, если уж всерьез говорить о преступности в Гарлеме, нужно прежде всего разобраться в ее причинах, — вступил в разговор Эйб Брюн. — Ведь здесь треть жителей безработные, больше четверти живет на пособие. А все дорожает так быстро, что на это пособие концы с концами не сведешь. Нищета — вот первая причина. К тому же негр, как правило, не имеет необходимой квалификации. Значит, и низкооплачиваемая работа, да и та по «черной таксе». Школ не то что нехватает, их просто чудовищно мало, переполнены они сверх всякой меры. Учится, в лучшем случае, лишь каждый пятый из ребят. Живут — сами видели как. Зимой на улице теплее, чем в этих промерзших каменных холодильниках. Зато летом, в жарищу, они раскаляются, как доменные печи. Учтите, что половина домов в Гарлеме даже официально признана непригодной для жилья. Немудрено, что люди целые дни проводят на улице. В хорошую погоду даже спят во дворе...

Я вспомнил фотографию известного американского журналиста Брюса Дэвидсона «Черное и белое»: пятеро негритят лежат на голом полу, шестой, еще грудной, разметался на тощем тюфяке в ногах спящей матери, а около них примостилась худая белая собачонка, тоскливо смотрящая в объектив. Сколько же таких семей в Гарлеме?

— Я знаю снимки Дэвидсона, — кивнул головой на мою реплику наш добровольный гид. — Лучше него, пожалуй, никто Гарлем не снимал. Честная работа, — полицейский неожиданно нахмурился. — Только ни ребятишкам, ни взрослым от этого не легче. Я люблю Гарлем, здесь родился. Но я и ненавижу его за то, что он калечит людей, которые не виноваты, что родились черными.

Начало смеркаться, и наш провожатый категорически заявил, что пора возвращаться к его темно-зеленому «форду».

— Покажу вам Восьмую авеню, 113-ю улицу и «мадам Ти-Си», а потом отвезу домой. Такси? Такси вечером в Гарлеме — да и днем тоже — не найдете: кому охота рисковать не только выручкой, но и головой.

Восьмая авеню была ярко освещена и оживлена. Под неоновыми огнями рекламы, около магазинных витрин толкались какие-то типы, замиравшие при виде нашей машины. Одни сразу исчезали, другие с независимым видом продолжали лениво прохаживаться по тротуарам, иногда заговаривая с прохожими. Было видно, как кое-кто лез в карман за деньгами и затем зажимал в ладони полученный белый пакетик. Другие шарахались в сторону и ускоряли шаг.

— «Пушеры», — лаконично пояснил негр-полицейский, — продают «дозы». Тоже не только гарлемская «достопримечательность». Наркотики, черт бы их побрал, — трагедия всей Америки. Из-за них страна катится в сточную канаву. Но это огромный бизнес, с ним не совладаешь. За «пушерами», мелкой рыбешкой, стоят акулы, те, кто оптом покупает наркотики у подпольных синдикатов и расфасовывает на дозы. Ворочают многими миллионами. Все они наживаются на нищете, горе, разочарованиях. Проглотит таблетку какой-нибудь бедолага или сделает себе укол, так весь мир, жизнь — все ему кажется приятным, забот никаких. Покупатели-то в основном молодежь, подростки... Восьмая авеню, наверное, самый оживленный рынок наркотиков во всех Штатах. Как-то был такой случай. Мэр Нью-Йорка Абрахам Бим и полицейский комиссар Майкл Кодд инкогнито приехали сюда поглядеть своими глазами. Остановили машину и стали наблюдать. Подходит к ним «пушер», заглядывает в окно. «Хотите купить?» — спрашивает. Те в ответ, растерявшись: «Нет». «Ну, — говорит, — раз не покупаете, валите отсюда подальше, не мешайте делать бизнес». Он ведь обоих узнал, сукин сын. Вот до чего обнаглели.

Почему мы не ловим их? Ловим, но этим делу не поможешь, надо хватать не мелочь, а акул. Я уже говорил, что это большой бизнес, к нему не подступиться...

Развернувшись на перекрестке, «форд» устремился обратно. Я смотрел в окно, и Восьмая авеню показалась мне обычной улицей вечернего большого города, но за этой обычностью крылось страшное — за наркотический дурман люди, не торгуясь и не раздумывая, отдавали свое здоровье.

— Тут все проще, на 113-й. Это уже практически легальный бизнес, — сказал полицейский, сворачивая с Восьмой авеню налево. — Продают «травку» — марихуану. Вон, видите, сам до того накурился, что еле стоит, а все торгует. Здесь клиенты — не старше двадцати...

Улица была неширокой, но достаточно опрятной. По обеим ее сторонам маячили похожие на манекены фигуры, подпиравшие стены домов, сидевшие на ступеньках и просто на обочине тротуара в одиночку и группами. Другие брели нетвердой походкой, покуривая короткие самокрутки. Безмолвные, с серыми, дряблыми лицами, бессмысленными, остановившимися глазами — они выглядели настоящими призраками. Что может быть страшнее живого мертвеца, одурманившего себя ради того, чтобы забыть окружающий мир? Насколько же он должен быть ужасен, чтобы забывать его ценой собственной жизни!

Из наркотических сумерек 113-й мы выскочили на улицу, ярко освещенную огнями баров, рекламой дешевых магазинчиков, небольших кинотеатров и кабаре. Круто повернув руль, наш гид лихо припарковался капотом к тротуару, так нажав напоследок на тормоза, что машина «клюнула носом».

— Если хотите, можете выйти, но стойте у машины. Вон там, дальше, видите светлый «кадиллак»? Это и есть «мадам Ти-Си». Оригинальная особа. У нас с ней нечто вроде симбиоза: мы не трогаем ее и подопечных «козочек» до тех пор, пока они не нарушают правил, ведут себя благопристойно и на них не поступает жалоб. За это мадам дает нам кое-какие сведения об особенно активных «пушерах», торговцах оружием, разыскиваемых рецидивистах. На своих «козочках» она неплохо зарабатывает и, как говорят, обходится с ними «по справедливости». Во всяком случае, они хоть не голодают. А это в Гарлеме уже счастье.

«Козочки» делали вид, что кого-то ждут, имитировали случайную встречу подруг, оживленно беседовали, не забывая внимательно выискивать в снующей толпе клиента. Внешне они ничем особенным не выделялись, но, если приглядеться, на каждой явственно проступала невидимая надпись «продается». Продавалось, кстати, и «черное» и «белое». Вот к одной из них подошел мужчина, что-то сказал, и женщина, ловко продев руку ему под локоть и оживленно болтая, пошла рядом.

Весь обратный путь мы молчали. Еще раз сверкнула Ленокс-авеню, слева проплыла черно-зеленая масса Центрального парка. Вот и станция подземки. По моему настоянию мы с Эйбом приехали на метро, и таким же путем я хотел вернуться обратно. Перед входом в подземку я оглянулся. Позади остался Гарлем. Гигантское гетто со всем присущим ему, и только ему. Контраст черного и белого. Нищета, порок, безысходность и горечь.

Олег Давлетов

 

Подсказывает Солнце