Журнал «Вокруг Света» №07 за 1992 год

Вокруг Света

 

Вокруг света по меридиану. Часть I

Таким уникальным маршрутом (ведь обычно кругосветные экспедиции огибали земной шар по параллелям) решили двигаться англичанин Ранульф Файнес и пестрая команда его компаньонов-добровольцев. Их путь, начавшийся из Гринвича, пролегал по пустыне Сахаре, болотам и джунглям Мали и Кот-д"Ивуара, по неисследованным, крайне опасным районам Антарктиды. Тихим океаном путешественники прошли до побережья Аляски и далее — Северо-Западным проходом в Северный Ледовитый океан и к полюсу. О том, как возникла идея необычного путешествия и как она была воплощена в жизнь, какие опасности и неожиданные сюрпризы поджидали энтузиастов во время их четырехлетнего путешествия, вы узнаете из книги Ранульфа Файнеса «Вокруг света по меридиану». В этом году она выходит в издательстве «Прогресс». Мы предлагаем вниманию наших читателей отдельные ее главы.

Идея, родившаяся в голове Джинни

1972—1976

В феврале 1972 года моя жена предложила отправиться в кругосветное путешествие.

— Джинни, ведь мы не справляемся даже с оплатой по закладной. Ты в своем уме? Ляпнуть такое!

— А ты заключи контракт с какой-нибудь газетой, издательством, наконец, с телевизионной компанией.

— Неинтересно. Сейчас все путешествуют вокруг света, — ответил я.

— Но все делают это по широте.

Я в недоумении уставился на нее.

— Нельзя же, в самом деле, идти через полюса, ведь там Ледовитый океан и ледяной щит Антарктиды.

Она взглянула на меня.

— Ты так думаешь?

Ее бледно-голубые глаза, не мигая, сосредоточились на моей персоне.

— Ни один здравомыслящий человек даже не попытается сделать это.

Если бы такое было возможно, то давно бы осуществилось. Все океаны давно пройдены с запада на восток и с севера на юг, вдоль и поперек, даже одиночками на плотах. Покорены все главные вершины, по всем рекам тоже прошли вверх и вниз по течению.

Люди объехали земной шар верхом, на велосипеде и бог знает на чем еще, может быть, даже на метле. Люди прыгали с парашютом с высоты 10 километров и плескались на дне самых глубоких морей. Не говоря уже о прогулках по Луне.

 

Однако мои слова не произвели на жену должного впечатления.

— Ты утверждаешь, что такое нельзя сделать, потому что за это никто не брался. Но это не доказательство.

— Может быть, но факт остается фактом. Месяцы уйдут только на то, чтобы изучить проблему. Мы не знаем ничего о путешествиях в Заполярье. Как оплатить счета за газ, если мы станем проводить время в библиотеках и полярных институтах в поисках истины? Ответь лучше на это.

Может показаться странным, что в двадцатом столетии приходится планировать и осуществлять экспедиции, чтобы заработать на жизнь.

Я остался бы в армии, если бы это было возможно, однако я и так уже продлил срок своего трехгодичного контракта до восьми лет, а это был предел.

Чем заняться на гражданке — в этой обширной пустыне, простирающейся вне оазиса военной службы, который был моим домом и пределом моих мечтаний со школьной скамьи? Оказавшись без деловых связей, без профессии и какой-либо финансовой поддержки, я не мог занимать выжидательную позицию. Мне всегда нравилось планировать и организовывать всевозможные тренировочные сборы. Однако в армии деньги, а также транспорт и партнеры обеспечивались за счет налогоплательщиков.

Я начал с короткого путешествия в Норвегию на ледник, затем последовали: плавание вверх по Нилу на судне на воздушной подушке, пересечение Британской Колумбии по рекам, после чего мне удалось заручиться некоторой поддержкой примерно пятидесяти компаний, которые ставили на меня из альтруистических соображений или за рекламу. В 1970 году я женился на Джинни. Мы хорошо понимали друг друга, но мечтали о чем-то более значимом, чем путешествия по рекам и горные восхождения.

Летом 1972 года после трехмесячного корпения в географических отделах библиотек мы преподнесли трансполярную идею Джинни моему литературному агенту Джорджу Гринфилду. Благодаря своему дару заинтересовывать книжных и газетных издателей в приобретении прав освещения предполагаемых экспедиций ему удалось обеспечить финансами такие крупные предприятия, как пересечение Антарктиды Фуксом, Ледовитого океана — Гербертом Уолли и одиночное кругосветное плавание Фрэнсиса Чичестера.

Джордж Гринфилд дал нам ясно понять, что без благословения британского правительства мы не смеем даже надеяться на помощь научных станций в Антарктиде. Поэтому следующий визит мы нанесли в министерство иностранных дел, в так называемый Полярный отдел. Джентльмен, которого мне предстояло увидеть, следил фактически по собственному усмотрению за соблюдением британских интересов к северу и югу от обоих полярных кругов. Некогда он был биологом и, независимо от своего дипломатического поста, являлся ведущей фигурой в антарктических кругах благодаря своей прошлой деятельности в «Топографической службе зависимой территории Фолклендских островов» (ныне — Британская антарктическая экспедиция). Он прямо заявил, что я могу попасть в Антарктиду, а тем более пересечь ее, только через его труп.

Как выяснилось впоследствии, кроме вышеупомянутого господина, многие ученые мужи, имевшие отношение к моей проблеме, блокировали наши усилия на каждом повороте дороги.

В течение последующих четырех лет мы были вынуждены биться головой о каменную стену бюрократии. Упомянутый джентльмен из министерства умер через пять лет после нашего разговора.

Когда стараешься заболтать собеседника, лучше иметь в виду твердо обозначенные сроки. Тогда спонсоры перестают думать, что вы строите воздушные замки. Конечно, мы не могли сдвинуться с места через год. Однако через два — вполне возможно. Поэтому к началу 1973 года у нас уже имелись планы на сентябрь 1975 года. В этом году Королевская Гринвичская обсерватория отмечала свое трехсотлетие, и мы, понимая, что это хороший повод, посетили ее. Из-за сильного загрязнения воздуха небеса над Гринвичем не пригодны больше для наблюдения за светилами, поэтому обсерватория переехала вместе со всем своим имуществом, включая телескоп Ньютона, под чистый небосвод Суссекса, в просторные помещения замка Херстмонсе.

Мое полное имя Твислтон — Уайкхэм — Файнес, и я считаю его довольно неуклюжим, но, когда речь пошла о встрече с директором обсерватории, я понял, что генеалогия не принесет тут вреда, потому что этот человек живо интересовался местной историей. Еще в 1066 году мой предок, граф Эсташ де Булонь, был назначен перед атакой вторым номером к Вильгельму Завоевателю. Король Гарольд, защищавший позицию под Гастингсом, был выведен из строя норманнской стрелой, поразившей его в глаз, и кузен Эсташ не упустил своего шанса — согласно сюжету на гобелене Байе он снес с плеч королевскую голову мощным взмахом своего топора. Вильгельм был очень благодарен, и семейство финнов (Файнесов) стало процветать. Позднее, пять столетий спустя, Файнесы выстроили замок Херстмонсе.

Теперь, я думаю, понятно, почему нынешний обитатель замка согласился связать деятельность своей обсерватории с нашей экспедицией.

Сколько же времени займет кругосветное путешествие протяженностью 37 000 миль? Ведь достичь обоих полюсов можно, только когда там будет лето, а провести лодку Северо-Западным проходом возможно лишь в середине июля, когда взламывается паковый лед, вот почему эти три фактора, так сказать, регулировали наше расписание.

Если мы отправимся на юг в сентябре, то достигнем Антарктиды в январе, то есть как раз в самое удобное время, чтобы создать базовый лагерь для зимовки (конец первого года) и, таким образом, быть готовыми выступить в ноябре, когда станет заметно теплее. В случае удачи мы вышли бы к Тихому океану и добрались до устья Юкона к середине июля, чтобы провести вторую зиму уже в Канаде (конец второго года). Затем, в марте, как только потеплеет, мы начали бы пересекать Арктику. Если удача будет с нами и далее, в первых числах сентября мы вернемся в Англию. Так завершится третий год экспедиции.

Пустыня, джунгли и ревущие сороковые

Сентябрь — декабрь 1979-го

...Адмирал Отто предстал перед ними в белом кителе, с моноклем в глазу и бородкой конкистадора. Он произвел сильное впечатление на наших алчных посетителей — алжирских портовых чиновников, и заставил их отказаться, хотя бы частично, от привычки клянчить продукты и прочие вещи за свои услуги. Через час, когда объемистые кипы бумаг были подписаны и проштампованы, Отто отделался от этой банды полудюжиной бутылок виски и чаем.

— Вам лучше выгрузиться, пока эта братия не явилась с повторным визитом,— сказал он. Без лишней суеты Терри и палубная команда переправили наши машины на причал, в то время как Джинни упаковала для нас аппетитную баранью ножку.

Итак, мы остались на причале, наблюдая, как «Бенджи Би» растворяется в липкой темноте. Теперь мы не увидим наше судно до тех пор, пока не пересечем Сахару.

Прибыл британский атташе, чтобы забрать Джинни, Симона и Чарли на ночлег; он предупредил нас, что воры снуют повсюду, поэтому Олли и я решили устроиться на ночь в машинах. Для того чтобы обеспечить максимальную безопасность всем трем автомобилям и трейлерам, Олли обнес бечевкой весь наш лагерь и местами привязал пустые консервные банки.

Ближе к рассвету началась вдруг неописуемая какофония — казалось, подали голос все местные псы. Я выскочил из кабины, порезал ухо об одну из консервных банок, навешанных Олли, и чуть было не задушил самого себя, запутавшись в бечевке. Олли с выпученными глазами выпутался из спального мешка и москитной сетки.

— Боже правый! Собаки Баскервилей при полной луне! — воскликнул он.

Однако никаких собак не было и в помине. Вместо них мы увидели огромную мечеть, нависавшую над оградой порта, с минаретов которой хор муэдзинов взывал к правоверным. Местный церковный служитель, должно быть, включил громкоговорители на полную мощность. Ужасающие звуки, совсем непохожие на те, что мне доводилось слышать в Аравии, словно хлестали влажный воздух. Разлетелись даже комары.

Затем мы поехали на юг по хорошему шоссе в компании с тяжелыми грузовиками-цистернами. Какая-то гора маячила сквозь придорожную дымку. В полдень было сорок три градуса по Цельсию в тени. Я ехал вместе с Симоном, за нами в одиночку Джинни, а остальные сзади на «рейнджровере», заморским путешествием и не пахло. Не считая жары, все выглядело, как на автопрогулке в пригороде Лондона. И все же было приятно ощущать вокруг себя необъятность земного пространства.

В сумерках мы остановились неподалеку от волнистых песчаных дюн Эль-Голеа, которые Олли немедленно окрестил «Эль-гонорея». Несколькими милями южнее лежал Ханем, куда и был направлен Олли, чтобы ловить песчаных ящериц для Национального исторического музея. Пока мы разбивали лагерь, Олли отправился ставить свои ловушки с кусками солонины в качестве приманки.

На следующее утро солнце выглядело как огромный розовый шар, а все ловушки оказались пустыми. Тучи мух, мошек, которые сильно кусались, не оставляли нас весь день: пот катил с нас ручьями. Мы ехали почти нагишом. В полдень Олли отметил 50 градусов Цельсия в тени. Трудно было определить, где лучше — внутри палатки или снаружи.

После двух «безъящерных» дней Олли решил, что надо быть более настойчивыми. Поэтому мы побрели в барханы, нагрузившись мешками с водой, компасом и ловушками.

После двухчасового блуждания по барханам Олли так и не отловил ничего, хотя уверял нас в том, что пятидюймовая ящерица оставляет характерные следы, и потому решил, что день все же прошел удачно.

 

Все были готовы завестись с пол-оборота, когда, словно по приказу, на закате дня начали зудеть комары.

Упорство в конце концов привело нас к глинобитному домику некоего местного «гида». Внутри рядом с цветным телевизором стоял холодильник, набитый бутылками кока-колы — мы не могли оторвать от него глаз. Но начались переговоры. Хаму заверил нас, что он и есть местный ловец ящериц, но (он обязан предупредить нас) это — опасная и потому высокооплачиваемая работа. Понимаем ли мы, что скорпионы и змеи, живущие в тех же самых песках, где нужно искать ящериц, водятся в изобилии? Только в прошлом году, по его словам, 128 человек в городе обращались за врачебной помощью после укусов скорпионов и трое из них умерли. А змеи здесь смертельно ядовиты.

Затем он добавил, что дважды во время охоты ему доводилось вынимать из песка змей, заглатывавших ящериц.

Я был рад, что Олли не присутствовал при этом. В тот же день Хаму (Олли пристально наблюдал за его действиями, а трое мальчишек-бедуинов вызвались помогать ему) повел нас в глубь высоченных барханов и, не пройдя и мили, в считанные минуты поймал двух великолепных ящериц. К вечеру попалась и третья, и мы пригласили Хаму к нам полакомиться консервированными фруктами и томатным пюре, что и означало оплату его трудов.

Затем два дня Олли применял тактику Хаму и увеличил свою коллекцию замаринованных ящериц. Всякий раз, опуская свой новый улов в бутылку с формалином, он вздыхал и говорил, что никогда больше не позволит вовлечь себя в такое жестокое дело. Позднее Олли получил из Национального исторического музея письмо с благодарностью за работу: «Раньше считалось, что два самых распространенных вида песчаных ящериц обитают на расстоянии нескольких сот километров друг от друга... ваши образцы уменьшают это расстояние до двадцати пяти километров, и, поскольку тенденция сходства с другим видом ящериц из Эль-Голеа не проявляется, весьма вероятно, что мы имеем дело с двумя отдельными видами, а не подвидами. Нельзя быть уверенным на все сто процентов, но ваши образцы почти убеждают в вероятности этого. Благодарим вас за помощь в разгадке тайны песчаных ящериц».

Мы были только рады покинуть наконец сауну — размером с пустыню и поехали дальше на юг, в Айн-Салах, что означает «соленый колодец», где мы пополнили свои запасы пресной воды тамошней действительно солоноватой водой. Теплые ветры с вершин западных барханов обдували в ту ночь наш лагерь в горах Муйдир. Забавные грызуны, напоминающие мышей Уолта Диснея, называемые здесь земляными зайчиками, скакали вокруг, а в воздухе над нашими головами бесшумно патрулировал сокол.

А затем дальше — в Таманрассет, своеобразный туристский центр нагорья Ахаггар. Южнее этого беспорядочно растянувшегося городка мы свернули с гравийного шоссе неподалеку от горы Тагат к источнику Джо-джо. Владелец источника, выглядевший скорее итальянцем, чем арабом, был представлен нам немецким туристом, расположившимся здесь, как синьор Спагетти.

«Три дикаря за жестянку воды»,— сказал Спагетти на сносном французском. Мы наполнили канистры и расплатились медом. Ниже источника находилась вади (Сухое русло, наполняющееся водой лишь во время дождей. — Прим. ред.), где, как рассказал нам турист-немец, всего неделю назад ревел водный поток метров пятьдесят шириной. Поэтому мы разбили лагерь с краю этой долины.

Нашим следующим шагом на юг был переход через засушливые просторы плато Тэнезруфт. В нашу программу входил отлов летучих мышей по обе стороны от границы Мали. Бумаги, разрешающие такое путешествие, подписываются вали Таманрас-сета и шефом полиции, что заняло несколько часов. В конце концов я отыскал гида, который говорил по-французски. Он сказал: «На запад к Вордж-Моктар... Этим трактом не пользовались уже пять лет. Много плохой песок, нет караванных троп». На моей же карте было обозначено хорошее шоссе до Вордж-Моктара, но, вероятно, гид располагал более свежими данными: в конце концов, пески перемещаются.

— Лучше поезжайте в Гао через Тимеявин,— сказал гид, — тогда я проведу вас.

Я объяснил, что мы можем расплатиться с ним только продовольствием. Это ему не понравилось — по-видимому, это был урбанизированный бедуин, привыкший совершать сделки с дикарями. «Вы пойдете без гида. Вы можете и не заблудиться». Эти слова ободрения, казалось, освободили его от угрызений совести. Затем я спросил, где найти колонии летучих мышей.

Он присел, нахмурился, немного поразмышлял. «Они на западе. Может быть, вам стоит заглянуть в колодцы Силета».

С этим он отпустил меня.

Джинни и Симон желали осмотреть келью местной знаменитости — французского монаха-отшельника отца Шарля. У нас был в запасе один день, и, пока Чарли и Олли оттачивали в местных пещерах технику отлова летучих мышей, мы проехали миль пятьдесят по великолепному шоссе, ведущему буквально к самым вершинам Ахаггара. На высоте 2400 метров мы достигли прохода Асекрем, а дальше пошли пешком по хорошо утоптанной многими ногами горной тропе к маленькой часовне в скале, единственным хранителем которой был пожилой монах-француз — Маленький Брат, которому, по обычаю, мы принесли воды и пищи. Монах жил там уже двадцать лет. На плато, раскинувшемся выше часовни, была устроена метеорологическая площадка, где монах ежедневно проводил тщательные наблюдения. Вид оттуда был великолепен. Прохладный ветерок теребил редкие крошечные горные цветы, а за пределами немой, словно висящей в воздухе пустоты, вписывались в небо могучие горы и хребты.

Из Таманрассета мы покатили на запад по дороге, которая становилась все хуже, до местечка, которое называлось Тит. Здесь была развилка дорог, не указанная на моей карте. Там не было дорожного указателя, однако я все же нашел его метрах в трехстах от дороги. Абелеса и Силет были налево. Машины, как горошины в решете, с грохотом подпрыгивали на дороге, которая проходила то по зазубренным базальтовым ступеням, то по заполненным песком бороздам. Темные, массивные грозовые облака громоздились позади, над невидимыми горами Ахаггара. Мы проносились, поднимая клубы пыли, по вади, вдоль которой зеленели кустарники и пальмы. Пыль была настолько прозрачной и тонкой, что преломляла каждый солнечный лучик, а само солнце было просто оранжевым шаром. Грязные, как вурдалаки, мы вылезли из автомобилей у колодца Силет, чтобы утолить жажду.

Симон, наш хранитель влаги, швырнул брезентовое ведро на веревке в обложенное камнем жерло колодца и вытянул около галлона воды. Затем он вылил содержимое ведра через воронку с фильтром в канистру.

— Подонки,— пробормотал он, продувая марлю.

Я заглянул ему через плечо, что было нетрудно, потому что Симон был одного роста с Джинни. Дюжина миниатюрных головастиков с крючковатыми хвостами корчились в панике, покуда горячий воздух обдувал их безобразные тельца.

— Какой только нечисти нет на свете, каких только источников заразы, и это только то, что видно невооруженным глазом.— Симон сиял от восторга.— Только вообрази, как может выглядеть капля этой воды под микроскопом. Наверное, все эти твари пожирают изнутри местных жителей.

Я наблюдал за тем, как Симон опускает стерилизующие таблетки в наши бутылки после того, как он разлил туда воду через известковые фильтры, и, если бы не жажда, ни за что не стал бы пить эту гадость.

У одной из машин забарахлил стартер. Часов пять при температуре воздуха 40 градусов Цельсия Симон старался исправить его. Он обжигал пальцы о горячий металл, но безуспешно. Олли, не одобривший методы Симона, кончил тем, что наорал на него и выпустил пар, излив наконец гнев в своем дневнике — сделал то, чему все мы научились еще в Гренландии. В тот вечер он записал: «С. заклинился на самом себе. Он не желает слушать никого».

Олли решил, что Силет выглядиг подходящим местом для обитания летучих мышей. Я пошел с Олли в качестве переводчика. Мы нашли старейшину деревни, который говорил на языке, похожем на французский. При упоминании летучих мышей он явно забеспокоился. «Нет их в этой деревне. У нас мышей нет. Но там, в колодцах, может быть много».

Он попытался объяснить нам, где находягся эти колодцы, однако без карты это было бесполезно. Весьма неохотно он все же согласился пойти с нами и в четырех милях от Силета показал несколько ям глубиной от двадцати до пятидесяти футов. Мы опустили вниз Олли на веревке там, где указал старейшина. Мы попробовали четыре ямы, но не нашли ничего, кроме голубиных перьев, и надышались ароматом дохлых животных. В одном из колодцев была вода и слизь. Как завороженные, наблюдали мы, как тонкая зеленая змея длиной метра полтора выползла на поверхность, подняла голову и уставилась на нас. Когда Олли приблизился к ней, она исчезла с невероятной скоростью.

Аллаху, видимо, было угодно, чтобы мы не искали здесь мышей, а попробовали на западе; там, в пустынной местности, мы найдем бесчисленное количество летучих мышей в колодцах Тим-Миссао — старик был уверен в этом.

Отдали ему за труды по меньшей мере годовой запас томатного пюре. Через несколько недель я узнал от одного француза, что летучих мышей считают здесь сатанинским отродьем, главная цель которого — выкрасть души у молодых жителей селений в Сахаре. Никто не хотел связываться с мышами и выдавать их иностранным ловцам, поэтому лучше всего было двигаться дальше и искать «пастбища» этих тварей подальше от тех мест, где мы сейчас находились.

Три дня Симон выдавал воду порциями, покуда мы осторожно пробирались по бесцветной пустыне то в южном, то в западном направлении. Бушевали неистовые бури, засыпавшие дорогу. Час за часом мы продирались сквозь желгые сумерки с включенными фарами, выбирая направление только по компасу, стараясь держаться старой, почти исчезнувшей колеи. Часто приходилось вылезать из машин, чтобы удостовериться, что мы на правильном пути.

15 октября мы набрели на три одиноких седла, лежавших в неглубокой вади вдалеке от каких бы то ни было дорог, рядом с погребальными холмиками из черного камня. Тут же громоздилась аккуратно сложенная кучка всевозможной утвари: литые чугунные кухонные горшки, резные деревянные ложки, металлические щипцы для углей и тяжелые длинные бутылки. Зачем они здесь? Нам оставалось только гадагь.

Я пошел вместе с Джинни разведать местность — отыскать древнюю «пиоте» двойных верблюжьих следов. Они вели на юг и на запад, а к вечеру мы вышли к тому месту, где были отчетливо видны следы автомобильных шин, идущие с севера. Всю ночь ветер шевелил песок, который покрыл наши палатки словно слой мокрого снега.

Когда мы пересекли вади, машины буксовали в рыхлом песке. Однажды нашим глазам открылось видение — словно кадры из сюрреалистического фильма: это были две колесницы, перегруженные скарбом и людьми — они показались мельком в перерыве между порывами пыльной бури. Телеги провалились в песок по самые ступицы колес, увязли в нем по колено и мы. Какой-то мужчина, настоящий гигант, с тюрбаном на голове, одетый в белое, жестикулировал властно, по-царски, покуда другие фигуры, сгрудившиеся вокруг повозок, дружно толкали их. Одетые в синее туареги из Мали трудились, не разгибая спин, по воле бородатого Моисея,— их одеяния развевались в порывах насыщенного песком воющего ветра. Мы молча наблюдали за этой картиной из наших уютных автомобилей.

Мы разбили лагерь в ста милях севернее малийской границы. Обсыпанные пылью с ног до головы и пропитанные собственным потом, мы сильно устали и страдали от жажды.

На следующий день мы выехали в Тимеявин, где наняли проводника, чтобы тот провел нас через ничем не обозначенную границу после наступления сумерек. Затем он покинул нас, не вымолвив ни слова.

Севернее тропы, которая ведет от Буреса до Теассале, мы достигли более спокойной земли, где уже не было ни вегра, ни песка и не мучала жара.

 

Иногда наш «тракт» исчезал на каменистых участках, но ненадолго. Мы карабкались по высоким холмам, усеянным булыжниками, — северный отрог плато Ифорас, — где под неусыпным оком жилистых туарегов бродили стада коз и верблюдов. По ночам мотыльки бились о москитные сетки, а небо было усеяно сверкающими звездами. Мы ощущали, как хорошо жить на свете среди первозданного простора...

22 декабря мы покинули Южную Африку и направились в Санаэ: на борту было двадцать девять человек, мужчин и женщин, собака и несколько мышей. Мэр Кейптауна и толпа доброжелателей провожали нас.

До Санаэ 2 400 миль, но, чтобы подойти туда с востока, придется пройти еще больше. В прошлом году южноафриканский ледокол «Агульяс» попытался выйти к Санаэ наррямик, однако был вынужден отойти назад из-за повреждений, вызванных льдами в море Уэдделла. Не забывайте, что именно в море Уэдделла примерно шестьдесят лет назад было раздавлено и затонуло судно Шеклтона.

Когда мы стали врезаться носом в крупные волны, адмирал Отто обратился ко всем нам:

— Мы предвидели шторм силой 8 баллов с порывами до 9. Будет очень трудно, но еще хуже в Ревущих сороковых, куда мы входим под Рождество.

Судно, раскачиваясь с борта на борт, купалось чуть ли не с головой в темно-серых волнах. Рождественская елка, привязанная к мачте, была сорвана мощным порывом ветра. Среди хаоса на камбузе маленькая Джилл и массивный Дейв Хикс изо всех сил старались приготовить рождественское угощение для страждущей команды, в то время как стены зеленоватой воды курчавились пеной над глубоко погрузившимся в море носом судна, а затем погребали полубак под массой воды, сотрясая могучим ударом все судно.

Круглые сутки мы держали на вахте пятерых — впередсмотрящими на мостике или у радара,— они высматривали плавающие льдины, полупогруженные айсберги, подобные тем, что угробили «Титаник», а остальные члены экипажа в это время спали или просто бродили по помещениям судна. Примерно четырнадцать человек обычно собирались к обеду, устраиваясь поуютней вокруг крошечного стола в салоне. Теперь же, на Рождество, мы, казалось, все могли лопнуть по швам: двадцать четыре человека собрались одновременно в крохотном салоне, где гитарист и мастер-исполнитель Мик Харт руководил пиршеством. Стюард Дейв Хикс подал «ирландский кофе» и сладкие пирожки. Мандарины, орехи и прочие яства время от времени перелетали со стола на стол. Подпрыгивали в своих гнездах тарелки и чашки. Короткие спичи прерывались кошачьими воплями и взрывами смеха. Бози пребывал на небесах — он непрерывно лаял, подчищая дареные куски индейки.

В центральной части судна, неподалеку от каюты капитана, Антон повесил латунный инклинометр (Географический прибор для определения направления бурения скважины, — Прим. ред.), тот самый, что принадлежал капитану Скотту на борту «Дискавери» — единственная наша реликвия, доставшаяся нам от прежних южных путешествий.

Сайрус стоял на руле в тот день, когда огромный вал повалил «Бенджи Би» под углом 47 градусов сначала на один, а потом на другой борт. Рождественские дары рассыпались по палубе. Бози протащило на боку добрых шесть ярдов, а адмирал чуть было не проглотил свою трубку. Все хором воскликнули с укоризной: «Сайрус!» — и еще целых три дня, всякий раз, когда «Бенджи Би» встречался с волной крупнее обычного или кто-нибудь проливал кофе при сильном крене или толчке, всплывало имя Сайруса, неважно, был ли бедняга действительно на руле или мирно храпел в своей норе.

Мне казалось, что судно не выдержит такого обращения и рано или поздно развалится на части. Выдержит ли его тридцатилетний корпус неимоверную тяжесть нашего груза и немилосердное избиение волнами? Будучи плохим моряком, я порой, не признаваясь в этом самому себе, искал утешения в общении с истинным морским волком Антоном.

— Садись, прими глоток,— сказал он.

Я отказался, глубоко сожалея о количестве рождественской пищи и спиртного, которые уже потребил.

— Все о"кей? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Судно. Его корпус... сам понимаешь.

Черные глаза Антона блеснули. «Нет ничего на свете, что можно было бы предугадать. Все может случиться. А может и нет. Нам повезет, если мы дешево отделаемся».

Продолжение следует

Ранульф Файнес английский путешественник Перевел с английского В.Кондранов

 

Галопом по Америкам. Часть I

Я возьму на себя смелость рассказать о своем открытии Америки, хотя бы уже потому, что изучал ее не из туристических автобусов и не по дешевым распродажам на Брайтон-Бич. Способ, выбранный мною для исследования Штатов, возможно, покажется экстравагантным, но те читатели, кто помнит мой очерк в «Вокруг света» о путешествии автостопом по Скандинавии, поймут, что речь идет лишь об одном из видов передвижения. (Фролов С. Галопом по Европам, «ВС» № 6/91.)

Не буду вдаваться в технические подробности подготовки проекта. Скажу лишь, что здорово помогли родная редакция «Комсомолки» и мой коллега Стас Кучер, который вызвался стать моим напарником.

Разглядывая карту, мы наметили незамысловатый, но смелый маршрут: от Нью-Йорка до Нью-Йорка, пересекая границы примерно тридцати штатов! Тут же вспомнили, что подобный путь проделал в начале 60-х Джон Стейнбек на своей машине вместе с пуделем Чарли. Редакция отнеслась к затее с сочувствием, но поддержала скорее морально, чем материально — обоим было вручено по сто долларов, с кровью оторванных от бюджета газеты.

Америка всегда была для нас чем-то большим, чем страна на той стороне глобуса. Начитавшись в детстве романтических книг о благородных индейцах, бесстрашных ковбоях и справедливых президентах, мы пред — ставляли ее как землю подлинной свободы и демократии, где нет места для подлости и трусости, для бездельников и демагогов. Странная вещь — наши журналисты-международники частенько поливали помоями эту страну, которая, кстати, никогда не обижалась на злословие иностранцев, а мы, по закону отражения, свято верили, что их репортажи надо пропускать мимо ушей. Так формировался оппозиционный и идеалистический взгляд на США. Но вот прорвало плотину официальной лжи о Штатах, и в печать хлынула стопроцентно положительная информация, которую стряпали вчерашние хулители. По их версии выходило, что Америка — рай земной, где все сыты и счастливы, а не стать миллионером сумеет только совсем пропащий лентяй. Такой вариант у меня лично доверия не вызывал. Я решил увидеть эту страну сам, но только не ту, какой представляется она пресыщенному поездками за рубеж аппаратчику или завистливому туристу-барахольщику,— я хотел видеть Америку дальнобойных грузовиков, заброшенных ранчо и маленьких придорожных ресторанчиков,— одним словом — какой ее видят сами американцы.

Добро пожаловать в город большого яблока!

Говорят, Нью-Йорк встречает всех по-разному, но урок преподает один: этот город не любит слабаков и зевак. В ритм Нью-Йорка попадаешь, лишь только с трапа ты ступаешь — рифма вырвалась не случайно, поскольку с первых шагов на нас обрушились приключения в стиле рятм-энд-блюз... Но по порядку.

Еще в Москве мы условились по телефону со знакомым студентом Марком Коннором, что он отвезет нас на своей машине в город Сиракьюс, штат Нью-Йорк, а оттуда мы начнем движение на попутках в сторону Западного побережья.

Марк ждал нас под часами на Сентрал-стейшн — главном вокзале на Манхэттене вместе со своей подружкой и коробкой пива. Мы же стояли в аэропорту имени Кеннеди тоже под часами вместе с тбилисцем Георгием, который прилетел вместе с нами к брату-эмигранту, но не успел предупредить о своем приезде.

Время шло. Марк ждал нас на вокзале. Мы ждали брата Георгия. И вот дождались. Брат сказал по телефону, что выезжает, но появился лишь через два часа: попал в пробку. Наконец, приехал — слезы, гортанные выкрики по-грузински. Мы вежливо объяснили, что из-за Георгия потеряли много времени, а нам надо на Манхэттен. Бенджамин, брат Георгия, закатил глаза и стал клясться, что сделает для нас все, но на Манхэттен поехать не может — надо срочно вернуться на работу. Все, что смог он для нас сделать — довез до Бронкса и посадил там на прямую ветку метро до Сентрал-стейшн.

 

Бронкс мы успели разглядеть мельком: ржавый «плимут» на тротуаре, облупленные стены домов, серое небо, перевернутые мусорные баки — иллюстрация к песням Стиви Уандера. Чернокожие подростки дергались под разухабистый «рэп», несущийся из динамиков «бумбокса» — огромной магнитолы. Все это мало напоминало ролики Эм-Ти-Ви. Танцоры недружелюбно покосились на наши рюкзаки с аэрофлотовскими бирками. Мы не стали им мешать и заспешили в подземку, вход в которую поразительно напоминал общественный туалет.

На вокзал мы прибыли с двухчасовым опозданием. Разумеется, Марк давным-давно катил по шоссе в сторону Сиракьюс. Помните у Достоевского слова Мармеладова: «Знаете, господа, что значит, когда и пойти-то некуда?» Теперь я точно знаю, каково это.

Перерыв записные книжки, мы звонили всем, кого хоть чуточку знали в Нью-Йорке, но тщетно — в тот вечер был заговор автоответчиков, бубнивших голосами хозяев, что никого нет дома.

В Нью-Йорке наступил вечер — 9 часов. В Москве кое-кто уже просыпался. Наши биологические часы тикали пока что по-московски. Хотелось лечь где угодно, но спать в Нью-Йорке без крыши не рекомендуется: нет гарантии, что проснешься.

Последняя надежда — звоним Бенджамину, у которого предусмотрительно взяли телефон. «Вах! — слышу на том конце провода. — Как это, негде ночевать? У тебя есть грузинский брат в Нью-Йорке! Срочно садитесь на метро и дуйте ко мне в Куинс. Встречу на станции «Драйв-63».

За столом в квартире Бенджи мои глаза то слипались от накатывающегося сна, то расширялись от очередного кавказского (!) лакомства, выставляемого на стол хозяйкой дома Норой. 20 лет эмиграции совершенно не изменили вкусов бывшего тбилисца. Хотя русские слова он начал забывать, но то, как должен выглядеть стол грузина, — не забыл. Не забывали здесь и горских обычаев — за весь вечер ни Нора, ни ее дочь, родившаяся уже в Новом Свете, так и не присели вместе с мужчинами за стол. Бешеная все же сопротивляемость у восточных традиций.

Утром мы позвонили в Сиракьюс. Там нас ждали с нетерпением и посоветовали тут же садиться на поезд. Однако нам в голову пришла идея сделать крюк и заехать в Бостон.

Начинать автостопить из Нью-Йорка — чистое безумие, это даже писатель Керуак признал, воспевший этот способ передвижения. До Бостона билет на поезд стоит 47 долларов, а там мы планировали продать пару статей местным газетам, чтобы поддержать наш бюджет на плаву. Билеты взяли на 2.30 ночи, посчитав этот поезд наиболее удобным — он приходит в Бостон в 8.30 утра. Проболтавшись день по городу, к вечеру мы заглянули в миленький бар с хорошей блюзовой группой, а затем отправились на вокзал. Наверное, логичней было бы взять такси, но мы решили отведать острого блюда под названием «Ночной Манхэттен» и отправились на сабвее.

Нью-йоркскую подземку грех-то и метро назвать — грязно, тесно, душно. Днем интервалы между поездами 15 минут, ночью — все 45. Разумеется, мы запутались в китайской грамоте переходов между станциями и попали на экспресс, который пронес нас мимо нужной Тридцать третьей улицы и остановился аж на четырнадцатой.

Прождав с полчаса поезда в обратную сторону, я предложил пройтись пешком по улице. «Подумаешь, каких-то 19 кварталов вдоль Пятой авеню»,— сказал я бодренько.

Ни одному нормальному человеку в мире не придет в голову гулять в два часа ночи по Нью-Йорку. Видимо, на нас это правило не распространялось. И мы пошли по Пятой авеню — улице, где на углах дежурят отчаянные эмиссары колумбийских мафиози, где слоняются полуодетые девчонки, готовые на все, где океанский ветер носит над тротуаром фальшивые доллары с телефонами секс-затейниц на обратной стороне, где полицейские появляются лишь в машине с задраенными стеклами, а шансы выжить у обычных пешеходов обратно пропорциональны продолжительности прогулки, — здесь на углу Тридцать третьей, в двух шагах от вокзала Пен-Стейшен, нас и подстерег гоп-стоп. Банальнейший нью-йоркский гоп-стоп, или «найф-пойнт», в местной интерпретации.

— Погоди, братан,— услышал я уже на подходе к станции. Стас на своих длинных ногах шел немного впереди и не заметил, как я остановился. Ночным собеседником оказался низкорослый пуэрториканец, шедший некоторое время сбоку от меня.

В голове шумело пиво и мелодии приятного вечера — я недостаточно оценил эту чисто нью-йоркскую ситуацию.

— Привет,— по-американски дружелюбно сказал я ему, — случилось что-нибудь?

— Ага,— ответил он и достал скверно сделанный, не очень ровный нож,— с тобой сейчас случится, если не дашь денег.

Денег!? Вот это номер! Нашел, кого грабить. Сначала я хотел перевести разговор в шутку и посоветовать ему почитать в «Нью-Йорк таймс» о финансовом состоянии моей страны. Но собеседник не особенно желал продолжать дебаты:

— Не даешь денег — я делаю в тебе большую дырку.

Ах, так! Тут я решил плюнуть на этикет и стал снимать с себя рюкзак, чтобы показать этому манхэттенскому люберу, что парень из России чихал на его вонючий ножик и за драгоценные доллары готов биться аки лев.

В этот момент я услышал чьи-то шаги сзади. Повернул голову — огромных размеров негр с чем-то посерьезней ножа в руках.

— Стас! — крикнул я.

Он уже отошел шагов на сорок вперед. Обернулся — ничего не понял.

— Деньги давай, сволочь! — взвизгнул пуэрториканец, — а то брюхо пропорю!

Вот тогда-то я и вспомнил советы всех знакомых американцев и бывалых людей в Союзе — всегда иметь при себе наличность не меньше двадцатки для подобных случаев. 20 «зеленых» стоит порция кокаина, и столько же стоит жизнь неразумного пешехода на ночной нью-йоркской улице. Лежать, истекая кровью на Пятой авеню, — не слишком веселое начало для нашего великого похода по Америке. И впрямь, чего жадничать — пускай ребята нюхнут своего порошочка и умчатся в страну сладких грез от суровой капиталистической действительности. Американцы столько нам помогали, пора и мне внести свой взнос в фонд неимущих.

Я сунул руку в карман, вытащил наугад первую бумажку — ишь, ты — двадцатка — и протянул ее жертве порочного общества.

— Спасибо, мистер,— оживились оба «гопничка» и исчезли в подворотне.

Подбежал запыхавшийся Стас:

— Кто эти типы? Что случилось?

— Ничего,— отвечаю,— просто ко лумбийская кокаиновая мафия стала на 20 «баксов» богаче.

«Амтрек» — поезд в социализм

От Нью-Йорка до Бостона ехать каких-нибудь шесть часов. Спать — глупо, да и неудобно. Решили мы отправиться в буфет «Амтрека». И тут нам показалось, что два дня в Америке — всего лишь сон, мы словно попали домой: вдоль всего вагона-ресторана змеилась настоящая... очередь! В Америке! За едой! Мама родная, мы так удивились, что тут же автоматически спросили, кто последний, и встали в нее.

Очередь двигалась очень медленно, люди нервничали, но больше всех нервничала долговязая негритянка за прилавком: «Вам чего? Воды? Нет!»

Чипсов — нет, сока тоже нет. И, вообще ничего нет!

Господи, стоило ли перелетать через океан, чтобы увидеть то же самое, что и в России. Не припоминаю, чтобы наши журналисты когда-нибудь писали об американских очередях, разве что за пособиями по безработице.

Мы принялись высказывать свое отношение к «амтрековскому» сервису, по-русски, не особенно подбирая дипломатические выражения. Как здорово, когда тебя вокруг никто не понимает!

Однако поняли! Стоявший за нами блондин лет сорока пяти вдруг произнес на чистом русском:

— Это точно, ребята! Полная... здешний сервис. А эта черная... могла бы и поприличней себя вести!

Нас словно кипятком ошпарило — мы замолкли и покраснели. Затем разговорились с незнакомцем. Оказалось, он — американец, долго изучавший русский язык и даже побывавший на практике в Москве в 1980 году во время Олимпиады. Мы с удовольствием поболтали с неожиданным собеседником.

— Раньше на наших поездах было очень приятно ездить, — вспоминал он, — и не слишком дорого. А потом «Амтрек» подмял под себя все остальные компании и стал монополистом. Цены накручивает, какие хочет, расписание составляет, как ему нравится, а что касается сервиса — вы уже видели его образец — так откуда ему взяться, если профсоюзы запрещают увольнять нерадивых «амтрековцев», и поэтому страх потерять работу у многих из них атрофировался. Короче, «Амтрек» медленно движется к социализму.

Тут мы немножко загрустили. Что же это делается? Одни не знают, как вырваться из объятий социализма, а другие сами идут ему навстречу, разинув рот.

Бостон без чаепитий

Незаметно подъехали к Бостону. Да, Новой Англией эту часть страны прозвали не зря — мягкие черты викторианской архитектуры, чопорные лица бостонцев и более обстоятельный ритм жизни — все это уже не напоминало свихнувшийся Нью-Йорк. Ну, и слава Богу, если бы вся Америка была похожа на город Большого Яблока, чему тогда было бы завидовать. На станции мы решили сделать несколько деловых звонков. Идея была чисто американской — надо создать себе хотя бы малюсенькую рекламу. Первый звонок — в «Бостон глоб»:

— Привет, мы русские журналисты. Хотим объехать страну автостопом.

— Привет! Очень здорово, но, боюсь, эта сенсация не для нашей газеты. Попробуйте обратиться в «Крисчен сайенс монитор».

Звоним в «Монитор».

— Привет, мы русские...

— Здравствуйте! Нам уже звонили из «Глоба». Приезжайте, мы ждем.

Так, кажется, мы запустили какой-то очень тонкий и сложный механизм в этой большой стране, где нас никто не знает, но, похоже, еще узнают.

Последний звонок нашему другу, брату Марка Коннора, Майклу в Сиракьюс. Набираем номер, оператор просит опустить два доллара, что мы и делаем. После разговора неожиданно раздается звонок в телефонной будке:

— Сэр, положите два доллара.

— Извините, мы уже добавляли, да и разговор закончен.

— Ничего не знаю: компьютер говорит, что вы должны компании два доллара.

Мы тихо вешаем трубку: много на себя берет ваш компьютер. Телефон снова трезвонит.

— Слушай, — говорю я Стасу, — давай-ка отвалим отсюда, пока эти попрошайки не вызвали полицию. Вдруг у них такое предусмотрено.

Мы взваливаем на спины рюкзаки и, стараясь не бежать, идем к выходу.

Телефон продолжает настойчиво звонить. Некоторые из пассажиров недоуменно оглядываются то на нас, то на автомат. Мы проходим мимо еще одной группы телефонов — и там что-то начинает звенеть. Теперь мы уже несемся на улицу. Все ясно — это какая-то психологическая атака телефонной компании: дескать, не уйдете, сукины дети, у нас длинные руки. Хороший сюжет для фантастического боевика...

... Последним жалобно звякнул автомат у двери, ведущей на оживленную улицу Бостона. Все! Мы свободны!

Подземка в столице Бостонского чаепития удивила своей чистотой и дешевизной — всего 75 центов. После нью-йоркского свинарника за 1 доллар 15 центов это уже казалось дешево. (Как быстро мы забыли, что в Союзе 15 копеек за метро казались бесчеловечной суммой.)

В «Мониторе» нас встретила очаровательная Лора Ван Тьюль:

— Ой как здорово,как интересно! А это правда — вы действительно собираетесь ехать по Америке автостопом?

— А что тут такого?

— Да нет, ничего,— отвечает Лора, — просто у нас лет десять как никто не ездит автостопом — больно опасно стало.

Поднабежавшие коллеги Лоры выражались более радикально:

— Да вы с ума, ребята, сошли!

— Какое у вас оружие с собой?

— А родителям хоть по последнему письмецу написали?

— Держу пари — их замочат еще на территории Массачусетса!

Нам ничего не оставалось делать, как храбриться и строить из себя суперменов, готовых к любым превратностям дороги.

К вечеру мы отправились в Гарвард, где нам был обещан ночлег. Там мы встретили Билли Ковача, куратора «Фонда Ньюмана», а в прошлом — старого газетного волка. Он и стал первым американцем, нисколько не удивившимся нашей затее:

— Хитч-хайк (автостоп) по Штатам? Прекрасная идея. Я сам раз семь исколесил страну таким же способом. Чтобы выбраться из Бостона, лучше всего выходите с утра на интерстейт № 90 (крупная федеральная дорога.).

С этими словами он вручил нам ключи от одной из студенческих квартир в кампусе (Кампус — студенческий городок). По стандартам Гарварда — квартирка так себе: камин, гостиная, две спальни. По стандартам Москвы — не каждый профессор потянет на такую роскошь. Впрочем, зато в наших университетах не надо платить 25 тысяч долларов в год за обучение. Пока не надо.

Поехали!

Утром мы торжественно вышли на трассу, кинули последний взгляд на силуэты бостонских небоскребов, затянутых утренним маревом с Атлантики, и начали голосовать.

На двадцать первой минуте ожидания остановилась «наша» первая машина. Первый водитель — психолог из Медфорда, Массачусетс — безумно обрадовался встрече:

— О, в этой стране еще живы традиции хитч-хайка?!

— Простите, сэр, — отвечаем, — насчет этой страны не знаем, а вообще-то мы из России.

Расстались на развилке у города Спрингфилда, где тут же встретили парочку «коллег» — парня и девчонку в цветастых одеждах, с грудой баулов и гитарой. От ребят просто повеяло ароматом семидесятых: сразу видать — хиппи. Я разговорился с парнем. Узнав, что мы — русские и всего лишь час на дороге, он принялся посвящать нас в правила игры:

— Вообще-то, в штате Массачусетс хитч-хайк запрещен, но можно голосовать перед запретительной табличкой.

Ага, тут мы и заметили эту надпись: «Хитч-хайк запрещен. Нарушители караются штрафом до 50 долларов». Странно как-то — там что, начинается свободная от автостопщиков зона? Я попробовал зайти за табличку и пого-лосовать там. Через пару минут притормозил полицейский на мощном «форде» и, не выходя из машины, погрозил мне пальцем:

— Ты что, читать не умеешь?

Потом были несколько посадок по 40-50 миль. К обеду мы здорово застряли на одном из «толл-пойнтов» — месте, где рассчитываешься за платную дорогу. Помнится, в семидесятые годы наши журналисты-международники стращали читателя американскими реалиями: «И дороги-то у них платные!» Действительно, в некоторых штатах интерстейты платные, однако никто не заставляет тебя ехать именно по ним — всегда есть две-три параллельные трассы. С другой стороны, въезд на интерстейт стоит копейки по сравнению с той суммой, которую придется заплатить за бензин, если поедешь более длинным, «дармовым» путем.

Пошел дождь и слегка притушил наш оптимизм первого дня. Но тут явился спаситель — капитан военно-морского флота Майк Корона, который только что вернулся из Персидского залива, а в здешних местах занимался ответственным делом — вербовкой новобранцев.

— А что, трудно агитировать молодняк на службу? — спросили мы.

— Да нет, — ответил добродушный офицер, — на флот ребята всегда шли охотнее, а после победы в Заливе просто отбоя нет от желающих. Так что должность у меня — чистая синекура!

Незаметно мы проскочили границу Массачусетса, и дорога пошла по живописным холмам штата Нью-Йорк, нашего второго штата. Майк тем временем посвящал в тонкости американской жизни:

— Видите черную штучку под потолком кабины? Это — детектор полицейского радара. Не одну сотню долларов штрафа за превышение скорости спасла мне эта железяка. Стоит «копам» появиться в радиусе одной мили, как эта коробочка тут же начинает нервничать и сигналить. Правда, у тех типов сейчас уже появилась похожая штучка, которая может сбить с толку мою коробочку. Так сказать, война в эфире. И самое смешное, что изобрел все это хозяйство один и тот же сукин сын! Представляете, какие денежки гребет и от нас, и от них!

Расстались с Майком у... Амстердама. Нет, дело по-прежнему происходит в США. Такова уж местная особенность: не дают скучать по Европе все эти крохотные Римы, Афины, Гамбурги, имя которым — легион. Майк оставил адрес своих родителей в Амстердаме: «Если до ночи не выберетесь, я за вами приеду — у меня и заночуете».

Слава Богу, выбрались: уже перед заходом солнца нас подобрал Дэн — молодой преподаватель из Колгейт-ского университета, расположенного в крошечном городке Хамилтон. Университет основан, кстати, той же самой семейкой, что владеет правами на знаменитую зубную пасту. Дэн спешил на важное мероприятие — попойку с друзьями, прошлогодними выпускниками. Мы тоже получили приглашение посостязаться с американцами в опустошении пивных бутылок... и, кажется, не подкачали.

Скромное обаяние акулы капитализма

Утром вся компания молодых преподавателей отправилась чуть свет на занятия. Дэн разбудил нас и деликатно предложил подбросить до Сиракьюс. Мы с удовольствием приняли приглашение, поскольку голосовать по маленьким сельским дорогам из Хамилтона не хотелось.

В Сиракьюс встретили наконец первого знакомого в Америке. Майк Кон-нор, редактор местной газеты «Пост стандарт», бывал в Москве по приглашению «Комсомолки» и во время своего визита взял с нас клятвенное обещание посетить его тихий городок на северо-западе штата Нью-Йорк.

В хороший день мы прибыли — 4 июля, День Независимости. Этот праздник всегда отмечается не хуже Рождества, но того, что творилось в то лето 4 июля, сами американцы давненько не видывали. Каждый столб, каждый дом, каждый автомобиль были украшены лозунгами типа «Я горжусь ребятами в Заливе», не говоря уже о звездно-полосатых флажках всех калибров.

— Ишь как наших патриотов распучило, — усмехался Майк, — давненько у американцев не было повода погордиться военными успехами.

Как и все либеральные интеллигенты, Майк был против войны в Ираке и вообще против ура-патриотизма. «Конечно, кто-то должен был проучить этого подонка из Багдада, — говорил он,— но при чем здесь убитые иракские дети и женщины?»

Впрочем, праздник есть праздник — вечером в загородном коттедже была устроена традиционная американская вечеринка с пивом и гамбургерами.

Штат Нью-Йорк славится своими «пальчиковыми» озерами — оставшиеся после ухода ледников продолговатые углубления заполнились водой и нынче образуют чертовски милые уголки Северной Америки. Почти все жители Сиракьюс стремятся арендовать или купить клочок земли возле одного из таких озер. Там мы и праздновали День Независимости.

После застолья все гости Майка потянулись к озеру. В это время сосед выгнал на воду свой «парти-бот» — небольшой прогулочный катер, предназначенный для активного приема алкоголя на свежем воздухе. Емкости такого судна заполняются брикетами льда вместе с банками пива — и... полный вперед!

Праздник уже овладел прибрежными жителями — на приозерных виллочках заухали домашние пушки, зашипели петарды, ракеты и прочая ар-тиллерийско-оперетточная мишура. Не зря американцев кличут индивидуалистами: наш человек ждет не дождется каждого официального фейерверка, чтобы поглазеть на него с тротуара да поорать «ура!» до хрипоты вместе с остальными зеваками, а эти — каждый сам себе министр обороны: сами забьют в пушку заряд, сами стрельнут, но «ура!» не вопят, а лишь раздуваются от гордости за свою звездно-полосатую нацию да за удачливые «бури в пустыне».

Одного из таких «пушкарей» в теннисной майке мы заметили, проплывая вдоль берега, где темнели очертания богатых домов. «Эй, ребята,— крикнул «пушкарь»,— чего уставились? Помогите-ка лучше мне развернуть эту гаубицу!»

Мы причалили и направились к нему, не обращая внимания на свистящий шепот Майка: «Это же сам Боб Канджил!» Отреагировали мы примерно так, как повел бы себя наш американский друг, если бы в России ему показали человека и прошептали: «Это же сам_Артем Тарасов!» Да, для штата Нью-Йорк и особенно для Сиракьюс имя Боба Канджила что-то значило. Мы же просто помогли хозяину виллы развернуть его домашнюю гаубицу, пальнуть из нее, а затем, получив приглашение на вечер, заглянули в скромный дом человека, чье имя входит в список ста самых богатых людей Америки.

Боб, несмотря на свое миллионер-ство, оказался вовсе не задавалой — отличный пятидесятилетний паренек с хорошим чувством юмора. Есть свое очарование в «селф-мейд-менах» — миллионерах первого поколения, — не успевшие изуродовать свое поведение аристократическим снобизмом, эти люди по-прежнему ценят старых друзей, хорошую выпивку и никогда не комплексуют по поводу своего поверхностного образования.

— Это не беда, что я не читал «Войну и мир» старика Толстого, — говорил Боб, прогуливая нас по укромным уголкам своей виллы. — В крайнем случае, моя дочь Рут перескажет мне любую сцену из романа. На то я вкалывал всю жизнь, чтобы дети мои могли изучить литературу как следует.

Насчет «вкалывания» Боб Канджил не перегибал. Еще будучи двадцатилетним выпускником колледжа, выросший на скудном конторском пайке отца Боб мечтал о собственном деле и однажды решил купить у города Сиракьюс бросовые земли — фабричные пустыри у загаженного промышленниками озера на городской окраине и построить там торговый центр.

— Когда я пришел в банк и попросил ссуду на 14 тысяч, — вспоминал он,— банкир катался от хохота два часа. В те времена 14 тысяч были достаточно серьезной суммой для того, чтобы отдать их безвестному молокососу. А на третий час я убедил его. Через полгода я превратил эти деньги в 70 тысяч. А еще через пару лет уже сам стал давать городу в долг.

Идея торговых центров оказалась настолько плодотворной в середине пятидесятых, что дело Канджила разрасталось, как снежный ком. Неутомимый предприниматель уничтожил само понятие «пустырь» в своем городе — всюду, как грибы, росли магазины, парки отдыха, автостоянки. На сегодня в ведении канджиловской компании «Пирамида». 17 крупных торгово-развлекательных центров — моллов и тридцатипятитысячная армия сотрудников. На деньги си-ракьюсского креза построен огромный онкологический центр, а для местных самородков основан специальный стипендиальный фонд.

Боб давно перешагнул черту богатства, которое можно истратить при жизни, и теперь трудится скорее по инерции. Хорошенькая «инерция» — день миллионера начинается в 4.30 утра. В 5.45 проходит первая планерка. К 13.00 заканчиваются дела с местным отделением и начинается работа с филиалами компании по стране. При всей своей занятости Боб успевает следить за огородом на вилле — его маленькое хобби — и время от времени летать на охоту в какую-нибудь экзотическую часть света — в Сибирь, например. Правда, ненадолго...

— Хотите попробовать стать миллионерами? — лукаво прищурился Боб.— Приходите завтра в контору — я покажу, с чего начинается миллион в этой стране.

На следующий день мы явились в офис «Пирамиды», расположенный в здании бывшей городской почты. Боб недавно откупил приходящее в упадок строение и, как обычно, сделал из него «конфетку».

— Отправляйтесь в мой молл «Карусель»,— вместо приветствия сказал Боб.— Там вас уже ждут.

Заместитель Боба — распорядитель большого кафетерия действительно ждал нас с... тряпками и швабрами.

— Работа для вас несложная: нужно все время следить за порядком в зале, поддерживать чистоту и относиться к каждому клиенту как к Господу Богу. Мы платим за эту работу 5.75 в час. Это весьма неплохо для начала.

Что ж, отказываться было поздно, и мы, засучив рукава, принялись зарабатывать свой первый честный доллар.

За четыре часа работы мы познакомились со всей бригадой, работающей на этаже, научились смахивать крошки со стола одним движением, чуть было не показали образец «советского сервиса» одной чересчур дотошной клиентке (слава Богу, сдержались) и в конце рабочего дня, чуть-чуть усталые, поужинали какой-то китайской снедью вместе с интернациональной бригадой «нашего» этажа и получили конверты со своей «получкой» — по 23 доллара на брата. Или, если угодно, по 2 300 рублей.

Ну что же, первый шажок в сторону миллионерства сделан.

Джим, который читал «Тихий Дон»

Откровенно говоря, не хотелось покидать Сиракьюс, но впереди нас ожидала целая страна, поэтому через пару дней мы засобирались.

Майк вывез нас далеко за пределы города и остановился возле маленького частного аэропорта. «Отведаем «полетного завтрака»?» — предложил Майк.

Что такое «полетный завтрак»? Оказывается, у местных жителей появилась традиция завтракать по воскресеньям в ангаре, переоборудованном в большую столовую. За три доллара ты получаешь огромную тарелку, куда тебе накладывают яичницу, колбасу, блины, и все это подается с неограниченным количеством кленового сиропа и апельсинового сока. Авторы традиции коллективных завтраков на воздухе — местные пожарные, которые сами же готовят и сами обслуживают посетителей, поддерживая таким образом скромный бюджет своей команды. После завтрака можно полетать на самолете, поучаствовать в экспресс-лотерее или просто «потусо-ваться» по летному полю в поисках знакомых.

И вот мы снова на дороге. После остановки в Сиракьюс мы успели расслабиться и забыть, для чего, собственно говоря, прибыли в Штаты. Ничего, грохот пролетавших мимо машин быстренько вернул в прежнее состояние. Шоссе № 20, ведущее в сторону озера Эри, считается провинциальным: движение здесь потише, народ ездит в основном на сравнительно небольшие расстояния, но зато эта дорога — в самый раз для автостопа. Здесь нет запретительных табличек, и машинам позволено тормозить где угодно.

Сначала мы проехали с грубоватого вида мужиком на пикапе до заброшенного пустыря, где рабочие воздвигали брезентовый шатер «шапито» и разные мелкокалиберные павильончики. «Ярмарка будет»,— прояснил водитель, который оказался прорабом этих строителей. Те давно поджидали своего начальника — он привез зарплату. Мы привыкли представлять себе американских рабочих в виде ловких громил в фасонистых комбинезонах. Эти же больше напоминали наших соотечественников — плохо выбритые, изрядно оборванные, они слонялись по территории будущей ярмарки и не особенно реагировали на окрики прораба. Да и тот не слишком наседал на них — понимал, что день зарплаты — считай, потерянный для работы.

Получив деньги — не слишком густо, в среднем, из расчета по 6-7 долларов в час, — рабочие тут же оживились и, тревожно поглядывая в сторону поселкового магазина, стали потихоньку исчезать с объекта. Все как у нас.

— Билл,— окликнул хозяин увальня в грязной рубахе, — держи ключи, отвезешь русских до перекрестка.

И показал в нашу сторону. Билл чертыхнулся, но в машину полез.

Пока он вез нас на хозяйском пикапе, его подручный — парнишка лет восемнадцати — просто умирал от любопытства:

— А какой язык в России? — спрашивал он. — А деньги у вас какие? Насколько часов разница между нами? А зима у вас бывает?

Высадившись из пикапа, мы долго дежурили на дороге, пока не остановился старомодный фургон типа микроавтобуса — «вэн», по-американски.

— Вы далеко, парни? — спросил водитель — долговязый старик в соломенной шляпе.

— Для начала — до Ниагарского водопада, а там — посмотрим.

— Понятно,— кивнул он,— чувствую, что вы не спешите, значит — поедем ко мне, отведаем пиццы.

Меня зовут Джим, а живу я в соседнем городке — Канандейгуа.

Мы даже слегка остолбенели от неожиданного гостеприимства, а потом я понял, что после неласковой встречи в Нью-Йорке нам должно везти на хороших людей.

Джим, шестидесятилетний пенсионер, всю жизнь прожил в крохотном местечке с замысловатым индейским названием Канандейгуа. В молодости служил в Корее, работал на флоте — объездил весь мир, затем занимался бизнесом — торговал запчастями к станкам, неожиданно заболел, вышел на пенсию, жить стал скромнее, а после развода с женой и последующего раздела имущества окончательно разорился. Сейчас он одинокий пенсионер с тысячедолларовым пособием. Казалось, жизнь окончательно загнала его в угол, однако, как признался Джим, он только начал по-настоящему жить — долгов перед обществом у него нет, наоборот, теперь платят ему, нет долгов и перед семьей. Он может целыми днями разъезжать по окрестностям и наслаждаться природой либо сидеть дома — читать книги и слушать музыку. Есть у Джима маленькое хобби — музей «плохого искусства», иными словами, сарай с китчевыми картинками на манер наших «самопальных» ковриков с лебедями.

Все это мы узнали, сидя на кухне Джима, покуда он суетился у плиты: «Ну как пицца?» «Угу»,— отвечали мы и застенчиво подкладывали себе по очередному куску.

— Джим, а почему вы не боитесь двух бродяг, неизвестно куда едущих? — спросил я.

— Ну, во-первых, вы — русские, а я не часто слышал о русских бандитах, шастающих по дорогам штата Нью-Йорк. А во-вторых, у вас до того туго набиты рюкзаки, что даже если вы и захотите украсть что-нибудь в моем доме, вам просто некуда будет это засунуть. Если не торопитесь, оставайтесь у меня до утра, а я покажу вам наши края.

На Джимовом «вэне» мы поехали на озеро, и там наш водитель устроил скандал мальчишке-спасателю, который развопился в мегафон, когда мы поплыли за буйки в поисках приличной глубины.

— Сопляк! — негодовал старик. — Джим Юткинс переплывал эту лужу, еще когда твои родители писали в штанишки, а в Канандейгуа и слыхом не слыхивали о каких-то вонючих спасателях!

Пришлось уступить юному защитнику федеральных законов. Мы вернулись на берег, а затем покатили на «вэне» по лесным дорожкам вокруг озера Канандейгуа, через местные виноградники к маленькому парку на вершине горы. Там Джим притормозил.

— Здесь случаются отличные закаты,— сказал он.

Мы сели на скамейку. В пронзительной лесной тишине старый американский вояка и двое русских провожали солнце, которое исчезало за кромкой американских гор, чтобы осветить просторы России. Вечером мы исследовали библиотеку Джима и страшно удивились, обнаружив двухтомник Шолохова «Тихий Дон».

— А-а, занятная книжка,— оживился Джим,— после нее кое-что становится ясным в вашей истории, но еще больше — непонятным...

У озера

Утром, после завтрака, в доме объявились две хорошенькие журналистки из местной газетки. Оказалось, старикан успел похвастать по телефону их редактору, своему хорошему знакомому, что в доме Джима Юткинса остановились двое русских путешественников.

После интервью Джим настолько растрогался (в завтрашнем номере весь город прочитает имя Юткинса!), что предложил подбросить нас аж до Ниагарского водопада — а это, как никак, 100 миль! Знай наших, дескать!

Ниагара немного разочаровала: мы ожидали увидеть царство могучей водной стихии и девственного леса — свидетеля неспокойной истории индейских племен, а вместо этого затерялись среди искусственного хаоса стекла, бетона, строений КПП на американо-канадской границе и мельтешащих повсюду японских туристов.

На водопаде мы с точностью повторили ситуацию, описанную Стейнбе-ком в «Путешествии с Чарли», — попросились на канадскую сторону, но пограничник отказал и отправил с нашими паспортами по кругам бюрократического ада. Пришлось воздержаться от похода через пограничный мост.

За городом Буффало мы расстались с Джимом, снова оказавшись на хайвэе №20.

Долго не было машин, и вдруг притормозил пикап с тремя подростками. Ох уж эти по всему миру одинаковые шестнадцатилетние, которые на дух не выносят чужаков.

— Далеко едем? — грозно напыжился самый мелкий из них.

— Далеко — в Мичиган, — отвечаем, стараясь вызвать уважение у местных хулиганов к нашим неблизким маршрутам.

— А сами откуда? — поинтересовался сидевший за рулем очкарик, сплевывая для форсу.

— Из России.

— Ясно, поехали с нами.

Мы забрались в кузов. Пикап катил по шоссе, а затем неожиданно свернул на какой-то проселок. Трое в кабине что-то с жаром обсуждали. Мне этот маневр не понравился.

— Эй, вы не заблудились? — постучал Стас в кабину.

 

Машина остановилась, и все трое вылезли из нее. Дурацкая ситуация — неужели придется драться с молокососами из американской глубинки?

— Значит, вы русские? — с ехидством спросил «мелкий», явный заводила гоп-компании. — А ну-ка скажи чего-нибудь по-русски!

Мы переглянулись, Стас усмехнулся и произнес длинную тираду хорошо подобранных русских выражений, самым нейтральным из которых было: «Ты, маленький говнюк!»

Хулиганы были просто зачарованы.

— Да, это похоже на русский язык, — сказал очкарик. — Я что-то подобное в одном фильме слышал.

Наши попутчики тут же впали в миролюбивое настроение. Они прокатили нас еще миль десять по шоссе до индейской резервации, куда сами постоянно ездили заправлять машину и попить пива — в резервациях все гораздо дешевле из-за отсутствия налогов. Предложили выпить с ними, но мы вежливо отказались — хотелось поскорее двигаться на Запад.

Остановив еще парочку машин, в тот вечер мы добрались до небольшого национального парка на берегу озера Эри. Сначала я предложил поставить палатку прямо в лесу, но затем мы решили побродить до темноты по парку. А выбрели мы как раз туда, куда нужно — в кемпинг.

Кемпинг — это то самое место, где законопослушные американцы ставят палатку, оплатив предварительно кусочек земли десятью долларами. Взращенные в стране ничейной собственности, мы не могли преодолеть этот психологический барьер — как это возможно платить за квадратный метр травы? И мы не заплатили. Дождавшись темноты, просто прокрались на территорию кемпинга и поставили палатку в укромном месте, надеясь, что нас никто не заметит.

Все-таки недооценили мы развитой капитализм — нас очень быстро вычислил обходчик кемпинга — миловидная студентка Джилл:

— Ой, ребята,— удивилась она,— а на чем вы въехали сюда, что я вас проглядела?

— А мы, собственно говоря, не въехали — мы вошли.

То, что кто-то мог путешествовать без своих «колес», Джилл страшно удивило, но еще больше ее поразило, что эти «кто-то» прибыли из России. Нам милостиво было позволено остаться без всякой оплаты («Хозяин все равно уже уехал»), и более того — Джилл принесла миниатюрную вязанку чистеньких дров:

— Давайте, что ли, костер разведем.

Оказалось, дровами для костра торгуют сотрудники кемпинга. Джилл просто стянула со Склада дрова, чтобы сделать жизнь двух русских бродяг чуточку светлее.

Я чиркнул спичкой. Аккуратные полешки вспыхнули мгновенно — поди, какой-нибудь дрянью пропитывают для лучшей горючести, — я едва успел заметить ярлычок на торце одной из чурок — «цена 5 долларов». Господи, пять долларов за вязанку дров! Как же долго нам еще идти, чтобы понять — в этой жизни ничего не бывает за так. Да разве можно объяснить в нашей, зараженной культом СКВ стране, что 5 долларов — это не только бутылка вина или блок жвачки, это еще и цена небольшой вязанки дров. У нас-то этих дров — хоть Антарктиду растапливай. Выходит, не такие уж мы и бедные.

Мичиган

После ночевки в кемпинге мы довольно быстро двигались вдоль озера, минуя города Эри, Кливленд, Толидо. Проскочили штат Пенсильвания, Огайо и, чуть-чуть не дотянув до Индианы, повернули на север, в Мичиган.

Путь лежал в город Лансинг, где жил еще один знакомый журналист, Том Кэлинон. Уже в Мичигане нас подобрал тяжелый грузовик с прицепной платформой, на которой высился строительный кран. За рулем — два веселых водителя лет по тридцать. Ребята оказались отличными — всю дорогу хохмили, учили нас, как завоевывать сердца американок:

— Здешние девки страсть как обожают иностранцев. Так что, ребята, у вас козырные карты на руках. Главное — не стесняйтесь акцента, лепите напрямую: «Girl, I am from Russia, you are precious» («Девочка, я из России, ты — золотце!») — и она твоя.

Они высадили нас у города Джэксон, а сами повернули в сторону Чикаго. Мы оглянулись по сторонам и обмерли: прямо перед нами — огромный щит с надписью: «Внимание! Вы находитесь неподалеку от федеральной тюрьмы особого режима. Ни в коем случае не сажайте попутчиков!»

Все, приехали, называется! Я уж было стал прикидывать по карте, где бы найти автобусную станцию, как вдруг остановился легкий «фордик». Не веря глазам, мы бросились к машине. Веселый мексиканец крикнул из кабины:

— Ребята, я только до Лансинга!

— Кто же тебя послал, дружище! — ликовали мы.

Не знаю почему, но Лансинг, столица штата Мичиган, показался мне ближе остальных американских городов. Было что-то родное и в природе штата, смахивающей на север России, и в отсутствии слишком крикливой рекламы на улицах, да и народ в Мичигане в основном трудовой, будничный — не чета пижонам в белых шортах штата Нью-Йорк.

Первый сюрприз — Тома Кэлинона в редакции не оказалось: уехал на новое место работы во Флориду. Впрочем, благородный Том успел позаботиться о нас и отдал распоряжение своей секретарше Кэтти поселить двух русских журналистов за счет редакции «Стейт джорнэл» в центральной гостинице «Дэйз инн». Кроме того, у нас купили пару статей для газеты и организовали лекцию в местном университете. Впервые за весь путь в кармане объявились крупные долларовые бумажки.

Я никогда прежде не читал лекций, да еще и на английском языке. Больше всего меня страшили вопросы американских студентов, известных своей раскованностью, поэтому на лекцию мы заявились в преувеличенно либеральном виде — шортах и футболках. Когда мы взошли на кафедру, кто-то из студентов крикнул:

— Ну куда вы, ребята? Сейчас здесь двое русских будут читать лекцию.

Пришлось объяснить, что явление русских уже состоялось. Зал погрузился в молчание: переваривали.

В конце нашего выступления встала худенькая девочка и сказала:

— Вы извините, что не признали вас сразу, но я с детства привыкла считать, что русские должны быть обязательно одеты в серые костюмы с галстуком, они никогда не улыбаются и все время произносят на плохом английском: «Нет-нет».

Слава Богу, что наша одежда внесла какие-то коррективы в образ соотечественника.

Тут же на лекции нам предложили выступить по местному радио в программе «Колин», то есть — отвечать на телефонные звонки радиослушателей.

Передача длилась больше часа. Звонки поступали со всех уголков Мичигана — спрашивали о нашем путешествии, о религиозном воспитании в России, предлагали посетить симпатичные уголки Мичигана, находившиеся на нашем предстоящем пути, а также — купить по дешевке видеоаппаратуру и автомобиль. В конце программы я обратился к слушателям:

«Уважаемые мичиганцы! Если вы, проезжая по дороге, увидите двух ребят с серым и желтым рюкзаками, пожалуйста, не бойтесь остановиться и подвезти их. Ей-богу, мы не бродяги и не маньяки. Мы — обыкновенные путешественники. Запомните — два рюкзака, серый и желтый».

Вечером журналисты из «Стейт джорнэл» пригласили нас в бар. Я слышал о том, что в Америке определенные строгости с выпивкой для несовершеннолетних, но никогда не думал, насколько это серьезно. Перед входом в бар огромный детина останавливал всех, кому приблизительно меньше сорока, и спрашивал любой документ, подтверждающий, что вам больше двадцати одного.

Тут же возникла проблема: Стасу всего 19. Но не зря же мы воспитывались на похождениях Остапа Бендера — показали репортерские карточки газеты.

— Но здесь нет года рождения, — возразил работник бара.

— Дело в том, что наша газета — самая крупная в мире. Можете проверить по Книге рекордов Гиннесса. Как вы думаете, примут на работу в такую газету человека до 21 года?

Аргумент был принят без возражения.

Но в следующем баре — а разгулявшиеся американцы редко останавливаются в одном заведении на весь вечер — этот номер не прошел. Я показал паспорт и спас свою честь — на руку мне поставили синий штамп лояльности. А Стас по малолетству получил обидный красный штамп — если ты с этой позорной меткой хлебнешь в баре чего-нибудь крепче кока-колы, дело может обернуться крупным штрафом или приводом в полицию. Правда, выход был найден — одна из журналисток была за рулем, но взяла виски со льдом. У Стаса была законная кока, по цвету не слишком отличавшаяся от «скотча».

Лансинг мы покинули на машине университетского профессора Джима Вэлингтона. Он был среди слушателей нашей лекции, и ему захотелось помочь необычному проекту.

Вэлингтон, либеральный бородач и большой охотник до выпивки, направлялся в коттедж своей подружки на берегу озера Гурон. За несколько часов он домчал нас от Лансинга до Маки-ноу-Сити — худо-бедно, двести с лишним миль пути!

Дальше начинался чудовищно длинный шестимильный мост через пролив, разделявший два Великих озера — Мичиган и Гурон. На прощание Джим Вэлингтон надарил нам целый ворох карт разных регионов США.

Двое студентов в автомобильчике, забитом удочками и пивом, перебросили нас через мост и подвезли еще миль на тридцать по берегу Мичигана. Потом они свернули на север к какому-то потаенному рыбацкому озеру. Мы остались на пустынной лесной дороге.

Сориентировавшись по дорожному указателю, мы отправились к берегу озера и нашли там маленький частный кемпинг — пару трейлеров и несколько бревенчатых домишек.

Удивительный край — северный Мичиган, его еще называют Верхним полуостровом — суровые ели, березы, маленькие чистые озера, в лесу полно грибов и ягод — благодатней места и не придумаешь. А населенных пунктов совсем мало: американцы считают здешние края чуть ли не тундрой.

Мы искупались в озере, поставили палатку, а потом пошли на зов — хозяйские дети затеяли костер. Я помог нарубить дров четырнадцатилетнему сыну хозяйки, затем разговорился с его старшей сестрой.

Линда, крупная задумчивая девица, грустно смотрела в огонь.

— Хотите выпить? — спросила она неожиданно.

— Здесь есть где выпить? — удивился я.

— Я работаю в придорожном ресторанчике. У официантки всегда есть выпивка.

Она принесла джина и сока.

— Должно быть, скучно здесь жить? — спросил я.— Людей совсем не видно.

— Почему? Иногда сюда наезжают человек восемнадцать. Правда, в основном одни и те же — родственники, знакомые.

— И тебя никогда не тянуло поехать в большой город — Нью-Йорк или хотя бы Лансинг?

— А зачем? Здесь так спокойно, а потом — как родителей бросишь, у нас ведь здесь свое дело — кемпинг...

Свое представление об американцах мы привыкли составлять по тем беспечным туристам, что снуют по Красной плошали и валютным лавкам — с каким-то особым красивым загаром, причудливо одетые и, разумеется, богатые, они, сами того не зная, сформировали у нашего невыездного народа совершенно оторванный от жизни образ: вот такие они все. Да нет же, в Москве мы встречаем лишь тех американцев, у которых хватает средств и времени на перелет через океан, а большинству из них, типа официантки Линды, за всю жизнь не удается выбраться даже в соседнюю Канаду. Кстати, на протяженни всего нашего пути длиной в 15 тысяч километров мы в основном и встречались с «невыездными» американцами.

Утром, когда мы вышли на шоссе, я впервые осознал великую силу средств массовой информации. По дороге мирно катил небольшой семейный фургон с молодой женщиной за рулем. Увидев нас, она неожиданно притормозила — случай, до сих пор беспрецедентный. Высунувшись из окна, она неуверенно оглядела нас и наши рюкзаки:

— Эй, ребята, неужто вы те самые русские журналисты?

— Конечно, мы! — обрадовался я, вспомнив радиопередачу: узнали!

— Тогда полезайте в «вэн». Мы с мужем едем на Золотое озеро к моим родителям. Это на самом западе Мичигана.

Молодые супруги из Лансинга, Том и Кэтти, рассказали о том, как услышали передачу на работе и затем всем коллективом обсуждали, что бы каждый смог предложить русским, если встретил бы их по пути. Теперь им есть чем хвастать перед коллегами — русские достались на долю Тома и Кэтти.

Полдня мы ехали по лесному краю Верхнего полуострова и не уставали удивляться его безлюдности. На одном отрезке пути мы пересекали границу Висконсина и миль семнадцать катили по территории другого штата. Там Кэтти сделала остановку:

— Надо закупить пива — в Висконсине оно лучше и дешевле.

Есть все-таки своя прелесть жизни в федеративном государстве: надоело все — поезжай в соседний штат, там и порядки, и цены уже другие. Границу вроде не переезжал, а будто за рубежом побывал.

К вечеру мы добрались до Золотого озера. Прелестное местечко выбрали родители Кэтти для заслуженного отдыха — суровый, почти сказочный лес и озеро представляли собой отличную иллюстрацию для романов Фенимора Купера. Когда мы все вышли из машины, а затем полезли купаться после дороги, я заплыл на середину озера и почувствовал, как проснулся во мне надежно спрятанный индеец — несомненно, в одной из предыдущих жизней я охотился по берегам этого озера, сигнализировал кострами о приходе неприятеля и приветствовал соплеменников гортанным криком.

«Ого-го-го-го!» — ответили с берега Стас, Том, Кэтти и ее отец.

Отлично, я не один — наши все в сборе!

Погода неумолимо портилась, и мы решили остаться в доме гостеприимных мичиганских пенсионеров.

Мать Кэтти, бывшая учительница, с удовольствием болтала о русской истории, которую знала совсем недурно. Отец — в прошлом бизнесмен — оказался заядлым поклонником Бахуса. Он неделями страдал от отсутствия компании, поэтому с восторгом ходил за нами весь вечер по пятам и через каждые десять минут интересовался:

— Ну что, еще чего-нибудь принести?

И приносил.

Постепенно мы впали в блаженное состояние — вяло погрузившись в мягкие кресла у камина, мы рассуждали о всякой чепухе, с трудом ворочая языками.

Неожиданно речь зашла о хваленых американских свободах.

— Мне нравится большинство ваших гарантированных прав,— сказал я,— но одного из них я никак не могу принять — права на хранение огнестрельного оружия.

— А мне кажется,— заметил отец Кэтти,— что только это право и дает

возможность чувствовать себя хозяином на своей земле. Вот, вас ограбили — и вы как миленькие отдали двадцатку, да еще и здорово отделались, что эти мерзавцы не наделали в вас дырок. А представьте себе, если бы в ту минуту случился у тебя приличный «бульдог», и ты для острастки пальнул бы в воздух или по ногам того ублюдка с ножом? В следующий раз эти ребята уже хорошенько бы подумали, прежде чем останавливать незнакомца на улице. Хороший ствол — хороший педагог.

— И все-таки Европа как-то обходится без массового владения оружием.

— Так то — Европа. А в наших медвежьих краях, к примеру, попробуй проживи без «пушки» — мало ли какая четвероногая образина нагрянет из лесу, или того хуже — двуногая.

— А какое у вас оружие? — поинтересовался я.

— Э-э, брат, — усмехнулся он, — там, в шкафчике, у меня двадцать стволов — на любой случай.

— Неужто двадцать?

Он даже обиделся и повел нас в свою комнату, где мы действительно насчитали двадцать наменований оружия — от легкого револьвера «смит-энд-вессон» до крупнокалиберной винтовки, предназначенной не меньше, как для мамонта.

Оружие таинственно мерцало черно-масленым блеском и завораживало.

— Что, нравится? — спросил довольный хозяин. — Выбирай любой — пойдем, попробуем.

— Как, здесь?— удивились мы.

— Да нет — во дворе, конечно.

Я много читал об Америке, смотрел фильмы, слышал различные истории о вооруженных маньяках и дерзких грабителях, но вся эта информация о супервооруженной нации оставалась лишь абстрактным знанием. Теперь, когда я, стоя на поляне и держа двумя руками тяжелый револьвер, методично выкраивая из старого трухлявого пня брызги коричневых крошек, я понял — все это очень серьезно: это очень серьезная страна с очень серьезными законами. Здесь вполне реально, не по-киношному, могут раскроить твой череп, как я раскрошил этот пень. Но, с другой стороны — всякий человек имеет право на защиту самого себя и своей семьи от любого недоноска с винтовкой.

Бездна различных мыслей промчалась в моем мозгу, но главная — как же мы решились ехать автостопом по дорогам страны, где каждый второй обязательно с «пушкой»? Только теперь я понял причитания «монито-ровцев» по поводу нашей затеи. Да, Америка хиппи, пветов и простодушных автостопши-ков безвозвратно канула в прошлое. Каждый день мы натыкались в газетах на сообщения об убийствах и изнасилованиях. Вот откуда этот тревожный взгляд у тех водителей, особенно женщин, кто проезжал мимо нас без остановки. Но теперь ничего не поделать — поворачивать слишком поздно. Просто надо быть чуточку осторожвее впредь, помня о двадцати промасленных черных зверьках в комнате у добряка пенсионера. 

Словно в дополнение к этим оружейным эмоциям на следующий день мы столкнулись с настоящей смертью.

Простившись утром с обитателями лесного коттеджа, мы выбрались на шоссе и приступили к своей ежедневной рутинной работе — голосованию.

Из лесу на асфальт выскочил красавец олень, равнодушно оглядел пустынную дорогу. За ним потянулась семья — олениха и трое оленьих детишек. Предстоял обычный переход шоссе — видать, в этих местах и люди, и олени привыкли друг к другу, но глава семьи должен убедиться, все ли в порядке на дороге. Он же первый и начал ее пересекать. Я достал фотоаппарат — до чего красив подлец в своем беге...

На всей скорости из-за поворота выскочила легковушка. Олень как истинный глава семейства тут же повернулся к своим, предупреждая их взглядом об опасности. Своим положением он в тот момент мало интересовался. А зря.

Водитель машины посчитал, что объезжать зверя на скорости — слишком жирно будет, и, не меняя руля, гнал прямо на рогатого красавца. Раздался удар — олень отлетел к обочине, автомобиль отшатнулся в противоположную сторону. Визг тормозов слился с хрустом разлетевшегося по асфальту стекла.

Водитель, крепышок лет пятидесяти, бодро выскочил из машины, внимательно осмотрел поражение, нанесенное оленем, — боковое зеркало сняло начисто (эх ма, долларов на двадцать потянет) — зато стекла целы. На оленя он даже не взглянул.

— Что же ты наделал, гад! — заорал я по-русски, но тот даже головы в мою сторону не повернул. Жена водителя тронула его за рукав и показала на мой фотоаппарат. Он кивнул, быстро сел в машину и резво понесся вдаль.

Оленя я все же снял. Мертвого. Потом мы перенесли его в кювет, чтобы случайные автомобили не превращали его красивое тело в грязно-кровавые лохмотья, как это случается в городах с погибшими под колесами собаками и котами. Теплые оленьи ноги еще простреливали слабые разряды конвульсий, а ясные огромные глаза уже заливала муть неподвижности. Последний взгляд — сигнал тревоги, который получила спасенная оленья семья...

Радостный камень — друг православия

Миннесота стала первым штатом в нашем «черном списке». До сих пор мы не сталкивались с особыми проблемами на дороге — худо-бедно, нас подвозили, не позволяя подолгу простаивать на шоссе. Но стоило пересечь границу шестого штата, как тут же началась невезуха.

Мы постояли около трех часов на окраине Дулута — и никакого результата. Чтобы как-то привлечь к себе внимание, решились на крайнюю меру: спекулировать на происхождении. Уже не первый водитель советовал смастерить плакатик, раскрывающий наше гражданство: «Если люди увидят, что вы русские, они тут же остановятся».

Делать нечего, придется начинать рекламную кампанию. Я быстро намалевал на картонке: «Из Москвы в Северную Дакоту».

Проносившиеся мимо водители стали снижать скорость, чтобы прочесть плакат, но останавливаться никто не спешил. Американцы вальяжно улыбались в окна и скептически кивали, дескать: «Из Москвы, ну-ну, рассказывайте сказки».

Я рассвирепел, надел футболку с английской надписью «Московский университет». Эффект тот же. Не знаю, может, они решили, что мы из Москвы, штат Айдахо? А может...

Когда начало темнеть, мы решили устраиваться на ночлег. Нашли в придорожных кустах крохотную полянку, где поставили палатку (кстати, очень вовремя — начал накрапывать дождик). Стас отправился в маленький поселок неподалеку за водой для чая. Вернулся через полчаса, страшно ругаясь:

— Представляешь, только в третьем доме открыли дверь и еле-еле дали воды. А остальные в замочную скважину что-то мямлили о сломанном водопроводе!

Утром мы решили двигаться по дороге пешком, лишь бы вперед. Через несколько миль показался перекресток с бензоколонкой — отличное место для хитч-хайка. Мы купили по мороженому и сели возле заправки, дожидаясь попутку. Я подобрал с земли вчерашнюю газету — интересно, что там творится на оставленной стороне глобуса. Просмотрев бестолково подобранный блок новостей, я взглянул на телепрограмму и едва не подскочил: оказывается, вчера по местному ТВ демонстрировался старый боевичок «Попутчик» — фильм о маньяке, который ехал автостопом и убивал по дороге своих водителей. Так вот откуда эти осторожно-насмешливые взгляды миннесотцев, проносившихся мимо.

Чуть погодя мои подозрения подтвердил паренек — развозчик мебели, который все же подобрал нас: действительно местные жители — не самые крутые смельчаки в Штатах, мало того, что газеты каждый день долдонят об убийствах на дороге, так еще и этого жуткого «Попутчика» намедни показали. «Так что, ребята — заключил паренек, — пока не доберетесь до следующего штата — Северной Дакоты (а там народ попроще и посмелее), вам удачи на трассе не видать».

Расставшись с мебелевозом, мы решили выбираться из запуганной Миннесоты любыми средствами. К счастью, такое средство подвернулось — междугородный автобус главной транспортной компании США «Грей-хаунд» — «Серая гончая». Водитель «гончей» не должен был останавливаться на развилке, где мы сидели со своими рюкзаками, но его привлек мой необычный плакат. Огромный серебристый автобус остановился прямо возле нас и зашипел дверьми. «Добро пожаловать!» — крикнул водитель.

В салоне полусидели-полулежали несколько человек, порядком истрепанные дальними переездами. Надо сказать, что пассажиры «Грей-хаунда» — это немножко другая Америка, чем та, что пролетает по хайвэю на сверкающих «фордах» и «хондах», они — бесколесное меньшинство великой автомобильной державы. Для среднего американца поездка на междугородном автобусе невыгодна — слишком медленно, не очень безопасно — в салонах «Серой гончей» случается всякая публика, иногда вооруженная, которая не прочь решить свои проблемы за счет попутчиков. И, наконец, эта поездка не слишком приятна в смысле сервиса.

Пробравшись в хвост автобуса, я занял пустое кресло у окна.

— Извините, а вы правда русский? — спросил подсевший человек лет пятидесяти с монголоидным лицом.— Я слышал ваш разговор с водителем.

— Да.

— Вот здорово. Меня зовут Радостный Камень, и я знаю кое-что по-русски.

Неожиданно он довольно складно прочел на русском молитву «Отче наш».

— Откуда вы это знаете, мистер Радостный Камень,— удивился я.— И вообще, откуда такое поэтическое имя?

— Дело в том, что я — индеец племени навахо, — улыбнулся Радостный Камень, — а у нас детей не называют Джонами и Биллами.

Дальше выяснилось, что мой собеседник — житель резервации в штате Монтана. Всю жизнь считал себя правоверным католиком, что не мешало ему иметь семерых жен. Однажды он встретился в Сиэтле с русским священником Вадимом Погребняком, настоятелем местного прихода. Тот поведал Радостному Камню об основных постулатах православия, и произошло чудо — гуляка-индеец, циник и большой поклонник «огненной воды» вдруг в корне решил изменить всю свою жизнь. Он разогнал своих жен (двоих все же оставив), бросил пить и сделался активным прихожанином церкви святого Спиридона в Сиэтле. Путь до Сиэтла неблизкий, однако благодаря своей работе в «Грей-хаунде» Радостный Камень имеет право на бесплатные автобусные поездки.

— Я стараюсь приезжать в церковь всякий раз, когда выдается свободное время, — рассказывал он, — и проводить его вместе с моими русскими братьями во Христе. Их община — самая дружная в Сиэтле.

Ну кто бы знал, что религия нашей страны, с трудом находящая понимание в католическо-протестантской Европе, придется по душе краснокожему человеку с таким чудным именем. Неисповедимы пути...

 

Продолжение следует

Сергей Фролов Фото автора

 

Галопом по Америкам. Часть II

Сердце страны

В первом городе штата Северная Дакота — Гранд-Форксе мы пробыли пару дней в гостях у еще одного американского коллеги — Майка Джекобса. Пользуясь уже отработанной схемой честного заработка, мы продали в газету Майка «Геральд трибюн» несколько статей и прочли лекцию в университете (в этой стране их не меньше, чем бензоколонок). И снова в наших карманах зашуршали длинные зеленые бумажки.

Один из студентов университета, Мэтью Аксвиг, предложил подкинуть нас до-небольшого северодакотского городка Рогби.

В одноэтажном Рогби живут две тысячи человек. Здесь не запирают двери, никогда не слышали о гангстерах и очень гордятся тем, что в их городке установлен каменный обелиск, символизирующий географический центр Северной Америки. А еще в Рогби ждали русских, нас то есть, о чем мы узнали из местной газеты. Брат нашего друга из Гранд-Форкса Марк Джекобе, владелец газеты, получил известие от Майка о том, что в город направляются «знаменитые путешественники».

Все это напоминало прибытие «Антилопы Гну» в город Удоев. Возможно, впервые за несколько лет в маленьком сонном городке Среднего Запада происходило Событие. Нас встретил местный актив: мэр города Марк Джекобс и владелец похоронного бюро Дэйл Найвогнер — вот такой командно-административный треугольник.

Задержались мы в Рогби меньше, чем на сутки, но программа получилась насыщенной. Для начала Марк произнес странную фразу:

— Пойдем, попробуем Воздушный Шар.

— Это что, коктейль какой-то? — спросил я.

— Нет,— объяснил Марк,— это такая штука, которую нагревают горячим воздухом, а потом на ней летают по небу.

Воздушный шар! Настоящий! Мы не поверили своим ушам. Действительно, нас подвезли к большой лужайке, где проворная команда из четырех человек разворачивала огромный куль, в котором и находился шар. Познакомились с воздухоплавателями — сотрудником местного банка Джерри Хендриксоном, его женой, дочерью и сыном. Оказывается, конторские работники в американской провинции любят на досуге немножко полетать над родным городком. Мы помогли семье Хендриксонов закрепить корзину с горелкой над куполом, немножко повозились, а затем взлетели над географическим центром континента.

Честно скажу — стоило лететь через океан и ночевать в придорожных кустах, чтобы затем попасть в эту корзину с фыркающей горелкой и глядеть свысока на квадратики полей Северной Дакоты. С самого первого дня в Штатах я подсознательно искал экзистенциальный символ той свободы, которой гордится эта страна, и, пожалуй, мгновения, пережитые под куполом воздушного шара в Рогби, были ближе всего к воплощению ощущения этой Свободы. Что всегда ассоциируется у вашего современника с полетом? Шум моторов. Мы же парили в полной тишине на высоте полутора километров. Нас не контролировали ни диспетчеры, ни ПВО — мы могли лететь куда угодно, хоть в Канаду, до которой было всего около 50 километров!

...Мы приземлились на свежескошенном поле, где кишели мириады кузнечиков. Неподалеку работал комбайн, а от него в нашу сторону уже неслись несколько здоровенных фермеров, и с ними — черноволосый парнишка лет шестнадцати. Широкие улыбки засветились на их загорелых лицах, когда они обратились к нашему рулевому:

— Здорово, Джерри! Опять свой пузырь запустил! А что за пассажиры у тебя?

— Да, так — русские журналисты, — с притворным равнодушием ответил Хендриксон.

— Ну, дела! — теперь все бросились рассматривать нас.

Мальчишка, помощник комбайнера, пожирал нас глазами:

— Из России?! — он что-то долго вспоминал и вдруг заставил нас вздрогнуть: — Мать твою так! Пива давай! — заявил он вдруг по-русски.

— Что говорит этот сопляк? — поинтересовался Джерри.

Мы перевели.

— Понятное дело! — загоготали фермеры.— Не зря Никки отирается с теми двумя трактористами из Ростова-на-Дону, которые в прошлом году были у нас «по обмену опытом».

Господи, и здесь, на самом севере США, можно услышать «родную речь!». И в этом, как говорится, «мы впереди планеты всей»...

Потом был обряд посвящения в воздухоплаватели. Подъехавшие на семейном «вэне» жена и дети Джерри Хендриксона расстелили на земле какой-то магический коврик, всем налили в бокалы шампанского, и нас, как впервые взлетевших, попросили встать коленями на коврик. Хозяин шара произнес небольшую речь об истории полетов на шаре и поздравил новообращенных воздухоплавателей с крещением. Мы выпили, в этот момент дочка Джерри подкралась сзади и посыпала наши макушки суховатой дакотской землицей.

— Это, — смеясь, сказал Джерри, — чтобы не забывали, что все мы все-таки живем на земле. В небе мы только отдыхаем, а возвращаемся все равно сюда.

Вечером нас затащил к себе в гости Найвогнер, владелец похоронного бюро. Ничем не приметный снаружи, его дом внутри оказался настоящей кунсткамерой. Во-первых, провинциальный мастер ритуальных услуг собирал «бьюики» — роскошные торпедовидные авто 50 — 60-х годов. Их у него было 17. Для хранения автомобилей Дэйл построил специальный огромный ангар. Коллекционировать эти ретро-машины, ставшие символом «американской мечты», — дело хлопотливое и недешевое. Однако в Штатах существует могучее братство «бьюико-филов» — у них есть свой фэн-клуб, через который они списываются и делятся друг с другом недостающими частями к хромированным монстрам, всяческой информацией и, разумеется, производят обмены машин.

Второе хобби Дэйла Найвогнера — поиск различных предметов, открыток, фотографий, связанных со знаменитой всемирной выставкой в Чикаго 1930 года. Какой-нибудь кинорежиссер, попади он в гостиную Найвогне-ров, разревелся бы от восторга — в этой комнате была воссоздана до мельчайших подробностей атмосфера Америки 30-х: одно удовольствие снимать фильмы о той эпохе.

Но главным шоком для нас стало посещение «офиса» Дэйла — его похоронное бюро. Когда я бродил среди расфуфыренных гробов из красного дерева за пять тысяч долларов, то никак не мог взять в толк, зачем в такой стране вообще умирать? Дэйл показал нам специальную косметику для трупа, зал для прощания, где родственники могут посидеть полчаса с покойным под тихую музыку. Да-да! Именно, посидеть: умершего, одетого в его любимый костюм, ловко усаживают в кресло и запускают родных для прощания. Дэйл даже показывал нам фотографию, на которой маленькая девочка с родителями сидела напротив дедушки, загримированного «под живого». Нам, привыкшим к российской похоронной «культуре» — мертвецки пьяные обмывалыцики, трактор, вырывающий единую траншею могил на московских кладбищах, — было трудно переварить весь этот целлофановый шик вокруг смерти. Я где-то читал, что уровень цивилизации народа определяется отношением к женщинам и... покойникам!

Утром Марк предложил прогуляться в Канаду. Я рассказал, как мы однажды пытались попасть туда еще на Ниагаре, но нас не пустили.

— У нас пустят,— уверенно заявил Марк,— здесь ведь неподалеку Международный Сад Мира.

Через полчаса езды на одном из дэй-ловских «экспонатов» мы подъехали к КПП американско-канадской границы. Тучный таможенник взглянул на наши паспорта и козырнул:

— О"кей, желаю повеселиться в Саду!

Сад Мира представлял собой небольшой участок земли по обе стороны границы, засаженной цветами и прочими образцами североамериканской флоры. Посередине сада проходила канавка, символизирующая границу, а в одном месте стояла бетонная скамейка одновременно в двух странах. Мы присели со Стасом по ее краям: он — в США, я — в Канаде.

На самом краю Сада находится Часовня Мира — небольшая комната из мрамора с бассейном посередине и высеченными по стенам высказываниями Лучших Людей Планеты: Бернарда Шоу, Достоевского, Платона...

 

«Все, что мы собой являем — есть результат наших мыслей...» — прочитали мы на прощание слова Будды.

Океан становится ближе

Мы простились с гостеприимными рогбинцами на знакомом шоссе № 20 (ну никуда от него не деться!) и снова подняли кулаки с оттопыренными вверх большими пальцами. Позади лежал уютный Рогби и ровно полстраны, впереди — Запад и полная неизвестность. Вместе с домом Марка Джекобса закончилась та часть Штатов, где нас знали и ждали. Дальше пойдут абсолютно неведомые края.

Вот и первая машина притормозила, странная какая-то... За рулем сидел бритый наголо тип лет пятидесяти. Весь салон забит каким-то тряпьем, одеялами, на полу — ржавые одноразовые бритвенные станки, пустые банки из-под пива, всякий мусор, труха.

— Один садись впереди, второй — полезай назад, — хмуро процедил он, даже не спросив, куда мы едем.

Я без особой охоты сел рядом с ним, а Стас разлегся на куче барахла в салоне — ничего, зато с плацкартой.

В подобных ситуациях главное — разговорить попутчика, разузнать, что за человек, да заодно дать понять, кто мы. Чтобы не возникали заблуждения по поводу нашей наличности.

— А сами издалека будете? — вежливо интересуюсь я.

— Я живу в Северной Дакоте. Сегодня здесь, а завтра — там, короче — мой дом — вот этот автомобиль.

Ну конечно, уж об этом можно было догадаться. Да-а, интересный персонаж...

— Симпатичный у вас штат, — продолжал я дипломатично.

— Дерьмо собачье! Терпеть не могу эту дыру! — отрубил лысый.

— Отчего же?

— Бабы здесь — только задом вертеть, а как до дела — фиг чего!

Что-то не выходит у нас светской беседы. Еще несколько осторожных вопросов, и я установил, что подобрал нас ветеран вьетнамской войны, на ней же контуженный, в Северной Дакоте ведет активную жизнь бомжа, но криминальных наклонностей я вроде бы в нем не заметил. Наконец, он спросил, откуда мы. Я ответил.

— Русские, говоришь? — внимательно переспросил он и развернулся ко мне. Острые морщинки под его глазами сделались еще глубже:

— Так вы, выходит, враги...

Я поперхнулся. Вот те раз, давненько подобного не слышал.

— Простите, чьи враги? — переспросил я.

Его глаза снова смотрели на летевшую под колеса дорогу. Немного подумав, он сказал, правда, не совсем уверенно:

— Наши, конечно...

Из этой тачки хотелось катапультироваться немедленно.

— Зачем же вы тогда везете врагов в своей машине?

— Э-э, парень,— хитро прищурился «лысый», — никто не знает, куда вы

приедете со мной.

Я искоса посмотрел на бритвы, хрустевшие под ногами на полу.

— Ладно,— добродушно продолжал он,— я шучу, можешь расслабиться.

Ни одну машину мы не оставляли с таким облегчением, как эту.

Выскочили мы на развилке за городом Майнот. Ситуация требовала решения: куда ехать дальше? Одна дорога вела в Портленд через Монтану, Скалистые горы с уникальным национальным парком Глейшер. Другая — если сделать пару поворотов — в Йеллоустоунский национальный парк. Хотелось увидеть и то и это, а так не бывает. Значит, приняли мы решение, едем туда, в какую сторону пойдет первая же попутка. Она шла на юг, то есть — в Йеллоустоун.

Потом была целая череда стремительных «райдов» — нас подбирали: семейка спортивных гонщиков, отец и сын, затем — страховой агент из города Диккенсона, у которого мы и заночевали. Утром первым водителем стал местный учитель музыки, оказавшийся гомосексуалистом (он ехал на тайный пикник своих собратьев в национальный парк имени Рузвельта в Медоре).

— В этом штате (Северная Дакота. — С.Ф.) вообще не любят никакие меньшинства — будь то негры, евреи, коммунисты, а людям с моими наклонностями так вообще караул, — делился с нами деликатный педагог.

После Медоры нам выпал великолепный «райд» миль в 400 на... сено-возе. Остановилась фермерская семья, увидевшая на моем рюкзаке надпись «Йеллоустоун».

— Ребята! — крикнул бородач за рулем, — мы катим в Сиэтл, к океану. Можем подбросить вас до поворота на национальный парк.

Эх, досада! До самого океана! Но ничего не поделаешь, раз решили ехать в парк.

Водитель любезно пригласил нас в огромный фургон для перевозки сена. Хотя сидеть на тюках с сеном было не слишком уютно, да и внутренности фургона напоминали товарный вагон, зато мы подрезали солидное расстояние на пути к Западному побережью.

Вечер застал нас в крошечном поселке, последнем на пути к национальному парку.

Начался ливень, мощный, но не очень холодный. Мы напялили дождевые куртки и продолжали шагать. Рюкзаки начали промокать, однако уныния мы не испытывали.

Но тут обогнавший нас микроавтобус притормозил.

Салон был битком набит пивом и веселыми студентами, как выяснилось — географами.

— Мужики! — орал их предводитель. — Мы только что сдали зачет! А что должно следовать за этим? Разумеется, отличная попойка! Плюньте на ваш Йеллоустоун, и айда с нами в горный лагерь географов. Там, кстати, один ваш землячок уже два месяца работает.

Мы вежливо отказались — знаем мы эти вечеринки, чреватые отклонением от маршрута,— и расстались на перекрестке у самого подъема на перевал, где находился государственный кемпинг.

— А это вам, чтобы не скучно было спать в лесу! — крикнул на прощание самый веселый географ и протянул упаковку пива из двенадцати банок.

Ночевка в кемпинге действительно получилась нескучной...

Настоящий запад

В Айдахо нам многое пришлось испытать впервые: в первый раз столкнулись с настоящей пустыней и чуть не отдали концы из-за обезвоживания организма; впервые нас остановил американский полицейский (по фамилии Шенский) и проявил максимум дружелюбия, узнав о нашем гражданстве; именно в этом штате нас впервые взял на борт старый водитель настоящего американского грузовика, правда, сам он был родом из Канады. А кроме того — мы впервые поссорились со Стасом из-за обоюдного упрямства — сказывалось психологическое напряжение целого месяца совместного путешествия.

Чем ближе мы подъезжали к океану, тем необычней и причудливей становились наши ощущения. Несмотря на монолитность Соединенных Штатов как могучей державы, штаты, взятые сами по себе, отличались друг от друга порой как небо и земля. Самый западный из них — Орегон был так же похож на пижонистый Массачусетс, как Туркмения на Прибалтику.

...К вечеру очередного дня мы оказались на окраине города Онтэрио. На пыльной сельской дороге машин было не густо, но довольно скоро возле нас остановился ржавый пикап с большой мексиканской семьей внутри просторной кабины. Темнокожие крестьяне в широкополых шляпах и с грубыми от тяжелой работы руками нам совсем не напоминали праздную публику Нью-Йорка или туристов в Йел-лоустоунском парке. Когда мы забрались в кузов пикапа, Стас как-то вмиг загрустил.

— Что-то мне не нравятся эти черноусые громилы с их плохим английским,— сказал он.

Глава семейства крикнул нам в открытое окно:

— Если хотите пить, мучачос, там, в углу, стоит канистра с водой.

Я поискал глазами канистру и увидел нечто, что окончательно лишило Стаса спокойствия: среди клочков травы и старых тряпок на дне кузова блестели лезвия четырех настоящих мачете. Сталь тесаков была натружена долгой работой, по краям виднелось множество зазубрин.

— Смотри, — заволновался Стас, — ты хочешь, чтобы наши головенки разлетелись под ударами этих ятаганов? Давай выпрыгнем, пока не поздно!

Но я счел глупым покидать машину среди бескрайних полей, где нас уж точно никто не подберет. Мексиканская семейка была мало похожа на кровожадных бандитов. Честно говоря, у меня всегда было больше доверия к работягам с мозолистыми руками, чем к холеным владельцам роскошных «крайслеров». Какой резон несчастным батракам убивать двух парней, у которых явно нет денег даже на билет на «Грейхаунд»? Примерно такими доводами я успокоил своего напарника.

Мексиканцы довезли нас до своего городка и очень вежливо пожелали счастливого пути. «Город Вейл. Население 1368 человек» — прочитали мы на табличке у дороги. Интересно, неужели кто-то подновляет цифру после очередных родов или похорон?

Центр городишка состоял из автостанции и бензозаправки. Мы спросили у прохожего о ближайших автобусах в сторону Запада. Он с сомнением покачал головой:

— Что-то я не припомню, когда в последний раз в нашу дыру заезжал рейсовый автобус. Вы, ребята, видать, издалека?— поинтересовался мужчина.

Мы кивнули.

— Уж не знаю как, — продолжал он, — но лучше бы вам убраться из Вейла до темноты. Чуть стемнеет — на улицу выползет местная шпана, которую хлебом не корми — дай придраться к чужакам.

Мы поблагодарили за совет и отправились голосовать на трассу.

Уже перед самым закатом на шоссе остановился пикапчик с молодым парнем в ковбойской шляпе.

— Могу подбросить до Бернса,— процедил он, растягивая слова, словно герой «вестерна» пятидесятых годов.

Мы забрались в кабину и сразу поняли, с кем имеем дело: Стэнли оказался настоящим «рэднеком» (Red neck (англ.) — «Красная шея» — американское прозвище наиболее консервативной части фермеров, блюстителей морали «настоящего Запада».), вернее, сыном настоящего «рэднека». Он был обут в высокие ажурные сапоги, на задней стенке кабины, не таясь, висели два «винчестера» с оптическими прицелами, а из динамиков магнитолы неслась удалая кантри-музыка, в общем — все приметы «рэднека» налицо.

Разговорились. Стэнли с удовольствием рассказывал о своих успехах в школьных соревнованиях по стрельбе, о том, как ловко он арканит бычков на ранчо у отца и какой он заядлый по части выпивки. Для своих семнадцати лет он действительно смотрелся солидно: густая щетина, независимая манера разговора и виртуозная легкость в управлении машиной.

Заговорили о музыке. Стэнли признался, что признает только кантри и слышать не хочет всего остального «электронного дерьма». Услышав от нас, что нам также нравятся Боб Дилан, Барбара Мандрел и Линда Ронстадт, он сразу проникся уважением к двум странным русским, неизвестно откуда взявшимся в орегонской глубинке.

Машина Стэнли уверенно гнала по каменистой пустыне, но, когда до Бернса оставалось около тридцати миль, у нее неожиданно заглох мотор.

— Что за черт? — занервничал Стэнли, понапрасну дергая ключом зажигания.— Этого не может быть: прибор показывает, что нет бензина, а я лишь пару часов назад залил полный бак!

Он выскочил из кабины и полез проверять бензобак.

— Ах, сукины дети! — разнеслось среди ночной тиши, чуть нарушаемой скрипом цикад. — Кто-то спер у меня горючее — бак абсолютно сухой!

Вот это номер! Оказывается, в Орегоне не рекомендуется оставлять надолго машину без присмотра: пока Стэнли закусывал в придорожном кафе, кто-то аккуратно слил горючее из только что заправленного бака.

И тут мы поняли, насколько американцы привязаны к своей парниковой системе сервиса и своим «железным лошадкам» — случись что с автомобилем в ночной пустыне, и ты превращаешься в несчастного пешехода наподобие русских «автостопщиков».

— Не расстраивайся, Стэнли, — принялись мы успокаивать парня, — мы за последнее время в таких передрягах побывали, что нас уже ничем не удивишь. Сейчас расстелим наши спальники в кузове, ночь теплая — глядишь, доживем до утра, а там кто-нибудь и выручит.

— Ну нет! — вскипел Стэнли. — Мне с утра с отцом на ранчо ехать. Он меня просто пристукнет, если я до пяти утра не объявлюсь. Сейчас попробую у кого-нибудь стрельнуть пару литров.

Последняя фраза прозвучала как-то неубедительно на пустынной ночной дороге. Он выскочил на шоссе: издалека к нам приближались два ярких снопа света — фары какой-то легковушки.

Мы с сомнением наблюдали за Стэнли, пригнувшись на всякий случай в кабине, чтобы не пугать припозднившегося водителя. Честно говоря, не очень верилось, что кто-то остановится ночью в пустыне, увидев на обочине парня в ковбойском наряде.

Однако подъехавший трейлер все же притормозил. Стэнли объяснил ситуацию водителю и попросил передать на ближайшую бензоколонку, чтобы нам прислали помощь.

Водитель кивнул и уехал. Когда же после его отъезда истек час, мы поняли, что этот тип из трейлера не бог весть какой хозяин своего слова.

— Ладно, ребята,— вздохнул Стэнли,— попробую съездить сам, а вы ждите меня.

Он снова вышел на дорогу, и снова проезжавшая мимо машина остановилась. Через минуту мы остались вдвоем. Чтобы не скучать, мы включили магнитофон. С ума сойти: мы сидели в чужой машине где-то на краю Северной Америки, огромная Орегонская луна освещала изрезанный ландшафт холмистой пустыни, откуда доносился вой койотов, в двух шагах от пикапа возились жуткие ядовитые змеи и тарантулы, а в нашей уютной кабине звучал хриплый голос Боба Дилана, не слишком попадавшего в ноты (отчего он был еще милее): «If you got nothing, you got nothing to lose». («Если у тебя нет ничего, то и нечего терять».)

Вскоре вернулся счастливый Стэнли на машине старика-заправщика с бензоколонки. Они залили банку горючего в бак, и через полчаса мы были в Вернее.

— Вы извините, парни, что не могу вас пригласить к себе на ночевку, — оправдывался Стэнли,— мы живем далеко в стороне от вашей трассы, а с утра чуть свет нам надо ехать к бычкам на дальнее ранчо. Но я сделаю для вас больше: я посажу вас на дальнобойный грузовик.

«Трак-стоп» — автостоянка для дальнобойщиков находилась на краю Бернса. Мы вышли из машины и подошли к ночному кафетерию, где перекусывали водители. До этого мы много раз напрашивались в попутчики к «рыцарям трассы» — как называют в Штатах «тракеров» (Trucker (англ.) — водитель грузовика.), но почти всякий раз получали отказ. Это только в американских боевиках водители грузовиков — крепкие бесстрашные ребята, которые с радостью берут попутчиков, улыбаются всем красоткам в баре и спасают их от подвыпивших подонков, попутно выводя на чистую воду зажравшихся профсоюзных мафиози. На деле же это довольно осторожные люди, которые, как огня, боятся потерять работу и терпеть не могут «авто-стопщиков», из-за которых компания-наниматель может влепить солидный штраф.

Но Стэнли показал нам настоящий класс того, как надо разговаривать с пролетариями хайвэя. Он открыл пинком дверь в кафетерий и замер на пороге, оглядев всех, сидевших за столами. Негромкий полночный треп затих: водители выжидали, что скажет этот стремительный парнишка в «рэднековских» сапогах. Все-таки Стэнли — настоящий житель своего штата: он без ошибки вычислил среди двух десятков крепких мужиков того, кто был нужен нам.

— Ты на Запад едешь? — спросил он без предисловий пятидесятилетнего дядю в полтора центнера весом, который доедал свой омлет.

— Допустим, — не переставая жевать, ответил водитель.

— Машина — твоя собственная?

— Да.

— На себя работаешь или на компанию?

— Я независимый.

— Двух русских журналистов возьмешь с собой?

Тот помолчал несколько секунд и ответил:

— Отчего не взять. Пускай полезают в кабину «форда»-цементовоза. Вот ключи.

Их почти что киношный диалог произвел на нас впечатление. Но еще больше удивила доверчивость водителя, который отдал двум неизвестным ключи от кабины, где лежали его вещи, магнитофон и самое главное — толстый бумажник. Что-то в этих краях благоприятствовало нормальным человеческим взаимоотношениям.

Мы простились с нашим юным «рэднеком» и пожелали ему впредь приглядывать за бензобаком.

А потом началась ночная гонка через весь штат. С водителем мы почти не разговаривали, поскольку делать это не так просто. Говорят, в Америке есть три вида английского языка: язык белых, язык черных и английский «тракдрайверов». То ли от постоянного шума в кабине, то ли от долгого одиночества или привычки к гортанным переговорам по рации, но произношение водителей-дальнобойщиков за долгие годы работы превращается в такую абракадабру, которая не всегда под силу коренным американцам, не говоря уже о нас. Мы просто перебрасывались односложными предложениями, слушали музыку и пытались бороться со сном.

Покинув цементовоз на эстакаде у въезда в город Юджин, мы поплелись по главной улице, еле передвигая ноги.

Уже из последних сил мы добрались до первого мотеля и разбудили дежурного администратора — перепуганного индуса, который с трудом соображал, откуда бы в 4 утра взяться гостям без машины и смотрел, как я выводил на квитанции адрес: «Россия, Москва...»

У океана

Тихий океан мы увидели во Флоренс — Флоренции — так назывался город в штате Орегон. Океан, о котором мы сотни раз говорили, грезили, щупали его глубины и отмели на школьной карте, оказался синим, неспокойным и невыносимо холодным. Едва заметив его волнистую гладь из-за гигантских дюн, мы побежали навстречу ревущей соленой стихии, сбрасывая с себя на ходу рюкзаки и кое-что из одежды. Увы — купание в штате Орегон оказалось не по зубам даже русским, выросшим в Сибири.

Океанский ветер накормил нас песком и надоумил двигаться дальше — на юг. В Калифорнию! К Мурьете! Или черт знает к кому, лишь бы было тепло.

«Проголосовав» около часа во Флоренции, мы неожиданно встретили «земляка» — студента из Мичиганского университета, где пару недель назад читали лекцию.

Джон — обычный американский студент, выбрался на собственном стареньком «форде» в путешествие по собственной стране во время каникул. Как и у нас, у него не было твердо намеченного маршрута, но до Сан-Франциско наши дорожки совпадали.

В тот же вечер мы пересекли границу штата Калифорния. Знакомая нам по книжкам и фильмам, Калифорния всегда представлялась чем-то полуреальным: золотоискатели, кинозвезды, «битники», безразмерные пляжи и песни Джимми Морриссона! Но встреча с ней вышла куда прозаичнее. Толстый полицейский остановил нашу машину и устало спросил, не везем ли мы каких-либо фруктов из Орегона.

Весь следующий день мы гнали по самой красивой дороге Америки — «хайвэю № 1» — вдоль океанского берега, через заросли секвой. И так — до Сан-Франциско.

Чудом нам удалось найти плохонькую студенческую гостиницу, расположенную в старом маяке на самом краю города. За восемь долларов с носа нам позволили переночевать в холодной комнате, битком набитой такими же небогатыми, как и мы, туристами.

Перед сном разговорились с соседом по нарам — по-другому те кровати и не назвать — молодым австралийским журналистом Эндрю. Он тоже ездил с друзьями по Штатам — от Аляски до Калифорнии — и писал книгу. Эндрю рассказал, как купил на Аляске у какого-то подозрительного типа порядком поношенную машину за 600 долларов. Пришлось с ней помучиться, но все-таки она доползла до цели — Эндрю оставалось доехать до Лос-Анджелеса, и там они планировали бросить машину на автостоянке в аэропорту, а затем лететь домой в Австралию.

— Послушайте,— вдруг загорелся Эндрю,— а может, вы возьмете ее себе? Жалко ведь — пропадет машина зазря. Права-то у вас, конечно, есть, так ведь?

Наивный австралиец просто не мог себе представить, что в этом мире кто-то живет не только без водительских прав, но и, страшно подумать, без машины!

Мы не стали разочаровывать его и великодушно приняли скромный дар, который будет передан нам после встречи в Эл-Эй (Так большинство американцев для краткости называют город Лос-Анджелес.).

С утра мы попрощались с доброхотами-австралийцами и принялись «стопорить» дальше.

«Автостоп» в Калифорнии оказался делом простецким — ни разу мы не стояли на обочине более получаса и в два дня добрались до Эл-Эй. Под конец нас посадил мексиканец-автомеханик из Эл-Эй и довез до самого города.

По дороге он подобрал грустного небритого мексиканского крестьянина. Тот тут же начал что-то тараторить по-испански, на глазах у него появились слезы.

— Что случилось? — спросили мы.

— Представляете, у этого несчастного какие-то чернокожие бандиты отобрали все деньги, машину, а самого выбросили на дороге. Теперь он добирается «стопом» в Мексику. А что вы хотите? Это же южная Калифорния!

...В Эл-Эй мы пробыли около недели — благо здесь нашлись добрые друзья, устроившие настоящую туристскую программу — Голливуд, Бе-верли-Хиллз, Юниверсал-Сити,— мы посетили все самые легендарные места американского кинематографа.

Но больше всего запомнилась короткая встреча на автовокзале в Голливуле. Бледный худой парень с лицом, о котором у нас говорят, что краше только в гроб кладут, сидел рядом на скамейке, а потом спросил, не едем ли мы в Сан-Франциско. Мы ответили, что нет, сами недавно оттуда приехали.

— А я еду в Сан-Франциско, — отрешенно произнес он и, помолчав, добавил, — наверное, в последний раз.

Странным холодком повеяло от этой фразы.

— А почему в последний?

— Я здесь в больнице лежал. Рядом с парнем с таким же диагнозом. Его неделю назад схоронили. Вот, мне доктор и сказал: «Хватит тебе только зря деньги пролеживать. Езжай домой, хоть простись с родными».

— А что за болезнь? — спросили мы и осеклись: поняли, что за болезнь.

— Они сказали, что рак. Знаем мы этот «рак». Он еще полстраны уложит. На улице жарило солнце, гул ел и машины, откуда-то звучал ритмичный «рэп», а здесь, в здании автостанции, гулял могильный холод от каждого слова этого обреченного.

— Вы извините, ребята, — сказал парень, — вижу, что иностранцы, так что терять мне нечего. А высказаться ой как хочется...

И наш новый знакомый рассказал свою бесхитростную историю. СПИД он подхватил год назад, неясно от кого. Когда узнал, хотел руки на себя наложить, а потом изменил свое решение и начал... мстить людям за то, что он, молодой и симпатичный, был приговорен расплачиваться за грехи всего общества. Первой он заразил девушку, которую когда-то любил, а та в свое время не ответила взаимностью. Он встретил ее снова и добился своего, а заодно и поздравил с приобретенным иммунодефицитом. Та пыталась вскрыть вены, но выжила. Похоже, протянет дольше его — женщины ведь крепче нас. Потом была еще одна, и еще одна. Потом еще один, и так далее, олним словом, человек пятнадцать он «порешил». А те, в свою очередь, кого-то еше... Господа, как страшно! Когда мы орошались и глянули в его глаза, показалось, там уже проступают видения мира иного. Может быть, лучшего, чем этот. Переддверьми автобуса он повернулся:

— Доктор сказал — осталось не больше недели. Еще успею повидать мать...

На восток

В назначенный день мы чуть было не опоздали в международный аэропорт Лос-Анджелеса — самолет Эндрю отправлялся в 8 утра. Запыхавшиеся, мы вбежали в зал вылета и сразу же увидели наших знакомых, которые уже собирались идти на регистрацию.

— Ну вот,— сказал Эндрю,— я уж подумал, вы струсили. Держите ключ и запоминайте номер машины. Впрочем, вы ее сразу узнате — ищите самый обшарпанный «шевроле» на стоянке возле «Макдональдса»...

 

Коричневый двухдверный «шевроле» нам действительно искать долго не пришлось. Кроме того, что автомобиль был крошечный и здорово помятый, у него были особые приметы: канадский номерной знак и дорожный код Австралии, наклеенный на заднем стекле. Итак, двум русским без водительских прав и с визой № 1 в паспорте (Виза № 1 не позволяет свободно путешествовать по США. Выдается дипломатам, журналистам и кагэбэшникам.) предстоит сесть за руль автомобиля, угнанного (судя по всему) на Аляске, с канадским номером и австралийской наклейкой, а ехать придется по США... Не слишком ли пестрый коктейль получается?

Делать нечего: назвался груздем... Непроизвольно озираясь, открываем дверь, садимся вовнутрь и... размышляем, что же делать дальше.

— Кажется, кто-то хвастал, что здорово водит машину, — произнес я.

— Что-то тут управление не очень похоже на жигулевское, — пробормотал Стас и принялся рассматривать панель с незнакомыми обозначениями.

Слава Богу, наши добрые самаритяне из Австралии оставили в «бардачке» инструкцию — как завести и как остановить строптивый «шевроле». Больше всего нас заинтриговали слова: «Если после 50 миль в час услышите подозрительный свист — поменяйте передачу на пониженную. И последнее — будьте осторожны в пустыне: «старичок» здорово перегревается».

После нескольких попыток мы с горем пополам вырулили со стоянки, чертыхнувшись, заплатили два доллара на выезде и потихоньку покатили в сторону хайвэя, стараясь никого не задевать. После двух нелепых торможений и неуместных рывков под красный свет я почувствовал, что шансы на благополучный автопробег исчезают на глазах:

— Может, бросим эту рухлядь, Стас?

— Прорвемся,— ответил побледневший Стас, вцепившись в баранку.

На хайвэй в сторону Лас-Вегаса мы выскочили неожиданно, вернее, нас вытолкнули на него. И тут мы поняли, что все наши представления об интенсивном движении — полная ерунда по сравнению с тем, что увидели на лос-анджелесском интерстейте. Все это напоминало кошмарный видеофильм — машины спереди, сзади, по бокам; все звуки слились в единое жужжание моторов и шин. Мы гнали со скоростью 70 миль в час, что было нарушением, но снизить скорость не могли — нас подпирали идущие сзади машины. Мы едва успевали прочитывать дорожные знаки и следить за тем, как бы не уйти в неверный поворот (это было бы трагедией!). Иногда мы выдыхались и снижали темп — тут же кто-то сигналил и с ревом обходил нашего «старикана», показывая жестом сквозь стекло, насколько оцениваются наши умственные способности. Полтора часа продолжалась эта кошмарная гонка, пока мы не покинули инфернальную зону Большого Эл-Эй и не встали на единственную дорогу — хайвэй через пустыню Мохаве. Уф-ф! Лос-Анджелес с его удушливой жарой, смогом и семьюдесятью городами-спутниками остался позади.

Бензин и терпение перегревшегося мотора кончились одновременно. Мы встали где-то на полпути до Лас-Вегаса, возле маленькой заправочной станции в пустыне.

На заправке росла пальма, но не было совершенно ничего попить. «Шевроле» хлебнул свою дозу горючего, мы же лишь облизнули потрескавшиеся губы. Через десять минут нам хотелось отдать сто долларов за запотевшую банку «коки».

Из подъехавшего «пикапа» вывалили двое типов навеселе.

— Что случилось, мужики? — развязно спросил краснолицый парень в джинсах и клетчатой ковбойке.

— Да вот — мотор перегрелся.

— А откуда сами будете? — спросил он, почуяв акцент: в такую жару не было сил старательно выговаривать слова.

— Русские мы.

— А-а, русские! — злорадно воскликнул парень, — «булшит» (Bullshit — довольно грязное ругательство.), значит.

Не расслышавший обидного слова, Стас возразил:

— Нет, мы не большевики!

— Да я знаю: вы не большевики, вы — «булшит».

И тут среди безмятежного воздуха американской доброжелательности мы почувствовали зловещее дыхание агрессивной и тупой злобы, словно подул ветер из казанских «моталок» или люберецких подвалов.

— А сам-то ты кто, придурок? — не церемонясь спросил я, когда понял, что драки не миновать.

— Тедди! Ты слышал, что этот сукин сын сказал? — заорал краснорожий, повернувшись к дружку.

Это было его роковой ошибкой: переглянувшись друг с другом, мы вдруг вспомнили о своем главном преимуществе — родном языке, которого эти ублюдки не знали.

«Начинаем первыми. Ты врежь «краснорожему», а я займусь вторым»,— вот суть наших экспресс-переговоров.

Очумевшие от незнакомой речи, наши недруги непростительно замешкались... Бить их оказалось до обидного несложно. После того, как напарник «краснорожего» закатился за пыльное колесо пикапа, мы ринулись к своему «шевроле», включили зажигание, и, как в плохом фильме, мотор, конечно, заработал.

До самого Лас-Вегаса мы не успокаивались и бурно, как мальчишки, вспоминали происшедшее: «А я ему — р-раз! Нет, это я ему — р-раз!»

В Лас-Вегас мы прибыли поздно вечером. Чтобы не ломать голову и зря не колесить по городу, подъехали к самому «центровому» отелю «Золотые ворота» и сняли номер за 25 долларов. Во-первых, это страшно дешево для отеля такого класса, а во-вторых, мы надеялись на безумное везение в казино, выпадающее новичкам.

Играли мы до первых петухов. За ночь подержали в своих руках несметные суммы (по советским масштабам). Был момент, когда «однорукого бандита» прорвало, и он насыпал нам целое ведро долларов; был другой — когда мы швыряли в какую-то мельницу целые горсти долларовых жетонов (а ну-ка, умножь каждый на официальный курс рубля) и ничего не выиграли. К утру мы брели по главной улице среди придурковато пляшущих огней казино в проклинали капиталистов, выудивших из наших карманов почти всю наличность. И тут на тротуар выскочила какая-то экс-красотка в чем-то, отдаленно напоминавшем мини-юбку, и принялась затягивать нас вовнутрь:

— Ребята, я все вижу — продулись в дым. Не грустите, айда в наше заведение — у нас бесплатная выпивка и офигенная лотерея! Зажав в руке последнюю десятку (эх, пропадать — так с музыкой!), мы зашли в зал, где нас действительно начали бесплатно поить и уговаривать сыграть «хотя бы разок». В конце концов, нас, упирающихся, подвели к одной из машин и сказали «по секрету», что это — самая везучая. Десятка разменялась на десять жетонов. Девять из них ушли в никуда, а последний вызвал бурный «долларопад». Неужели, еше одна сказка Лас-Вегаса? Мы щедро бросили на чай советчице и, совершенно обессиленные, отправились в гостиничный номер.

Проснулись аж к обеду — куда спешить, когда ты на собственных «колесах»? Однако жизнь, как водится, внесла свои коррективы в наши автомобильные планы. Первое, что мы заметили, когда подошли к стоянке — синенький скромный кусочек бумаги, прижатый стеклоочистителем к стеклу «шевроле». В этом посланьице, подписанном неким сержантом Эк-хартом, хозяину машины рекомендовалось немедленно объявиться в местный полицейский участок. Ясненько, значит, кто-то где-то спохватился. А жаль! Так не хотелось расставаться с нашим двухдверным «стариканом», в котором, кстати, еще плескалось бензина долларов на двадцать.

После короткого перерыва вновь взошла на небосклоне наша автостопная звезда.

Меньше всего хочется вспоминать, как тащились мы по пустыням Невады и Аризоны, где окончательно поняли, каким мусором становятся любые деньги мира по сравнению с глотком воды.

Снова тяжелый автостоп по Аризоне. Подвозили нас в основном ин-дейцы-навахо, среди которых встретился один довольно мудрый дядька с университетским дипломом. В разговоре он неожиданно начал излагать собственную космогоническую теорию, объясняя эзотерический смысл фигур в индейском орнаменте.

В Нью-Мексико нам сначала здорово повезло — проскочили почти весь штат за один присест вместе с водителем грузовика, который ехал проведать больного отца. До следующего штата — Техаса оставалось меньше сотни миль, когда мы попали в черную полосу. Естественно, дело происходило в понедельник 13 августа.

Я предложил поставить палатку неподалеку от хайвэя, но Стас вспомнил, что в Нью-Мексико обитают около семидесяти разновидностей ядовитых змей и отверг этот вариант.

Вдруг мы заметили огонек среди полей: ферма! Надо идти и проситься на ночлег, как это принято во всем мире. Вернее, было принято и, правда, в прошлом веке. Мы шли к дому и рассуждали — что сделают хозяева, когда мы постучим: сразу выстрелят или же сначала попросят убраться?

Дверь открыла миловидная старушка. Мы продемонстрировали свои журналистские карточки в качестве главного аргумента своей благонадежности, с жаром стали объяснять ситуацию.

— Все понятно, — сказала хозяйка, — вы русские, и вам негде переночевать, так? В таком случае — добро пожаловать в наш трейлер во дворе. Сейчас я принесу бутерброды.

Нам хотелось разреветься от счастья после дня сплошной невезухи. Когда мы рассказали немного о своих приключениях, миссис Тейл сказала незамысловатую фразу, которая повлияла на наши дальнейшие планы:

— Ох, ребята, да какой же автостоп в наших краях? Да тут, почитай, каждый день кого-то убивают. Это же все-таки Юг...

Больше мы уже не хотели испытывать судьбу, тем более, что начинался Техас — штат, в котором и по сей день «винчестер» — судья, а «кольт» — прокурор. Утром мы позвонили от миссис Тейл в аэропорт ближайшего города Амарилло и справились насчет рейсов в Хьюстон. Цена на билеты оказалась приемлемой.

Добравшись до города вместе с соседом нашей доброй хозяйки, мы поехали в аэропорт, взяли билеты и через два часа были в Хьюстоне, то есть — подрезали наш путь на добрую тысячу миль.

Штат солнечного света

Сквозь потоки хлеставшего вовсю дождя мы едва различили из окна машины веселую яркую надпись возле дороги: «Добро пожаловать во Флориду, штат солнечного света».

— Ну, вот вам ваша Флорида,— буркнул наш чернокожий водитель,— кстати, здесь я сворачиваю с интер-стейта.

Мы простились с ним и отправились перекусить, как всегда, на бензоколонку. Я остался с рюкзаками на улице, а Стас зашел в магазинчик. Через несколько минут он вернулся встревоженный:

— Слушай, Серега, что-то мне этот штат «солнечного света» не слишком по нутру. Там, в магазине полиция развесила жуткие фотки каких-то шлюх, убитых на дороге.

Новость не слишком приятная, однако я понял, что если 50 процентов нашего экипажа начинает паниковать, то недалеко и до стопроцентной паники!

— А причем здесь мы? — ответил я.— Мало ли за что убивают проституток на трассе? Там же ничего не написано про русских хитчхайкеров.

Дождик то накрапывал, то начинал хлестать сильней, но было тепло, и мы брели по интерстейту № 10 с жалким маршрутным плакатиком на рюкзаке: «Таллахасси» — это ближайший крупный город по дороге. Честно говоря, мы не совсем представляли себе, как лучше добраться до Форт-Майерса — по центральным крупным дорогам Флориды или же по мелким, но вдоль Мексиканского залива. Конечно, вдоль берега — предпочтительнее. После разочарования в Калифорнии с ее неприветливым холодным океаном мы считали, что вполне заслужили безмятежный отдых на берегу теплого до неприличий Залива. С другой стороны — береговая дорога наверняка займет(больше времени, к тому же она проход"йт по довольно безлюдным местам и даже по территории базы военно-воздушных сил. Стоит ли тревожить понапрасну американских особистов? Ладно, решили мы, как всегда, положимся на случай. И он не заставил себя долго ждать.

В разгар очередного приступа дождя нас обогнала машина — черный пижонистый «бьюик» 60-х годов, из тех, что заслоняют своей тушей не меньше чем полдороги,— обогнала и остановилась. Бред какой-то: такие машины не должны подбирать двух мокрых бродяг на вечернем шоссе. Может, ошиблись? Нет — водитель открыл тяжелую дверь и машет рукой:

— Давайте быстрей! Рюкзаки кидайте в багажник, он не закрыт.

Счастье — это не только теплое ружье! (быгрывается название песни «Битлз» «Счастье — это теплое ружье».) Это еще и теплые плюшевые внутренности «бьюика» после двухчасового раскисания под ураганным тропическим дождем.

Размякнув от тепла в салоне, мы непринужденно болтаем с водителем — добродушным толстым парнем лет двадцати пяти о какой-то ерунде.

— Я вообще-то здешний, — говорит он. — Тут совсем неподалеку есть такая вшивая дырка под названием Милтон. Тошнит от одного только вида этого захолустья, но жить мне в нем по кайфу. Мой предок, старый дуралей, сподобился как-то на выборах мэра выставить свою кандидатуру. В тот год жарища стояла — сдуреть можно, и все наши обыватели, у кого более-менее варил котелок, отправились к океану охлаждаться. Вот мой батяня и припилил на безальтернативное голосование. Оставшиеся в городе избиратели даже не потрудились подумать своими куриными мозгами, стоит ли голосовать за 98-летнего старика — я же сказал уже: жарко у нас тут. К тому же, местное еврейское лобби решило, что мой старикан — не тот тип, с которым будут проблемы при обтяпыва-нии разных шахер-махеров.

Еще мы узнали от Уилла Мура, мэрского сына, что отец его в свои сто с лишним лет еще очень даже крепкий мужичок: совсем недавно женился на девице, почти ровеснице Уилла, и та умудрилась осчастливить несгибаемого ветерана очаровательной дочуркой. Теперь Уиллу не так одиноко в семье — сестра, как никак.

— Слушай,— спохватились мы,— а ты почему нас не спросишь, откуда мы?

— А чего тут спрашивать? — Уилл окинул нас взглядом. — Говорите с акцентом, под дождем тащились по шоссе не знамо куда... Наверное, русские? Я их так себе примерно и представлял.

Впервые за полтора месяца в Америке нас так удивил водитель! Ну, Уилл, ну глаз-алмаз! После такого проявления проницательности, мы зауважали нашего попутчика, но с того момента, когда он притормозил машину и достал из холодильника в багажнике несколько банок пива и пару бутылок вина, мы просто души в нем не чаяли.

Вот и поворот на Милтон. Однако Уилл не высадил нас.

— Знаете что, ребята, — заявил он, — я в Милтоне от скуки подыхаю, а тут целых два русских собутыльника. Давайте-ка я вам лучше покажу наши окрестности. Тут, кстати, очень не дурственные пляжи.

И он развернул машину в сторону ближайшего прибрежного городишка Форт-Уолтон-Бич.

По дороге мы заправили походный холодильник Уилла свежим льдом и алкоголем. И началась пирушка на колесах.

Уилл вывез нас на знаменитую песчаную косу у Форт-Уолтона, состоящую из настоящего белого песка! До сих пор я считал, что песок такого цвета существует лишь в туристских буклетах и на рекламных роликах. Но это был настоящий и невозможно белый песок. Мы едва удержались от желания насыпать пригорошни этого рафинадного чуда в карманы.

Закончился этот безумный курортный день в маленькой пиццерии, где мы втроем осушили последний за этот вечер кувшин водянистого американского пива.

Уилл сделал на прощание роскошный жест — очень тактично вручил нам бумажку в 50 долларов и порекомендовал переночевать в хорошем отеле: «У вас впереди еще длинная дорога, поэтому надо выспаться». Так мы и сделали — сняли роскошный номер в гостинице «Рыцарская».

Утром 18 августа мы обнаружили, что Уилл по ошибке оставил нас на краю города Пенсакола, возле которого мы вчера встретились с ним. После вчерашних гонок по окрестностям мы снова оказались на прежнем месте. Просто колдовство какое-то! Пришлось полдня потратить, чтобы вернуться в Форт-Уолтон-Бич.

К вечеру решили выбираться из города дальше вдоль побережья. День был воскресный, машин много — отдохнувший, расслабившийся народ возвращался с уик-энда. Но нам определенно не везло. Час, другой стоим на раскаленном хайвэе — и никакого эффекта.

Бритоголовый парнишка на зеленом драндулете неопознанной породы заинтересовался:

— Русские, говорите? К сожалению, я живу в этом городе, а вот мой дружок едет завтра в Орландо, оттуда до Форт-Майерса рукой подать. Если вас устраивает такой вариант, айда ко мне, переночуем. Если не боитесь змей, конечно.

— Змей?!

— Да, я, знаете, люблю змеек, и в доме их у меня много,— он посмотрел на наши изменившиеся лица, — да нет, они в клетках сидят.

Ладно, решаем мы — если не уедем до темноты на дальнее расстояние, то звоним Крису, этому местному «серпе-тологу», он приезжает за нами на заправку и забирает к себе.

Солнце опять поползло за белые дюны. На заправку подъехал пикап с краснолицым бородачом за рулем. Мы разговорились с водителем. Билл настолько опешил, узнав, что перед ним живые русские, что тут же начал умолять проехаться с ним до небольшого поселка Дестин. Мы объяснили, почему нам нежелательно уезжать на пустяковое расстояние от города.

— Понимаю, — загрустил Билл, — но хоть покатать вас по окрестностям я имею право?

Везет же нам на добровольных гидов!

Билл повез нас вдоль океанского берега, мимо миллионерских дач, показал дворик одного богатого оригинала, который купил за баснословную сумму две бронзовые китайские фигуры воинов и установил их перед своим домом возле шоссе — пускай все бесплатно на них смотрят, чего скаредничать!

Потом мы приехали в жилище Билла — да, это был не дом, а именно жилище — старый огромный трейлер, вкопанный в землю.

Наш новый знакомый оказался редкостным для Америки чудиком. Ему давно за тридцать, постоянной работы нет, как нет и пристойного жилья и семьи. Однако он по-своему счастлив: живет в теплой Флориде, а главное, среди друзей — своих книг. Их у него невероятное количество. Весь трейлер сплошь забит полками, и пространства в нем едва хватает, чтобы передвигаться Биллу, его компаньону по жилищу Эдвину и толстой трусливой кошке Маргарет.

Мы бросились к книгам. Как говорится, скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты.

Подборка в его библиотеке оказалась просто удивительной: различные словари — даже русский нашли, — энциклопедии, > научная фантастика, книги по оккультизму и теософии, большинство из которых очень редко издавались в Штатах.

— Счастливый, — вздохнул я,— хорошо вам, американцам: все можно купить. Я еще нигде не видел такой большой коллекции Лавкрафта.

— Как?! В России знают Говарда Лавкрафта? Да его даже в нашей стране забыли! Знаешь, сколько мне пришлось поохотиться за его книжками по всяким букинистическим лавкам! — завелся Билл. — Кстати, не стоит переоценивать американскую широту взглядов. Наше общество становится все менее терпимым. Мне самому трудно поверить, но наши церковники-святоши все громче начинают требовать запрещения оккультных книг и любой пропаганды нестандартных религий.

Вот тебе и раз! А у нас, выходит, наоборот — невиданная вспышка интереса ко всякой мистике.

Затем мы созвонились с бритоголовым Крисом — тот уже ждал нас,— и Билл любезно отвез нас в дом любителя змей.

Дом Криса действительно был полон различных гадов, правда, очень мирных. Змеи разных калибров дремали в стеклянных ящиках, не особенно интересуясь гостями. Крис взял одну из них на руки: «У-у, ты моя маленькая». Остальные тут же зашевелились по ящикам и недовольно зашипели.

— Вот, видал? Ревнуют, ползучки мои ненаглядные! — ликовал Крис.

Решили сварганить ужин для себя и соседей Криса, парочки молодых панков — Криса II и его подружки Элэйн. По дороге в супермаркет Крис I предложил зайти в его «офис». Как выяснилось, он владел на паях салоном татуировки. Мы с любопытством оглядели специальные инструменты и журналы для тату-фанатов. Смотреть картинки в этих журналах было не совсем приятно, особенно там, где были изображены дамочки с наколками на самых неожиданных местах. Нет, определенно, у некоторых американцев не все в порядке с головой.

Странный он парень, этот Крис, как говорится, не от мира сего.

— Я не типичный американец, — говорил он, — во-первых, у меня нет кредитной карточки: слишком беден для этого. А во-вторых, я — язычник, а в этой стране, если ты белый и не хриистианин, у тебя могут быть проблемы. Я ненавижу «рэднеков», которые готовы прострелить всякого, кто не похож на них. Но я ненавижу и черных. Тут у меня соседи-негры, целая семейка. День и ночь стряпают кокаин, знает об этом вся округа, но попробуй их прижучь — такой хай поднимут о расовой дискриминации и социальных проблемах! У меня вечно с этим народцем нелады — пару раз они меня избивали до потери сознания. Мой напарник сел на 20 лет за то, что швырнул в дом черномазых бутылку с зажигательной смесью.

— Это за что же он их так?

— Его шестнадцатилетняя дочь убежала с двадцатилетним черным соседом. Он пошел к его семье узнать что-нибудь о дочери, а те скалят зубы: «Ищи ветра в поле». Вот он и не выдержал.

Неожиданно появился гость, хороший приятель Криса I, полицейский Джо. Узнав, откуда мы, он почему-то смутился, а потом, когда мы оказались с ним наедине, признался, что ему пришлось в свое время работать в России для нужд военной разведки.

— Вы только не думайте, — торопливо объяснял он, — я заводов не взрывал. Просто у нас была такая служба — сидели в одном московском доме и очень внимательно слушали ваше радио.

— Какое радио? — не поняли мы.

— Ну, конечно же, не радиостанцию «Маяк»! Впрочем, давно это было — в 1979 году. Вы уж, пожалуйста, не болтайте ребятам, что я знаю русский язык. Для всех это должно быть страшным секретом.

— В 79-м, говоришь? — оживился я, — Вот здорово! Я как раз служил под Москвой в том году. Представляешь, возможно, наши пути совсем рядом пересекались, но были мы тогда по разные стороны баррикад.

Слава Богу, решили мы оба, эти идиотские времена прошли. Уж лучше пить вместе пиво и купаться в Мексиканском заливе, чем пеленговать друг друга.

На поясе у Джо крякнул «уоки-токи», и сквозь хрюкающие помехи эфира механический голос начал выстреливать скороговоркой какое-то сообщение. Увы, на таком уровне нам язык был недоступен.

— Случилось что-нибудь? — поинтересовались мы.

— Да так, — отмахнулся бывший шпион, — ничего особенного: кто-то стрелял в парке, через два дома отсюда повесился сосед из-за того, что жена ушла. Откачали, слава Богу. А остальное — обычная рутина.

— Ладно,— объявил Крис II, заканчивая посиделки, — завтра целый день гнать до Орландо. Давайте как следует выспимся.

Ну, что же, завтра мы будем в Орландо. А там и Форт-Майерс не за горами.

Продолжение следует

Сергей Фролов Фото автора

 

Галопом по Америкам. Часть III

Пора на север!

...Как это ни парадоксально, но несколько жарких дней во Флориде, пришедшиеся на время августовского путча в СССР, не только заставили нас поволноваться, но и существенно поправили материальное положение. В одночасье став послепутчевыми знаменитостями, мы распродавали направо и налево свои статьи, читали лекции, выступали в местных телепрограммах. Появились предложения от крупных телекомпаний из Вашингтона и Нью-Йорка. Друзья из Форт-Майерса нашли для нас отличный способ проехать до самой Северной Каролины, не тратя время на «автостоп» — декан факультета журналистики из тамошнего университетского городка Чапел-Хилла захотел, чтобы мы прочли там лекцию о современной советской журналистике. В качестве гонорара нам оплатили автобусные билеты от Флориды до Северной Каролины.

Целые сутки двигался «Грейхаунд» до Чапел-Хилла. Мы проехали тридцатикилометровый мост через залив Тампа возле Сент-Питерсберга, затем глубокой ночью — Джэксонвилл. Штат Джорджию мы проспали полностью и проснулись лишь в Чарлстоне, штат Южная Каролина, где в очередной раз пришлось менять автобус (это особая прелесть, которую предоставляет компания «Грейхаунд» — делать до пяти пересадок за ночь). И лишь к вечеру следующего дня высадились в Чапел-Хилле.

Об американских студенческих городках-кампусах написано немало, и в принципе все они сходны своей атмосферой безмятежности и вольницы. Кампусы — место, где практически не встретишь пенсионеров, однако порядки в них обычно строгие. Чапел-Хилл был скорее русским университетским городком, чем чопорным американским. За три дня, что мы провели в нем, ни одного вечера без пирушки нам провести не удалось. Студенты университета Северной Каролины расселяются не по курсам или факультетам — они живут братствами — «фратернити». Каждое братство имеет свое название, как правило, из двух греческих букв. Наше называлось «Дельта-Пи». Август — пора братаний между братствами, оттого почти каждый день то там, то тут вспыхивают вечерушки, куда зовут всех соседей. Кроме того, в августе проводится знаменитый студенческий праздник «Кантри кросс кролинг». В интерпретации обитателей «Дельта-Пи» он выглядел так: все члены братства готовят по своим комнатам напитки, популярные в тех местах, откуда они родом, затем — обходят друг друга, угощаются всем понемножку и начинают соревнование по... ползанию. Участники выпивают пива на старте, после этого ползут до следующего братства, там добавляют еще пива — ползут дальше. Выигрывает тот, кто доберется до последнего братства. Но это почти никому не удается.

Из Чапел-Хилла мы отправились в городок Бун в самом сердце Аппалачей. Там нас ждал еще один коллега — издатель и редактор крохотной газетки «Маунтан таймс» Кен Кетчи.

Аппалачи — район специфический. Здесь, в царстве дремучих лесов, кленового сиропа и особого уклада «горной жизни», возможно, впервые я ощутил дыхание старинных традиций и даже собственной мифологии,— того, чего так не хватает самой Америке.

В Буне нас угораздило попасть в настоящую американскую исправительную колонию. Разумеется, в качестве гостей. Близкий друг Кена работает в этом учреждении психологом, и в две минуты он договорился с начальством о нашем визите.

Колония выглядела довольно несерьезно и напоминала скорее больницу закрытого типа, чем исправительное учреждение. У часовых не было автоматов, но вырваться за пределы «запретки» вряд ли представлялось возможным. Нам рассказали, что, несмотря на приветливый вид заведения, бегут из него зэки частенько и с охотой, но, как правило, на свободе задерживаются ненадолго. Обычно их возвращают в течение нескольких часов. Как это удается в стране без паспортов и прописки — остастся загадкой.

Мы посетили столовую и подивились довольно разнообразному меню. «Главная проблема у ребят, — посетовал начальник, — избыточный вес. Поэтому так популярны у нас всякие атлетические тренажеры».

Нам показали живую легенду колонии — Обби Кларка, семидесятивосьмилетнего заключенного, у которого два пожизненных срока. Жизнь для него прекратилась за тюремными воротами, здесь он четко настроился на доживание своего земного срока с максимальными для себя удобствами. Вероятно, единственным его утешением осталось злорадство по поводу того, что властям графства не удастся продержать его «на всю катушку» — то есть до 200 лет.

Несмотря на довольно сносные условия жизни за забором, очень скоро там начинает возникать тягостное чувство неволи. Мы разговорились с молодым чернокожим парнем из Нью-Йорка, который получил десять лет за покушение на жизнь полицейского. Восемь из них он уже провел в заключении. За это время Харви научился читать и считать, завел свой маленький бизнес — тюремную лавчонку и всеми силами старается подготовить себя к той жизни, о которой успел забыть.

— Я читал вашего Солженицына, — сказал он, — конечно, это ужасно, в каких условиях живут русские заключенные. И все же, в Америке сидеть в тюрьме сложнее.

— Почему? — удивились мы.

— Просто, попадая в застенок, мы теряем свободу куда высшего качества.

Пока мы развлекались в Буне, из Вашингтона нам пришло приглашение от телекомпании «Си-СПЭН» для участия в полуторачасовой программе: «Двое русских «автостопщиков» отвечают на вопросы Америки».

Развращенные заработанными за последние дни деньгами, мы уже не могли заставить себя шагать по трассе с рюкзаками. Но как ехать в Вашингтон? Самолетом? Дорого. Автобусом? Бр-р, только не это. Поезда из Буна не ходили.

— А почему бы вам не попробовать самим порулить? — предложил авантюрист Кен.

В течение получаса был выработан план: берем машину напрокат по системе «дроп-ин», когда ее можно бросить в пункте назначения. Рядовому американцу Кену Кетчи и в голову не пришло, что у нас нет прав. По законам США для того, чтобы взять машину напрокат, необходимы две вещи: кредитная карточка и водительские права. Кен любезно согласился поручиться за нас своей кредиткой, а права... Мы остались верны заветам Бендера: в прокатной конторе «АВИС» мы в который раз многозначительно предъявили свои корреспондентские карточки, которые запечатаны в пластик точь в точь, как американские права.

— Простите, что это? — полюбопытствовала девушка из «АВИСа», — я не понимаю, что здесь написано.

— Русские водительские права,— не моргнув, отвечаем мы.

— Как забавно, никогда в жизни не видела русских прав,— сказала она и позвала подружку. — Кэти, посмотри-ка, какие интересные удостоверения у русских.

Кэти оказалась более глазастой и нашла среди тарабарской кириллицы знакомое слово «Press».

— А при чем здесь пресса? — спросила она.

— Дело в том, — нашелся я, — что все журналисты в России обязаны водить машину, и права нам дают с особой пометкой, чтобы было меньше проблем с полицией.

— Здорово, — заметила девушка, протягивая нам ключ и квитанцию, — а еще говорят, что у вас законы идиотские. Счастливого пути, ребята.

На стоянке нам указали на новехонький «порше». Это была наша машина. На целые сутки.

Стас сел за руль с видом человека умудренного, хотя к тому времени он-таки признался, что автомобильная прогулка в Калифорнии была третьей в его жизни, о чем я смутно догадывался еще тогда, в пустыне. Сейчас же у нас была отличная машина с автоматической коробкой скоростей. Как только мы выехали на главный хайвэй в сторону Вашингтона, я понял, почему в Америке даже дети не боятся гнать на машине. При элементарном соблюдении правил, все, что остастся делать водителю на хайвэе — изредка прибавлять газу и давать сигналы обгона. А если не вырываться в крайний ряд для лихачей, то можно часами держать руль, не двигая его, и мчаться вперед, словно поезд.

Через час нам надоела однообразная гонка, и мы решили свернуть на самую красивую, но чертовски сложную дорогу региона «Блю Ридж парквэй».

Эта дорога стала своеобразным памятником Великой Депрессии. В тридцатых годах, когда жители Аппалачей доходили от безработицы, президент Рузвельт затеял общенациональную кампанию по строительству горной дороги вдоль всего хребта Аппалачей. Благодаря правительственным субсидиям, тысячи людей в окрестных городах и деревнях получили работу и смогли выжить. А потомкам они оставили прекрасную дорогу-музей, большая часть которой находится выше уровня облаков.

...Девяностоминутная передача на «Си-СПЭН» сделала нас всеамериканскими знаменитостями. За полтора часа в студии мы ответили на 39 звонков, поступивших со всей территории Штатов, включая Гавайи. Спрашивали о нашей любимой еде, сколько мы получаем, отпустит ли Россия Украину на волю, интересовались нашим отношением к абортам и «фаст-фуду», звонили люди, когда-то подвозившие нас по дороге.

На следующий день нас уже вызывали выступать в Нью-Йорк. А вечером того же дня я понял, что значит выступить по американскому ТВ. Молодые журналисты из «Си-СПЭН» пригласили нас на бейсбольный матч в Балтимор. Когда мы пробирались по трибунам к своим местам, я вдруг поймал несколько любопытных взглядов: нас узнавали телезрители!

— Жалко, что вы не американцы, — сказал один из журналистов, — после такой рекламы перед сорокамиллионной аудиторией у любого в этой стране дела резко пошли бы в гору.

Странное чувство оставил этот бейсбольный матч. Я видел лихорадку, с какой люди парковали машины у стадиона, длинные очереди за пивом и «хот-догами», возбужденные лица зрителей, роскошные цветные доспехи бейсболистов, но не видел главного — игры. От тех вялых движений, которые производили игроки, можно было умереть со скуки. Американцы вокруг спорили о достоинствах команд, делали прогнозы на сезон, а я вдруг понял, что вся эта бейсбольная мишура и тоскливая возня на зеленом поле — всего лишь предлог, чтобы хоть иногда собраться всем вместе, дружно посвистеть и почавкать сосисками. Им, бедным индивидуалистам, разделенным по коттеджам и трейлерам, так порой не хватает нормального для человеческого существа общения в единой кучке. Бейсбол же — один из заменителей их варианта нашей «коммуналки». Хотя бы на два часа.

И последний шок того вечера. Отсвистев положенное время, зрители дружно встали и довольные (хотя местные любимцы проиграли) отправились по машинам, назад к индивидуализму. А на трибуне осталось чудовищное количество банок и пакетов, словно мусорщики Балтимора целый месяц не подходили к стадиону.

...Мы попрощались с тихим милым Вашингтоном — никогда бы не подумал, что этот город держит второе место в стране по количеству убийств — и вышли на финишную прямую. На Нью-Йорк!

Мы возвращались в исходную точку своего путешествия. Только теперь Нью-Йорк больше не был для нас загадочным городом «Желтого Дьявола» и многоэтажным сумасшедшим домом, каким показался два с половиной месяца назад. Здесь наступала осень, и город был уже другим. Впрочем, мы тоже были другими после 15 тысяч километров пути вокруг великой и все еще непонятной страны, да и наша собственная страна на той стороне океана была другой. Мы пытались открыть Америку, а вместо этого открыли самих себя. После бесконечных хайвэев и «фаст-фудов», после трех дней в августе, после стольких встреч по дороге мы возвращались домой, словно из многолетнего космического путешествия. Мы знали, что дома снова будут очереди и грязь на улицах, но все это будет нашим. Очень трудно объяснить, почему чужая уютная и почти стерильная от всех неприятностей жизнь так и осталась чужой.

Как-то в Нью-Йорке мы разговорились с уличным продавцом «хот-догов» — Аликом из Ташкента. Он с гордостью рассказывал, что зашибает 80 «баксов» в день, и все у него «тип-топ», правда, последние два года никуда из города не выезжал — много работы. А мы стали рассказывать ему о Калифорнии, Большом Каньоне, Флориде, и выходило так, словно мы — граждане Америки, а не он. Алик смутился и не совсем уверенно сказал: «Зато я здесь свободен»; А еще была на Манхэттене одна случайная встреча, которая немыслима в чужой стране: на Пятьдесят второй улице в вечерней толпе мелькнуло знакомое лицо. Мы оглянулись одновременно, приглядываясь друг к другу, и узнали. Это был один из молодых преподавателей Колгейтского университета в штате Нью-Йорк, того самого, где мы провели свою первую автостоповскую ночь.

«Ну как ты? А ты как?» — похлопывали мы друг друга по плечам, словно в Москве на Тверской увидели знакомого из Тулы. Это только на карте материки кажутся такими безразмерными, а мир людей — куда меньше...

...Самолет грузно разворачивался над Кони-Айлендом, ложась на курс в сторону далекой Европы. На мгновение зеленым пятнышком сверкнула на солнце крошечная статуя Свободы.

— Как вам понравился символ американской демократии? — спросил сосед по креслу, пожилой американец.

— Эта железная барышня с Конституцией и вправду похожа на вашу демократию: издалека — огромная, великая, а подъезжаешь ближе — она маленькая и зеленая, — ответил я.

Американец хохотнул, он понял юмор. Легкие все-таки они люди.

Нью-Йорк — Нью-Йорк Сергей Фролов Фото автора

 

Узник ледника Земилаун

Что произошло на альпийском леднике Земилаун 4000 лет назад? Ответ на этот вопрос могут дать исследования тела древнего альпиниста, на тысячелетия занонсервированного самой природой.

Теплое время года в горах — это не только яркие краски природы и торжество жизни, но и грустные страницы былых трагедий и утрат. Эта особенность горного лета — обнажать прошлое — хорошо известна опытным альпинистам, из года в год штурмующим труднодоступные вершины. Нередко, бывает, натыкаются они на полуистлевшие останки тех, кто когда-то в силу различных трагических обстоятельств навсегда остался в смертельных объятиях таких манящих, но — недостижимых вершин. Альпы, «обжитые», пожалуй, лучше каких-либо других гор, тем не менее каждый год преподносят такого рода «открытия». Поэтому, обнаружив в сентябре 1991 года в районе ледника Земилаун тело одного из восходителей, как им казалось, Хельмут Симон и его жена Эрика из Германии спокойно отнеслись к ужасной находке и, оказавшись в туристском приюте, сообщили об этом его работнику, который, в свою очередь, информировал полицию. Возможно, этому случаю так и не придали бы особого значения, не случись в тех местах побывать Райнхольду Месснеру, знаменитому альпинисту, вместе со своим товарищем Хансом Камерландером. Удивленные безразличием местных властей к находке, они решили осмотреть место происшествия. Тело лежало на обледеневшем краю лужи, наполовину погруженное в талую воду. Внимание спортсмена привлекли странные, расположенные параллельно метки на ноже, а также лук и обувь. «Мне приходилось видеть много мертвых тел во время восхождений, но ни одного похожего на это»,— рассказал он затем в интервью. «Я сразу понял, что это археологическая находка». Благодаря его усилиям тело было доставлено вертолетом в Инсбрук, в Институт древней истории. Специалисты, изучив предметы, обнаруженные рядом с останками, пришли к выводу, что перед ними — представитель бронзового века. Об этом убедительно свидетельствовали остатки одежды, нож с каменным лезвием и топор, сделанный из какого-то медного сплава. Позже это подтвердилось результатами радиоуглеродного анализа, который установил, что останкам 4 тысячи лет.

Впервые археологи получили возможность исследовать почти не тронутую временем органику, фрагменты кожи и меха, из которых была сшита одежда, деревянную ручку топора и стрелы, другие мелкие предметы обихода. Особый интерес представили татуировки, крестики на каждом колене и параллельные линии на спине. Подобные отметки обозначали общественное положение, участие в военных действиях и многое другое.

Что же помогло так хорошо «законсервировать» древнего альпиниста? Эксперты считают, что главная причина — в удачном чередовании различных климатических и температурных режимов. В момент смерти, полагают они, дул теплый сухой ветер, который высушил и мумифицировал тело. Затем резко похолодало, его укрыл снег, а впоследствии поглотил ледник, пленником которого он и был в течение этих долгих тысячелетий, и лежать бы ему еще неизвестно сколько, если бы не общее потепление климата, растопившее ледяные оковы.

Перед исследователями встала серьезная задача — сохранить бесценную находку. Буквально за считанные дни на коже появились и стали бурно развиваться различные грибки, неизменные спутники сегодняшней цивилизации. Поверхность тела обработали дезинфицирующими растворами и поместили в холодильную камеру. Правда, уверенности в том, что это предотвратит распространение грибков, ни у кого не было. Микроорганизмы не всегда подчиняются воле человека. Это обстоятельство вызвало волну тревожных сообщений в средствах массовой информации, особенно в Италии. И действительно, злой иронией можно назвать судьбу древнего человека, чьи останки пролежали в целости и сохранности фантастическое количество лет, и начали разлагаться буквально через несколько дней после того, как их обнаружили. Между тем исследования еще далеки от завершения. Предстоит выяснить причину гибели древнего охотника, его возможные болезни, рацион и многое другое. Особые надежды возлагают ученые на генетические исследования, которые помогут пролить свет на возможное родство с каким-либо из современных народов, населяющих Европу. Пока что можно предположить, что это был человек 25 — 30 лет, ростом около 160 сантиметров, со стриженой бородкой, светлыми волосами и голубыми глазами. Объем мозга у него такой же, как и у наших современников. Он был достаточно состоятельным, о чем говорят кожаная одежда и добротный топор. Безусловно, ему была присуща смелость и он не был новичком в горах, но это, увы, не помогло ему преодолеть опасность.

По материалам журнала «Лайф» подготовил А.Стрелецкий

 

Все началось с тыквы

В конце шестидесятых годов в нашу редакцию поступила «самотеком» небольшая заметка о сосудах из сушеных тыкв, изготовляемых в Средней Азии. Во всех редакциях — полагаю, всего мира — материалы делятся на основные категории: те, которые редакция специально заказывает, гоняясь за интересными авторами и уламывая их, и те, которые никто не заказывал и не ждал — «самотек». К сожалению, в большинстве своем они не представляют интереса. Проще всего «самотеком» не заниматься, но в традициях «Вокруг света» — внимательное с ним ознакомление. Так старатель промывает горы пустой породы, ибо в ней обязательно попадутся крупинки благородного металла. Опытный глаз редакционного старателя выделил заметку о тыквах из общего потока. Имя автора — Тайтуре Батыркулов, ничего еще нам не говорило, зато язык — захочешь сказать — не придумаешь. Подкупали также глубина знаний, точность деталей, бесхитростность изложения. Ну что, казалось бы, можно рассказать о сушеной тыкве? Обычно о ней, как об экзотической детали жизни южных стран, вскользь упоминают путешественники. А местные жители тоже не видят в ней ничего удивительного: «Нашел чего писать, понимаешь! Тыква! Да я их тысячу видел». Видит всякий, имеющий глаза. Видят точно и умеют об увиденном рассказать — очень немногие. Тайтуре Батыркулов из их числа. Мы, отредактировав, опубликовали заметку, но при этом — и это было самое трудное — сохранили нетипичную ее интонацию. Мы вступили с автором в переписку. И вот что мы узнали. Тайтуре Батыркулов — киргиз, живущий в Таджикистане. (Значит, два очень несхожих языка — родные, да еще владение близкими н киргизскому узбекским, казахским и туркменским.) По основной профессии — охотник, отлавливающий для зоопарков зверей. (Значит, путешествия и приключения в самых интересных и экзотических местах.) Переводит с киргизского на таджикский и наоборот, а для нас пишет по-русски. Мы просили его и впредь писать нам и выслали примерный список интересующих нас тем. Забегая вперед, скажу, что этого списка он не придерживался никогда. Через некоторое время Батыркулов появился в редакции: на пути в санаторий по ветеранской путевке. В азиатских красных сапогах и огромной шапке из шкуры алай-ского волка, со шрамами на руках и с киргизским — специфического вкуса — лакомством «нуйган-опко» в портфеле. С тех пор он выпил много чаю в редакции, и мы никогда не жалели заварки: слушать его оказалось не менее интересно, чем читать. Например: как он воевал в лыжном батальоне, лыж до того, естественно, в глаза не видел.

— Меня сначала взяли в кавалерию. Ах, как я любил играть на коне! — рассказывал Батырнулов. — Но, наверное, коней не хватило у них, и нас стали ставить на лыжи, киргизов, узбеков. Война... Хорошо, что остался жив... Тайтуре Батырнулов, вечно путешествуя по родному краю, метким охотничьим взглядом отыскивает ныне забытые обычаи, замечает мельчайшие детали жизни и быта киргизов, узбеков, таджиков, вещи самые обыденные — но кто о них слышал за пределами Средней Азии? О том, как делают тюфячки для новорожденных, и о каменной пудре, о заклинателе клещей-жолокчу и могиле Ма-наса. Или «О рогах горного козла и земледелии в горах». Его глаз и перо высвечивают детали, и за простым предметом читатель ощущает и понимает историю народа, его быт, его обычаи. Но Тайтуре совершенно не умеет писать по заказу. Мы смирились с этим и приняли его вольнолюбивую охотничью натуру такой, какая она есть.

В этом году Тайтуре Батыркулову исполняется 70 лет. Мы поздравляем его и желаем, чтобы он еще долго-долго не уставал бродить по горам и степям. Л.Минц

Красота в ноздре

В некоторых районах Таджикистана, а также в соседней Сурхандарьинской области Узбекистана узбечки из племен локай, карлук, кунграт, дорман и других, а также таджички из предгорий Гиссара и Дангары с давних времен носили серьги в правой ноздре носа.

Надо заметить, что серьги в ноздре носили не все девушки, потому что это не было обязательным. Их носили по своему желанию и по согласованию с родителями.

Раньше, до революции, отверстие в ноздре девочкам делали лет в пятнадцать. Иногда — и после замужества. Причина в том, что отверстие в ноздре не делали просто так, на будущее, а сразу должны были дарить серьгу. А серьги были тогда не простые, а серебряные или золотые, да еще с камнями. В основном, с ярко-красным сердоликом. Конечно, не все отцы и матери могли купить дорогие серьги в нос. Из-за бедности они не рекомендовали делать дочерям отверстие в ноздре. А после свадьбы, если родственники мужа были состоятельными людьми, они, конечно, дарили молодой серьги. И тогда, безусловно, просили ее сделать отверстие в ноздре. Серьги носили трех видов: крошечную «холбини», по-таджикски — родинка на носу; побольше с колечком — «латти» — по-узбекски (а по-таджикски — «нигина») и серьги-подвески. Очень крупные. Подвески поддерживали цепочками, надетыми на уши, чтобы отверстие в ноздре не порвалось. Я встречал пожилых женщин с порванными ноздрями. Серьги в ноздре красивой девушки просто чертовски завораживают человека. Любой с удовольствием будет посматривать то на серьги, то на прекрасное лицо девушки. Разные нации и племена, живущие по соседству или в одном кишлаке, и вместе с ними женщины, у которых нет в носу серег, никогда не ссорились с носительницами серег в носу и, наоборот, всегда относились к ним с уважением.

Красивая девушка с серьгой на ноздре всегда была желанной для парней. После свадьбы жили дружно. И никогда не происходило никаких скандалов, а также стычек на почве того, что у жены в ноздре имеется отверстие для ношения серьги.

Чтобы сделать отверстие, требуется лишь обыкновенная маленькая стальная иголочка для шитья одежды и умение рук мастерицы. Справа — на том месте носа, где нужно делать отверстие, делается массаж с соленой водой. Затем быстрым движением втыкают иголку и через проделанное отверстие пропускают шелковую нитку. Через два-три дня шелковую нитку снимают и продевают тоненькую серебряную проволочку. Вот и все. Через несколько дней без всяких сомнений можно вдеть серьгу.

Но отверстие желательно делать только весной, когда зацветут фруктовые деревья. На практике доказано, что во время цветения фруктовых деревьев, особенно абрикоса и черешни, втыкание иглы происходит почти без боли, и после то место не опухает и никакого заражения не происходит. А в другое время — то есть летом, осенью и зимой — и опухает, и болит.

В пятидесятые годы ношение серьги в ноздре повсеместно было прекращено. В те годы в школах и на комсомольских собраниях произносили речи, что от вышестоящих органов поступило указание: ношение серьги в носу является признаком религиозности, необходимо уберечь женщину от религиозного угнетения и освободить от вредных привычек.

С недавнего времени, примерно с 1989 года, во многих местах Таджикистана и Узбекистана началось возрождение этой древней традиции.

Эчкиэмар

В наших местах еще встречается диковинное с виду, интересное существо — эчкиэмар. По-русски — варан, крупная ящерица.

Тюркское слово «эчкиэмар» состоит из двух слов: «эчки» — коза, «эмар» — сосущий, то есть — «сосущий козу», «козосос». Название связано с легендой, точнее — с обвинением, которое за эчкиэмаром тянется с древних времен: якобы он сосет коз и даже коров. Вот что говорят люди.

...В разгар степной весны (варан к концу лета ложится спать на зиму и выходит из норы в конце апреля и в начале мая) эчкиэмар тихо подползает к пасущейся в степях козе или корове и своеобразно тихо, приятно чмокая языком, приманивает животное. Затем, приподнявшись на задние ноги, берет в рот один из сосков и сосет молоко. После его прикосновения этот сосок становится больным. И когда дома хозяйка берется за дойку, из соска вместо молока выходит кровь.

Легенду-клевету никогда никто не проверял. Но все равно, возникнув однажды, навет тянется за эчкиэмаром и приносит ему только беду. Этот навет и есть главная причина гибели эчкиэмаров. Любой местный житель, который близко живет к степи, в любом месте, увидев эчкиэмара, сразу атакует его, чтобы убить. Эчкиэмары по природе не быстроходны. Они доверчивы, потому человеку никакого вреда не делают. Они не чувствуют за собой грешков перед человеком. Потому и не стараются убегать от него.

На землях Средней Азии и Казахстана обитают три вида ящериц. Я их подразделяю только по величине, не касаюсь классификации ученых. Немало ящериц очень мелких. Они живут везде. Легко лазают как по земле, так и по отвесным стенам многоэтажных домов. Они заходят в комнаты. Они безвредны. Наоборот, пользу приносят: ловят кусающих человека вредных насекомых.

Ящерицы покрупнее — величиной вместе с хвостом примерно сантиметров 20 — 25 — встречаются в степно-горных местностях. Они обитают в жарких степях и в прохладных горах.

А эчкиэмары — самые крупные ящерицы длиной более метра — встречаются только в жарких степях Таджикистана, Кыргызстана, Узбекистана и Туркмении. И то редко. Из-за клеветы их убивают, и они постепенно исчезают с лица Земли. Особенно в последние годы, в связи с освоением и обводнением безводных степей под хлопчатник, их становится все меньше и меньше. Жаль, просто жаль этого интересного, красивого и безвредного эчкиэмара.

Я давно интересуюсь эчкиэмаром. По возможности всегда расспрашиваю чабанов, которые весной живут в степи, как говорится, по долгу службы. Они часто видят эчкиэмаров. Но человеческих ответов я никогда не получал и не получаю. Обычно они говорят так:

— Я встретил его там-то и убил.

Я всегда спрашиваю их:

— За что ты его убил? Какой вред сделал он тебе?

У них всегда один и тот же ответ:

— Эчкиэмар молоко у коровы сосет. У козы тоже. Корова, коза молоко не дает, потом болеет.

— А ты сам видел это когда-нибудь?

— Нет. Люди говорят так...

Вот люди! Сами врут, сами верят...

Эчкиэмар в степи, особенно когда он среди густых трав или в каменистых местностях, — в своей естественной среде, очень близко подпускает к себе человека, даже метров на пять-шесть. Притаившись, он будет с надеждой ждать, что человек, не заметив его, пройдет мимо. Часто так и происходит. Эчкиэмар имеет очень удачный маскировочный вид.

А если человек, все же заметив его, близко подойдет к нему, тогда эчкиэмар какие действия может предпринять? Он начнет грозно шипеть и одновременно раздувать туловище, как кузнечный мех или бурдюк. Обычно плоский, среди трав мало заметный эчкиэмар становится раза в два крупнее. Кроме этого, никаких других действий безобидный эчкиэмар против человека не предпринимает.

Я давно хотел встретиться с эчкиэмаром один на один. С этой целью несколько раз искал его в степи, но не находил. Иногда видел кем-то убитых эчкиэмаров. Но, как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Однажды в июне, когда степь была совсем безлюдна, так как в это время животноводы перекочевывают на горные пастбища, я отправился искать эчкиэмара. С собой взял пять бутылок кипяченой воды и еду. Решил до самого вечера бродить по степи.

Знающие люди не раз говорили, что эчкиэмар выходит на охоту, когда солнце над степью жарит во всю силу.

 

Когда я вышел из кибитки знакомого степного пожарника, стояла сорокаградусная жара. Пройдя сто шагов, я уже был в поту.

Я поднимался на бугры, шел по травянистому косогору, спускался в ложбины, заглядывал в узкие каменистые русла-саи, по которым текут селевые воды, сильно потел, часто пил воду. Бутылки с водой пустели, но все равно ходить по безветренной знойной степи было очень и очень тяжело. Опасно тоже: можно запросто получить солнечный удар. Но я ходил и внимательно, сосредоточенно, вдумчиво смотрел вокруг.

В выгоревшей рыжей степи из рода человека я был один. Нигде ни одного домашнего животного. Всякие пернатые прятались в глубоких саях. Они там спасались от солнца. А я ходил по степи в полный рост.

Ох, как мучительно искать что-либо на невыносимой жаре! Я шагаю, смотрю и ищу. В послеобеденное время солнце стало припекать еще сильнее. Я взял направление на кибитку, где ночевал вчера. Решил и сегодня ночевать у степного пожарника, а завтра снова отправиться за эчкиэмаром.

Вяловато шагая по травянистому косогору, я заметил вдруг среди трав приподнятую маленькую головку. У меня дух захватило от неожиданности. Я даже чуточку вздрогнул от испуга. Но такой тихой мирной встречи я не ожидал. Эчкиэмар смотрел на меня умными глазами, как бы надеясь, что я пройду мимо и не замечу его. Туловища эчкиэмара было не видно, его полностью закрывала трава.

Придя в себя, я безмерно обрадовался. Сняв с плеч рюкзак, достал оттуда фотоаппарат «Зенит-Е», даже не подумав о телевике, и, ласково разговаривая вслух, подошел к эчкиэмару.

 

Он находился метрах в семи-восьми от меня.

— Не убегай. Я тебе никакого вреда не сделаю. Я только сниму тебя, и все. Я тебя долго искал. Ты хороший. Ты очень красивый, ты просто молодец!

Примерно так вот разговаривая, я вплотную подошел к эчкиэмару и начал наводить на него фотоаппарат. Сделал первый снимок. Эчкиэмар никак не отреагировал. Я стоял перед ним на расстоянии около трех метров. Он вроде слушал меня и как будто понимал. Даже тогда, когда я подошел к нему вплотную и щелкнул фотоаппаратом, эчкиэмар не шевельнулся. Я, не переставая, говорил то по-киргизски, то по-таджикски, то по-русски и снимал, снимал. И каждый раз перед этим проверял резкость объектива. Я не спешил и дело свое делал качественно. Менял диафрагму и выдержку, снимал и снимал.

Удивительно! Просто удивительно, что эчкиэмар так близко подпустил меня к себе! Эчкиэмар продолжал спокойно стоять перед фотоаппаратом. При этом, не отрывая глаз, следил за моими действиями. Сделав нужные снимки, я подумал: а почему же он не шипит и не раздувается? Подумав так, я потоптался на месте и наклонился к нему.

Только так я, кажется, растревожил его. Эчкиэмар пришел в движение. Он начал грозно шипеть, а туловище стало вовсю раздуваться. В таком положении я— сделал еще несколько снимков. Но я не был еще удовлетворен, потому что я не видел, какой у него язык, с помощью которого он сосет козу, корову и из-за которого гибнет.

— Эчкиэма-ар, покажи язык? Зы-сунь язык! Я хочу посмотреть, какой он. Ну, покажи язык?

 

Я опять стал умолять его. Затвор фотоаппарата взведен. Через объектив напряженно смотрю на его голову. Он, чуть приоткрыв ротик, грозно шипит. Я стою и жду момента, когда он высунет язык.

Эчкиэмар выполнил и эту мою просьбу. Он выбросил язык и тут же убрал назад. Я успел сделать лишь один снимок. Подождал еще немного. Но он больше не стал высовывать язык. Зато снова стал грозно шипеть и раздуваться.

Удовлетворенный, я отошел от него.

Только теперь я почувствовал, что, хотя я весь мокрый, как никогда бодро иду по знойной степи. Выпил последнюю бутылку воды. Подумал об эч-киэмаре и поблагодарил его за спокойное поведение, за то, что он дал мне возможность поснимать. Ай, молодец!

Приехав в Душанбе, я проявил пленку, отпечатал фото. Вот это язык! Все сорок сантиметров!

Длинный язык эчкиэмара — его главное оружие. С помощью его он добывает себе еду. Вот он в самое жаркое время дня %тихо двигается среди трав или по каменистой местности. И где-то что-то заметил съедобное: кузнечика или жучка, или еще что-то. Рассчитав расстояние, эчкиэмар, как гарпуном выстреливает своим длинным языком. Тонкий и сильный язык моментально прилипает к жертве. И эчкиэмар, тут же убрав язык, лакомится вкусной добычей. Затем двигается дальше в поисках другой жертвы. Вся эта охотничья процедура происходит абсолютно бесшумно.

Вот так живут в знойной степи эчкиэмары, и полезные, и безвредные для людей эчкиэмары. И зачем им коровы? И козы? Совсем не нужны.

Эчкиэмары не должны исчезнуть!

Могила Манаса

До революции некоторые знаменитые сказители национального киргизского эпоса «Манас» наизусть знали от нескольких сот до многих тысяч строк. Такие сказители — манасчи обычно пели по нескольку месяцев подряд. И люди каждый день с вечера и до полуночи слушали их.

У манасчи своеобразная манера исполнения и свои собственные мелодии, которые веками передаются от сказителя к сказителю. Традиционное исполнение «Манаса» так живо и увлекательно, что полностью захватывает мысли любого слушателя, завораживает и увлекает, и люди, слушая «Манас» каждый день по нескольку часов, никогда не уставали, а только получали истинное духовное удовольствие.

Несколько таких сказителей-феноменов свои долгие годы прожили и при советской власти. И именно от них был полностью записан эпос.

По своему объему среди эпосов мира «Манас» не имеет себе равных. Если всемирно известный «Шахнаме» состоит из ста двадцати тысяч строк, то «Манас» насчитывает миллион строк. Удивительным является и тот факт, что такой по численности маленький народ, как киргизы, по своему устному творческому развитию оказался величайшим народом мира.

У Манаса — героя нашего эпоса — много памятников. И каждый из них имеет свою легенду.

В Кыргызстане множество камней, скал и целые горные хребты, которые связаны с деятельностью и походами Манаса. Но почему-то до сих пор большинство тех камней, мест, горных гряд остаются не описанными и не отснятыми на пленку. В результате они неизвестны широкому кругу людей. А ведь при Академии наук в Бишкеке имеется специальный сектор Манаса, где трудится большая группа ма-насоведов.

Пока известны две могилы Манаса. Одна из них — гумбез (мавзолей) Манаса — находится в долине Таласа, на родине Манаса. Гумбез был недавно реставрирован. А вторая могила Манаса — в Таджикистане, на высокогорном пастбище Бургучак в Джиргитальском районе.

Сколько веков живут в здешних местах киргизы, столько же веков они называют это обнесенное камнем место могилой Манаса — Манастын бейити. Ежегодно в летние дни, когда киргизы-животноводы перекочевывают на это высокогорное пастбище, они приходят к этому месту, чтобы поклониться могиле. Можно сказать, что Манасу поклоняются как народному герою, а не как какому-то религиозному святому. Он для киргизов — историческая фигура.

Манастын бейити расположен на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, на самом перевале, и перевал называется его именем — Манастын-бели, а склон горы — Манастын-кыясы, косогор Манаса.

Почему у Манаса несколько могил? По преданию киргизского устного творчества и в самом эпосе объясняется это так: в те далекие кровавые века, когда маленький киргизский народ под предводительством Манаса без конца вел войну, когда киргизы часто лишались родных очагов, похоронить Манаса и любого его соратника где-либо публично было нельзя. Потому что враги, узнав, где находится могила, во что бы то ни стало надругались бы над останками. Они могли, например, раскопать могилу и выбросить останки, куда им захочется. Таким образом надругаться над телом и путем вандализма нанести моральную рану народу Манаса.

В те века отсечение головы побежденного вождя и доставка ее своему хану были обычны и узаконены. Такого рода глумление над вождями-богатырями в то время приравнивалось к большому успеху, почти к победе над народом.

Опасаясь таких действий врагов, киргизский народ похоронил Манаса скрытно. Но где именно скрыл? Не на перевале ли Манастын-бели хранится ключ к тайне? Иначе почему народ веками поклоняется этому месту?

На одной из вершин у этого перевала имеется другая одинокая могила. И недалеко от этого места, на самой макушке вершины Ашкана-Ашуу, есть еще одна могила. Эти одинокие могилы на вершинах гор всегда скрыты от людских глаз. Во-первых, чужие люди никогда не догадаются, что на высоких вершинах гор могут быть захоронения. Во-вторых, снег там тает позже, чем в других местах. Так что эти могилы надежно спрятаны от чужих глаз.

Высокогорное пастбище Бургучак только после первого июля принимает к себе чабанов. А в конце августа и в начале сентября вынуждает их спуститься вниз, так как становится холодно. И могилы вновь остаются одни.

Красный тюфяк

Киргизская мать еще до рождения ребенка готовит для него особый тюфячок.

Матрасик для младенца должен быть мягким, но не слишком, чтобы тот в нем не утопал и не потел от жары. Он должен быть мягким, но и упругим: младенец должен свободно и ровно лежать на его поверхности. И, конечно, тюфячок не должен бояться сырости: дело, как известно, молодое.

Так из чего же мастерят такой тюфячок? Из пуха пернатых? Нет. Готовят из шелухи зерен самых обыкновенных полевых растений. Не каждых, естественно, а из тех, что киргизы называют «кызыл куурай» — красный бурьян.

Весной красный бурьян растет буйно. Его длинными сочными листьями лакомятся домашние животные. Но основной ствол быстро вытягивается вверх и быстрее, чем другие травы, становится твердым. Красный бурьян относится к грубым кормам.

Достигнув высоты в метр, верхняя часть ствола обраСтаст множеством тоненьких стебельков. И на этих стебельках появляются густые и очень маленькие тоненькие кругленькие листочки-цветочки.

Постепенно они начнут краснеть, а осенью становятся совсем красными, даже издали заметны. И сам ствол краснеет. Отсюда и название — кызыл куурай.

Осенью ствол становится совсем крепким и сухим и идет на топливо. И сухи его красные листочки-цветочки. В это время их собирают и еще немного подсушивают. Тогда они делаются воздушными и легонькими, как пух.

Этими красными тоненькими кругленькими листочками плотно набивают маленький тюфячок для младенца, и он натягивается, как будто воздухом надут.

За те два-три года, пока на тюфячке спит младенец, красные листочки не ломаются, не крошатся и не прессуются. Они все время такие, словно их только вчера собрали: всегда сухие и влагу почти не принимают. И при этом всегда держат нормальную температуру.

Много чего преподносит сама природа людям. Только надо знать. Киргизы живут среди природы, и им без такого знания никак нельзя.

Тайтуре Батыркулов

 

Кресты Беленджера

Мурада Магомедова в Махачкале не было. Говорят, летом его всегда трудно застать в городе, что, впрочем, и неудивительно, он же археолог, а археологи летом в поле, в поиске, и если что-то находят, потом весь год живут только этим, тщательно исследуют находки, показывают друг другу на конференциях, а в свободное время пишут статьи и книги.

Книга Мурада Магомедова (Магомедов М.Г. Живая связь эпох и культур, 1990.) попала ко мне случайно и в счастливую минуту; она на сей раз привела в любимый Дагестан, а потом в кумыкское селенне Чирюрт... Чирюрт — селение как селение, ничего особенного, в нем я бывал и раньше, бывал, как многие, ни о чем не догадываясь, ничего не ведая. Не задумываясь даже, что означает слово «чирюрт».

Там, где сомкнулись равнина и горы; там, где буйный Сулак утихает и его берега покрывают песок с галькой; там, где кончаются горные дубравы и начинается степь, прикрытая редким кустарником; там, на границе двух миров — равнины и гор,— нашел себе место Чирюрт.

О его почтенном возрасте ничто не говорит: смотри — не увидишь. Скорее наоборот, все говорит о его молодости. Поэтому-то, видимо, я и проезжал мимо. Небольшая ГЭС. Кого она удивит в конце XX века? Как и ее водохранилище, кажущееся заросшим озером среди гор? Одноэтажные домики с обыденным обликом, выглядывающие из зелени садов, тоже совсем не архитектурное чудо, ради которого стоит останавливать машину. Даже мечеть, сверкающая краской, смотрится точно так же, как любая другая сельская мечеть — их ныне предостаточно в Дагестане.

Словом, в Чирюрте все будничное, простое. Правда, в названии слышится птичья игра звуков — чирюрт, чирюрт; «чир» — по-тюркски «стена», а «юрт» — «селение», выходит, «стена у селения». Или «селение у стены». Но что это за стена?

О ней-то я и узнал в Москве, из книги Мурада Магомедова, тогда и захотелось посмотреть все самому. Показывал стену Зайналабид Батырмур-заев, ученик Мастера, сельский учитель и блестящий знаток истории Дагестана (наверное, мы доживем до того времени, когда сможем познакомиться с его замечательной диссертацией). Зайнал привел меня в Чирюрт и, словно по райскому саду, долго водил по выжженной земле, оживленно рассказывая и рассказывая.

Поток сведений обрушивался водопадом, и — что ценно! — иные исторические факты можно было тут же, на месте, проверить, потрогать руками, например... Потрогать руками время — о таком только мечтают.

...На окраине Чирюрта один из переулков заканчивается шлагбаумом: кто-то перегородил улицу, чтобы скот не уходил к горе. За шлагбаумом — степь и каменистый проселок, подернутый низкой травой. Проселок взбирается к подножию хребта и теряется за ним.

Хребет, вернее его гребень, очень необычный. Его при сотворении неведомые силы разрезали вдоль, и южная половина от этой операции сползла вниз, отчего другая, северная половина, получилась с одного бока отвесной — неприступной стеной.

Подрезанным выглядит склон горы на самом верху. Его-то еще в давние времена и не оставили незамеченным. Не случайно именно здесь более полутора тысяч лет назад появился город, один из первых на Северном Кавказе. Лучшего места не придумать: просторная километровая площадка, позади нее неприступные горы, сбоку река, а впереди бескрайняя степь, уходящая за горизонт. Вся как на ладони.

Древние строители лишь завершили то, что не успела природа: чуть продолжили горы. Примерно на километр тянется массивная стена, та самая, которая позже дала имя Чирюрту.

Сам же город назывался иначе — Беленджер. Он был вторым по величине и первым по значению в покрытой тайнами Хазарии.

Собственно о Хазарии, о ее городах и людях известно немного. И долго не знали, что в этих знаниях достоверное, а что плод воображений: легенды и факты в науке — далеко не одно и то же. Мурад Магомедов своими раскопками, кажется, открыл еще одну забытую страницу в истории человечества. Нам оСтастся лишь прочитать ее. И поспорить. Ради истины, конечно.

Тем более что о Беленджере ученые спор вели давно. Этот цветущий город упоминался византийцами и арабами, о нем хорошо знали римские, а потом и генуэзские купцы. Однако из наших современников никто не ведал, где находится город из легенды, что стало с ним? Следы его, казалось, навсегда стерло время, как и память о самих тех временах.

Высказывалось даже мнение, что этого города никогда и не было. Мол, Беленджером древние называли территорию нынешнего равнинного Дагестана.

Город-миф?! Что ж, были и такие. Собственно, вся Хазария долго была скорее мифом, чем реальностью. Слишком мало, ничтожно мало сохранилось о ней сведений. Все утеряно.

Долго, по единичным камушкам из архивов, словно мозаику, историки воссоздавали картины жизни Хазарии, чередуя мифы с реальностью. Как бы забывая, что без материальных подтверждений, без фактов любая, даже самая правдоподобно написанная история будет не более чем гипотезой. Пред-по-ло-же-нием! Ведь письменные свидетельства противоречивы, как и люди, оставившие их.

О Хазарии знали только по письменным источникам. Считалось, что следов материальной культуры древнего народа не сохранилось. Впрочем, их никто по-настоящему и не искал, эти следы. По крайней мере, о серьезно подготовленных экспедициях на земли Хазарского каганата слышать не приходилось. Так что едва ли не все прежние «хазарские» находки — случайные, они могли быть, могли и не быть... Мурад Магомедов стал Колумбом хазарской земли. Но, хочется думать, главное его открытие еще впереди.

В древнем мире Хазарию называли не страной, не государством, а каганатом. Называли по имени кагана, он был у тюркских народов князем князей, их верховным правителем. В степях Европы и Азии, куда пришли тюрки почти две тысячи лет назад, насчитывалось несколько их каганатов. А все вместе каганаты носили одно имя — Дешт-и-Кипчак, что, как известно, означало Степь кипчаков или Половецкое поле.

Хазарский каганат возник, очевидно, сразу же после походов гуннов, разрушительным смерчем пронесшихся по степям Азии и Европы. Сейчас доподлинно известно, что гунны пришли с Алтая и говорили на тюркском наречии, что их внешность, образ жизни были типичными для тюркских народов. В сочинениях латинского историка Аммиана Марцеллина сохранилось немало сведений о жизни таинственных степняков, у которых «молодежь, с раннего детства сроднившись с верховою ездою, считает позором ходить пешком». «Гунны приросли к коням», воюют только на конях, их время — II-IV век нашей эры.

Однако у других, не менее именитых ученых древности, у того же Геродота или Страбона, о гуннах несколько иное мнение, иная точка отсчета их «биографии», они полагают, что первые племена тю