Журнал «Вокруг Света» №08 за 1977 год

Вокруг Света

 

Ангарская спираль

От Богучанского причала вниз по Ангаре уходила экспедиция.

Несколько лет отделяло эту экспедицию от той, что шла из Братска через трудные ангарские пороги: в зоне затопления строящейся Усть-Илимской ГЭС она обследовала тогда прибрежные деревни, чтобы вывезти ценные памятники народной архитектуры (1 См.: «Вокруг света» № 1 за 1972 год.). Усть-Илимск был ее конечной точкой, теперь он станет началом.

Как многое незнакомо сегодня в Усть-Илимске человеку, уже бывшему здесь...

С берегового холма и город, и плотина, и Ангара открываются разом. Еще несколько лет назад неподалеку от Толстого мыса плыли по реке Лосята — три острова. Теперь выше плотины расстилается Усть-Илимское море; врезаясь в сопки, словно раздвигая их, оно уходит далеко к горизонту, туда, где прежде были деревни, кипящий Ершовский порог, остров Кораблик...

Монотонный, жужжащий звук висит в воздухе: черные нити проводов прочерчивают небо. Опоры взбираются на холмы и уходят от плотины по левому и правому берегам Ангары. Раньше этого звука не было. Металлические конструкции плотины просвечивали тогда насквозь, наполненные огнями сварки. Сейчас тело плотины было темным и плотным, только клубилась бело зеленым облаком падавшая вода. По эстакаде, поверху плотины, двигаются краны. Но людей не видно: они работают внутри, монтируя очередные турбины. Осталось немного времени до юбилейного ноября, когда Усть-Илимская ГЭС должна быть пущена на полную мощность.

Поток машин переливается с левого берега на правый — машины идут по эстакаде и новому мосту, что серебряной стрелой соединил ниже плотины оба берега. Тогда на правом берегу была лишь прорублена сквозь тайгу просека. Она вела к тем кварталам Усть-Илимска, что поднимаются сейчас за стеной осеннего березового леса. Новая просека уходит в тайгу — здесь пройдет дорога к целлюлозному комбинату, на строительстве которого работают сегодня и болгары, и венгры, и немцы. Вертикаль трубы будущего гиганта лесохимии уже возникла на горизонте.

А на левом берегу, там, где когда-то деревянными домами и дощатыми тротуарами начинался город, поднимаются по склону сопки многоэтажные здания. Они стоят просторно и вольно, широкие лестницы и асфальтовые марши ведут от одного яруса домов к другому, и с каждой улицы видна синева реки...

А ведь четверть века назад Среднее Приангарье было краем глухим и малолюдным. Хотя идея освоения энергетических ресурсов Ангары разрабатывалась, как известно, давно (труды ГОЭЛРО, первый генеральный план развития Сибири 1921—1941 гг.) и поэты 30-х годов даже посвящали Ангарстрою стихи: «Туга, как тунгусская тетива, звенит в шиверах Ангара...» — к решительному осуществлению преобразований на Ангаре страна смогла приступить только после войны. В 1956 году дала ток первая гидроэлектростанция ангарского каскада — Иркутская, в 1961-м — вторая. Братская. Первые витки ангарской спирали вызывали к жизни новые: растет Братск, поднимаются корпуса лесопромышленного и домостроительного комбинатов, завода железобетонных конструкций, дает продукцию Братский алюминиевый завод...

Опорная площадка для освоения Среднего Приангарья была создана.

Первый десант, с которого началась история Усть-Илимска, двигался, естественно, из Братска...

Сегодня Братск и Усть-Илимск работают на Богучаны — четвертую ГЭС ангарского каскада, строительство которой начинается ниже по течению Ангары, у Кодинской Заимки. Множество техники перевезли в Заимку со строительства Усть-Илимской плотины. Из Братска приехали опытные гидростроители, из Братска тянут на Кодинскую Заимку дорогу, из Братска идут блоки для домов и другие грузы. На Богучанском причале, в Усть-Илимске, день и ночь ходят над судами краны: речники торопятся, скоро по реке пойдет шуга, надо успеть завезти грузы богучанцам...

Со временем на берегу Богучанского моря вырастет город на двести тысяч человек. Жители Кодинска будут работать на ГЭС и предприятиях, которые здесь построят с учетом специфики и взаимосвязей хозяйства Ангаро-Енисейского края. В хозяйстве Среднего Приангарья уже просматриваются реальные черты территориально-производственного комплекса, крупного центра энергетики, лесохимии, горнодобывающей промышленности. Поднимает весь этот комплекс Братскгэсстрой, строительная площадка которого раскинулась на многих тысячах квадратных километров.

В «Основных направлениях развития народного хозяйства СССР на 1976—1980 годы» сказано: «Начать строительство Богучанской ГЭС. Завершить в основном формирование Братско-Усть-Илимского территориально-производственного комплекса, обеспечив ввод в действие на полную мощность Усть-Илимской ГЭС и сооружение с участием стран — членов СЭВ целлюлозного завода».

Но завершение, естественно, не означает остановки в развитии. Параллельно с формированием комплекса и много лет спустя будут решаться проблемы рациональной инфраструктуры края, экономичного использования его природных богатств и охраны его среды. Чистый воздух, чистые реки, сохранение животного и растительного разнообразия таежной земли, изучение жизни ангарских морей — немало вопросов, возникающих в связи с развитием края, уже сейчас тревожат ученых, экономистов, социологов. А новые города? Найдут ли градостроители пути к созданию индивидуального лица каждого города, сумеют ли вплести в их ткань элементы природы и страницы истории края? И Братск, и Усть-Илимск, и даже не существующий еще Кодинск думают об этом сегодня, сейчас. Каждому из этих городов видится музей под открытым небом, кусочек старой ангарской деревни, который прочной нитью привязал бы их к прошлому этой земли, оттенил бы их современность.

Потому и отправляется в путь экспедиция Братского отделения Общества охраны памятников. Она уходит к Кодинской Заимке: будет изучать прибрежные деревни в зоне затопления теперь уже Богучанской ГЭС, чтобы спасти наиболее интересные памятники народного быта и зодчества. Руководит этой экспедицией, как и прошлой, Октябрь Михайлович Леонов, ответственный секретарь Братского отделения Общества охраны памятников, старожил Братска и первооткрыватель Дубынинских писаниц на Ангаре. Научный консультант экспедиции — Александр Викторович Ополовников, сотрудник Центрального научно-исследовательского института теории и истории архитектуры, специалист по деревянному зодчеству, архитектор, реставратор, под руководством которого восстанавливались Кижи, собор в Кеми, церковь в Кондопоге... Кроме них, на борту экспедиционного катера — художник Игорь Шандро, постоянный спутник Леонова в странствиях по ангарской земле, трое молодых специалистов — архитектор Борис Чуласов, археолог Александр Волокитин, кинооператор Фарид Мухамедшин и корреспондент журнала «Вокруг света».

Усть-Илимск провожает ярким солнцем и радугой. Она стоит над городом, высвечивая плоскости домов, упираясь одним концом в мощное тело плотины, другим — в далекие леса. Темная волна несет катер по Ангаре, между ее прежних — пока еще прежних! — берегов...

 

Над рекой хор деревень

…Сопки преграждают и замыкают наш путь, и порой кажется, что катер идет по узкому вытянутому озеру. Но вскоре сопки расступаются, расступаются неожиданно, открывая синие протоки и желтые острова, и вновь смыкаются, уже за нами. Когда катер попадает в полосу ветра, с ближних склонов нас обдает терпким запахом осени. Так мы шли все утро, оставляя за кормой лиловую гряду сопок и речные повороты, пока, наконец, не услышали где-то за излучиной лай собаки. Тушама — первая наша деревня.

Мы приткнулись к берегу, там, где в Ангару впадает тихая речка. Избы стояли над рекой в два порядка, лицом друг к другу. Поднялись к избам и медленно пошли по деревенской улице. Леонов и Ополовников идут впереди, и да нас долетают обрывки фраз.

— Не то, не то, — досадует Ополовников, показывая глазами на шиферные крыши, кудреватые наличники, перестроенные избы. И вдруг, уже на краю деревни, останавливается перед двухэтажным амбаром с обрушившейся галереей — выносом. Молча обходит его и другим, потеплевшим голосом замечает:

— Срублен в традициях...

Октябрь Леонов и я рулеткой замеряем ширину и длину, амбара, а Борис Чуласов тащит жердь, подводит ее под крышу, высчитывает высоту. Потом Борис удобно устраивается на бревне, достает блокнот, карандаши и начинает чертить план. Ополовников, сфотографировав амбар со всех сторон, встал за спиной Бориса и молча следит за его рукой. Потом тихо подсказывает:

— Примите за ноль нижний венец. Посчитайте, сколько венцов в стене, сколько во фронтоне... Помните: модуль этих построек — бревно.

Пока Чуласов «препарирует» постройку, Шандро набросал рисунок амбара: на береговом откосе стоит сложенная из сосновых, серых от времени бревен мангазея. Стоит в отдалении, как и положено стоять общественному хранилищу хлеба. Крыша крыта драньем, двери забраны деревянной решеткой; чувствуется, как тянет из амбара давним стойким запахом зерна...

Спустившись снова к берегу, мы натолкнулись на старую лодку. Это был шитик — «сшитый» из досок, узкий, длинный, с высоко поднятым носом.

— Хоть в музей бери, — говорю Леонову, приглядевшись к лаконичным линиям шитика, к его изящным обводам.

— Красота-то кроется в целесообразности... — замечает Ополовников. — Взять хотя бы зимовья. Казалось бы, сколько уже перевидал их за время охотничьих странствий — и все мало. В этой утилитарной архитектуре, архитектуре без ненужных украшений, яснее всего проявляются принципы народного зодчества, душа его...

Леонов внимательно слушает Ополовникова, потом говорит:

— Зимовья и лабазы, поставленные по ручью, могут стать изюминкой музея. И лодки тоже. Все руками сделано... Но не одни шитики. И долбленки, и илимки, и беляны, десятиметровые карбасы. Их бурлаки тащили...

— Да, Ангара кормилицей была, — вдруг услышали мы за спиной.

Рассматривая шитик, мы не заметили, как к берегу причалила моторка. Двое мужчин с ружьями, подойдя к нам, степенно поздоровались. Огромная лайка, увидев незнакомцев, взволнованно замерла рядом со своим хозяином. Ополовников ласково потрепал по загривку собаку, морщины на его крупном лице разгладились, глаза повеселели, словно он встретил давнего друга.

— Есть ли поблизости зимовья? — спросил Леонов.

— Есть, однако, — кивнул тот, что постарше. — На речке Тушаме есть, и по Едарме тоже есть. Но идти надо там с толком, в устьях мелко, а уж потом-то плеса пойдут. Есть и подале, на Ангаре. Вам сподручней будет...

Октябрь развернул карту, и охотник, присмотревшись, ткнул черным ногтем где-то ниже по течению.

— Ну бывайте... — Мужички вскинули ружья и зашагали к избам, где уже появились редкие огоньки.

На севере небосклона — белые, словно выцветшие всполохи полярного сияния. Они спускаются до земли, до основания темных сопок, до черной блестящей воды. Ночной двухцветный мир, замерший в тишине...

Утром — крепкий лед на лужах, трава, покрытая изморозью. Дымок из труб. Едарма. На высоком берегу, сразу слева от тропинки, видим большую усадьбу. В одну линию, словно стена крепости, слились бревенчатый фасад избы, высокий забор под своей двускатной крышей, стена амбара. А за усадьбой — огороды, собачьи будки; в траве лежит бало — деревянный станок, на нем обычно гнут березовые полозья для саней и дуги. В окошке меж листьев герани мелькнуло женское лицо. Скрипнули ворога, и молодая хозяйка в платке, резиновых сапогах вышла нам навстречу. Неудивленно поздоровалась, пригласила во двор. Дощатые дорожки, чисто вымытые, ведут к избе, к тыльной стороне двора, к амбару. Рядом с амбаром — стайка двухэтажная: внизу — скотина, вверху — сено. Задняя стенка двора прикрыта наполовину деревянным «занавесом»: там хранится утварь, нужная в хозяйстве. Все устоялось, выверено ежедневной жизнью, все под руками — на случай долгой сибирской непогоды. Именно такую усадьбу рисовал нам как-то Ополовников, объясняя, что мало в музей только избу поставить, надо воссоздать традиционный комплекс приангарской усадьбы со всеми постройками, чтобы показать, как жили люди.

Присматриваясь к избам, встречавшимся на нашем пути потом, нетрудно было заметить, что во многом они сохраняли традиции северорусской избы: стены, сложенные из бревен в «обло» или в «лапу», высокий подклет, крыша со свесом, крытая драньем. Охлупень, матица, рубленые выносы под свес крыши, курицы, скромные наличники — многие детали были сродни тем, что мне доводилось видеть на Северной Двине. И это неудивительно: первые переселенцы Приангарья были выходцами из крестьян наших северных европейских губерний. Они и принесли с собой традиции русского народного деревянного зодчества. Но вместе с тем влияние иных природных и социальных условий привело к тому, что именно здесь, в Приангарье, выработался своеобразный принцип замкнутой усадьбы-двора. Всего мы насчитали четыре-пять типов усадеб. Отличаясь в деталях, они своей неприступностью, отгороженностью походили на дом в Едарме.

Снова скрипнули старые ворота, задрожав резными балясинами. Во двор шагнул крепкого сложения мужчина средних лет. Это и был хозяин дома, Валентин Зарубин.

— Из комиссии по затоплению? — спросил он угрюмо, но, узнав, что цель нашего приезда иная, ушел в глубину двора и молча стал разбирать лодочный мотор, который принес с собой.

— Переживает, — тихо шепнула его жена, — этот дом его дед строил, да и он здесь всю жизнь прожил, каждую половицу знает. Вот и тяжко на душе. А по мне, уж коли решено, скорей бы, — говорила хозяйка, проводя нас в дом.

Изнутри изба напоминала современную квартиру: сервант, диван, зеркало... Лишь низкая притолока двери, печь, делившая избу на две половины, да тканые на кроснах половики говорили о другой жизни, которая текла когда-то в этих стенах. За печью кто-то тихо заохал.

— Старуха у нас больная, — сказала хозяйка. — Все твердит, хочу здесь умереть...

Люди уходили из этих деревень и до того, как заговорили о Богучанской ГЭС, о будущей зоне затопления. Кто перебирался в город, кто переносил избу поближе к центральной усадьбе колхоза, кто уезжал на стройку, в тот же Братск или Усть-Илимск, — всеобщий процесс урбанизации коснулся и этих мест.

Деревня Савино брошена, похоже, года два-три назад. Уже зарастает травой и бурьяном улица, разобраны многие избы — только первые отсыревшие венцы остались в траве. Пустые глазницы окон, открытые двери, покосившиеся стены... Печь стоит посреди избы, и ее видно с улицы, беленую и забытую. И хотя знаешь, что все, жившие здесь, пристроены и живут, хоть и по-другому, но, наверное, легче, — все-таки грустно смотреть на землю, обжитую поколениями, а теперь брошенную, на оставленное «поселье», тоже складывавшееся не год и не два...

На краю деревни стоит церквушка. Деревянная, невысокая, окнами алтаря смотрит на Ангару. Она тоже заросла бурьяном по «пояс», потеряла главку, но ее сдержанные линии до сих пор говорят о том, что ангарским мастерам было свойственно стремление к простоте и цельности и что незамысловатый сруб был не только конструктивной, но и архитектурно-художественной основой выразительности созданных ими строений, будь то церковь или изба. Именно здесь, в Савино, где мы не встретили ни одного человека, я почему-то вдруг отчетливо ощутила, что ангарская деревня, вся, целиком, с ее двумя порядками домов, ориентированными на солнце, с ее улицей-дорогой, запертой в конце деревни жердями поскотины, с ее зеленым просторным полем, которое начиналось сразу за околицей и уходило к синеющему лесу, — все это есть нечто единое, созданное по принципу «как мера и красота скажут». Нельзя не сохранить и не передать эту заповедь старых мастеров тем, кто строит сегодня на берегах той же Ангары...

Река отливает рассветным серебром, сопки еще темные, только чуть проступает желтизна листвы. Накрапывает дождь. Тишина такая, что ее слышишь. Октябрь ушел на моторке разыскивать «ручей», о котором говорили охотники; Игорь и Борис отправились на поиски этого же зимовья берегом.

Александр Викторович нетерпеливо расхаживает по палубе катера, подняв воротник плаща. Услышав свист, но еще не видя за деревьями ребят, взволновался.

— Нашли?! — кричит он в сторону леса.

Шандро и Чуласов вернулись ни с чем: тропа завела их глубоко в тайгу, и они, поддавшись искушению, пошли по ней, забыв про ручей.

— Сюда! — слышится голос Леонова.

Мы с Ополовниковым сбегаем по трапу. Ноги тонут в мягкой влажной отаве. Пахнет сеном, прелым листом. За пологим береговым холмом открывается ручей. Темная вода его, усыпанная желтыми листьями, несется в Ангару. Идем вдоль ручья, с каждым шагом углубляясь в чащу. Свет разгорающегося утра золотит лиственницы и березы. Ручей остался глубоко внизу, продираемся через ельник, обходим стороной бурелом, проваливаясь по колено в сырой мох. Наконец, выходим на просторную поляну и видим крохотную зимовьюшку и лабаз на двух столбах. Леонов, довольный, сидит, покуривая, на поваленном дереве.

— Так-так, — Ополовников обходит строения, заглядывает, низко согнувшись, внутрь сруба. — Не шедевр, но... Садись, работай, — говорит наконец он подошедшему Чуласову. — А мы, Октябрь Михайлович, поснимаем.

Ополовников терпеливо ловит свет, чтобы передать фактуру бревен, убирает вокруг избушки все лишнее, долго ищет ракурс. Ему хочется показать, что место для зимовья выбрано не случайное — сухое, светлое...

Приблизительно через километр охотничья тропа вывела нас к новой избушке. Но она принесла лишь разочарование. Сбитая из досок, кое-как, словно скворечник, сделанный равнодушной рукой. Ополовников отворачивается с горечью. Это, конечно, постройка недавних лет. Может быть, теперь охотникам нет нужды строить основательно? Дом стал ближе, моторка, вертолеты как бы сократили лесные пути, да и охотник, строя зимовье, уже не держит место в секрете, понимая, что это не только «его» угодья...

— Все это так, — сказал Александр Викторович, выслушав наши рассуждения. — Но главная причина кроется, на мой взгляд, в другом: человек уже давно простился с той жизнью, когда он должен был уметь все делать сам. И все-таки глубоко в тайге, я уверен, можно отыскать «подлинники»...

Уже ночью приткнулись к какому-то острову. Шелестит высокая, залитая лунным светом трава. Где-то в стороне сонно темнеют соседние острова — Усольцевский, Селенгинский.

Спят деревни посреди Ангары... На острове Усольцевском, в деревне Усольцево, под крышей своего двухсотлетнего дома, коротает ночь Дарья Ивановна Привалихина. Растревоженная дневным разговором с нами, быть может, вспоминает она, как пришла в этот дом девчонкой-хозяйкой, и удивляется про себя, что вот все, чем жила, вдруг оказалось интересным кому-то — и эти стены из сосновых бревен, и прялка, и гребни для чесания шерсти и льна, и рубель для стирки, и сеть с поплавками из бересты... И уже не такой острой кажется боль расставания с домом, но другая боль — о детях, не доживших, не дошедших до этих «чудных» дней, наполняет душу. И, комкая платочек, Дарья Ивановна тихо приговаривает свое постоянное, облегчающее: «Господь с вами, спасибо»...

Утром туман скрыл небо, берега, реку — казалось, мы утонули в его плотных, молочно-влажных волнах. Может, все, о чем думалось мне в эту лунную ночь, — просто приснилось? Но вот высветилось пятнышко солнца, мелькнул силуэт лодки и темная женская фигура в платке, уносящаяся в туман, к островам...

Чтобы подобраться к деревне Аксеново, пришлось на моторке пересекать протоку и долго идти под моросящим дождем по желтому пружинисто-влажному косогору. Избы на виду, рядом. Как всегда, пришло чувство тревожного ожидания: что принесет нам эта деревня? Радость или разочарование?

На береговом холме, там, где начинается длинная деревенская улица, врыта в землю скамейка. На ней сидит парнишка лет четырнадцати — крепкое румяное лицо, светлые глаза. У воды — моторка, две лайки лежат в лодке, нетерпеливо поглядывая на берег. На парне теплая куртка, сапоги, шапка-ушанка.

— На охоту собрался? — спрашиваю.

— Ну.

— А как же школа?

— Я уже восьмой кончил.

— И решил поставить точку?

— Ну, — парень смущен.

— Надолго уходишь?

— На два месяца, однако...

На улице много народа. Торопятся школьники, бежит бабка с буханками белого хлеба под мышкой (на ходу, углядев в нас приезжих, крикнула: «У нас самый лучший хлеб, идите в пекарню, вот она, рядом!»); идут парни в кепочках, в ковбойках (оказалось, здесь работают бригады по добыче смолы-живицы); едут на лошадях охотники с ружьями, с сумками-понягами за плечами. На нашем пути — и до Аксенова и после — встречались не раз такие крупные, плотно населенные деревни и поселки: Фролово, Паново, Недокура, Проспихино. Они не приносили нам обычно больших открытий (много новых домов, старые зачастую перестроены), но ощущение жизни после замерших полуобитаемых деревень возвращало в привычный ритм жизни, снова напоминало о цели нашей экспедиции.

На одной из улиц Аксенова Ополовников заприметил амбар в двадцать венцов с галереей на резных столбиках. Это ветхое строение сразу напомнило сказочные рисунки Билибина и надолго приковало наше внимание. Пошла привычная работа. Шандро и Чуласов тихо чертыхались: карандаш расплывался под дождем. Фарид, как всегда, молча, стрекотал кинокамерой. Леонов и Ополовников, приставив лестницу, поднялись на второй этаж и исчезли в темном проеме двери. Вскоре послышались их голоса:

— Ичиги детские... Седло деревянное... Острога. Ботало. Чаша из капа.

Возле амбара уже собрались люди, с любопытством посматривая на происходящее.

— Да берите, все берите, — говорила молодая женщина, хозяйка амбара. — К чему нам теперь это?

— Старьем интересуетесь? — спросил, проходя мимо, какой-то парень.

— Не старьем; а стариной, — отрезал Леонов, спускаясь с лестницы.

Тут из толпы вышла маленькая старушка с цепкими светлыми глазами:

— Мой, однако, тоже хорош.

И мы пошли за Екатериной Дмитриевной Карнауховой взглянуть на ее двор и амбар. Шумная орава ребятишек сопровождала нас. Когда мы останавливались, чтобы сфотографировать охлупень или крышу со свесом, ребята с удивлением примолкали. Они, похоже, никогда не задумывались, как много интересного в их деревне. Вот хотя бы этот простой наличник с «ногтевой» резьбой: выбитые долотом углубления заполняла тень; серебристая, сотканная из света и тени лента вилась вокруг окна... Мы шли мимо крепких изб и узорно сложенных в высоту ворот поленниц, по узким бревенчатым коридорам — между двумя рядами амбаров, и нам казалось, что ожила древняя, деревянная Русь. И вдруг, словно утверждая нас в этом ощущении, на нас глянуло... настоящее древнерусское окно! Оно находилось высоко над землей, на втором этаже амбара. Гладкие полуовальные затеем, сделанные топором, расходились влево и вправо от, окна словно лучи.

Окно было закрыто на поржавевшие, но крепкие еще задвижки.

— Видели «косящатое» окно? — напомнил Ополовников. — Так это еще старше.

«Косящатое» окно мы заприметили в деревне Фролово. Оно было обрамлено мощными гладкими косяками. Верхняя его колода, покрытая крупной резьбой, слегка нависала над стеклом и защищала его от дождя.

— Приросли что ль, не сдвинетесь? Во двор-то будете заходить? — подала голос Екатерина Дмитриевна.

— Так это ваш амбар?

— Ну.

— Так что ж вы нам сразу про окно не сказали?

— Да и то невидаль. Не у меня одной окошки таки.

Внутри амбара было чисто, пахло сухими травами. Лестница из цельной плахи с вырубленными ступенями вела на второй этаж. В углу была сложена охотничья снасть.

— У вас сын охотник?

— Да у нас все охотники, — говорит хозяйка.

Потом достает старое ружье, мешочек для дроби, натруски-пороховницы, протягивает Леонову:

— Ну, бери, однако...

Кежма оглушает нас, привыкших к речной тишине. Баржи, автобусы, грузовые машины. Районный центр. Пружинят под ногами деревянные тротуары. Знакомые избы, двухэтажные дома; грозди красной рябины мелькают вокруг. Непролазная осенняя грязь, взбитая колесами грузовиков. Посреди поселка, словно сторожевая башня, высится пожарная каланча. Где-то рядом с ней райисполком.

Владимир Ильич Привалихин, заведующий отделом культуры, сидел за столом, накинув на плечи куртку. В кабинете было холодно. Он пригласил нас присесть, включил рефлектор и стал расспрашивать об экспедиции. Потом порылся в папках, достал одну, протянул Леонову:

— В прошлом году здесь работали специалисты из Красноярска. Надо бы вам связаться с ними...

Леонов почувствовал заинтересованность в голосе этого худого, с простым рябоватым лицом человека и сразу загорелся.

— Уже сейчас многие объекты, годные для музея, выявлены. Важно, не откладывая, взять их под охрану, а то многих недосчитаемся. Потом надо думать о проекте музея, требовать деньги от строительства Богучанской ГЭС...

— Сделаем, — сказал Привалихин.

— Владимир Ильич, ведь Кежма тоже уйдет под воду... О каком же тогда музее думаете вы? — спросила я.

— Как о каком? — удивился Привалихин. — Конечно, о музее в Кодинске.

Выявить памятники, которые необходимо спасти, — часть дела и, пожалуй, наиболее приятная. Вывезти их из зоны затопления, сохранить, собрать, поставить — годы, если говорить о реальном положении дел, отделяют идею создания музея от ее осуществления. Более десяти лет рождается музей под открытым небом в 47 километрах от Иркутска. Но пока лишь одна усадьба поднялась на площадке. Хранятся, разобранные, бесценная башня Илимского острога, Казанская церковь из Нижне-Илимска, избы, мельницы... Хорошо еще, что хранятся под надежной крышей. А в Братске мокнут под дождем и снегом бревна усадеб, амбаров и мельниц, с таким трудом доставленные из зоны затопления Усть-Илимской ГЭС (1 Пятьдесят пять тысяч рублей было затрачено на то, чтобы вывезти десятки памятников народного зодчества, тысячи этнографических экспонатов и камень с рисунком древнего человека.). Замысел создания музея под открытым небом в Братске тоже насчитывает лет семь, не меньше; еще знаменитый Иван Иванович Наймушин, бывший начальник Братскгэсстроя, собственноручно составлял список экспонатов, какие, по его мнению, следовало взять в этот музей.

Но время не ждет. Оно ранит, разрушает, превращает в прах то, что когда-то было творением рук мастера. Оно не хочет считаться с человеческим равнодушием...

Идея сохранения самого ценного в культуре народов Приангарья не замкнулась на Иркутске, а шагнула от Иркутска к Братску, от Братска к Усть-Илимску, от Усть-Илимска к будущему Кодинску. И кто знает, может быть, со временем в связи опять же со стройкой ГЭС на среднем Енисее, она найдет свое завершение в Енисейске, городе, включенном в список исторических городов.

Эту мысль развивал Октябрь Леонов, и она показалась мне интересной, потому что при ее воплощении весь район Приангарья, приобретя со временем новый индустриальный облик, не потерял бы связь с Приангарьем прежним — краем охотников, рыбаков, земледельцев, краем очень своеобразным, хотя бы в силу своего прошлого. С середины XVIII века, когда Московский тракт дошел до Иркутска и трудный путь по Ангаре через пороги и шиверы был заброшен, Приангарье оказалось как бы изолированным от мира. Население, русское и местное, стабилизировалось, притока извне не было. Эта изоляция во многом способствовала сохранению в культуре и быте многих архаических черт XVII—XVIII веков и возникновению своеобразного ангарского типа «поселья» со своими этнографическими особенностями. Оно дошло и до нас, это прошлое Приангарья, но время стремительно отодвигает его в небытие.

За Кежмой река стала мощнее, берега поднялись, ощерились скалами. Вода темная, глухая, с водоворотами. Лилово-желтые сопки, лиловые тучи, желтые острова...

Молодое веснушчатое лицо нашего капитана непроницаемо, и в этой отчужденности ощущается напряжение. Саня, он же Александр Павлович Данилов, плавает не первую навигацию, но этот участок Ангары с Аплинским порогом ему проходить еще не доводилось. Игренькина шивера, Курейская, Ковинская, Аплинский порог, шивера Медвежья, Косой бык — трудный предстоит путь.

Приближаемся к Курейской шивере. Четко видна ее граница: гладкая синяя вода словно обрезана — начинается темная полоса с бурунами. Капитан по-прежнему молчит, лишь изредка оглядывается назад — отмечает береговые приметы, что-то прикидывает. Справа возникает резкий обрыв скалы. Впереди — черная вода с пенистыми крутыми гребнями и водоворотами — уловами. Лодку бьет о борт катера: скорость воды на Аплинском пороге 4,2 метра в секунду. Капитан вытер рукой пот со лба, надвинул кепку по самые брови — и снова веснушчатые пальцы легли на штурвал, а глаза щупают быстрину. Николай Фаддеевич, моторист, рядом с капитаном. Он тоже молчит, всматриваясь в дальние бакена так, словно от них что-то зависит... Позже, когда прошли Аплинский порог и пришвартовались к наливной барже, Саня, счастливо улыбаясь, сказал: «Еще раз-другой пройду, страх как рукой снимет».

К вечеру еще одна шивера осталась позади. Солнце ушло за сопку, пригасив золото осенней тайги, и мы причалили к высокому левому берегу, где стояли створный знак и несколько домиков. Это была Усть-Кова. Здесь река Кова, огибая береговой холм, впадала в Ангару.

Поднялись на холм, постучали в дверь первого домика. В окне затеплился огонек. Мы попали в избу бакенщика. Пляшущий свет керосиновой лампы и неумолчный шум реки за окном располагали к разговору, да и Николай Власович Бурмакин оказался не молчальником. Он был рад встрече с новыми людьми и рассказал, что пост находится на 537-м километре от Енисея и что работают они здесь втроем посменно; участок у них — четыре километра, четыре бакена. «Немного вроде. Да то бакены плотом собьет, то огонь ветром задует. А Новинская шивера — так та многих километров стоит... Каждый день ширину и глубину промеряем, в семь утра — это у нас час переклички — передаем данные в Мотыгино, на главный участок. А уровень воды сообщают из Кежмы. Попробуй не догляди за рекой, не предупреди о положении на сегодня — такое будет... Судов много, и вверх, в Усть-Илимск, и вниз — к Кодинской Заимке. Плоты с Кежмы, Недокуров, из Таежного... С мая до середины октября так и сторожим Ангару. Как шуга ляжет — считай все. Сразу зажоры пойдут, потом и всю реку схватит. Хоть и неласкова Ангара, а здесь я душой отдыхаю. Как-то приехал к дочери в Красноярск, проснулся, как всегда, в пять утра, вышел на улицу — кругом дома, дома... Господи, думаю, пусто-то как, что здесь делать буду? Скоро и уехал».

Утром, едва рассвело, я услышала шум моторки и сквозь серую пелену дождя разглядела согнутую фигуру Бурмакина в брезентовом плаще и в шапке-ушанке.

Деревня Дворец стояла на угорах, спиной к реке. Между седыми бревенчатыми избами синела Ангара. В какую-то минуту солнце выглянуло из-под клубистых облаков и высветило черную, словно плывущую в волнах голову коня...

Конек высился на одной из крыш. Вскоре около этой избы уже работал, как всегда, Борис Чуласов. Примчался Ополовников: «Настоящий конь?» До сих пор мы видели коньки, лишь напоминающие по форме конскую голову. Александр Викторович метался, ища точку съемки: ему нужен был кадр без столбов с проводами, без антенн. Потом привычно встал за спиной Чуласова, рассматривая рисунок: «Молодец, Боря. Рука у тебя твердая, да и фактуру дерева чувствуешь». Леонов, услышав эти слова, сказал довольно: «Что ж, пора и Сибири готовить своих «деревянщиков». Дело-то наше принимает большой размах».

Мы так увлеклись коньком, что не сразу обратили внимание на стоявшую поблизости женщину в телогрейке, с папиросой в зубах. Она, видно, давно наблюдала за нами.

— Топить будете? — спросила она глухо.

Но, узнав, что мы совсем по другим делам, поманила пальцем Леонова, признав в нем старшего:

— Пойдем покажу...

Мы прошли в избу. Пол был застлан домоткаными и вязанными из тряпок половиками, а сверху прикрыт полиэтиленом. На стене висел вырезанный из журнала портрет Гагарина; в углу, возле большой иконы, горела лампадка. Краски на иконе были яркие, непотемневшие.

— Это Иверская божья матерь с младенцем, — сказала хозяйка. — Раньше на том берегу большая каменная церковь стояла, перед войной, как помню, сломали ее. Мать у меня верующая была, икону оттуда и вынесла. Наказывала никому не отдавать, только по крайности — хорошим людям.

— Когда церковь в музее поставим, икона пригодилась бы. Отдадите?

— Может, и отдам...

Все ближе Кодинская Заимка, конечный пункт нашей экспедиции. Промелькнули остров Сосновый с заброшенными дворами, напоминающими крепости, и деревня Рожково, над которой с гортанным криком, словно прощаясь, проплыл клин журавлей, и деревня Пашенная, на туманных лугах которой тихо и росно (здесь от полусотни дворов остался «в живых» десяток), и светлые шиферные крыши разросшегося поселка Проспихино, откуда уходят плоты по Ангаре, и серые кресты сельского кладбища покинутой деревни Усть-Кода...

Тишину над рекой нарушил далекий гул. Скрипом кранов на пристани, ревом самосвалов, перестуком молотков встретила нас Кодинская Заимка.

После дня стоянки у Кодинской Заимки, возвращаясь, мы заметили, что склоны сопок потемнели, желтое пламя лиственниц и берез потухло, кое-где легли пятна снега...

Капитан торопится, идем без остановок. Только ближе к вечеру пристали к берегу, там, где над скальным обрывом белел треугольничек створного знака. По словам охотников из Кежмы, неподалеку от этого знака должно было быть настоящее зимовье. Ополовников уговорил нас поискать зимовьюшку. Поднялись на скалу. Идем через облетевший серо-палевый осинник — лес словно наполнен туманом. Мягкая узкая тропа ведет все глубже в лес. Появились сосны — желтые высокие свечки. Красные ягоды брусники мелькают среди опавшей хвои. Тихо. Вдруг — чуть слышный шум воды... Спустившись со склона, увидели быстрый ручей и на берегу его зимовье. Избушка была сложена из бревен, крыша устлана драньем. Лабаз, тоже из бревен, поднятый на могучих пнях лиственницы, стоял рядом. Топором, без гвоздей сработано было это зимовье.

— Я же говорил, я же говорил, — волновался Ополовников. — Чуть подальше от жилья и найдем!

Солнце заходило, его последние лучи, блеснув над кранами, будто срезали стволы деревьев, ложились полосами на желтую листву, поблескивали в заберегах ручья.

— Я самый невезучий человек, — сокрушался Александр Викторович, — когда нашли, наконец, приличное зимовье, надо уходить. А я хочу снять его отраженным в воде, при свете...

— Мы еще придем сюда, — сказал Леонов.

Л. Чешкова, наш спец. корр.

 

Люди с лагуны

Круглая красная лопатка весла входит в воду без плеска, мягко, вся разом. Через секунду, оставив за собой миниатюрный водоворот, весло вспыхивает на солнце, но, точно привязанное к поверхности лагуны хрустальными нитями стекающих капель, снова ныряет в густую зеленую воду. На обнаженной, будто облитой маслом спине Амуссу в такт взмахам весла натягиваются ремни мускулов, и так же, в такт, еле заметными толчками скользит вперед легкое тело пироги.

Скоро час, как мы плывем. Осталась позади шумная пристань Котону, столицы Бенина. Берега лагуны, смыкающиеся у полузанесенного песком гирла, постепенно расходятся, и кажется, что движешься по ленивой, без течения, реке. Потом пропали последние, чахлые от избытка влаги пальмы, а зеленая кромка берегов истаяла в дрожащей дымке испарений.

Легкий бриз еле рябит воду, и крохотные волны ласково похлопывают по плоскому дну пироги. Амуссу негромко поет. Мелодия у песни размеренная, без взлетов и спадов, но в то же время не монотонная, как звенящие на одной ноте песни народов сахеля (Сахель — засушливые районы у южной границы Сахары.) . Здесь, на побережье Гвинейского залива, за работой поют вот так, почти про себя, и в этих песнях есть что-то от мерных ударов прибоя, ленивого шелеста волны по песку, посвиста ветра в упрямо наклоненных в сторону океана кронах кокосовых пальм.

Мы плывем по лагуне Котону. Дело в том, что каждая часть этой проходящей параллельно океану водной ленты, то широкой — до нескольких десятков километров, то узкой — в несколько шагов, носит название города, возле которого находится. Есть лагуны Порто-Ново, Видах, Абомей-Калави, Годомей. Сейчас они сообщаются между собой лишь в период дождей, а всего полсотни лет назад можно было проплыть от Нигерии до Того, не выходя из пироги. Лагуна соединялась в нескольких местах с океаном широкими протоками, и к глинобитным стенам Порто-Ново подходили морские суда, а зачастую и канонерки, грозившие непокорным местным жителям жерлами своих пушек. Постепенно протоки забило илом и песком, лагуна потеряла постоянный контакт с морем и превратилась в громадное солоноватое озеро. Затем в дела природы вмешался человек, но об этом позднее...

В зависимости от времени дня, погоды, глубины вода в лагуне бывает разной: то зеленой, то буро-желтой, то коричневой, но никогда голубой и прозрачной — слишком много в ней ила. Вот и сейчас вода серо-стальная с серебристой зыбью, и кажется, будто лодка движется по подернутому дымкой зеркалу, постаревшему оттого, что в него никто давно не гляделся. У горизонта серебрящаяся поверхность лагуны так плотно сливается с небом, что уже и не разберешь, где вода, а где низкие свинцовые облака, медленно ползущие в сторону моря — верная примета, что ночью будет гроза.

Но вот там, на стыке неба и воды, как на рисунке из школьного учебника, иллюстрирующем шарообразность Земли, постепенно вырастает скопление каких-то невысоких строений, напоминающее серый муравейник. Это Ганвье, одна из множества деревень на сваях, рассыпавшихся вдоль берегов лагуны.

Появились эти деревни примерно в начале XVIII века — в период расцвета работорговли на побережье Гвинейского залива. Главным поставщиком рабов в этих местах, которые на старых картах так и назывались — Невольничий берег, было королевство Данхоме со столицей в городе Абомее, имевшее дисциплинированную, хорошо обученную армию. Абомейские короли вели бесконечные войны со своими соседями и захваченных в сражениях пленников продавали в рабство. Легенды рассказывают, что местные жители укрывались на лагуне от входивших в состав армии Данхоме женщин-воительниц, или амазонок (1 См. очерк Ю. Долетова «Разящие молнии», «Вокруг света», 1977, № 6.), как их окрестили с легкой руки первых европейских путешественников. Дело в том, что беспощадные в бою амазонки не умели плавать.

Похоже, что эти легенды имеют под собой реальную историческую основу: в 1729 году правивший тогда король Агаджа впервые включил в свои регулярные войска отряды амазонок. Именно к этому времени относится основание на лагуне деревень Авансори, Со-Зуко, Ганвье, Со-Тчанхуэ, Со-Ава, Уэдо, Уэме и Афотону. Их жители принадлежат к племени айзо, жившему до переселения в окрестностях города Алада. По языку и обычаям оно несколько схоже с основной этнической группой Бенина фонаджа, хотя древняя родина айзо, по мнению этнографов, находится где-то в Судане.

...Мы буквально вплыли в деревню Ганвье, самую большую свайную деревню в окрестностях Котону. Вернее, это целый город на воде, в котором обитают пятнадцать тысяч человек.

Вдоль улицы выстроились хижины с пологими крышами из пальмовых листьев. Они висят над водой на высоте полутора-двух метров, упершись десятками свай в илистое, неглубокое в этих местах дно лагуны. Мы подплываем к хижине моего спутника молодого рыбака Амуссу («амуссу» на одном из местных диалектов как раз и означает «рыбак»). В хижину предстояло подняться по уходящей отвесно в воду узенькой лестнице. С большими сомнениями я взялся за ее тонкие перекладины, в глубине души опасаясь, что это весьма хрупкое на вид сооружение рухнет, и лететь мне тогда в грязную серую воду. Но проморенное водой и солью дерево выдержало, и несколько секунд спустя я благополучно проник в жилище Амуссу. Хижина состояла из двух прямоугольных комнат. Стены, пол и потолок были сделаны из тонких бамбуковых жердей, переплетенных вымоченными в воде пальмовыми ветками. Окна отсутствовали, да в них и не было необходимости: отраженные солнечные лучи пробивались тысячами дрожащих бликов сквозь щели плетеного пола «избушки на курьих ножках».

Как я позднее убедился, все хижины построены по одному, раз и навсегда выбранному «проекту». Первая комната предназначается для приема гостей, она же — кухня, столовая, мастерская для ремонта рыбачьих снастей. Здесь же приткнулась глиняная печка для копчения рыбы. Вторая комната — спальня. Передвигаться внутри можно лишь пригнувшись, так как хижины здесь строят, похоже, по принципу — чем приземистей, тем безопасней: низкие строения лучше противостоят сильным ветрам с океана. Срок жизни такой хижины, а вернее, материала, из которого она построена, — лет восемь-десять. Потом рядом с прогнившим домом вбивают новые сваи, и на них строится точная его копия. Первые несколько месяцев «новостройка» еще отличается от соседних хижин свежестью бамбуковых стен и пальмовой крыши, и кажется, что она только что выросла на своих сваях-корнях из воды. Ho соль и ветер быстро «окрашивают» ее в преобладающий здесь серо-черный цвет гниения. Наверное, именно поэтому местные жители так любят яркие живые краски, что особенно заметно по пестрой веселой одежде, которую они надевают в праздничные дни, по их раскрашенным во все цвета радуги пирогам.

Трудные условия жизни на воде наложили отпечаток на внешний облик обитателей свайных деревень. Это высокие, ладные, с хорошо развитой мускулатурой люди. Их только несколько портит небольшая сутулость — результат каждодневной многочасовой гребли и того, что... в своих хижинах они не могут выпрямиться во весь рост. Они плохие ходоки, но зато прекрасные пловцы. Мужчины из Ганвье бреют голову наголо и отпускают волосы только на время траура. Брови также сбриты, что придает их лицам выражение доброты и наивности, но, когда они. улыбаются, становится не по себе — передние зубы у них подпилены в форме треугольников.

Все те же условия жизни продиктовали обитателям Ганвье и выбор профессии — они прирожденные рыбаки. От постоянного обращения с веслами и шестом ладони у них задеревенели, потрескались, а пальцы словно бы застыли в том самом положении, которого упрямо добиваются от начинающих пианистов учителя музыки — в положении руки, держащей яблоко. Пожатие такой пятерни корябает ладонь, но посмотрели бы вы, с какой ловкостью эти руки-клешни чинят самые тонкие сети...

Одеваются в Ганвье просто: мужчины обычно носят широкие синие или полосатые штаны из домотканой материи и только в ветренную, холодную — по местным понятиям — погоду надевают рубахи. Наряд женщин состоит из длинного куска ткани, обвитого вокруг бедер и торса. Отправляясь куда-нибудь на пироге, женщины водружают на головы громадные, до метра в диаметре, плетеные шляпы. А вот мужчины ничуть не боятся палящего тропического солнца и ходят, извините, плавают, с непокрытой головой.

Когда мы прибыли к Амуссу, жены его дома не было — она отправилась на рынок, — но как хорошая хозяйка не забыла приготовить мужу обед. Скажу сразу, что «обед» в данном случае понятие весьма растяжимое, так как здесь нет определенных часов для приема пищи и за трапезу садятся, когда чувствуют голод, а не потому, что настало время обеда — ведь эти два момента могут и не совпадать. Если расписание завтраков, обедов, ужинов у крестьянина еще как-то определяется временными факторами: раннее утро, полдень, когда из-за жары невозможно работать, и вечер — возвращение домой, то о каком постоянном «обеденном часе» может идти речь для рыбака, распорядок дня да и ночи которого зависят от времени года, направления ветра и множества других важных для рыбака причин.

По законам африканского гостеприимства Амуссу предложил мне разделить с ним трапезу, и я согласился, но без особого энтузиазма, хотя по моему распорядку было самое что ни на есть обеденное время. Дело в том, что за годы жизни в Западной Африке я перепробовал кухни многих стран, но, увы, так и не привык к главному блюду, основе основ африканской кухни, пище столь же обычной для африканца, как для нас, северян, картошка и хлеб, а для жителей востока — рис. Это блюдо, а вернее, по нашим понятиям, гарнир, именуется в разных странах по-разному, поэтому назовем его общим для франкоязычных стран Западной Африки словом «пат». Приготавливается оно десятками способов и из разных продуктов: из ямса, маниока, маиса, сорго, миля. В Бенине его называют «акаса», на юге страны оно готовится из маиса, на севере — из сорго. Зерна замачиваются на сутки, потом толкутся или мелются, и снова все высыпается в воду. Полученная смесь фильтруется, чтобы удалить шелуху, потом отстаивается. Осадок, напоминающий круто заваренный мучной клейстер, и есть акаса. Едят акасу с различными соусами: мясными, рыбными, растительными.

Один мой хороший приятель, учитель из Котону, повел меня в популярный африканский ресторанчик попробовать знаменитый «толченый ямс». Подали нам знакомый дрожащий комок белой массы и различные соусы. Так вот соусы, кроме тех, в которых насыщенность перца, на мой взгляд, превышала смертельную дозу, мне понравились, а знаменитый ямс — нет: в нем, как и во всех других разновидностях пата, не было ни грамма соли. Когда же я попросил солонку, на меня посмотрели так же недоуменно, как взглянула бы на вас в гостях хозяйка дома, попроси вы чеснока к молочной лапше или майонеза к клубнике.

Как я и ожидал, на обед Амуссу был оставлен завернутый в банановый лист кусок пата, но с незнакомой мне приправой — копченой рыбой с пальмовым маслом и обязательным красным перцем. Это, можно сказать, фирменное блюдо Ганвье. Когда-то давно жители свайных поселений получали продукты у соседних племен в обмен на рыбу. Но с конца прошлого века, когда распалось грозное абомейское королевство и люди с лагуны почувствовали себя в безопасности, они вспомнили обычаи своих предков — земледельцев и сами стали выращивать на ближних к деревням берегах маниоку, ямс и маис. Но этим делом занимаются в основном женщины и дети, а главным промыслом мужчин свайных деревень по-прежнему остается рыбная ловля.

...Солнце уже перешагнуло зенит, когда мы с Амуссу отправились на прогулку по деревне. Несмотря на обилие перекрестков, заблудиться в Ганвье невозможно, так как все «улицы» в конце концов выходят к центру. Длинные, низко сидящие в воде пироги ловко лавируют в улочках и проулках. Уличное движение образцовое, здесь не бывает столкновений, хотя в Ганвье обходятся без регулировщиков.

В центре деревни находятся почта и школа — уникальные для Ганвье здания, так как построены они не из бамбука, а из цемента и примостились на крошечном клочке сухой земли, одном из немногих островков лагуны. Здесь же неподалеку стоит «общинный дом», отличающийся от других хижин на сваях большими размерами и отсутствием перегородок внутри, В нем заседает совет старейшин во главе с вождем деревни — традиционный орган местного управления, до сих пор играющий немаловажную роль в решении дел общины и урегулировании разногласий между ее членами.

Как во всякой крупной африканской деревне, здесь же, в центре, расположен рынок.

На тридцати-сорока стоящих борт к борту пирогах разложено все, чем богаты вода и земля юга Бенина: рыба свежая, копченая, сушеная, соленая и вяленая; крабы; не крупные, но очень вкусные креветки «тча-тча»; горы маниоки и ямса; овощи, перец и прочие пряности; связки кур; отчаянно визжащие черные тощие поросята; чаны с коричневым, кисловатым на вкус пивом «ча-поло» и еще десятки других знакомых и незнакомых товаров. Пироги покупательниц шустро снуют от прилавка к прилавку, пока хозяйка не решит, что на сегодня обеспечила семью всем необходимым.

— Вон там, в красной пироге, моя жена, — говорит Амуссу.

Симпатичная хозяйка у Амуссу, веселая, улыбчивая. Умело управляясь с веслом, она ловко лавирует между пирогами. В ее лодке сегодняшние покупки: вязанка хвороста, несколько клубней маниоки, зелень.

Над мерно покачивающимся на волнах рынком стоит деловой торговый шум. Так было здесь, наверное, и два века назад, но мелкие детали возвращают нас в двадцатое столетие: этикетки дешевого марсельского мыла и духов на «прилавке» торговки, синяя табличка «Почта», колонка артезианского колодца на островке и оцинкованные крыши местных богатеев.

Многие из жителей Ганвье месяцами не бывают на твердой земле. Пирога для них и средство сообщения, и орудие труда, и рабочее место, независимо от того, идет ли речь о починке сетей или плетении корзин, циновок, шляп — широко распространенном среди жителей водных поселений ремесле.

Утро маленького обитателя Ганвье начинается с поездки на пироге в школу; весло, шест и небольшая сеть для него такие же привычные вещи, как для наших мальчишек велосипед и футбольный мяч. С самого раннего детства он уходит с отцом и братьями на лов и так же, как его деды и прадеды, вырастает искусным рыбаком.

Только смерть уводит людей с Лагуны на землю: каждая деревня имеет кладбище на берегу. Но даже провожая рыбака в последний путь, его кладут в могиле лицом к океану — «большой воде»...

К сожалению, моих знаний в области рыболовства не хватит, чтобы толком описать те десятки видов снастей и приспособлений, которые я видел в свайных деревнях юга Бенина. Расскажу только об одном из них, наиболее характерном: ловле рыбы при помощи «акаджа».

Принцип сооружения акаджа довольно прост: в дно лагуны вбиваются бамбуковые шесты или тонкие стволы деревьев так, чтобы верхние концы торчали над водой. Площадь полученного круга или прямоугольника — акаджа могут быть различной формы и размеров — заполняется затопленными ветками пальмы. Таким образом получается небольшой подводный заповедник, в затопленных ветвях которого собирается рыба, находящая здесь защиту от хищников, тень, прохладу и пищу. Некоторые из акаджа действуют как ловушки — в них рыба отлавливается часто. Другие «эксплуатируются» лишь один-два раза в год — они служат для разведения рыбы. Когда наступает время лова, акаджу окружают сетями, мальчишки забираются внутрь загона и выбрасывают наружу ветки. Затем рыба отлавливается при помощи небольших сетей, а там, где ее нельзя достать ими, ставятся верши. Есть акаджа небольшого размера, «индивидуальные» — они имеют форму круга диаметром от четырех до двенадцати метров. Их сооружают из островков плавучей травы, закрепленных на месте при помощи шестов, вбитых в дно. А есть загоны гигантских размеров, общей площадью до семи гектаров, для «эксплуатации» которых рыбаки объединяются в артели человек по тридцать-сорок.

Акаджа занимают в лагуне громадные участки. Когда пролетаешь, например, над Ганвье на самолете, то водная поверхность напоминает большой огород, разбитый на множество грядок и полей. Но сейчас всему этому водному хозяйству угрожает серьезная опасность. За последние десять лет добыча рыбы в лагуне, достигавшая шестнадцати тысяч тонн в год, сократилась более чем в три раза. Причина — нарушение экологического равновесия, вызванное строительством морского порта Котону. Как всегда, когда дело касается экологии, корни зла тянутся издалека. Начнем по порядку.

Вдоль побережья Гвинейского залива с запада на восток проходит сильное морское течение, постепенно поворачивающее к югу. Оно несет большое количество песка, которым, как я уже говорил, постепенно занесло гирла лагуны, так что она стала сообщаться с морем только в период больших паводков. Соленость воды в ней со временем уменьшилась, но сюда все же заходила морская рыба, креветки — одним словом, к радости рыбаков, лагунное подводное царство процветало. Но когда, десять лет назад, был построен глубоководный морской порт Котону, его мол стал отбрасывать в открытое море несомый прибрежным течением песок, гирло в районе Котону открылось, и морская вода беспрепятственно хлынула в лагуну. А это, в свою очередь, привело к гибели большого количества пресноводной рыбы. Позднее на рыбаков обрушилась новая беда. В соленой воде лагуны быстро развелись червеобразные морские моллюски, излюбленной пищей которых стало дерево. Аппетиты этих прожорливых тварей так велики, что они могут уничтожить акаджа площадью в гектар менее чем за три месяца. Впрочем, дело не только в ловушках для рыбы. Куда хуже то, что сваи, на которых стоят хижины рыбаков, тоже сделаны пусть из более прочного, но все же дерева, пришедшегося по вкусу «морским термитам»...

Сейчас, правда, ученые нашли решение проблемы: для сохранения экологического равновесия необходимо построить в месте соединения лагуны с морем плотину с подъемным затвором. Это позволит регулировать соленость воды, а значит — избавиться от моллюсков-древоточцев и обеспечить оптимальные условия для размножения в лагуне как пресноводных, так и морских рыб и креветок, и в то же время уберечь Котону от опасности затопления в период паводков. Скоро начнется строительство плотины.

В дневное время в Ганвье редко встретишь мужчин — они отдыхают после лова. Ближе к вечеру на быстро темнеющей воде лагуны появляются длинные силуэты рыбачьих лодок. Они собираются вместе по пятнадцать-двадцать пирог, после чего каждая группа направляется к намеченному на сегодня месту.

Лов начался. Пироги медленно, осторожно выстраиваются в громадный круг и вдруг по команде быстро устремляются к центру. Потом, также по команде, рыбаки разом забрасывают сети, стремясь накрыть ими рыбу, попавшую в кольцо пирог. Для такого вида ловли применяется круглая, снабженная грузилами сеть «тчекедо». При броске тчекедо сначала развертывается громадным веером, а затем опускается на поверхность воды в форме правильного круга. Движения рыбаков точны, уверенны и, как это бывает у настоящих профессионалов, чуть небрежны и неторопливы. Вот, выбрав тчекедо, рыбак не спеша складывает его аккуратными петлями. Затем, мягко развернувшись всем телом, сильно посылает сеть вперед и вверх, и в этом отточенном многолетним навыком движении есть что-то от танца и от языческого ритуала приношения жертвы богам.

На лагуну опускается ночь. Но настоящей темноты здесь на воде не будет — в небе, как будто постепенно нагреваясь, все ярче проступают звезды, а над горизонтом уже зажегся ромбовидный фонарь Южного Креста. Кстати, кто это сказал, что звезды светят холодным светом? В тропиках, где вечерняя прохлада понятие весьма относительное, кажется, что даже от звезд исходит влажное пронизывающее тепло.

...Часто Ганвье называют «африканской Венецией». По-моему, это сравнение поверхностно. Дело не в том, что гондолы и дворцы дожей красивее грубо выдолбленных пирог и убогих рыбачьих хижин, а бельканто венецианских гондольеров благозвучнее пения бенинских рыбаков. И не в тяжелом запахе гниения и нечистот, стоящем в Ганвье. Правда, в последнем сравнение закономерно — Венеция, говорят, тоже не пахнет розами. Разница в том, что Ганвье — это образ, способ жизни, и человек здесь сталкивается с природой лицом к лицу — его не защищают многовековые достижения цивилизации. Венеции не уйти со своего места, а Ганвье могло бы, но пока не хочет. Рыбаков держат в этих местах стальные канаты привычек, двухвековой уклад быта. Конечно, хорошо бы вернуться на сушу, поближе к электричеству, к чистой воде — до сих пор питьевую воду женщины возят с берега, — уйти от болезней, от страха эпидемии... Хорошо бы, но Ганвье не уходит со своих свай, и живут его обитатели все так же, по старинке, в своем замкнутом берегами лагуны мире. Они не обращают внимания на пришельцев извне, на любопытных туристов, которых привлекает сюда все то же название «африканской Венеции». И если в Ганвье бьет барабан, то не для развлечения иностранцев: его бой означает рождение, свадьбу или смерть, он звучал бы здесь и без них.

Иногда кажется, что жизнь здесь все еще течет по простым законам того времени, когда человек составлял с природой одно целое и все мы делились на «людей гор», «людей леса», «людей с равнины» или «людей с лагуны». Но сейчас, когда Народная Республика Бенин встала на путь коренных преобразований, новое неизбежно придет и в свайные деревни.

Николай Баратов

Котону — Москва

 

Ищем «пришельцев»

Молча стоим у черной пасти провала. Моток толстой капроновой веревки долго, со свистом рассекает воздух и где-то в глубине ухает, дойдя до дна. Надеваем комбинезоны, каски, подключаем свет. Здесь спешить нельзя...

Пошел! Один за другим исчезают в обледеневшем зеве колодца люди и рюкзаки. Бросаю последний взгляд на раскрывающееся вечернее небо. Теперь мы увидим его не скоро, а ведь именно звезды направили нас под землю...

Всесоюзное астрономо-геодезическое общество при Академии наук, которое мы представляем, изучает метеориты. Однако на классических астрономов мы похожи мало. В нашем разнообразном экспедиционном имуществе можно встретить каски, миноискатели, ледорубы, спасжилеты, микроскопы, сита, гидрокостюмы и лопаты. Телескоп же представлен лишь своим далеким родственником — биноклем. Берусь утверждать, что с помощью этого столь обыденного и насквозь земного снаряжения можно брать пробы лунного грунта! Да что там лунного — образцы разнообразных астероидов, осколки со спутников Марса, кометное вещество!

Ведь все эти необыкновенные «камешки», «железки», «льдышки» в изобилии прибывают к нам из межпланетного пространства. И оседают на земной поверхности. Так что, странствуя по Земле, мы топчем не только земную пыль. И если в физическом аспекте прибавка сотен тысяч тонн космического вещества в год — величина ничтожная, то с геологической и биохимической точек зрения его «вес» куда ощутимей. В начале геологической истории Земли метеоритная бомбардировка поработала над планетой, как она поработала над Луной, Марсом, Меркурием и, очевидно, Венерой, испещрив их зияющими ранами, а космос наполнив «брызгами» лунного и иного вещества. Гигантские глыбы падали и позже... Внушительный — сто километров в диаметре — «звездный шрам» найден, к примеру, у нас на Таймыре. Может быть, и сама жизнь возникла при их участии, ведь в рыхлых комочках углистых хондритов, особо редком классе каменных метеоритов, обнаружены высокомолекулярные соединения, даже аминокислоты.

Но не каменные и железные глыбы метеоритов составляют основную массу оседающего на Землю космического вещества! Небесные тела летят в атмосфере, обычно разламываясь и плавясь; я уж не говорю о рыхлых, как правило, болидах. Иногда все, что достигает Земли, — это просто пыль, оплавленные комочки, чешуйки, шарики. И при ударе основной компактной массы метеорита огромные давления и температуры взрыва также рассеивают значительную часть вещества.

Так где же искать «звездную пыль»? В метеоритных кратерах, это ясно, так мы и делали. Но там лишь ничтожная ее доля. Остальная, ярко мелькнув вспышкой или коротко чиркнув в небесах, развеялась по Земле, утонула в морях, поглотилась почвой, слилась с индустриальной пылью. Иголку в стоге сена найти куда легче — есть магниты...

На помощь пришли кратеры Каали и строчки Экзюпери. «На скатерть, разостланную под яблонями, может упасть только яблоко, на скатерть, разостланную под звездами, может падать только звездная пыль». Вот и надо искать такие скатерти! Они есть. Это донные осадки, но до них нам пока не добраться. Это холодные поля глетчеров, но как трудно, как сложно (мы пробовали) извлекать из поднебесного льда фракции некогда осевшей и теперь вмороженной в него пыли!

Вторую подсказку нам дал Каали. Там, в Эстонии, на острове Сарема метеорит врезался в толщу доломита, и мы невольно задумались о свойствах этой породы. Ведь доломиты, как и известняки, некогда были донными осадками, на них миллионы лет падала «звездная пыль», а затем... А затем, уже на суше, в известняках и доломитах вода стала протачивать свои ходы! Карстовые воронки, промоины — это же естественные обогатительные фабрики, сепараторы вымытых частиц... Но догадку надо было еще проверить!

Вот так мы двинулись в крымские пещеры. И, опускаясь в изъеденное водой чрево известняковых гор, мы приближались к частицам неземного вещества, которые сбегали с потоками талой воды в воронки бездонных пещер, скрывались в их недрах, и там, в темном царстве Аида, теперь поджидали нас в комочках древней глины...

Но вот и дно. Луч фонаря вырывает детали, рассеянным конусом упирается в высокий зубчатый потолок. В громадной залитой синевой вертикальной шахте веревка кажется случайной паутинкой иного мира... Осторожно, по качающимся камням переносим с ребятами, членами астрономического кружка одного из московских Дворцов пионеров, вещи еще на пятьдесят метров ниже. Каждый шаг требует внимания, к этому придется привыкать. У шероховатой стены находим ровную площадку. Пока пятнадцатилетний «технарь» Андрей Костылов разжигает примус, идем с неутомимо любознательным Олегом Телициным за водой. Перезвон капель указывает путь к озеру. Вода так прозрачна, что Олег чуть не вступает в нее, даже не догадываясь об этом. Коренастый витой сталагмит на краю озера принимает на себя удары массивных капель, мы пьем невидимую воду прямо из жемчужной чашечки в его центре. Необыкновенно вкусная вода обжигает. Капли, алмазами выныривая из мрака, настойчиво барабанят по шлему. С этого же сталагмита мог пить первобытный воин, уставший после преследования и борьбы с пещерным медведем, или шаман, высекавший в неровном свете факела магические изображения на стенах...

Останавливаемся здесь, ведь завтра предстоит преодолеть самый технически сложный участок пещеры — тридцатиметровую отвесную стену. «Отстойники» тяжелых фракций скорее всего должны быть ниже.

...Скалолазание по влажным, холодным и хрупким стенам при далеко не ярком свете фонаря — занятие утомительное. Руки все время ищут зацепы, ощупывают мельчайшие углубления, ямочки, бугорки, проверяют трещины. Найдя надежный упор, отдыхаем, прижавшись к холодным колоннам. Под шлемом неимоверно душно, при стопроцентной влажности перегреваешься очень быстро.

Эмоциональное и физическое напряжение достигает кульминации на последних метрах. Наконец все. Веревка натягивается и вибрирует как фантастическая струна, на самохватах быстро приближаются Олег с Лешей Харламовым. Пока ребята затаскивают рюкзаки, иду навешивать перила над узкой щелью. Преодолев наклонный «шкурник» — шкуру сдерешь, пока пролезешь! — попадаю прямо под потолок, усыпанный сиреневыми сосульками. В свете фонаря на их концах блестят бусинки капель. Мелкие камешки, срываясь из-под ног, булькают в глубине — десятиметровая щель заканчивается озером, древним, как динозавры. К нему я еще вернусь позже с магнитом: надо проверить донные отложения.

Под землей начисто теряешь ощущение времени, и я вдруг с удивлением слышу голос нашего пунктуального Андрея, что пора готовить ужин, — оказывается, мы работаем больше семи часов! Разжигаем примусы. Защитные каски сняты, фонари погашены, лишь пламя большой «базовой» свечи колеблющимся светом выделяет ажурные колонны стен, бурые манжеты каменных драпировок, частокол молоденьких сосулек на потолке. Ребята устали. Трудно узнать в этих перемазанных глиной лицах астрономов — как-то не вяжутся бесконечные звездные дали с мраком и сыростью подземелий.

Растянув тенты и забравшись в теплые спальники, мы еще долго не засыпаем. Писк комаров, неожиданный в пещере зимой, вызывает в памяти иные часы...

Кажется, еще несколько шагов — и свалишься без сил. Все мы — и профессионалы-метеоритчики, и те, кто работает в наших экспедициях из энтузиазма, — чувствуем себя одинаково. А до темной полоски леса на горизонте еще не меньше семи километров — успеть бы к вечеру... По лицам, перемазанным сажей и кровью, струится крупными каплями пот. Жара адская. Сибирское солнце не уступает по силе тропическому. Через каждые полкилометра спасительная остановка, тяжело опускаются на землю подмокшие со спины рюкзаки, извлекаются сита, магниты, мешочки, полевой дневник. «Проба № В-7. Гарь. Почва плотная с острыми камешками. Много магнетита. Моховой покров отсутствует».

Упакованный мешочек с биркой добавляет к рюкзаку еще один килограмм. Кругом гудят ненасытные оводы, укусить человека им удается редко, но назойливый гул раздражает, а тут еще наглая мошка с лету бросается в самые глаза. У каждого свои методы защиты от кровососов. Художник и большой оригинал Дэм (Демьян Утенков) предпочитает плотную штормовку на голое тело; бесхитростный геолог и педагог Витя Травин на каждой остановке обливается липким репудином; студент, отшельник по натуре Сергей Калинин кутается в накомарник, но ничто не спасает. Так что вся надежда на ветер, облачко или быструю ходьбу.

Да где уж тут быть быстрой ходьбе! Острые, закаленные огнем ветви корявыми сучками хватают за одежду, рвут обувь. Под густой травой местами не видно земли, так что предпочитаем передвигаться по поваленным стволам. Счастливчик тот, кому удается, сохранив направление, пройти как можно дальше по бревнам, не касаясь земли. Поваленные, обгоревшие, выбеленные ветрами и солнцем стволы — словно бесчисленные дорожки без конца и начала. Иногда ствол превращается в гигантские качели: наступил на макушку — и дерево пробуждается, медленно вздымая в голубое небо почерневший, изъеденный пламенем и вылизанный дождем комель. Узоры выворотов бывают столь причудливы и неповторимы, что кажется, попал в громадный выставочный зал, где «Стихии» выставили сотни тысяч уникальных экспонатов. Все есть — от многоглавых драконов-выворотов до мелких филигранных гравировок по мягкой фактуре пихтача. Эта красота скрадывает усталость, и на привалах вместо спасительной тени бежишь с фотоаппаратом к маячащей в сторонке «скульптурной группе», к раскинутым в безумной агонии корням, которые одновременно хотят схватить ураган и удержаться за землю...

К закату добредаем до леса. Один маршрут приблизительно 35 километров, 4 дня ходу, 52 пробы. И таких маршрутных «срезов» территории надо сделать не менее шести. Ну а на базе отдых, купание, промывка проб и просмотр фракций под микроскопом. Болид пролетал где-то здесь, так что должны быть метеоритные шарики. Должны же мы поймать «огненного змея» за его черный хвост! Вечерний лес встречает прохладой и комарами. После трудного дня даже к ним появляется какая-то сентиментальная жалость: ладно, пусть напьются разок, может, для них это так же важно, как для нас отыскать следы Тасеевского метеорита...

Не знаю, кусаются ли пещерные комары, но гудят они настойчиво. Пробуждаюсь под их заунывное пение. Темно. Спальник у головы отсырел. Все спят — тишина. Не имею ни малейшего представления о времени. Выбираться из тепла и облачаться во влажный комбинезон не хочется. Лежу, размышляю. Сегодня только разведка — ребятам надо отдохнуть, присмотреться, заняться микросъемкой. Припоминаю, что вчера наиболее поразило меня в пещерах. Зимующие мотыльки с горящими фасетками глаз, комары, присевшие на влажные натеки колонн, да так и уснувшие под холодным душем. Навсегда припав к золотистой поверхности, они уже начали покрываться кальцитовой корочкой, превращаться в окаменелости... В небольшом сводчатом зале на полу, покрытом сахарными ванночками микроозер, множество скелетов летучих мышей. Тончайшие косточки, маленькие черепочки с острыми зубками, одни совсем свежие, другие уже вросли в известняк и еле различимы. Вот так попадают в каменную летопись Земли эти хрупкие белые скелеты.

А под потолком, уцепившись коготками за трещинки, висят вниз головой и сами «царицы пещер» — летучие мыши. Наши пути не раз перекрещивались, да все некогда было сфотографировать эти страшненькие мордочки с мельчайшими точечками глаз-бусинок, эти «чудеса» биоинженерной «техники» — большие складные крылья, это смешное заспанное выражение «летучек», как мы их называем.

Встаю, зажигаю свечу, налаживаю примус. Надо провести топосъемку, нанести на схему водотоки, озера, отыскать возможные места скопления осадков. Еще предстоит «прочесать» специальными магнитами большое озеро и оборудовать спуск в основной колодец, ведущий к так интересующим нас «складам» отфильтрованного веками и запечатанного в глину внеземного вещества. Подъем!

А через семь часов, когда руки одеревенели от тяжести и холода магнитов, глаза слезятся от бесконечных фотовспышек, а ноги после хитроумных каменных капканов едва держат тело, возвращаемся к свету и уюту лагеря. Дежурный уже завел неутомимых «шмелей», эти примусы гудят уютно, и мы, поужинав и переодевшись в сухое, ведем неторопливую беседу «ни о чем». Достаю полевой дневник, который записями первых страниц живо вызывает в памяти якутскую тайгу, куда мы однажды отправились искать вовсе не известный науке кратер.

Путь к кратеру предстоял сложный, надо было плыть по своенравным и порожистым рекам. Рассчитывать приходилось только на себя, поскольку район Хугдинского кратера был безлюдным. Легенды, собранные у эвенков, и сведения геологов указывали на необычность кратера, его возможное метеоритное происхождение.

Мы должны были это проверить.

Был долгий путь по воде, а затем угловатые черные глыбы, выброшенные из скалистой пасти Хугдинского кратера. Но прежде дорога щедро одарила нас «приключениями».

На подступах к кратеру необходимо было взять фоновые пробы грунта, так что, пока ребята плыли по петляющей среди мерзлотных болот реке, я отправился пешком, хребтами. Выйдя к обозначенному на карте Наумову зимовью, я должен был там подождать товарищей, которые плыли по медлительной, как нам всем казалось, реке. Припасы я взял с собой в расчете на эту скорую встречу.

Но произошла непредвиденная заминка. Ребята плыли в обложном дожде. Река неожиданно сузилась и несла страшно, из воды всюду торчали шершавые камни. Две пробоины! Починили, поплыли дальше, полагая, что дальше опять будет спокойное течение. Так первое время и было. А затем спереди донесся странный гул. Крутой поворот вынес лодки налево под прямым углом: сужение до десяти метров — это после ста!

В струе — огромные плиты. Перед лодками с ревом взмывают белые трехметровые стояки волн. В ливне мелькают камни и пенные буруны. Несет слишком быстро, чтобы что-нибудь разобрать... И пристать никакой возможности. Все вдруг, все внезапно, река-то безлюдная, незнакомая, известно только — проходимая...

Наконец, ребята выскользнули из ущелья и увидели на берегу двух человек. «Наумово далеко?» — «Сто пятьдесят километров как вы его проплыли». — «Что?!»

Ребята долго не могли оправиться от шока. Плакались, что опаздывают, а вон куда улетели...

На условленном месте я два дня ждал появления экспедиционной флотилии. Дневник: «Ребят все нет. Дождь, сильный ветер. Живу в «хижине», сделанной из веток лиственницы. Наумово зимовье сгнило и развалилось. Охотился неудачно на гусей. Осталось два патрона. Слазил на высокую каменную сопку, пришли мысли о Марсе. Виды — сама бесконечность! Но никаких признаков людей. Где же ребята?»

«...Больше ждать нельзя. Оставил приметный знак, записку и иду вверх вдоль реки. Ночевал на берегу под сопкой. Ночь зябкая, спасали камни у костра. С утра сильный холодный ветер — надвигается осень. Никого. Слегка покачивает от усталости. Шестой день питаюсь брусникой! Прохожу курс лечебного голодания — стадию отвыкания от пищи... От шорохов и писка комаров постоянно возникают слабые слуховые галлюцинации — кажется, что меня зовут. Остановлюсь — тишина... А река здесь красивая! Куда же делись ребята? Неужели... Идти километров двести. Буду идти вдоль берега, не спеша, лучше спать побольше, пить кипяток (спичек еще много) и есть ягоды...»

«День удачный, впервые набрал грибов, отварил и сейчас лежу с полным желудком. Сыроежки, маслята, лисички — прелесть! За день вымотался, прошел около 15 километров, но доволен».

«Вчера заснул с отчетливым ощущением счастья, а утром встал голодным и холодным. Вода в котелке замерзла. Где-то под утро видел у самого горизонта феерический зеленый болид. Несколько раз мигал. Такой насыщенный цвет, очень красиво... Шел до вечера. Впервые перед глазами плавали звездочки — белые головастики. Девятый день на подножном корму. Вдоль берега множество осторожных глухарей, не говоря об утках и куропатках, но патроны кончились. Нашел плантацию сладкой голубики — хорошо поел, пока рот и язык не одеревенели от оскомины. Вечером вскипятил воду. Вдали мелькают молнии, наверное, будет дождь. Тщательно устраиваю «постель» и навесик из кусков полиэтилена. Прогрел песок, сплю — жарко».

«Гремят грозы. Ноги весь день мокрые. Кеды разваливаются на глазах».

«Как ни странно, хорошо думается. Неужели, новый кратер, как и в Тасеево, окажется «пустым»? Так приятно представить доказательство небесного родства воронки весомым фактом находки — массивной железной «слезинкой». Но падения железных метеоритов — редкость, чаще падают каменные. А последние исследования болидов показывают, что среди них преобладают рыхлые малоплотные тела. Так что отсутствие классических метеоритов в кратерах должно радовать нас как исследователей, указывая на нечто новое... А что искать в воронке, образованной, как это было доказано в Тасееве, глыбой «сухого» льда? Разве что какие-нибудь соринки? примеси. Придется поосновательней заняться этой пылью, глядишь, и выяснится нечто важное, ускользающее от анализа из-за «бьющих в глаза» тяжеловесов...»

Вот откуда потянулась та ниточка мысли, которая привела нас в пещеры!

Не раз мы слышали от скептиков, стоит ли в наш век так усложнять себе жизнь. Есть же вертолеты, вездеходы — зачем обязательно тащиться пешком, одолевать свирепые реки, научная значимость результатов от способа передвижения не изменится...

Конечно, мы пользуемся и вертолетами и вездеходами. Но не связываем с ними все наши поиски. Не только потому, что они не всегда есть, что немало мест, куда с их помощью вовсе не доберешься. Причина глубже: способ передвижения тоже влияет на ход исследований! Я всегда с теплотой вспоминаю Алена Бомбара, его точную мысль: чтобы познать океан, надо смотреть на него в упор, а не с палубы океанского лайнера. Вот эта близость к жизни важна и для научных результатов. Именно поэтому наблюдения над болидами дали разгадку «маневров» Тунгусского метеорита, в кратере Каали найдено лунное вещество, Тасеевская и Хугдинская воронки привели к признанию ледяных метеоритов. Но не только узкоспециальный аспект существен. Горы, пещеры, раскрытие тайн природы, встречи с неведомым и прекрасным — все это необходимо людям. Ведь не пустая же фраза — гармоническое развитие! Это как раз тот идеал, к которому так тянутся наши дети, а в меру возможности и мы, взрослые. И не случайно среди участников наших экспедиций так много молодежи, даже школьников. Что привлекает их в этих изысканиях, заставляет преодолевать препятствия? Экзотика? Нет. За экзотику приходится дорого платить, а потребители экзотики — люди легких путей, они у нас не задерживаются. Для нас далеко не все исчерпывается метеоритами: через их познание рельефно выступают глубинные взаимосвязи Земли и неба, цивилизации и биосферы, личности и общества.

Владимир Коваль

 

«Дружбы твоей прошу»

Еще в экспедиции до меня доходили удивительные слухи: в маленьком поселке на мысе Шмидта, на берегу Чукотского моря, живет отважный и колючий парень по имени Николай Мачуляк. Он вступил в артель, которая занимается промыслом морского зверя, но пай свой часто берет не ценными шкурами, а почти ненужным нерпичьим мясом; подружился с белой медведицей, ходит к ней в гости, кормит сгущенкой, играет с ее медвежатами и настолько приручил зверя, что тот принимает его почти как своего...

В августе наш полевой сезон подошел к концу. Вездеход подбросил партию к мысу Шмидта, и, пока оставалось время до очередного авиарейса «на материк», я решил проверить достоверность этих слухов.

Николай жил на берегу моря, в маленьком домике, сени которого были начисто снесены льдами. Они громоздились под самую крышу, грозя со временем придавить нехитрое жилище. Хозяина, по-моему, это не очень тревожило. Он откровенно-насмешливо буравил меня взглядом, говорил с натугой, односложно, и разговор наш поначалу не клеился. Мне была понятна его колючесть: с тех пор как благодаря медведям Николай стал заметной фигурой на мысе Шмидта, к нему повадились ходить все, кто мало-мальски владеет авторучкой и магнитофоном.

Узнав, что я из геопартии, Мачуляк успокоился.

— Володя, — сказал он потеплевшим голосом, — почитай эту тетрадь. Что непонятно — спрашивай. А я буду рассказывать...

— В декабре 1974 года охотник-чукча убил белую медведицу, разорившую его ярангу. После нее остался пестун — молодая медведица, которую я подкармливал пять месяцев: охотиться она еще не научилась. Звал ее Машей. Весной 1975 года она ушла, а почти через год я снова ее увидел.

— Так прямо и увидел?

— Ну не увидел, а почувствовал вначале: кто-то на меня смотрит. Прямо прикасается взглядом. Торос белый, медведь белый, два уголька глаз. И вдруг этот медведь бросается ко мне. Часто человеку не удается разгадать намерения зверя, но здесь я почувствовал: это не нападение. Все медведи обычно на одно лицо... но тут понял — Маша! Я остановил ее движением палочки. Всегда такую палочку ношу с собой. Легкая, сантиметров шестьдесят.

— Ну а Маша?

— Маша была в недоумении — это было видно по ее морде, по желанию обойти палочку, приблизиться ко мне. Она явно меня узнала... И все-таки было страшновато. Ведь 11 месяцев прошло со времени нашей последней встречи. Я сразу принес из капкана мясо. Она охотно ела. Даты загляни, загляни в дневник...

«25.II.76. Сегодня ходил к Маше. 10 банок сгущенного молока. Молоко ест из банки, из рук. Не агрессивная. Открываю банку одним движением охотничьего ножа, чтоб не было заусениц.

27.II. Принес 10 килограммов нерпы.

28.II. Маша уже ждала. Пытался гладить — не разрешает.

29.I. Море очень бедное в этом году. Песцов забил только двух. Медведи, наверное, еще будут приходить через пролив Лонга. Говорят, на мысе Блоссом их видимо-невидимо.

1.III. Сегодня работаю, прийти не могу. Скучаю.

3.III. Пришел с отцом. Поздоровался с Машей за лапу. Позволяет идти рядом. Это кое-что значит.

5.III. Кто-то попугал Машу собаками. Нигде ее нет. Сильно пуржит, нет смысла искать».

— Кстати, а собаки — сильные противники для белого медведя?

— Не думаю. По-моему, Маша не вступила с ними в схватку просто потому, что не -хотела нарушать наших взаимоотношений. Зимовщики с острова Колючин рассказывали, что у них одиннадцать собак напали на медведя, и он расправился со всеми, почти не получив никаких видимых повреждений. Резкое неравенство в силе. Ну, как у мотоцикла и танка. А медведь — опытный боец. Однажды, года два назад, я видел, как он движением лап угробил разом двух или трех нападавших собак. Собаки могут только остановить медведя, чтобы человек его взял... Маша очень сильна. Небольшая медведица, килограммов 150 всего, но запросто левой лапой сдвинула 300-килограммовый торос, когда я нарочно поддалбливал лед и прятал туда нерпу.

— А Маша тебя всегда ждала?

— Пожалуй. Но на открытом месте всего раза два. Обычно она появлялась с подветренной стороны и всегда неожиданно.

«8 марта. День женщин. Подарков для Маши много. Брала сахар, очень осторожно вытягивала губы трубочкой.

9—13.III. Пурга».

— Коля, судя по всему, ты из всех зверей отличаешь медведей? Так ли это?

— Не совсем так. Но белых медведей люблю... Им предъявляют разные обвинения: того-то съел, там разорил, злодейски собак задавил, уворовал припасы. Конечно, белый медведь — зверь опасный, но обычно он не отпугивает без достаточного на то основания. Или ты подошел близко к берлоге, или нарушил правила охоты. Рассказы об агрессивности — во многом измышления «охотников», стрелков по консервным банкам.

— А ты много встречал белых медведей?

— В разное время — семерых. Но при этом я не переступал ту черту безопасности, которую они сами как бы проводят; кроме того, соблюдал субординацию, что ли. Ведь они князья этих льдов. На всей земле нет, верно, хищника сильнее белого медведя. Он в два с лишним раза тяжелее нашего простецкого бурого мишки... И если медведь не желает вступать со мной ни в какие отношения, я отступаю сразу, но не поспешно, обязательно лицом к нему, и изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие.

— Удается?

— Жив, однако.

— Теперь объясни мне. Почему к Маше, которую ты знаешь два года, подходил с опаской?

— Зверь есть зверь. Но я каждый раз настраиваю себя перед встречей. Я мысленно говорю Маше, да и не только ей, а любому медведю: «Дружбы твоей прошу. Вот заранее тебе моя рука — ладонью вверх, оружия нет, в ней банка сгущенки, которую ты любишь. Ты прекрасный, сильный и любезный мне зверь. Я хочу иметь в тебе друга, и в дружбе верней меня не будет».

— И медведи чувствуют это?

— Читай дальше.

«14.III. Пришел к Машиной берлоге, нес мясо. Вместо Маши из берлоги вышла здоровенная худющая медведица, ободранная, желтая, и кинулась прямо на меня. Еле отогнал ее палкой. Мясо взяла, ела, но всю ее колотило».

— Что же произошло?

— Вероятно, Марья Михайловна, как я назвал здоровенную медведицу, выгнала Машку из берлоги; она была старше и сильней. К тому же имела больше прав на «жилплощадь», так как я подозревал, что у нее уже есть медвежата.

— Испугался?

— Как ни странно, нет. Скорее удивился, обиделся даже. Я, мол, к тебе с добром, с мясом, хоть и своей Маше его несу, а ты... глаза озверевшие, на дыбы поднялась... Смотрю на левую лапу, вот-вот треснет. Медведи ведь левши... Потом отошла задом, глаза странные; ест, однако, и колотит, колотит ее. Шел я домой как истукан. Дома уже сел, ноги затряслись, забоялся.

— Значит, медведь очень тонко чувствует оттенки человеческого отношения?

— По-моему, да.

«18.III. Носил мясо. Ближе чем на восемь метров Марья Михайловна не подпускает.

19.III. Носил моржовое мясо. Ест плохо. Носил нерпу, ест плохо.

20.III. Приходил с фотографом. Погнала, еле остановил палкой. Разошлись так: я задом ухожу, Марья Михайловна делает то же самое.

25.III. Начальство смотрело на Марью Михайловну из конторы в подзорную трубу. Перепугалось, что берлога близко. А где Маша?

26.III. Сегодня хоть и злилась, а взяла мясо из рук. Ходил искать Машеньку.

28.III. По-видимому, Марья Михайловна боролась за берлогу с какой-то новенькой. Кругом клочья шерсти, битый лед. Марья Михайловна клочкастая.

1.IV. Теплый день. Марья Михайловна уже ждала у берлоги. Быстро, но не агрессивно подошла метра на два. Снова принес, снова подошла.

2.IV. Работаю, наблюдаю иногда в бинокль. Марья Михайловна все поглядывает в сторону поселка.

3.IV. Кормил, фотографировал, приходил с отцом.

4.IV. Подъезжали к берлоге на вездеходе восемь человек — с карабинами, на всякий случай. Марья Михайловна визитеров не приняла — не вышла к ним.

7.IV. Третьего дня после приезда вездеходчиков Марья Михайловна покинула старую берлогу. Все эти дни искал ее. Нашел уже мористее, в километре от поселка. Вернее, она нашла. Зашла сбоку, сзади — не заметил как».

— Коля, опиши Марью Михайловну, какая она?

— Ну, здоровая, килограммов на 300, по следу видно. Очень независимая, мощная — отъелась. Еду брала хоть и жадно, но как дань, словно делала одолжение. К отцу моему отнеслась с терпеливым пренебрежением. Осанка властная, сознает свою силу, урожденная княгиня. Мои приходы начала воспринимать как должное...

«8.IV. Обнаружил Марью Михайловну с двумя медвежатами. Не подпускает. Мясо оставил за сто метров. Говорил: «Марья Михайловна, откушай мясца, нерпичью печень, ведь любишь ее».

9.IV. Издалека снимаем Марью Михайловну на кинопленку.

11.IV. Настоящее нашествие. Валом валят смотреть «а медвежат. Правда, пока издалека.

15.IV. Подходила прямо ко мне. Медвежата держались в отдалении.

16.IV. Жена ругается. Добром, говорит, не кончится...

18.IV. Сегодня впервые Марья Михайловна разрешила подойти к медвежонку. Поздоровался с ним за «руку». Лезет баловаться. Второй (наверное, самка) жмется к матери.

19.IV. Марья Михайловна ела мох, хотя и мясо было. А вообще-то не ест ни говядины, ни оленины, только морского зверя.

21.IV. Кто-то стрелял из ракетницы и приводил собак. Стреляные гильзы, следы. Марья Михайловна изволит быть недовольной.

22.IV. Отрыла берлогу еще дальше в море.

24.IV. Вернулась на старое место. Требует сгущенку и сахар. Лазил в берлогу, там подстилка из белой шерсти. Медвежонок лезет на спину, на голову. Марья Михайловна ревнует.

29.IV. Все эти дни ходит много людей, и я хожу с ними, потому что многие относятся к Марье Михайловне легкомысленно, а ведь она не ручная белка. Случись, придавит нечаянно кого-нибудь — пристрелят ведь. Дома почти не бываю. Жена ревнует».

Давным-давно надо было прощаться, а я все не уходил, недоспросил, видно, что-то.

— Послушай, а какая судьба у Машеньки?

Николай отвернулся, помолчал и каким-то деревянным голосом, словно выталкивая слова языком, проговорил:

— Не знаю. Через два месяца после ее исчезновения кто-то застрелил небольшую медведицу. Крупнее Маши, но и Маша могла подрасти за это время; но шкура желтоватая, а Машенька была белоснежная. Хоть на секунду глаза бы приоткрыла... Очень я жалел, что не настоял в свое время — не завязал на ее шее красный поясок. Машенька ведь доверчивая была...

— Но она и пожелтеть могла?

— Нет! — резко повернулся он. — Нет! Нет! — с болью и надеждой почти прокричал он.

В местной аэрофлотской гостинице и в «Аннушке» во время полета я все время думал о Николае и примерял, что ли, его поведение на себя.

Я вспомнил Косу Двух Пилотов, где с вертолета видел, как медведь охотится на нерпу. Золотилось солнце. От медлительности зверя не осталось и следа. Он был весь в сплетении стремительных и яростных мышц, весь в необузданном восторге атаки — пластичная мощь, способная взорваться молниеносным ударом.

Я вспомнил липкий страх первой своей охоты на камчатскую медведицу-коровоубийцу и карабин, плясавший в моих руках, и представил себе легкую палочку в руках Николая...

В. Филимонов

Мыс Шмидта

 

Один день в Капитолии

Чтобы поспеть к началу заседания палаты представителей штата Канзас, надо было выехать в его столицу — город Топику — с восходом солнца. Не успел янтарный диск позолотить верхушки заиндевевших от ночной мартовской изморози деревьев, как наш «форд» уже выехал со стоянки двухэтажного мотеля «Гленвуд мэнор».

Поездке в Топику предшествовал один случай. Как-то я познакомился с представителем республиканской партии в конгрессе штата Канзас Джимом Иналли, директором средней школы. Разговор с ним, как и со многими другими американцами, начался с простых вещей — беседовали об учебе, спорте, увлечениях нашей и американской молодежи, — а завершился долгой дискуссией о правах и возможностях молодых людей в Соединенных Штатах. Мистер Иналли много говорил о «свободе» и «демократии», сыпал цифрами и фактами, доказывал, что любой молодой американец, если он по-настоящему захочет, может занять место даже в конгрессе США, не говоря уже о местных органах власти. Впрочем, доводы его казались мне малоубедительными. В Вашингтоне, Питтсбурге и Хьюстоне я не раз добивался встречи с молодыми конгрессменами, но так ничего и не получилось. Разговор с Иналли поначалу тоже не сулил особого успеха, и вдруг, расставаясь, он предложил:

— Поезжайте в Топику на заседание палаты представителей. Конгрессмены не откажут вам в беседе. Только мне сначала надо договориться об этом со спикером палаты. Я вам позвоню...

Через неделю он действительно позвонил и пригласил в канзасский Капитолий, предупредив, что лучше приехать без опозданий...

От небольшого городка Оверленд-Парк, раскинувшего свои плоские крыши на окраине Канзас-Сити, до Топики почти 130 миль. В былые времена такое расстояние покрывалось за час-полтора. Нам же предстояла дорога почти в три часа. Разразившийся энергетический кризис и учащение катастроф на дорогах вынудили федеральное правительство принять закон об ограничении скорости 50 милями в час.

Мы миновали пробуждающийся Канзас-Сити, пересекли старинный мост через реку Канзас — приток Миссури — и оказались на широкой, просторной бетонке — «хайвее».

Отступление первое: Канзас-Сити

С местностью под названием Канзас мы впервые знакомимся еще в детстве. Именно в Канзасе смерч подхватил девочку Элли (в оригинале, у американского писателя Фрэнка Баума, — Дороти) и унес ее в волшебную страну Оз. Американский штат, в котором начинается сказка, выбран не случайно. Он действительно печально «знаменит» ураганами, торнадо, буранами, наводнениями и... жестокими засухами. Канзас — самое «сердце Америки», центральный ее штат. Теплый влажный воздух, приходящий с Мексиканского залива, сталкивается здесь с холодными канадскими воздушными массами, что и рождает бурные атмосферные неприятности. Одна из катастроф произошла в 1957 году в Канзас-Сити — крупнейшем городе на востоке штата. Смерч унес жизни 44 человек и ранил около двухсот жителей, разрушил множество домов. Не случайно служба погоды занимает здесь особое место среди прочих городских институтов. И бывает, — вернемся к сказке, — когда по телевидению в очередной раз передают популярнейшего здесь «Мудреца из страны Оз», в Национальном центре штормового предупреждения раздается множество телефонных звонков: не приближается ли торнадо?

Впрочем, перед городской службой погоды встают и другие трудности. Канзас-Сити велик, вместе с пригородами он раскинулся на 40 миль, и поэтому постоянно приходится составлять два прогноза: для северных районов и для южных.

Канзас-Сити — это целых два больших города в одном — Канзас-Сити, штат Канзас, и Канзас-Сити, штат Миссури. На 724 квадратных милях обитают 1 миллион 300 тысяч человек.

Местность холмистая — горожане любят говорить, что в Канзас-Сити «больше холмов, чем в Риме», — и именно этим высотам город обязан своим рождением. В 1804 году два пионера, Льюис и Кларк, продвигаясь на запад в поисках новых земель, вышли к излучине реки Миссури и поняли, что лучшего места для поселения не найти: на высоких отвесных берегах можно было выстроить прекрасно защищенный форт. А в 30-е годы прошлого века здесь уже выросло несколько теснящих друг друга городков: бойко шла торговля походным обмундированием, день и ночь не закрывались кузницы. Тысячи искателей приключений стекались к оживленной излучине Миссури, чтобы совершить «прыжок» дальше, на запад. В необжитые края вели две тропы — Орегонская и тропа Санта-Фе, но вступали на них далеко не все пионеры: сотни гибли в ножевых стычках или же умирали от холеры и дизентерии. Новорожденный пограничный Канзас-Сити славился равно и бесшабашными салунами и жуткой антисанитарией.

Вписал город свое имя и в историю войны между Севером и Югом. Решающая битва на левом берегу Миссури произошла в октябре 1864 года, и если бы южане победили, захватили «ворота на Запад», неизвестно, каким путем пошли бы события в этих краях дальше.

Помог неизвестный, безымянный канзасец. «Мистер Гикори» — под таким прозвищем остался он в истории, потому что держал в руках посох из гикори — североамериканского орешника. Старик с посохом пробрался к северянам и указал потайной путь к вершине одного из холмов, где закрепились южане. Генерал Сэмюэль Кертис моментально принял решение: по «тропе мистера Гикори» кавалерия и артиллеристы вышли наверх, обрушились на южан с фланга, и битва была выиграна.

Именно на этом холме ныне разбит центральный городской парк.

Разумеется, в современном Канзас-Сити мало что напоминает о тех временах, разве только названия пригородов: «Индепенденс» — «Независимость», «Либерти» — «Свобода». Это крупный промышленный и сельскохозяйственный центр. В штате выращивают озимую пшеницу, разводят племенной скот, а продукция растекается из Канзас-Сити по двенадцати железным дорогам, по многочисленным шоссе, отправляется баржами по Миссури. В городе высятся элеваторы, немалую площадь занимают мясокомбинаты, есть здесь и своя автомобильная промышленность — из прочих центров только Детройт обгоняет Канзас-Сити по производству автомашин, — и легкая индустрия. И разумеется, есть свои проблемы. Не хватает средств на образование, высок уровень безработицы, обострена расовая проблема в школах — существуют даже планы специального автобусного сообщения с пригородами: предполагается, что негритянских детей легче вывозить на учебу в прилегающие районы, нежели ликвидировать расовую сегрегацию в Канзас-Сити, штат Миссури, и в Канзас-Сити, штат Канзас. А самая главная беда — низкие темпы жилищного строительства и дороговизна жилья.

Практика, которую городские власти ввели в бедных кварталах, носит название «системы красной линии»: там, где условия жизни наиболее плачевны, жителям отказано в ссудах на капитальный ремонт. Логика проста: чем быстрее эти кварталы «освободятся», тем скорее здесь можно начать строительство современных дорогих кварталов. Но «освобождать» свои дома ни негры, ни прочие национальные меньшинства, конечно же, не торопятся. Им просто некуда деваться, и уж раз нет денег на ремонт старых квартир, то на покупку новых тем более.

Вот и родилась здесь общественная организация «Комитет социального действия двадцати». Почему «двадцати»? Видимо, поначалу было только два десятка членов, сейчас — намного больше. На добровольных началах они помогают беднякам с ремонтом, своими силами красят облупившиеся здания, чинят протекающие крыши, словом, ведут неравный бой с ветхостью и... с «красной линией» богатых домовладельцев.

Канзас-Сити (Канзас) чувствует себя и кое в чем обойденным. Он один из солиднейших и могущественных городов штата, но — не столица, не был таковой никогда. Были — Левенуэрт, Лекомитон, Лоренс, а с 1861 года центром штата стал город Топика.

За истекший век с небольшим население его выросло в двадцать раз, достигнув полумиллиона человек. И здесь есть свои элеваторы, бойни и мясокомбинаты («специализация» та же, что и в Канзас-Сити). Есть мемориальный исторический музей, напоминающий нынешним американцам о далеком прошлом, о драматической судьбе местного индейского населения. И конечно, здесь, а не где-нибудь еще, — Капитолий, белое, увенчанное куполом здание, которое по всей Америке служит синонимом слова «власть».

Пока длилось «отступление», наше путешествие подошло к концу. Мы приблизились к Топике. Здание государственной власти штата Канзас расположено на холме в центре города. Оно повторяет архитектуру и планировку главного вашингтонского Капитолия, но размерами все же поменьше. Белый купол его виден за несколько миль от города.

Указатели с надписью «Капитолий» быстро вывели нас к центру. До начала заседаний оставалось немногим более получаса.

Еще по телефону мы договорились с Джимом Иналли, что он будет ждать нас в «лобби» — фойе зала заседаний. Поднялись на третий этаж. Без труда отыскали круглую площадку перед массивной дверью — входом в зал. Здесь уже толпились люди. А вскоре появился и Иналли.

Мы постояли минут пять, поговорили о последних новостях, а потом Джим повел нас по лестнице на балкон для гостей, прилепившийся под самым потолком зала.

В центре огромного круглого помещения была установлена громоздкая трибуна с десятком микрофонов, за ней — длинный стол президиума. Амфитеатром поднимаются большие кресла — места для конгрессменов. Позади стола на стене разместилось гигантское световое табло с множеством зеленых («за»), красных («против»), желтых («воздержался») лампочек и фамилиями конгрессменов. Возле каждого кресла — маленький пульт с кнопками соответствующих цветов. Голосование здесь автоматизировано. Итоги его подводятся в считанные секунды при помощи специальной компьютерной установки.

Впрочем, автоматика автоматикой, а процветанию коррупции она нисколько не мешает. На то и существует «лобби» — этим емким словом обозначаются не только фойе и коридоры зданий государственной власти, но в первую очередь всевозможная закулисная, кулуарная деятельность конгрессменов.

Например, совсем недавно, уже в нынешнем году, из газет стало известно, что конгрессмен Ричард Торн победил на последних выборах в южном штате Луизиана «исключительно благодаря подделке голосов». Торна поймали за руку, но конгрессмен немедленно заявил, что подделкой голосов занимался не только он, а и его соперники по выборам, и, таким образом, он «не испытывает чувства вины по этому поводу». Состоялся суд. Ричард Торн вынужден был покинуть Капитолий в столице штата Батон-Руж. А в письме спикеру палаты представителей он выразился так: «Держите мое место теплым... и передайте коллегам-законодателям, чтобы не забывали меня, так как я выставлю свою кандидатуру на очередных выборах и снова одержу победу...»

Но вернемся в канзасский Капитолий.

Через два часа спикер объявил тридцатиминутный перерыв. Инал-ли поднялся со своего кресла и, обернувшись в сторону балкона, помахал нам рукой, подзывая к себе. Мы спустились, и первая же моя просьба — познакомить меня с самым молодым конгрессменом — застала Иналли врасплох.

— Пойдемте к спикеру, он лучше осведомлен, чем я, — вот и все, что смог ответить Джим.

Спикер Уильям Рой к моей просьбе отнесся благожелательно. Он углубился в какие-то списки, лежащие на трибуне, полистал их, потом наконец нашел что-то, улыбнулся и сказал с удовлетворением:

— Вот он, перед вами, Джим Иналли. Он у нас самый «юный» — ему тридцать восемь лет.

По-моему, Иналли был удивлен не меньше нашего.

— Знаете, меня прежде никогда не волновал вопрос о возрасте тех, кого выбирают в конгресс штата или в конгресс страны, — говорил он, пока мы осматривали Капитолий. — Но теперь, коль скоро я, сорокалетний человек, действительно самый молодой среди конгрессменов, эта проблема оборачивается любопытной стороной...

Мы оказались перед дверью, на которой висела широкая черная табличка с надписью: «Губернатор Роберт Докинг». Самого хозяина в кабинете не было, и Иналли взялся показать нам рабочее место главы штата. Просторный кабинет, отделанный полированными панелями красного дерева. Два стола — большой и поменьше. В углу — национальный флаг, укрепленный на тяжелой металлической подставке. На стене справа — изображение официального растения штата и идиллическая картинка, отражающая назначение края — земледелие. Как мы уже знаем, Канзас славится своей пшеницей. Но главным растением штата была выбрана все-таки не пшеница, а подсолнух. Дикие виды его часто встречаются у дорог, на пастбищах, на окраинах пшеничных полей. Силуэт его помещен на флаге Канзаса, встречается во множестве на рекламных щитах. И даже сам штат американцы называют «Штатом подсолнухов».

На левой стене губернаторского кабинета висела огромная картина из ранней истории американского государства: белые вооруженные люди шли в наступление на полуголых индейцев...

— Увидеться с губернатором нам, пожалуй, не удастся, — сказал Иналли. — Если хотите, я познакомлю вас сейчас с одним из опытнейших конгрессменов Фредом Харрисом. Он старый «волк», все знает.

Отступление второе: выборы

Фред Харрис — «волк» лет шестидесяти — оказался разговорчивым и обходительным человеком. Мы проговорили весь большой перерыв, потом обедали вместе и вместе вернулись в зал к началу третьего заседания.

За обедом Харрис с гордостью говорил о том, что в США теперь к участию в избирательной кампании допущены люди, достигшие восемнадцатилетнего возраста.

Как ни словоохотлив был конгрессмен, а на многие вопросы он все-таки не смог дать ответа. Кое в чем мне помогли газеты, но основные проблемы американской молодежи прояснились из многочисленных бесед со студентами, молодыми рабочими, учителями, инженерами, фермерами.

Да, возрастной ценз действительно был пересмотрен накануне президентских выборов 1972 года. Но, несмотря на это, к избирательным урнам пришло немногим более половины тех, кто допущен к голосованию. Можно было бы со всеми подробностями вспомнить ситуацию на выборах пятилетней давности. Можно было бы отметить тот факт, что заигрывавший с молодежью Д. Макговерн ошибся в своих прогнозах и потерпел неудачу. Но теперь у нас есть уже новые сведения и результаты, отражающие настроения американских избирателей на выборах президента США в прошлом, 1976 году.

Результаты эти снова обнаружили и нежелание многих американцев голосовать, и падение интереса к выборам, и разочарование в политических институтах страны. Согласно статистике, в выборах приняло участие 80,4 миллиона человек, или 53,3 процента всех граждан, имеющих право голоса. Тем самым налицо многолетняя тенденция: доля американцев, принимающих участие в голосовании, неуклонно сокращается. В 1960 году на избирательные участки пришли 62,8 процента, в 1968-м — 60,9, в 1972-м — 55,4.

Такой уход от политики тем более симптоматичен, что растущая армия «неголосующих» пополнилась и за счет избирателей из среднего класса — казалось бы, «опоры порядка», и за счет молодежи — поколения, родившегося после второй мировой войны.

Тенденцию к «аполитичности» молодежи (почему я поставил это слово в кавычки, выяснится чуть позднее) подтвердили и сообщения из высших учебных заведений. Национальная студенческая ассоциация США констатировала, что после съездов демократической и республиканской партий, где были избраны кандидаты на пост президента, делегаты ее собственного студенческого ежегодного съезда проявили «прискорбно мало энтузиазма в отношении предвыборной президентской кампании», и предложение провести на съезде предварительное голосования для выяснения настроений не вызвало... абсолютно никакого отклика.

А теперь об «аполитичности». Те же студенческие делегаты в своих выступлениях осудили гонку вооружений, подвергли критике расовую дискриминацию в стенах высшей школы США, выразили озабоченность по поводу систематического сокращения ассигнований на нужды образования в стране. Словом, между отказом от участия в голосовании и политической индифферентностью нельзя ставить знак равенства. Немалая часть молодежи тяготеет к политике, но... только не к той, которую проводят власти.

«Кто бы ни был избран, результат будет один», — эти слова из газеты «Нью-Йорк таймс» прекрасно характеризуют взгляды семидесяти с лишним миллионов избирателей — «неголосующих»: безработица все равно останется, а цены будут расти.

Сводить концы с концами... Это трагическая и неразрешимая проблема как для молодежи, которая стремится проложить дорогу в жизни, хочет получить работу, иметь семью и дом, так и для стариков, пенсионеров, которые помнят лучшие времена.

Тридцативосьмилетний Джим Иналли, самый «молодой» член палаты представителей штата Канзас, оказался и почти самым «бедным» конгрессменом. Из разговора с ним я узнал, что его средний годовой доход составляет немногим менее пятидесяти тысяч долларов. Кроме директорства в школе, Иналли возглавляет страховую фирму средней руки. Имеет дом с бассейном, баром и площадкой для пинг-понга в полуподвале, две легковые и одну грузовую машину.

Словом, как бы то ни было, а ни бедный, ни молодой, ни тем более черный — за незначительными исключениями — не могут попасть в выборные органы как всех пятидесяти штатов, так и федеральные. Процедура отбора кандидатов жестко контролируется финансистами, то есть могущественными представителями правящего класса. Те же люди, которые вырабатывают политику, играют центральную роль — уже в качестве кредиторов — и в продвижении большинства политических деятелей, желающих занять государственные посты. А реальный вес деятелей определяется их состоянием и влиянием, то есть наличием капитала и связей с теми, кто финансирует выборы. Круг замкнут...

Последнее в этот день заседание палаты представителей было очень коротким — надвигался уик-энд, и в шестом часу зал уже опустел. Конгрессмены собирались покинуть отели, в которых они жили все пять дней, пока шли заседания, и разъехаться по домам. Субботу и воскресенье они проведут в семьях, а к понедельнику снова вернутся в Топику.

Как раз когда выступали последние ораторы, и произошла самая интересная за этот день встреча. Лишь только на гостевом балкончике узнали, что в зале присутствуют русские, к нам подсели два молодых человека и, уже не обращая внимания на речи, гремевшие с трибуны, засыпали нас вопросами. Одного — белого — звали Майкл Гардер, второго — негритянского юношу — Джозеф Смит.

Спустя два часа, когда начало уже темнеть, Джим Иналли распрощался и уехал домой в Оверленд-Парк, а мы — с нашими новыми знакомыми — оказались в небольшом прокуренном ресторанчике «Четыре колеса телеги». Заняли столик в дальнем углу, заказали пива, знаменитый канзасский стейк. Здесь-то можно было поговорить не спеша и обстоятельно.

Отступление третье: СМРО

Гардер и Смит принадлежали к созданной и феврале 1970 года марксистско-ленинской организации молодежи Соединенных Штатов Союз молодых рабочих за освобождение США (СМРО). В принятом на первом съезде уставе целью СМРО определена борьба за социализм, «за систему, которая является единственной альтернативой жестокой эксплуатации и угнетению». С первых дней организация активно выступает против расизма, нищеты, милитаризма, засилия монополий. А III съезд СМРО, проходивший в декабре 1974 года в Филадельфии, разработал широкую программу международной деятельности союза, в которой намечены пути расширения кампаний солидарности с мужественной борьбой патриотов Чили против фашистской хунты, с национально-освободительными движениями Африки и Латинской Америки, с прогрессивными, демократическими силами Испании, Греции. Особое место в международной деятельности СМРО занимает развитие и укрепление связей с молодежью Советского Союза и других социалистических стран.

За семь лет существования Союз молодых рабочих стал самой массовой организацией левого молодежного движения США. Одно из важнейших направлений борьбы — ликвидация безработицы. Двадцать два процента молодых людей лишены в Соединенных Штатах работы — это около 7 миллионов юношей и девушек. А уровень безработицы среди национальных меньшинств — негров, пуэрториканцев, чиканос — превышает 50 процентов. Не случайно на III съезде СМРО было решено начать движение под лозунгом «Молодежь, объединяйся в борьбе с безработицей!». Этот же лозунг выдвинули участники массовой демонстрации протеста, которая проходила в Детройте в мае прошлого года. А национальный председатель Союза молодых рабочих за освобождение США — двадцатидвухлетний негр Джеймс Стил — призвал тогда молодых отдавать голоса на выборах кандидатам Коммунистической партии США — «единственной в стране партии, выдвигающей реальную программу решения проблем, стоящих перед страной».

...Джозефу двадцать пять лет, Майклу — двадцать шесть. Оба холосты: пока нет средств, чтобы обзавестись семьями, родители живут в других городах, да и помощи от них никакой. Друзья живут вдвоем, снимая небольшую комнату на окраине Топики.

— Федеральные власти занесли СМРО в список «подрывных организаций», — рассказывал Майкл.— Против наших активистов сразу же начались репрессии. В Лос-Анджелесе до недавнего времени находился под судом член нашего союза Клиффорд Броднекс. Он принимал участие в движении за освобождение Анджелы Дэвис, был арестован и брошен в тюрьму. Полиция пыталась подкупить его, рассчитывая использовать в качестве осведомителя. Когда Клиффорд отверг это предложение, против него было мгновенно возбуждено «дело» о торговле наркотиками.

— Нелегко нам приходится, но лучше бороться за свои права, чем сидеть сложа руки, — подхватил Джозеф. — У меня в Филадельфии есть друг — Рэй Уокер. Недавно он лишился работы. Завод компании «Стрик корпорейшн», выпускающий прицепы к тяжелым грузовикам, как и десятки других предприятий, закрылся в связи с кризисом в автомобильной промышленности. Владельцы компании обещают открыть завод через месяц, но из-за сокращения производства на работу возьмут лишь треть прежнего числа рабочих. Короче, у Рэя почти нет шансов вернуться на завод. Во-первых, трудовой стаж всего-навсего пять лет, а во-вторых, он, как и я, чернокожий...

Смит прервал монолог и медленно обвел взглядом соседние столики, за которыми сидели молодые люди, пили коктейли, пиво, беседовали.

В тот вечер, когда мы встретились, мир уже знал о предстоящем XI фестивале молодежи и студентов 1978 года, который состоится на Кубе. Во многих странах создавались подготовительные фестивальные комитеты, начался сбор средств в фонд солидарности. Фестиваль в Гаване — первый фестиваль молодежи и студентов в западном полушарии. Среди молодежи Американского континента у него много друзей, но много и недругов, прямых врагов.

Этим молодым неграм придется серьезно потрудиться, чтобы привести в порядок ветхий дом, попавший в список «красной линии» — перечень зданий, жильцам которых официально отказано в ссудах на капитальный ремонт.

— Трудно будет, — говорил Джозеф Смит. — Но СМРО это не пугает. Очень сложно обеспечить и финансовую поддержку делегации, поэтому наша организация уже сейчас ведет сбор средств. Мы проводим платные концерты, продаем литературу, издаем журнал «Молодой рабочий», который, помимо всего прочего, разъясняет на своих страницах идеи фестиваля и его значение для трудящейся молодежи всей Америки.

— А недавно в Гавану, — добавил Майкл, — отправилась наша первая группа молодежной строительной бригады «Венсеремос». Состав ее разнообразный: рабочие, служащие, студенты. Они поехали на Кубу, чтобы добровольным трудом выразить «вою солидарность с первым социалистическим государством в западном полушарии. В течение полутора месяцев бригада будет работать на строительстве поселка для кубинских крестьян в провинции Гавана.

Словом, у Гаванского фестиваля в США появляется все больше друзей. Подготовка только начиналась, а уже около ста состоятельных американцев внесли свои пожертвования в фонд поездки делегации СМРО на Кубу.

...Некоторое время мы молчали, но и молчание это было дружеским, ненатянутым, когда собеседники понимают, что встреча уже вышла за рамки случайного знакомства, и с каждой минутой симпатии только крепнут.

— А чем же теперь занимается Рэй Уокер? — спросил я, вспомнив о начале разговора.

— Не знаю, — ответил Джозеф, — он больше не пишет мне. Может быть, получает пособие, хотя вряд ли. Ясно одно: за воротами он остался надолго. Слишком малыми правами располагает молодежь в профсоюзах, а потому не верит в них, не стремится к членству, хотя это совершенно неправильно и лишь на руку профсоюзным боссам. Ведь чем больше молодых рабочих будет в профсоюзах, тем скорее мы добьемся улучшения положения. Разумеется, молодежь в профдвижении сталкивается с массой препятствий. Например, особую ненависть у рабочих — представителей национальных меньшинств вызывает дискриминационная практика, все еще процветающая в профсоюзах. Молодые чиканос и пуэрториканцы лишены каких-либо печатных материалов, объясняющих их права по коллективному договору на родном языке, а из-за недостаточной информированности не могут отстоять нормальную зарплату. Профсоюзы отказываются включать негров в программы профобучения или устраивают специальные экзамены, причем вопросы составлены так, чтобы неграм трудно было пройти испытание.

— Короче, правовая проблема американской молодежи в профсоюзах стоит чрезвычайно остро, — подытожил Майкл Гардер. — Мы должны преодолеть и рогатки, которые ставят профсоюзные боссы, и свои собственные заблуждения. Но сдвиги уже есть. Молодежь создает свои «рабочие советы», «комитеты за равные права», которые становятся важными центрами борьбы...

О многом мы еще говорили в тот вечер, и «Четыре колеса телеги» покидали почти последними.

«Как хорошо, что мечты иногда сбываются, — думал я уже в машине, которая уносила меня ночью все дальше от Топики, направляясь в Канзас-Сити. — Как-никак, а я познакомился в Капитолии с молодыми прогрессивными американцами. Правда, они не были конгрессменами, но зато встреча произошла на «высшем уровне» — под самым потолком, на балконе для гостей. И уж, конечно, поездка стоила того, чтобы встать рано утром — с восходом солнца...»

Г. Резниченко

 

Начало пути

Весной 1960 года, как и всегда каждой весной, от подъезда Института этнографии отъехали экспедиционные фургоны с эмблемой автобазы Академии наук СССР — желто-голубым земным шаром. Впервые в мировой практике сугубо научная этнографическая экспедиция была составлена исключительно из школьников. Причем в объеме запланированных работ мне, руководителю этой экспедиции, никаких скидок на возраст ее участников сделано не было.

Так начался уникальный научный эксперимент.

В конце 50-х — начале 60-х годов уже явственно ощущалась потребность в комплексной системе обучения и воспитания школьников с целью их приближения к жизни, науке и производственной практике. И советские ученые начали поиск практических путей приобщения школьников к большой науке. В те годы академик Д. И. Щербаков организовал теоретическую подготовку школьников в геологических партиях. Подобную же работу начали биологи, химики, математики, физики. Ребята в составе «взрослых» экспедиций выезжали на археологические раскопки.

Но энтографическая экспедиция — явление всегда особенное. Ведь цель ее исследования — не исчезнувшее городище или курган, не поиски минералов. Цель ее — человек. Человек идет к Человеку. А здесь мало знаний, опыта, так сказать, «методологической грамотности». Нужна духовная воспитанность, сердечная открытость, умение понимать и быть понятым.

Теоретически мы знали, что неуемная энергия и любознательность, неистощимая романтичность — прочнейшие «краеугольные камни» готовности к этнографической работе тех, кто только вступает в жизнь. Во время предэкспедиционной подготовки ребята серьезнейшим образом обсуждали каждую деталь предстоящей работы, анализируя, что именно из записанного ими будет нужно тем, кто через 50—100 лет обратится к их материалам.

Но ведь «в поле» надо практически войти в чужой дом, где тебя не ждут, задавать незнакомым людям разнообразные вопросы и суметь показать, что они продиктованы не праздным любопытством, а научным интересом.

Смогут ли дети самостоятельно справиться с этим?

И вот первые экспедиции выехали с самостоятельными заданиями на Кольский полуостров, в Карелию, Закарпатье, Мордовскую АССР.

Я с шестнадцатью ребятами поехала в Горьковскую область — собирать анкетный материал для научной монографии об изменениях в быте рабочих Горьковской области с начала века до наших дней.

...Алле Коленковой досталась «трудная» семья — со сложившимися традициями, строгим укладом жизни, в который, честно скажу, не всякий даже опытный этнограф смог бы «войти»... И вдруг через несколько дней в лагерь экспедиции приходит сияющая Аллочка с огромным свертком, а за ней — хозяйка дома. Мы развернули сверток — и ахнули. Перед нами стояла прекрасная хохломская ваза старинной работы...

— Это мне мой к свадьбе подарил, — сказала хозяйка.

— Как же не жалко вам память такую в чужие руки отдавать? — невольно вырвалось у меня.

— Так разве ж в чужие?.. Человек пришел к Человеку — и они поняли друг друга. Вступающий в жизнь и уже много прошедший по ней ощутили себя единым целым, которое никогда не кончится. Конечно, как выяснилось потом, сыграло свою роль и профессиональное знание юным этнографом художественных промыслов, и ее не по годам «взрослое» отношение к порученному делу, ее воспитанность, чуткость. Но было в девочке и нечто большее, что безошибочно угадал многое повидавший на своем веку человек: душевная необходимость осознания себя в бесконечной цепи жизни своего народа.

И, говоря откровенно, только тогда я окончательно убедилась, что наш эксперимент удался. Это подтвердили и итоги других экспедиций этого и последующих годов. Подтвердили и выявили даже то, что мы и не «планировали».

Да, школьники собирали строго научный материал — их данные полнокровно, без всяких скидок на возраст, входили в научные труды, монографии, академические отчеты. Но выяснилось, что в полотенцах, вытканных на ручных ткацких станках, и в прадедовской сохе, в потемневшем от времени деревянном ковше и в резном деревянном уборе жилища, в ажурной вазе из моржовой кости они естественно и предельно образно и живо умели ощущать культуру ушедших эпох. Во время экспедиции мы поняли, что в принципе все дети способны «жить» в народном искусстве как творческие личности. В каждом памятнике они видели творческий потенциал, когда-то вложенный в него мастером и никогда не исчезающий в этой вещи. Так начинались поиски путей — каким образом ввести народное искусство в мир детского творчества. И как показал первый Всероссийский фестиваль следопытов-этнографов, прошедший в прошлом году в городе Орджоникидзе, идея эта осуществилась. Экспонаты выставки детского народного творчества, организованной на фестивале, — поразили. Это были не подражания «взрослым» работам, не сувенирная стилизация, но истинно народное искусство, где традиции неотделимы от творческого глаза, руки и разума. И это, в общем-то, сейчас видится закономерным, ибо юные этнографы жили в том времени, о каком собирали материалы. И именно поэтому они не только точно — с точки зрения строгой науки — подмечали мельчайшие детали изменения в жизни, культуре, быте, социальных и семейных отношениях, но и безошибочно угадывали в сложнейшей симфонии народного искусства и народной жизни каждый раз главную ноту...

Никогда не забуду один из экспедиционных вечеров. Мы сидели в отведенном нам классе одной из сормовских школ. Полевой сезон подходил к концу, и класс напоминал музей. На легких голубых столиках, принесенных из школьного буфета, стояли старинные часы, самовар с большой никелированной ручкой, в котором когда-то на нижегородской ярмарке разносили сбитень, резные прялки и гребни с расписными донцами, огромная деревянная ступа с пестом, медные подсвечники, деревянные чашки. Здесь же лежали старые книги и фотографии. Ребята сидели за столиками и обрабатывали заполненные за день анкеты обследования семей рабочих завода «Красное Сормово».

И в это время вошел сормовский школьник Сережа Яковлев, принимавший активное участие в нашей экспедиции, и положил на стол длинноствольный пистолет.

— Это память о рабочем-дружиннике, погибшем на баррикадах в 1905 году. Он сам сделал этот револьвер и отстреливался из него на баррикаде до последнего патрона. В вашей коллекции много вещей, но нет такой — а ведь это главное в нашем сормовском прошлом...

И открытие этой способности юности безошибочно видеть главное в жизни — едва ли не важнейший научный итог тех этнографических экспедиций, что проводятся уже шестнадцать лет.

С. Рождественская, кандидат исторических наук

 

Рожденные на Барсакельмесе

В конце 1941 года — года военного, очень трудного для страны, специальным указом Советского правительства был организован заповедник на юге Туркмении, в Бадхызе. Плодотворные результаты этого удивительного по военному времени мероприятия можно видеть сегодня и в Бадхызе, и на острове Барсакельмес, в Аральском море.

Остров Барсакельмес кажется точкой на карте. Его сравнительно небольшие размеры (185 квадратных километров) и привлекли ученых, когда они решили провести смелый эксперимент...

Но сначала о Бадхызе. Заповедник в Бадхызе создали для того, чтобы спасти от исчезновения единственных представителей диких лошадей в фауне нашей страны. Некогда куланы («лошадь — полуосел», как окрестил их известный путешественник Паллас, впервые описавший куланов в 1775 году) были распространены очень широко. Неисчислимые косяки паслись от Днепра до Амура, от Урала до Индии. Но в начале нашего века куланы начали исчезать повсеместно: очень высоко ценился их целебный жир, мясо и шкура, из которой изготовляли шагрень — цветной сафьян. Куланы погибали еще и потому, что исчезали привычные им водопои, вблизи которых все чаще и чаще селились люди, осваивающие пустыню. В 30-х годах в последний раз видели куланов в Казахстане, совсем немного оставалось их в Туркмении, и если бы не указ 1941 года, куланы, возможно, исчезли бы совсем.

Ныне эти животные охраняются во всем мире. Общее количество куланов, по подсчетам ученых, составляет несколько тысяч голов, из них более тысячи живет в Бадхызе. Можно сказать, что древнейший вид животных спасен от вымирания.

И в немалой степени этому способствовал рискованный эксперимент, который провели ученые четверть века назад. Тогда в Бадхызе каждое животное было, как говорится, на учете, но все-так