Журнал «Вокруг Света» №08 за 1986 год

Вокруг Света

 

Атакуют кальмары

Пасмурным декабрьским днем научно-поисковое судно «Одиссей» покинуло бухту Золотой Рог и вышло в Японское море. Залив Петра Великого встретил нас циклоном — море горбатилось волнами, свистел ветер, налетали снежные заряды. Не то что в воду спускаться, на палубу лишний раз выходить не хотелось. Но «Одиссей» с подводным обитаемым аппаратом «Север-2» на борту затем и пришел на Дальний Восток, обогнув Азию, чтобы гидронавты могли проникнуть в глубины Японского моря. Исследователям предстояло вплотную заняться кальмарами. Не теми, с которыми сражались жюль-верновские герои, а более прозаическими — промысловыми. Добывать их непросто. Остается еще много неясного: где животные скапливаются, как ведут себя под водой, когда и какими снастями их лучше ловить?.. Ответить на эти вопросы и должна была наша экспедиция. Главное внимание мы должны были уделить именно изучению жизни кальмаров. В этологии — науке о поведении животных — раздел об этих обитателях моря очень скромен. К поверхности моря кальмары поднимаются ночью, тогда и кормятся. А днем скрываются в толще вод, подальше от солнечного света. Но на какой глубине они держатся? Что делают? Можно ли их обнаружить гидроакустической аппаратурой?

Успех экспедиции в немалой степени зависел от погоды, а она внушала нам серьезные опасения. Зимой здесь не погружался еще ни один в мире подводный обитаемый аппарат. «Северу-2» предстояло суровое испытание. Но гидронавтов волновало и другое — приблизятся ли к аппарату кальмары или, испугавшись, ринутся прочь?..

С запада нагрянул новый циклон. Над морем закружилась метель, на целых два дня «освободив» нас от работы. Наконец воцарилось затишье— зыбкое, неустойчивое.

И вот долгожданная команда капитана «Одиссея» Альберта Ивановича Радченко:

— Подводный аппарат к спуску приготовить!

На корабле все пришло в движение: разъехались стальные двери ангара, проплыли вдоль борта огромные резиновые кранцы. Мощная гидравлическая лебедка вынесла«Север-2» из его железного дома. На верхней палубе плавно покачивающегося на тросах аппарата стояли капитан-наставник Валентин Дерябин и подводный наблюдатель Вадим Сумерин. Оба были в гидрокостюмах. Остальные члены экипажа: Александр Орлов и Вячеслав Бизиков — находились уже внутри на своих местах. Когда аппарат мягко сел на воду, набежавшая волна захлестнула Вадима, и уже под водой, на ощупь отыскав кольцо, он дернул за него — трос-проводник вышел из щели штока и пополз вверх.

— Аппарат свободен! — крикнул Дерябин.

Через минуту закрутился винт «Севера-2», и он задним ходом отошел от судна. Валентин и Вадим скрылись в люке. Подводный аппарат стал медленно погружаться. Вскоре его красная рубка исчезла в волнах.

— Глубина пятьдесят метров,— объявил Дерябин.

Сумерин включил подводный прожектор. Сноп света рассек черноту водяной толщи, и она заиграла нежно-зелеными переливами. Вадим устроился возле левого иллюминатора, Александр примостился у правого, Вячеславу досталось нести вахту у центрального. У всех наготове фотоаппараты.

Жизнь в глубинах Японского моря предстала перед ними во всей красе. На зеленом фоне играют сверкающие гребневики: по бокам рыбок бегут голубые всполохи, середина светится фиолетовым огнем. Рядом плавают медузы, прыгают похожие на кузнечиков эвфаузиевые рачки. Глазки их резко выделяются черными бусинками на почти прозрачном теле. Степенно парят в свете прожектора веслоногие рачки-копеподы.

Чем глубже опускался «Север-2», тем больше становилось живности. На глубине 200 метров гидронавтам встретились двухсантиметровые красноватые креветки. Сагитты, относящиеся к щетинкочелюстным организмам, напоминавшие швейные иглы, оказались здесь вдвое длиннее, а гребневики — и вовсе гигантскими. Одного из них, размером с добрый муромский огурец, течение вынесло прямо к иллюминатору.

Кальмары появились внезапно. Стрелка глубиномера дошла до отметки «310», когда перед иллюминаторами пролетел кальмар, за ним второй, третий. Но никто из гидронавтов не успел даже нажать на спуск фотоаппарата. Кальмары пронеслись как реактивные снаряды и пропали во мраке. Но на аппарат стремительно шла уже очередная группа из четырех или пяти кальмаров. Один из них ударился о стальную обшивку совсем рядом с иллюминатором и заметался, выпуская «чернила». Тут его и достал фотовыстрел Сумерина.

— Снимайте больше,— просил Слава Бизиков.— Потом по фотографиям я попытаюсь определить их вид.

Кальмары, привлекаемые светом прожектора, налетали на подводный аппарат стаями и по одному. Все пространство перед иллюминаторами окрасилось в фиолетовый цвет от выпущенных ими «чернил». Гидронавты отметили, что под действием света кальмары будто впадали в состояние прострации. Они уже не летели стремглав, а вяло плавали, пытались присосаться «руками» к стеклу иллюминаторов. Кожа их покрывалась то бурыми, то фиолетовыми пятнами — явный признак гнева. Некоторые даже пытались царапать клювом стальной корпус.

— Внимание, всплытие,— неожиданно скомандовали по связи с судна...

Капитан «Одиссея» Радченко не уходил с мостика. Совсем немного прошло времени после спуска подводного аппарата, когда внезапно налетел шквал, не предсказанный синоптической картой. Море бушевало вовсю. Отдав приказ «Северу-2» о всплытии, он прекрасно понимал, как туго придется ребятам при швартовке. Однако внешне Альберт Иванович был спокоен.

— Пеленг? Дистанция? — не оборачиваясь, спросил капитан у вахтенного штурмана.

— Пеленг — «тридцать», дистанция — пять кабельтовых.

— Объявите — палубной команде срочно выйти на подъем аппарата. Малый вперед, курс — «двести пятьдесят».

«Одиссей» вздрогнул всем корпусом и медленно двинулся вперед. Все, кто стоял на шлюпочной палубе, поняли этот маневр — Радченко хотел прикрыть «Север-2» корпусом судна от разъяренных волн.

— Передайте на аппарат,— приказал капитан дежурному по связи,— пусть при подходе удерживаются против волны...

Красная рубка «Севера-2» выскочила на поверхность метрах в трехстах от корабля. Аппарат тут же подхватили водяные валы, играя им как- яичной скорлупой. Но вот он развернулся носом против волн и двинулся навстречу «Одиссею». Было хорошо видно, как гребни расшибались в пену о фонарь легкого корпуса «Севера-2» и с шумом обрушивались на рубку. Время от времени корма аппарата вылетала из воды, и винт со свистом рубил воздух. «Одиссей» сбавил ход, и вскоре аппарат поравнялся с форштевнем корабля, но его быстро понесло вдоль борта.

— Боцман — выброску! — скомандовал капитан.

Дерябина и Орлова, стоявших на палубе аппарата и пристегнутых карабинами к лееру ограждения, заливало водой.

Боцман бросил резиновую грушу, за которой змеился тонкий капроновый шнур. Но выброска, сдуваемая ветром, упала в метре перед носовым фонарем «Севера-2». Ветром и течением аппарат понесло уже к середине судна. Еще немного — и он уйдет за корму, а там лови его снова среди волн. Но вот на какое-то мгновение «Север-2» замер у середины корпуса «Одиссея», и боцман метнул вторую выброску. И опять промах: резиновая груша ударилась о палубу аппарата и лягушкой прыгнула в воду, шнур — за ней. Боцман кубарем слетел по трапу на бак и в мгновение ока вернулся с третьей, последней выброской. Орлов поймал шнур, и на судне раздался вздох облегчения. На буксир взяли — это уже почти что подняли. Минут через десять «Север-2» находился в своем ангаре.

Утром в каюте начальника рейса Анатолия Помозова проходил судовой «ученый совет».

— Итак, начальное знакомство с кальмарами состоялось,— начал разговор Помозов.— Однако, похоже, они приготовили нам сюрприз, которого мы не ждали. Поэтому давайте-ка внимательно рассмотрим фотоснимки...

Научная группа долго перебирала фотографии, пока не раздался изумленный возглас Бизикова:

— Да у них щупальца! А под водой я их не заметил!

— То-то и оно,— качнул головой Помозов.— Вот и скажи, какой это вид?

— Вчера он мне показался японским кальмаром,— не совсем уверенно произнес Бизиков.— Мантия удлиненная, хвостовой плавник длинный, узкий, к концу стреловидный. Щупалец не было, четыре пары «рук» одинаковой длины...

— А на снимке четко видна пара более длинных щупалец с утолщениями на концах. Что это значит? — посмотрел на него начальник рейса.

— Если нет щупалец,— рассудительно начал Вячеслав,— это японский кальмар. Если они есть, тогда командорский. Других, судя по нашим уловам, быть не должно.

— Вот что, ребята,— решительно заявил Помозов,— придется вам еще сходить под воду. Сумерину дадим отдохнуть, вместо него пойдет Колесников. Пусть посмотрит свежим взглядом...

«Север-2» уходил под воду в пять часов вечера, уже в сумерках.

— Что-то мы сегодня почти упали на глубину,— удивленно заметил Дерябин, глядя на глубиномер.— Обычно минут пять-семь не можем оторваться от поверхности.

Взгляд его скользил по переборкам, проводам, приборам, словно там таился ответ, и остановился на Колесникове.

— Миша, какой у тебя вес? — поинтересовался вдруг капитан.

— Центнер с гаком, а что?

— У Сумерина-то было семьдесят,— рассмеялся Дерябин,— а у тебя сто... с гаком. Грузовой балласт я же после погружения не менял....

— Глубина пятьдесят метров,— сообщил механик Николаев.

Включили прожектор, и иллюминаторы вспыхнули, как экраны телевизоров. Сразу появились старые знакомые: сверкающие гребневики, вибрирующие сагитты и степенно парящие копеподы. Кальмаров не было.

— Должны появиться,— успокоил Бизиков.— Вечером они поднимаются к поверхности и охотятся.

— Может, здесь кальмары не совсем обычные,— пошутил Колесников.— На снимках они с щупальцами, а под водой без них.

Ему никто не ответил. С щупальцами действительно происходило что-то непонятное. Зато вертикальные миграции для кальмаров — биологический закон, и он действует как часы. Так что скоро они обязаны появиться.

Первый кальмар атаковал «Север-2», когда тот углубился почти на четыреста метров. Откуда-то из темноты вылетел белый «снаряд», наливаясь по мере приближения коричневатостью. Перед аппаратом кальмар вдруг резко затормозил, и гидронавты ясно увидели воронку, которой он управлял как соплом и мгновенно менял направление движения. И тут на прожектор набросились разом три кальмара, выпуская клубы «чернил». Один из них, сильно оглушенный ударом об обшивку,

распростерся прямо перед иллюминатором. Тут уж Слава Бизиков хорошо рассмотрел его: коричневого цвета, с разводами, мантия сантиметров тридцать, плавник широкий. Все признаки командорского кальмара. Все, кроме одного,— у кальмара не было пары длинных щупалец.

— Чертовщина какая-то,— тряхнув головой, пробормотал он.

А кальмары продолжали атаковать.

— Три, семь, девять, одиннадцать...— считал их Орлов.

Массивный Колесников, до этого молчавший, вдруг встрепенулся.

— Они же прячут щупальца! — воскликнул он.— Смотрите, на нас еще один идет — крупный, с ободранной шкурой, а щупалец нет. Следите внимательно...

Гидронавты приникли к иллюминаторам. Кальмар мчался напрямик к прожектору, но несколько секунд спустя, опьяненный световым наркозом, он выплыл прямо к иллюминатору Бизикова. Вдруг кальмар раскрыл «щепоть рук» и выбросил пару длинных, с булавами на концах щупалец. Это длилось несколько секунд, не больше. Словно рассердившись на себя за минутную слабость, кальмар резко втянул щупальца.

— То, что сумели раскусить характер командорского кальмара,— сказал довольный начальник рейса,— это вы молодцы, ребята. Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Но второе погружение принесло еще одну загадку: почему вечером кальмары находились так глубоко? Исключение это или правило? Просто необходимо выяснить горизонты обитания командорского кальмара и сообщить рыбакам. Недалеко от нас ведет лов промысловое судно, и ему не очень везет...

Промысловики ищут кальмаров с помощью эхолота, когда на эхоленте появляется запись так называемой «серой дымки», которая зовется звукорассеивающим слоем — ЗРС. Что это такое, в точности никто не знает. Если рыба вырисовывается на эхолоте густыми столбиками, лентами или штрихами, то ЗРС на рыбные записи не похож. Определить, что за живность: рыбная молодь, медузы или кальмары — составляет подводную «дымку», невозможно. Звукорассеивающий слой может служить признаком присутствия кальмаров, а может и обмануть. Промысловые это скопления или всего их несколько штук, неизвестно. Что только не делают океанологи, чтобы разгадать тайну ЗРС! Бросают в океан тралы, ловушки, сети, и те кое-что выуживают: мелких рыбешек, медуз, креветок, молодь минтая или светящихся анчоусов. Последними как раз и питаются кальмары, эти хищники не должны вроде бы упускать возможность поохотиться в плотной массе корма, то есть в звукорассеивающем слое. Почему же тогда их присутствие не отмечается на эхоленте, а тем более они не попадаются в сети и тралы, которыми прочесывают «дымку»? Нет промысловых скоплений кальмаров? Или с малой скоростью тралят? Ведь известно, что быстроплавающие морские животные легко уходят от любой ловушки. А кальмары — одни из лучших пловцов в океане. Но и эхолот не может засечь скоплений кальмаров, «рисуя» лишь звукорассеивающий слой. Почему?

Особенно часто эхолоты поисковых судов записывают ЗРС в Японском море, поэтому именно там мы и надеялись обнаружить промысловые скопления кальмаров. Такие очень важные практические цели отводились нашим подводным наблюдениям, которые проводились впервые.

«Одиссей» вышел в интересующий рыбаков район. Заработали чувствительные эхолоты, и на лентах появились типичные записи звукорассеивающего слоя. До верхней его границы было 400 метров. Туда, на разведку, и направился «Север-2».

Подводный аппарат уже прошел звукорассеивающий слой насквозь, и только у нижней его кромки на глубине 600 метров Бизиков заметил первого кальмара. Это было довольно странно. Опустились еще глубже, и то, что увидели гидронавты, поразило их. Здесь вперемежку с активными, быстро плавающими кальмарами находились и вялые, апатичные ко всему животные. Кожа у них облезла и свисала клочьями, некоторые падали на дно, где неподвижно лежали уже десятка два их собратьев. У других, плавающих над самым дном, виднелась сильно раздутая мантия.

— Так это самки перед нерестом,— понял наконец Бизиков.

— А те, что на дне лежат? — спросил Сумерин.— Похоже, мертвые?

Командорский кальмар живет всего лишь год. За это время вырастает, вступает в пору зрелости и брачный период — единственный в его жизни. Декабрь — время нереста. Самка командорского кальмара выметывает яйца и делает кладку на морском дне. Но перед нерестом у кальмаров в мозгу начинает вырабатываться гормон, который вызывает отвращение к пище, они теряют аппетит и умирают от истощения. Гибель родителей — выработанное природой приспособление для сохранения вида. Его биологический смысл — экономия пищевых ресурсов. Взрослые кальмары умирают, чтобы сохранить народившейся молоди корм. Тем самым и объяснялась их вялость — они медленно угасали, давая жизнь молодому поколению. Потому и пустовал звукорассеивающий слой — кальмары нерестились в придонных водах. Промысловому судну в этом районе делать было нечего.

Но секрет звукорассеивающего слоя Японского моря мы все же разгадали. Оказалось, что у кальмаров отсутствует плавательный пузырь, который есть у рыб и дает сильное отражение акустического сигнала. Потому-то рыба записывается на эхоленту густыми черными мазками, а кальмары — едва заметными невыразительными штрихами.

«Одиссею» тоже придется уйти подальше от берегов. Нам теперь предстояло выяснить, начался ли нерест этих животных в открытом море...

Наступил мой черед опуститься в глубины Японского моря. Это последнее наше погружение. Перед этим провели эхолотные записи, которые получились не столь впечатляющими, как над материковым склоном: слабо заметная серая лента из коротких штрихов.

— Жидковат ЗРС,— заметил тогда Помозов.— На большое скопление кальмаров не рассчитывайте...

В воде жизнь шла своим чередом. На глубине 150 метров внимание Орлова привлекли маленькие, с мизинец, серебристые рыбки. По нижнему краю их тела шли яркие точки.

— Наблюдаю светящихся анчоусов,— продиктовал Саша в микрофон.

Рыбки вели себя смирно, неподвижно висели в воде, и лишь когда луч прожектора бил им в глаза, они делали бросок метра на два, чтобы затем снова замереть в полутьме.

— Раз есть светящиеся анчоусы,— уверенно произнес Орлов,— то должны быть и кальмары. Анчоусы — их основной корм. Если только в этом районе не начался нерест...

Кальмары появились, как всегда, неожиданно. Стая из пяти животных пересекла курс «Севера-2», а немного погодя из темноты выскочила еще одна «эскадрилья».

— Смотрите, они охотятся,— привлек наше внимание Орлов.

Я присмотрелся. Вдалеке на скорости плыл кальмар, наметив себе жертву — светящегося анчоуса. И вскоре без труда одолел его. Он уже собрался было расправиться с добычей, как в этом момент на него упал луч прожектора. Кальмар, успевший перекусить рыбку своим черным клювом, задергался и отбросил ее от себя. Обе половинки анчоуса стали медленно опускаться вниз.

— Ну, конечно, кальмар не может глотать большие куски,— удовлетворенно отметил Бизиков,— пищевод его очень узок. Потому он и вынужден измельчать пищу, прежде чем заглотнуть ее.

«Север-2» завис над грунтом. Кальмаров здесь еще больше, чем в толще воды. Они выплывали то стаями, то поодиночке и проносились в метре над дном. Некоторые, повернув сопло, резко разворачивались в зоне света и устремлялись обратно в темноту. Похоже было, что свет одновременно и привлекал их, и раздражал. Но у дна кальмары были не столь агрессивны. Одни, попав в освещенную зону, старались лечь на дно, другие спрятаться за камень или под кустик мшанки. Я тоже видел, как один из таких пугливых кальмаров, когда мы приблизились метра на четыре, опустился на песок и притих. Его кожа, усеянная фотофорами, приобрела сразу защитный желто-песчаный цвет. Мы подплывали к нему все ближе, и кальмар менялся, становился коричневым, фиолетовым, малиновым и наконец заиграл всеми цветами радуги. Но когда подводный аппарат почти наехал на него, он отскочил в сторону и замер под низеньким кустиком гидроидного полипа.

— Я знал, что кальмары могут маскироваться, но чтобы они прятались, как зайцы!.. — воскликнул удивленный Бизиков.

Голос дежурного по связи напомнил нам о главной цели погружения:

— Звукорассеивающий слой лежит на грунте, вы находитесь на нем. Есть ли кальмары?

— Есть, два вида — японский и командорский,— передал Орлов.— Они питаются.

Кальмары действительно в огромном количестве населяли придонный слой моря, хотя судовые эхолоты записывали едва заметную «дымку». Но теперь мы знали, что слабые эхозаписи — это еще не показатель малого количества кальмаров. Их может быть очень много там, где акустики говорят «пусто»! Но для этого надо заглянуть в толщу вод. Вот почему промысловые суда нуждаются в оснащении и подводными аппаратами. Результаты нашей экспедиции — тому подтверждение.

Японское море

В. Федоров

 

По дорогам новой Англии в поисках «Мостов к миру»

Правый берег пологий, левый круто поднимается вверх, удерживая на своих бугристых плечах зеленую тяжесть леса. Название реки — Коннектикут. На правом берегу — штат Вермонт, на левом — Нью-Гэмпшир. На правом сотнями лошадиных сил ревет автострада, желто-красные сигналы машин высвечиваются в голубой поземке выхлопных газов. На левом берегу над изумрудной полосой леса застыли рыжие волны крыш — университетский городок Хановер.

Ровно в двенадцать мы должны быть у Дэвида Брэдли. Осталось двадцать минут, а Брюс Олтман, ведущий машину, не знает точно, где находится нужный нам дом. На приборном щитке лежит клочок бумаги с нарисованной от руки схемой — там причудливыми извивами указан путь от автострады к дому Брэдли.

Брюс нажимает на газ, и машина взлетает по крутой улице, начинающейся почти от самой реки. Над крышами высится башня университетской церкви с часами на четыре стороны. Серая каменная кладка массивных зданий почернела от времени. По стенам ниспадают зеленые бороды плюща. Он напоминает мне о «Плющевой лиге». Это одна из крупнейших студенчески) ассоциаций, которая объединяв! спортивные команды самых старых университетов страны — Принстонского, Колумбийского, Гарвардского и других, расположенных на северо-востоке США. Новую Англию вообще можно назвать «Плющевым краем» — здесь сосредоточены престижные высшие учебные заведения Америки.

Например, в Хановере немало зданий принадлежит Дармутскому колледжу, где мне предстоят встречи со студентами, дискуссии, а в завершение нужно прочесть лекцию, тему которой еще только предстоит узнать.

Академическую тишину нарушают лишь щебет птиц в кронах деревьев да глухие хлопки флагов—многометровых полотнищ разных цветов с древнегреческими девизами.

— Это символы разных студенческих групп,— объяснил Брюс.— Их вывешивают над входами в общежития.

Старинные дома чередуются с современными сооружениями. На одном из них надпись: «Вычислительный центр». Вслух вспоминаю, что именно здесь, в Дартмутском колледже, был разработан язык программирования БЕЙСИК.

— Дартмут знаменит не только программистами,— рассказывает Брюс.— Его выпускники попадают в руководство самых известных фирм и даже туда,— он многозначительно ткнул пальцем вверх.

— А ты не здесь учился?

— Разве я похож на выпускника Дартмутского колледжа? Это частное заведение, учеба здесь стоит дорого...

Брюс учился в государственном университете. Был призван в армию, попал во Вьетнам. Правда, в руках он держал не автоматическую винтовку, а скальпель. Из полевого лазарета Брюс вынес чувство ужаса перед войной, угольная чернота его волос сменилась ранней сединой. Вернувшись домой, Олтман пришел организацию сторонников мира.

Сейчас он работает в госпитале для ветеранов. Главная проблема — алкоголизм:

— Они попадают к нам уже совершенно опустившиеся, сменив не одну работу, а иногда и не одну семью. В конце концов, оставшись без того и другого, они отдают себя в наши руки...

Асфальтовое полотно оборвалось у основания длинного холма, поросшего лесом. Колеса зашуршали по гравию, впереди, между деревьями, показалось желтое пятно дома. Не доехав полсотни метров до здания, Брюс остановил машину, заглушил мотор. Не понимая, почему нельзя подъехать ближе, я взялся за ручку двери, чтобы выйти. Брюс остановил меня: мол, еще рано! На часах без пятнадцати двенадцать. Вот оно что: быть точным — это не только не опаздывать, но и не появляться раньше времени. Итак, через четверть часа встреча с Дэвидом Брэдли.

Сегодняшний Брэдли — писатель, преподает литературу в Дартмутском колледже. Брэдли сорокалетней давности — врач. За несколько недель до Хиросимы, в июле сорок пятого, он был призван в армию, а в январе следующего года Дэвида в числе тридцати офицеров медицинской службы стали готовить к выполнению специального задания по «радиологическому мониторингу», который предстояло провести во время испытаний атомной бомбы на атолле Бикини.

Этот человек собственными глазами видел некоторые установки манхэттенского проекта. Его учили пользоваться счетчиком Гейгера и другими приборами, необходимыми в радиологических исследованиях. Как врач он должен был особое внимание уделять воздействию невидимого глазу радиоактивного излучения на живые ткани и в особенности на человека в целом.

Первый взрыв на атолле Бикини был проведен 1 июля 1946 года. Дату назначил сам президент Трумэн. Планирование и подготовка испытаний заняли по меньшей мере восемь месяцев. Военно-морским силам не терпелось испытать корабли в условиях атомного взрыва. Из кораблей-мишеней составили целый флот. Каких только судов там не было: американские, немецкие, японские; авианосцы и подводные лодки, линкоры и крейсеры, эсминцы и десантные суда; с корпусами клепаными и сварными; плавучие доки из железобетона и гидросамолеты.

К испытаниям привлекли и ученых: специалистам по биологии моря надлежало определить действие бомбы и радиоактивных продуктов взрыва на рыб и растительность островов; океанографам — изучить коралловые рифы после удара, а фотографам — сериями снимков запечатлеть взрыв от его зарождения до того момента, когда блестящий гриб коснется неба.

Обо всем этом я узнал из книги Дэвида Брэдли «Некуда скрыться», которая вышла еще в 1948 году. В течение нескольких лет она была бестселлером. Эта книга — дневник врача, который оказался вблизи ядерного взрыва, но по счастливой случайности избежал его смертоносного воздействия. Заглянув в глаза ядерной опасности, Брэдли решил рассказать о ней всем, кто не знал о ее существовании.

Сейчас, спустя четыре десятилетия, Дэвид Брэдли — член организации «Мосты к миру».

Ожидая, когда стрелки часов сольются, указав полдень, я вспомнил, как два дня назад нас, делегацию Советского комитета защиты мира, встретил в Монреале Клинтон Гарднер, руководитель этой организации.

— Мы хотим преодолеть страх и недоверие к Советскому Союзу,— говорил Гарднер,— познакомить американцев с советскими людьми, такими же, как они, простыми тружениками. Познакомить, как у нас говорят, на уровне корней травы. Пусть наши журналисты встретятся с вашими, врачи — с врачами, священники — со священниками, представители ваших женских организаций — с участницами женского движения у нас. Проложим между нашими странами мосты дружбы...

Американские пограничники под звездно-полосатым флагом проштамповали паспорта. Из Канады мы въехали в Новую Англию. Путеводитель утверждает, что это название было дано капитаном Джоном Смитом — одним из первых английских путешественников в эти края, представлявшим попутно и интересы лондонских торговцев. Обосновавшись на новом месте, Смит писал: «Далеко не каждый может справиться с теми проблемами, которые встают перед первооткрывателями и основателями новых колоний. Для этого требуется все искусство, рассудительность, смелость, порядочность и верность поставленной цели, усердие и мастерство...»

Возможно, именно этими словами руководствовались те, кто несколько лет назад здесь, в новой Англии, создал организацию «Мосты к миру». Да, им требовалась смелость. Она сегодня требуется в Америке всякому, кто говорит о Советском Союзе, не употребляя худых слов. Одна из лидеров «Мостов», Вирджиния Хиггинс, учительница, недавно вернувшаяся из поездки в Москву, рассказывала:

— Мои родители до сих пор не знают, что я была в Советском Союзе. Я не могла сказать им об этом, они умерли бы от страха за меня. Для них это жуткая страна, откуда не возвращаются...

— Пора,— говорит Брюс, прерывая мои воспоминания. Подъехав к особняку, он нажимает на кнопку звонка, черным пятнышком выделяющуюся на светлом дереве косяка.

— Входите, не заперто,— доносится из-за двери.

Три ступеньки ведут в прихожую, незаметно переходящую в кухню. Справа, отделенный невысоким барьером, обеденный стол, у которого стоит высокий человек. Глаза за стеклами очков внимательно рассматривают вошедших.

— Здравствуйте, вы — доктор Шинкаренко,— говорит он утвердительно, протягивая мне руку, будто соседу по улице, которого много раз видел, но не имел пока возможности познакомиться.

— Тогда вы — Дэвид Брэдли.

По виду Брэдли никак не скажешь, что этот человек уже сорок лет назад служил в армии и имел врачебный диплом.

Из двери слева выходит женщина в свитере и брюках. Седоватые волосы собраны сзади в пучок. Невысокий рост, подвижность и открытая улыбка делают ее похожей на школьницу.

— Лилла. Рада вас видеть. Хотите кофе?

Поставив прозрачный кофейник на черный диск электроплиты и повернув какую-то ручку на ее панели, обилием выключателей, кнопок и указателей напоминающей приборную доску авиалайнера, хозяйка дома распорядилась:

— Поставьте чемодан в свою комнату, через пять минут сбор за столом.

Миновав коридор, в который открыты двери просторной гостиной и небольшой комнаты с письменным столом и кипами книг и бумаг, я вслед за Лиллой по винтовой деревянной лестнице поднимаюсь на второй этаж. Распахнув дверь, Лилла тут же уходит. Когда стук ее каблуков стихает внизу, я оглядываю «мою» комнату в Соединенных Штатах, по ее виду пытаясь угадать отношение хозяев к гостю из далекой страны.

Справа несколько полок с книгами, слева аккуратно застеленная кровать, на стенах цветные рисунки под стеклом. Присмотревшись, замечаю, что рисунки эти — карты каких-то островов, а подойдя ближе, читаю надпись: «Атолл Бикини».

В углу деревянная детская кроватка, выкрашенная голубой краской. «Дэвид сколотил ее, когда у нас родилась первая дочь, Ким»,— объяснила мне потом Лилла. Над изголовьем аккуратно выведено: «Ким», а выше — еще пять имен. Против каждого имени — год рождения. Замечаю, что один из них совпадает с моим. Здесь, в этой комнате, выросли дети Дэвида и Лиллы.

Внизу, за столом, собралась целая компания. Средний сын Брэдли, Бен, светловолосый студент колледжа, привел своих приятелей посмотреть на русского. Из-за плеча Бена с опаской выглядывает соседский малыш лет пяти.

Бен рассказывает, что они создали организацию сторонников мира под названием «Омпомпанусук».

— А что это значит?

— Не знаю, просто забавное слово!

— И что вы будете делать для укрепления мира? Какие у вас лозунги?

Ребята переглядываются.

— Какие лозунги?

— Ну, например, сегодня наша делегация встречалась с организацией музыкантов, так их лозунг: «Играем за мир!»

Бен, недолго думая, ухватил бутерброд:

— А мы едим за мир!

— Тогда у вас немало сторонников!

Увлекшись разговором, я машинально глотнул кофе из стоявшей передо мной чашки и... обжегся. Прервав фразу на полуслове, с перехваченным дыханием, я пытался сдержать выступившие против воли слезы. Хозяева замерли в неловкой растерянности. И тут соседский малыш выскочил из-за спины Бена:

— Смотрите, смотрите! У русских тоже бывают слезы!

Среди дружного смеха только Брюс Олтман сохранял серьезность. Показывая мне на часы, он выразительно постукивал по ним указательным пальцем: время. Мы должны ехать на очередную встречу, десятую за сегодняшний день,— с руководителями организации «Родители и учителя за социальную ответственность». Путь не близкий, в Монтпилиер, столицу соседнего штата Вермонт. В дом Дэвида Брэдли мы вернемся только глубокой ночью...

Майская погода в Новой Англии переменчива — на смену вчерашнему солнцу из ночи выплыло серое влажное утро. В семь часов внизу меня ждали хозяева. На завтрак — кофе и молоко с кукурузными хлопьями. До утренней конференции в больнице Хичкока, где мне предстояло выступить, оставался целый час, и можно было наконец не спеша поговорить с хозяевами. Но через пять минут Дэвид заторопил меня — пора выходить.

— Тут ехать три минуты! — невольно вырвалось у меня.

— А кто вам сказал, что мы поедем? — ответил Дэвид.

Мне действительно ничего такого не говорили, но я уже успел привыкнуть к тому, что здесь, даже чтобы перебраться на другую сторону улицы, нужно обязательно сесть в машину.

Оказалось, Дэвид этого правила не соблюдает: в колледж он ходит пешком. И мы, выйдя из дома, спустились, придерживаясь за стволы сосен, по крутому склону на дорогу, ведущую к университетскому городку. Неторопливо ступая по влажному, асфальту, Дэвид сетовал на равнодушие студентов к родному языку и утверждал, что язык платит им блеклостью и однообразием, порождая скудомыслие и неспособность понять литературу, искусство, историю.

— Я читаю им стихи. В поэзии есть торжественная сила, открывающая самые темные души. А те, кого она не трогает, по крайней мере узнают красивые слова...

После конференции в больнице была встреча в школе.

Внешне школьное здание ничем не выделялось в ряду серокаменных домов, плавной дугой тянувшихся вдоль улицы. Машина Алана Розики, с которым мы приехали сюда, приткнулась к серой кайме тротуара. Дверь в центре здания, казавшегося необитаемым, оказалась запертой. Мы довольно долго стучали, наконец дверь открылась, выглянула удивленная девушка и объяснила, что вход в школу со стороны двора. Раз уж отворено — не обходить же теперь, пожали мы плечами.

— Добро пожаловать,— согласилась девушка, озарив нас ослепительной улыбкой.

Встрече со старшеклассниками начнется после перемены, так что у нас есть минут пять, чтобы осмотреться.

Зайдя в первую попавшуюся дверь, я оказался в библиотеке. Справа в углу звездно-полосатый флаг, вдоль стен тянутся полки с пестрыми рядами книжных переплетов. В центре несколько столов, на них матовые экраны дисплеев, ровные строчки клавиатур. Привычных для библиотеки ящиков с каталожными карточками не видно, все книги учтены компьютером.

Рядом с библиотекой другое помещение, куда можно зайти не мешая урокам. Это что-то вроде комнаты отдыха. У стены газовая плита, на которой отчаянно гремит крышкой кипящий чайник. Рядом компьютер, по клавишам которого всей пятерней лупит рыжеволосый мальчишка: на дисплее мелькают математические символы, суетится обезьянка, бегает краб...

— Это для опоздавших или свободных от уроков, чтобы не мешали другим и не слонялись без дела,— объясняет неизвестно откуда появившийся Фрэнк Томе, руководитель одного из старших классов. Он-то и пригласил меня в эту школу. Несколько лет назад Фрэнк, узнав о нашей стране чуть больше обязательного набора небылиц, увлекся Советским Союзом и теперь старается разделить свое увлечение с воспитанниками.

Фрэнк на мгновение замер, пристально глядя на нас с Аланом Розики: я успел заметить, что его серые глаза по-детски загорелись какой-то выдумкой.

— Вы только поздоровайтесь, а представлять вас обоих буду я.

С появлением Фрэнка в зале, вместившем все старшие классы, гвалт и грохот разом оборвались.

— У нас сегодня два гостя, два врача,— начал Фрэнк, показывая на нас с Аланом.— Один из них американец, другой приехал из Советского Союза. Можете вы сказать, кто из них русский?

Сотня подростков озадаченно молчала. Когда пауза стала уже невыносимо долгой и по рядам пополз сдержанный гул, толстяк в зеленой безрукавке ткнул в меня пальцем:

— Он русский!

— Как ты узнал? — попросил объяснить Фрэнк.

— По значку,— ответил круглолицый.— Значки с фамилией нацепляют гости.

— А без этого, значит, ты не отличил бы русского от американца!— торжествовал Фрэнк, убежденный, что у наших народов больше общего, чем различий.

...До начала лекций в колледже еще немного времени, и Лилла соглашается показать мне библиотеку. Быть в Дартмуте и не видеть росписей Ороско — все равно что в Египте не увидеть тамошних пирамид. Миновав несколько ничем не примечательных помещений, мы оказываемся перед двустворчатой дверью. Она распахивается, и я вижу бесконечно длинный зал, исчерченный бурыми штрихами столешниц. Через окна в правой стене вливается яркий свет. Стена слева похожа на палитру — все сливается в бессмысленной пестроте. Глядя отсюда, от двери, невозможно различить, что изображено на стене.

Очутившись в центре зала, вглядевшись в роспись, я чувствую, что попал в какой-то круговорот, переплетение времен и событий, вождей и народов, торжеств и крушений. Уловить смысл, единую тему в этом обилии лиц, фигур, сооружений невозможно. Помогает техника. Магнитофонная запись сообщает, что...

«...перед вами ряд настенных росписей, выполненных мексиканским художником Хосе Клементе Ороско. Стены Бейкеровской библиотеки, где мы находимся, были расписаны им в течение двух лет, в 1932—1934 годах. Попечители колледжа предоставили сеньору Ороско должность профессора искусств, предложив ему выполнить росписи здесь, в самом центре университетского городка, на любую тему по собственному выбору при условии, что работать он будет публично. Это был своеобразный эксперимент для студентов тех лет: художник говорил с аудиторией не словами, а кистью и красками. Основной темой своих творений Ороско выбрал «Эпос американской цивилизации» — главные события в развитии американской культуры...»

С помощью магнитофона я узнал, что все времена и события Ороско разделил на две части: «Американская цивилизация до Колумба» (это тысячелетие до прихода европейцев) и «после Колумба» (пять последующих веков). Доколумбова эпоха — слева, в западном крыле зала, дальнейшая история растеклась от пола до потолка восточного крыла.

Роспись начинается на западной торцовой стене темой «Переселение», повествующей о пришествии в Америку тысячи лет назад диких племен. В мощных фигурах далеких предков, перекочевавших, вероятно, из Азии,— красота силы, озаренной зарождающимся разумом. Но уже среди этих существ, рожденных равными, видны фигуры, меченные красным и синим,— служители Силы. Красота вырождается в уродство. И тут Ороско посылает проклятие высшей форме насилия: на стене фигура пленного с вырванным сердцем, жертва Богу войны. Это проклятие войне находит свое продолжение в сцене расправы конкистадоров с индейским императором Монтесумой и в барабанном марше вояк двадцатого века на дальней стене.

Магнитофонная запись продолжается:

«Последнюю панель длинной стены Ороско посвятил «жрецам науки». Он показывает нам ученых мужей, «богов современного мира», отвернувшихся от проблем реальной жизни...»

От надменных лиц-черепов и величественных профессорских мантий веет смертельной отравой интеллектуального тщеславия. Эти «боги» участвуют в ритуале мертворождения нового поколения псевдоученых: они столпились вокруг скелета, покоящегося на ложе из поросших пылью, никогда не открывавшихся книг.

«Этой отвратительной церемонией Ороско заставляет нас понять, что образование, наука не должны отрешаться от реального мира, а торжественная помпезность традиций не должна заслонять настоящей цели демократического образования — подготовки живого интеллектуального руководства...»

После паузы магнитофон на всякий случай добавляет:

«Ороско вовсе не имел в виду Дартмутский колледж, не осквернил руки, кормившей его».

Гул аудитории доносится до коридора, по которому мы идем с Лиллой Брэдли. Она еще раз повторяет, о чем, по ее мнению, обязательно нужно рассказать: о системе здравоохранения в Советском Союзе, о медицинском образовании, о борьбе советских врачей за предотвращение ядерной войны, о медицинских последствиях ядерной катастрофы, о жизни школьников и студентов, советских ученых и писателях, короче — «просто» о Советском Союзе.

Гул аудитории все ближе, и я пытаюсь, мысленно забегая вперед, представить тех, кто там собрался. С чем они пришли сюда? Что они знают о нашей стране и что хотели бы узнать? Да хотят ли вообще что-нибудь знать о далекой заморской стране? Но раздумывать некогда — мы уже перед дверью. Появилось ощущение, какое было у меня много лет назад — на краю пирса, перед прыжком в море. Один шаг, и ты в другой стихии, подчиняющейся иным законам. Я двинулся вперед. Гул сотен голосов оборвался оглушительной тишиной. Будто выстрел. Трибуна ярко освещена, а ряды кресел, плавно уходящие к потолку, затемнены, поэтому не сразу удается различить сидящих в зале. Да и есть ли там кто-нибудь? Тишина такая, будто за этой яркой стеной света глубокая ночь.

Но вот в слепящем мареве постепенно проявляются силуэты, глаза, лица. Все взгляды, словно линзой, собраны в одну точку, этот фокус — трибуна. Нужно начать говорить, сломать тишину, оживить замершее пространство.

Здороваюсь. Называю себя. Начинаю, как и просила Лилла, с того, где и когда родился, какую окончил школу, институт, о работе, об увлечениях.

В аудитории спокойно. Внимательно слушают, записывают, обмениваются замечаниями. Одеты просто: свитеры, спортивные куртки, кроссовки.

На лицах выражения сосредоточенности, удивления, недоумения. Удивляются тому, что за лечение, даже за самую сложную операцию, не нужно платить. Недоумевают, как это без многих тысяч долларов в кармане можно стать врачом.

Окончив рассказывать, предлагаю задавать вопросы. Разом поднимаются несколько рук.

— Какие виды спорта популярны в Советском Союзе?

— Насколько сильно отличаются американцы от русских и наша природа от вашей?

— Можете ли вы в нерабочее время выходить из дома? А без разрешения выезжать из города?

Вопросы сыплются один за другим. Серьезные, наивные, нелепые.

— Может ли у вас некоммунист стать врачом?

Видя, что знания большинства присутствующих о Советском Союзе далеки от истины, каждый стремится проверить правдивость того, что знает сам. Чем больше несуразностей обнажается в процессе беседы, тем больше рук поднимается над рядами кресел.

— Идут ли у вас американские фильмы?

— Издаются ли у вас американские книги?

Я перечисляю длинный список популярных у нас американских писателей: Хемингуэй, Стейнбек, Сэлинджер, Курт Воннегут... и предлагаю поменяться ролями:

— Что-то у нас «игра в одни ворота», спрашиваете только вы. Может быть, и мне можно задать несколько вопросов?

Одобрительный гул.

— А какие советские фильмы видели вы?

Тишина. Молчание.

— Каких советских писателей знаете?

Поднимаются десятки рук.

— Лев Толстой!

Большая часть рук опустилась: видимо, хотели назвать-то же имя.

— Достоевский!

Остался лишь один желающий продолжать список. Прошу его ответить.

— Чайковский!

Зал уважительно смотрит на «эрудита». Поднятых рук больше не видно.

Впереди еще встречи, лекции, доклады. Вечером, сидя у стола под ярким пятном картины «Эскимосы Аляски», я спрашиваю Дэвида Брэдли, какой совет он может мне дать как лектору, что следует учесть во время будущих выступлений. Дэвид, «болевший» за меня сегодня — он сидел где-то в верхних рядах аудитории,— отвечает на сразу:

— Улыбайся!

И сам улыбается. Напряжение, владевшее мной, спадает...

Прошло время, и я снова увидел улыбку Дэвида Брэдли, теперь уже на фоне московских улиц.

Дэвид передал мне книжку. На разрисованном цветами переплете напечатано: «От учеников Ричмондской школы. Хановер, штат Нью-Гэмпшир, США». Я вспомнил ту встречу со школьниками.

На первой странице: «Нашему новому другу... Как знак мира между народами наших стран, Фрэнк Томе, учитель». А дальше каждая страница отдана кому-либо из его учеников. Сколько страниц, столько откликов.

«Оказывается, я ничего не знала о жизни в Советском Союзе. Вы живете совсем не так плохо, как я думала»,— пишет Сара Манчестер.

«Я хочу мира между нашими странами... Терри Бойл».

Кристи, Дона, Ларе, Вероника...

Аллан Миллер старательно вывел по-русски: «Я был в Ленинграде два года назад. Это самый красивый город в мире...»

А Ник Йейгер делится своими планами: «Вряд ли будет возможность выучить русский язык в школе. Надо скорее поступить на курсы...»

Благодарности, пожелания, шутки, рисунки...

«Как я рад, что и русские любят мороженое!..» — восклицает Джош Хант.

«Когда стану взрослым (если мир во всем мире еще не победит), отдам свои силы борьбе за мир...» — обещает Чарлз Босвелл.

Дэвид Брэдли уже не один. У «Мостов к миру» неплохая опора. Пусть пока на уровне «корней травы».

Владимир Шинкаренко

 

Живет на Пинеге мастер

— Ну что... пофантазируем? — по-свойски подмигнул мне Анатолий Мысов. Он переминался с ноги на ногу, как застоявшийся конь, выказывая всем своим видом полную готовность ехать, двигаться, лететь куда глаза глядят. Только бы не оставаться дома! Опостылело ему это вынужденное домашнее сидение с бесконечным мытьем посуды, подметанием полов и разглядыванием редких прохожих за окном. Зимний охотничий сезон у него окончился, а весенний еще не начался — нечем заняться вольному человеку! Поэтому мое появление в верхнепинежском поселке Палова Анатолий расценил как возможность встряхнуться, развеяться, повеселить, распотешить душу. Куда только подевалась его степенность и спокойная рассудительность?!

— Предлагаю три сюжета,— бодро говорил Мысов, влезая в телогрейку и выискивая глазами запропастившийся коробок спичек.— Изюгу-избушку помните? Мы там с вами как-то ночевали, отсюда не больше десяти километров. Встанем на лыжи — и айда. Печку натопим, пофантазируем, а? Там запас дров есть, лежанки с одеялами. Заодно и капканы проверим. Вы как?

У меня таких избушек по Пинеге штук пять разбросано. И самая дальняя — Васюки, семьдесят два километра вверх по реке. Может, слышали? Это ж работа такая — охота, о-го-го! На две тыщи пушнины в год должен сдать, это норма. А когда и в какие сроки, уже моя забота. Я сам себе начальник и подчиненный.

— Ну а второй сюжет? — поинтересовался я.

— Мишу подымать будем,— шепотом сообщил Анатолий и оглянулся на дверь.— Спит больно сладко, мне одному не управиться.

— Кто это — Миша? — Я сделал вид, что не понял.— Сосед ваш или родственник?

— Медведь,— серьезно сказал охотник.— Залез, понимаешь, в завалящую берлогу, и хоть бы хны. И где место выбрал для спячки — в километре от дороги! Совсем не боится человека! Прямо на делянке устроился, пыхтит, как пожарник.— Мысов выбежал в жилую горницу и снял со стены ружье, прокричав оттуда: — Я вас вторым номером поставлю и шестнадцатый калибр с двумя жаканами выдам, а сам с собаками подымать пойду. Вы как?

— Нет,— не согласился я.— Пускай себе спит!

— Нет, так нет,— охотно отозвался Анатолий и повесил ружье на место.— Тогда Мужиково! Решено и подписано — едем в Мужиково к Старцеву. Посидим, пофантазируем, а? Он вам столько всего порасскажет — о-го-го!

— Так ведь умер Василий Васильевич. Вы сами мне об этом писали. Лет десять назад как умер.

Мысов развел руками и сказал с некоторым раздражением:

— Василий Васильевич — это отец, а Иван Васильевич — его сын. Вот к сыну-то и поедем. Он там целый поселок выстроил. Белореченск называется. Белореченск тире Мужиково — это кому как нравится... Ну встали и пошли!

Тринадцать лет назад, когда я впервые побывал в Паловой, Анатолий плавал мотористом рыбинспекции, обслуживал самый дальний участок реки, до верховьев. Я хорошо запомнил его узкую, похожую на пирогу лодку, «впряженную» в двадцать лошадиных сил мотора «Москва».

Сколько таких суденышек сделал Мысов за свою жизнь, он и сам не помнил. А ведь не простая это лодка — осиновка! Или, как ее еще называли, долбленка, душегубка, стружок. Выдолбленная из цельного осинового бревна, она была удивительно маневренной и легкой, несмотря на семиметровую длину. И к тому же абсолютно непротечной. Никакие пороги, никакие перекаты не были опасны ей, она уверенно обходила мелководья и травянистые заросли. А когда надо, моторист одной рукой, без всякого напряжения, затаскивал лодку на берег.

Хорошо помню, как мы расселись в лодке, чихнул, взревел мотор, и осиновка, высоко вздернув нос, понеслась против течения, раскидывая по сторонам хлопья пены. Пинега была здесь узкой и какой-то домашней — такой Пинеги видеть мне еще не приходилось.

Возле Мужикова, куда мы тогда плыли, работали лесозаготовители. Разработки велись в основном вблизи реки, что же касается дальних боров — беломошников и зеленомошников, то они оставались в то время собственностью природы. Добраться туда можно было потаенными тропами и только зимой — по «ледяночке». Но Мысов говорил мне, что и сюда, в пинежские верховья, скоро протянут с берегов Северной Двины бетонную дорогу. От нее в разные стороны разбегутся сотни километров веток-времянок, они-то и приведут к нетронутым борам и чащам. И Мужиково станет центром нового лесопромышленного района.

Мы миновали одну живописную излучину, другую, и перед нами открылся крохотный, в цветах бугор посреди тайги, дружная стайка избушек и амбаров, прижавшихся почти к самой воде. Все население Мужикова спешило нам навстречу: Василий Васильевич Старцев, его жена, сестра жены и две лохматые собаки.

Еще в Паловой я был наслышан о том, что хозяин живет здесь безвылазно многие годы, и ожидал встретить хмурого нелюдима с недобрым взглядом, эдакого пустынника-анахорета, отрешенного от благ цивилизации и, быть может, даже чем-то обиженного жизнью. Но к нам спускался с берега бойкий старичок в белой рубахе, и глаза его лучились радостью предстоящей встречи. Руки его нетерпеливо тянулись к лодочному тросу, чтобы зачалить нас в удобную бухточку, и еще он кричал жене, чтоб побыстрее ставила обед: народ приезжий, чай, проголодался...

По дороге в избу я спросил у Василия Васильевича, как он живет здесь, чем занимается круглый год. Ведь какие нервы нужно иметь, чтобы не впасть в отчаяние посреди пурги и зверья, когда лишь только дым из трубы, да лай собак, да подслеповатое оконце с тусклым мерцанием керосиновой лампы напоминает о присутствии человека. Мужиково — последний населенный пункт, выше по реке уже никто не живет.

— Дальше все лес да бес,— балагурил Старцев. Под «бесом» он подразумевал птицу и зверя.— От них и кормимся. И что один недодаст, у другого добудем...

Уже в избе Старцев показывал запасы солений, варений и маринадов, запечатанные в трехлитровые банки, и это доставляло ему удовольствие.

— А зимой не скучно? — допытывался я.

— Некогда скучать-то,— суетился старик, заваривая чай и раскладывая по тарелкам соленые грузди и маслята. Он протянул руку в сторону окошка.— Эвон какая обширность разработана. Сиди и гляди — все сыт будешь. Рыба — та сама в руки просится. Пушнины сей год на тысячу рублей сдал, и все боле белка и куница... Я ведь грамотный,— сказал Старцев и внимательно посмотрел мне в глаза: мол, за того ли ты меня принимаешь, столичный незнакомец, и все ли поймешь в нашей жизни, если нет у тебя привычки к лесной тишине; а я вот хозяин и владыка здесь на многие десятки верст, и держат меня тут не деньги, а воля и простор...

— Книжки зимой почитываю, радио слушаю,— продолжал он.— На вертолете с экспедициями разными лес облетываю. У нас ведь дорога будет, может, слышал? А мост через речку, сказывают, совсем рядом поставят. Во-о-н у тех амбаров...

— Ну а хозяйка как? — не отставал я.

— Дак я один зимой-то. Один! — смеялся Старцев.— Женка к детям жить переезжает, а я один, с собаками. Медведи, быват, захаживают, волки. И ничего, не трогают... Да вы садитесь, садитесь,— тянул он меня и Мысова за стол.— Чаю попьем, ухи похлебаем.

И мы пили чай в старцевской избе, а после, обливаясь потом, ели забористую уху из окуней и хариусов. И неприхотливо разматывался клубок застольной беседы.

Потом я вышел на крыльцо. Внизу густой, застывающей лавой катилась река, лениво ворочалась на перекатах, закручивая в веретенца седой туман. С ближнего озерка снялась пара уток и с тугим плеском стала набирать высоту. Переменчиво и неуловимо мерцали дальние леса за рекой, влажная луговина с желтыми купальницами, замоховевшие, вросшие в землю амбары, и было так тихо, звеняще и тревожно тихо, что не верилось: неужели еще есть на свете такая тишина?..

В автобусе, который курсирует между Белореченском и Паловой, отвозя и забирая школьников, я вдруг подумал, что новая встреча с Мужиковом едва ли сулит что-нибудь хорошее... Ребята толкались и бузили — ну, им это положено по возрасту, а взрослые с угрюмой деловитостью обсуждали, кто, сколько и где напилил «кубиков» леса и какие товары доставили нынче в магазин. «Третий сюжет» Анатолия Мысова вызывал в памяти десятки лесных поселков, какие не раз доводилось видеть в Архангельской области. Вроде бы не поселок и не деревня, а так — какое-то временное прибежище в лесу, сирое и неприветливое. Улицы беспорядочно забиты разными пристройками, сараюгами, поленницами дров, среди которых слоняются жирные коты и бездомные собаки; кругом горы опилок, изломанных сучьев, завалы гниющих пней, а на проезжей части разливы бурого месива. Не знаю, как приезжие лесорубы, но я чувствовал себя в таком поселке неуютно. Да и само название — Белореченск! Кому только в голову взбрело менять такое хорошее и давнее имя — Мужиково?!

Но вот автобус остановился посреди леса, и Анатолий сказал: «Все, встали и пошли!» Я смотрел и не верил глазам: какое ухоженное и красивое место! Еловые куртины, березовые рощицы — и стройные ряды брусчатых домиков, все ладные, затейливые, а между ними дощатые тротуары. И никаких сараюшек, никаких завалов мусора. Бетонное полотно дороги осталось в стороне, за молоденьким леском, там же размещались пилорама, нижний склад, котельная и другие службы нового лесопункта. Мы шли по поселку, и я физически ощущал, что дома поставлены именно там, где они просились. Архитектура поселка словно вырастала из местности, а не навязывалась извне.

— Ну а где же Пинега, где старое Мужиково? — спросил я нетерпеливо.— И где, наконец, первостроитель Старцев-сын?

Поселок был удобен и современен, но мне не хватало в нем памятных сердцу избушек и амбаров, прилепившихся к берегу реки.

— А вы не торопитесь,— довольный моим нетерпением, отозвался Мысов.— Никуда не убежит от вас Мужиково. И Старцев Ваня никуда не денется. Он сейчас в отпуске. Сидит, должно быть, дома, чаи гоняет да нас поджидает...

Мы стояли сейчас на том самом угоре, где я впервые увидел когда-то старого хозяина Мужикова. Было радостно, что все оказалось на своем месте — и замоховевшие амбары, и две избушки с подслеповатыми оконцами, и покосившаяся изгородь. Чуть в глубине выделялся свежим тесом недавно поставленный дом, где жил Старцев-сын с семьей, а правее размахнулись опоры железобетонного моста через реку. По нему катили тяжелые лесовозы со штабелями древесины.

В сенях нас встретила дородная хозяйка с властным лицом, эдакая пинежская Марфа-посадница. Мысов как-то сразу сник, стушевался, и я подумал, что при супруге Старцева посидеть, «пофантазировать» нам, видимо, не придется. Она взялась за меня с настойчивостью следователя: кто такой, откуда, где работаю, по какому делу приехал,— и только после этого пошла звать мужа, который, оказывается, чинил лодку на повети. Начало не предвещало ничего хорошего, и я предложил Анатолию:

— Может, смотаемся, а? Вы как?

Но он решительно замахал руками:

— Иван Васильевич — о-го-го! Это тот самый человек, который вам нужен. А супруга... А что супруга? Разовьется, развеется!..

И он оказался прав. Через порог шагнул ладный коренастый человек и, кажется, занял собой всю горницу. Во внешности ничего примечательного, да и ростом не вышел, а голос такой трубный, раскатистый. Прямо как по заказу упала кочерга, и ложки задребезжали в стаканах. Будто вихрь пронесся по светлой горнице.

— Историческое дело! — гремел хозяин.— Ну, жена, принимай гостей!..

Мне показалось, что делового разговора не получится, уж больно шумен был хозяин, но он так толково и складно, с полной цифровой выкладкой принялся объяснять, почему поставили поселок именно в этом месте, а не в другом, что я понял его состояние. Просто человек хорошо поработал и получил удовольствие от своей работы, разогнал кровь, да и лодку, видимо, залатал на диво. А тут еще Анатолий нагрянул, друг давнишний, а с ним гость, который про батьку писал,— как тут не порадоваться, не возликовать душой!

Был Иван весь нараспашку, весь от души, как река, вышедшая из берегов, весь из острых граней и крутых, необъезженных страстей, быстрый, горячий. «Да» так «да», «нет» так «нет», а остальное от лукавого. Подумалось, должно быть, достается от него людям с вялым, разлинованным мышлением, и какое, наверное, воодушевление испытывают молодые плотники, работающие с ним...

Еще в Паловой Анатолий Мысов рассказал мне такой случай. Весной 1949 года в верховьях Пинеги образовался огромный залом древесины. Вообще при сплаве вовремя пустить лес в реку — большое искусство. Если начать окатку бревен раньше срока, то бревна по стремнине примчатся к запани и будут давить на нее огромным своим весом, помноженным на скорость течения. Дело опасное и рискованное. А если немного промедлить, то лес разнесет по заводям, тиховодинам, посадит на песчаные мели — и прощай высокосортные штакетник и брус! Чутье сплавщика — это чутье крестьянина-сеятеля, знающего положенное время.

А тут случилось так, что в узкой горловине застряло сразу тысяч двадцать кубометров. Река желтого леса, выплескивая воду на берег, растянулась на добрых два километра. И затор все ширился, разбухал: в хаосе, в беспорядке бревна залегли до самого дна, громоздились друг на друга. Опытные сплавщики сбились с ног, пытаясь выцарапать из завала опорные бревна, чтобы сдвинуть всю массу с мертвой точки. Инженеры леспромхоза пригнали всю имеющуюся технику. Рабочие опутали залом металлическими тросами. С натугой ревели тракторы — все напрасно... И тут вышел вперед парнишка-сплавщик и сказал: надо взрывать! «А потери?» — возразили ему. «Потери, конечно, будут,— согласился парнишка.— Но я все рассчитал, поглядите». И он показал, в каких местах нужно заложить аммонал и сколько. Взрыв огромной силы потряс реку, и бревна, словно конница, понеслись к генеральной запани Печки. Как потом выяснилось, потери составили меньше десяти процентов. В боевых условиях за такую операцию полагался бы орден: как-никак тактическую смекалку проявил человек. Но Ваньке Старцеву вручили кирзовые сапоги, и он был счастлив.

Анатолий все пытался подзудить Старцева, чтобы он сам рассказал эту историю, но Ивану Васильевичу припоминались какие-то смешные и нелепые случаи, которые с ним когда-то приключались,— и как он «напужался», «оплошался», и как растерялся, и какой нагоняй получил от начальства, и почему-то он всегда оказывался в дураках. Долго не утихал его громоподобный голос, прерываемый раскатами смеха. А мне думалось: когда люди выхваляются недостатками — это не беда; страшнее, когда кичатся своими достоинствами...

Из кухни пришла хозяйка, и на какое-то время установилась относительная тишина. Разговор потек плавно, спокойно. К своему удивлению, я узнал от Александры Максимовны массу любопытных подробностей о прошлом деревни Мужиково. Оказывается, Мужиково было не единственным поселением на верхней Пинеге. Курье гузно, Титицы, изба Федосеева, изба Лебяжья, изба Васюки — так назывались поселения по верхнему течению, где еще не так давно жили люди.

Ну а ныне покойный свекор, Василий Васильевич, тот поселился в Мужикове еще в 20-е годы и за вычетом четырех лет, что прошли на войне, провел здесь всю жизнь. С трудом верилось, что тут был когда-то лесопункт, начальная школа, рабочее общежитие, даже аэродром, куда приземлялись маленькие самолетики. Из Согры, центра сельсовета, тянулись столбы электропередачи, лес вывозили на конях, по «ледяночке». А когда началась война, лесопункт закрылся. Потом в Мужикове поселились новые люди — стали разбивать пашню, сажать картошку, сеять овес и рожь. Но недолго они удержались в этих глухих местах... И только Василий Васильевич до конца дней своих оставался верным стражем Мужикова.

...Прибежали с гулянья маленькие внуки хозяев, и изба словно раздвинулась, раздалась плечами, окрасилась ровным апельсиновым светом от абажура. Зашумел самовар, выбрасывая к потолку колечки пара. Старцев взялся за гармонь.

На следующее утро Иван Васильевич повел меня в новый поселок. И повел не той дорогой, что мы вчера шли с Анатолием, а в обход, окольной, одному ему известной тропинкой, по которой в детстве он гонял коней на водопой.

— Здесь часовня когда-то стояла староверская. Историческое дело!

Старухи мужиковские по праздникам в ней моленья устраивали. Деньги здесь хранили, свечи, хоругви, полотенца пестрядинные... А там мы бруснику брали. Ведрами брали, двуручными корзинами. Брали, брали и не могли набраться. Что, не верите? Да хоть у женки моей спросите...

Голос его на свежем воздухе потерял свою ударную силу, и все же стайка синиц предусмотрительно перелетела на другую березу.

— А вот там коттеджик стоит зеленый, видите? Моя, между прочем, работа. Первый дом нового Мужикова.— Так же, как и я, Иван Васильевич еще не освоил название Белореченск, хотя и считался первожителем нового поселка.

Взглянув на Пинегу, я определил по знакомым ориентирам, что именно по этим местам мы бродили когда-то с Мысовым и Старцевым-старшим, продирались сквозь заросли крапивы и жалкого, рахитичного осинника, и ни одна примета не выдала тогда, что здесь когда-то жил человек. Василий Васильевич помалкивал, высматривая среди перепутанных трав стебельки зверобоя, мяты и чистотела. А сам я не мог отличить таежные джунгли от той буйной поросли сорной травы, которую оставляет после себя человек, точнее, брошенное человеческое жилье. Природа взяла обратно отвоеванное человеком пространство... И не каждый, наверное, догадался бы, посетив на склоне лет родные места, что эту брошенную полоску земли он исходил в детстве босыми ногами, бегал по ней в школу, на рыбалку, провожал девушку и по ней же ушел из отчего дома искать свою судьбу и призвание.

Сын Старцева, Иван Васильевич, дважды уходил из Мужикова и теперь вот снова вернулся, наверное, навсегда.

— А с чего все началось? — спросил я у него и по глазам понял, что он уже давно ожидал этого вопроса.

— В 74-м году я работал техником-лесоводом и жил в Паловой. А как батьку похоронили, меня сюда призвали. До этого здесь не одна экспедиция поработала — и из Гипролестранса, и из Архлесстроя, и бетонка с Северной Двины была почти построена. Третьего апреля получил донесение — приезжай за машиной ЗИЛ-131. И вот с сыном Колькой мы пригнали эту машину из Двинского, груз кой-какой доставили, оборудование. И стал я здесь чем-то вроде сторожа.

Потом баржи пришли по большой воде, выгрузили мы трактора, горючее, стройматериалы. И Мовсесян Рафаил Багдасарович пожаловал, управляющий Архлесстроя. «Давай,— говорит,— Старцев, забивай колышки, размечай поселок. Будешь его первостроителем. И оформим мы тебя мастером Пинежского стройучастка». Историческое дело! Я — что, я не против! «Только,— говорю,— сначала дорогу на Палову прорубить надобно, четырнадцать километров с половиною, ежли по прямой. Без этой дороги нам никак нельзя. Хватит жить раками-отшельниками, как доселе тут жили. Где кончается дорога, там и жизнь кончается». А Мовсесян сердитый, голос у него громкий — весь в меня: «Дороговато выйдет, товарищ Старцев, не потянем, пожалуй». А я ему. «Надо потянуть, Рафаил Багдасарович, обязательно надо. Дорого стоит дорога, а бездорожье обойдется в тысячу раз дороже. Сельсовет где? — спрашиваю.— В Паловой! Ремонтные службы где? В Паловой! Школа-восьмилетка где? Тоже в Паловой! Так что эти четырнадцать километров вам сама жизнь планирует...» Убедил начальника!

Вскорости получили мы бульдозер, направление дороге определили. А потом и дома стали строить, пилораму. Первые девять домов — под моим началом! И хоть проекты были утвержденные: что, как и на каком месте, я все по-своему учинил. Изыскатели тут с грунтами маленько напортачили, а проектировщики на них положились. А я гляжу — почвы-то для фундаментов не больно крепкие, сыпуны какие-то хлипкие: не устоит тут дом, поплывет. И вот нашел другое место, где печина была, крепкая такая порода, и там дома решил ставить. И себе дом тоже поставил. Рядом с батькиной избой, где на свет появился, и живу теперь там в подчинении матриархата,— заключил он с привычной ухмылкой.— Историческое дело!

Мы подошли к пилораме, и на нас обрушился разнобойный гул механизмов. Надсадный визг электропилы «Урал» сливался с могучим рокотом тракторного дизеля, в который наплывами входили сухие, отрывистые такты передвижной электростанции. К Ивану Васильевичу подходили молодые парни, здешние и приезжие, обменивались с ним крепкими рукопожатиями, уважительно хлопали его по плечу. «Когда на работу, Васильич?» — «Ну, вы даете, ребята! Я ведь только неделю как в отпуске».

Старцев ходил по пилораме, и его наметанный глаз находил досадные перекосы, помарки, недоделки. «Расплодили, понимаешь, узких специалистов, не продыхнешь! — бурчал он себе под нос, кидаясь исправлять допущенную небрежность.— Сплошь да рядом механики, электрики, операторы, у всех разряды да классы. А поставить телегу на колеса некому, печной под вычистить или пилу развести — ищи ветра в поле! Нет работников широкого профиля, повывелись универсалы!»

Сам Старцев за свои пятьдесят с небольшим лет освоил пять специальностей, начинающихся со слова «лес»,— лесоруб, лесовод, лесник, лесоустроитель, лесосплавщик. О том, что он первоклассный плотник, можно, пожалуй, и не говорить. При необходимости Иван Васильевич может заменить шофера, тракториста, столяра, электромонтера, конюха, печника, дояра. Кроме этого, природа одарила его крестьянскими навыками — он умеет пахать конным плугом, вить веревки, гнуть лошадиные дуги, чинить сбрую, валять валенки, делать лодки-осиновки — в этом ремесле он переплюнул даже Анатолия Мысова,— перегонять смолу, вязать рыбацкие сети. Много ли еще осталось таких искусников?

— Солнце выше ели, а мы еще не ели,— спохватился вдруг Иван Васильевич и проголосовал проходившему мимо самосвалу. Мы полезли в кабину. Под урчащую музыку мотора Старцев намечал программу на сегодняшний день: — После завтрака в ПМК наведаемся. Потом, если с транспортом повезет, на делянку смотаемся — посмотрите, как лес добывают. Новую ТЭЦ видели, что на берегу? Обязательно сходим! И на стройплощадку заглянем — это само собой. Поселок у нас здоровущий, только на один фонарь меньше, чем в Москве... А вечерком у заводи посидим, может, на уху что попадется. Вы как — не возражаете?..

Пос. Белореченск. Архангельская область

Олег Ларин, наш спец. корр.

 

Крестьяне и бедуины

Окончание. Начало в № 7.

Широкая улица в левобережной части Большого Каира превратилась в двухэтажную, чтобы дать простор стаду автомашин, несущемуся в сторону знаменитых пирамид Гизы. Снова затем став широким проспектом, недалеко от пирамид улица раздваивается — на север через пустыню пошла автострада в Александрию, а мы свернули к югу на дорогу вдоль канала, ведущую в Верхний Египет. Миновав колоссальную лежащую статую фараона Рамсеса II в Мемфисе, по которой в экстазе ползали американские туристки — последовательницы какой-то мистической секты, мы углубились в лабиринт проселочных дорог. Целью нашей поездки была деревня, расположенная на самой границе пустыни.

— Я покажу тебе, как складываются новые отношения между феллахами и бедуинами,— сказал Лютфи Гомаа.— Я сам участвовал в этом деле — помог моему приятелю, студенту, сыну феллаха, жениться на дочери бедуина,— с гордостью добавил он.

Но по мере того как мы медленно приближались к деревне, его лицо принимало все более озабоченное выражение. Дорогу заполнили возбужденные феллахи с толстыми палками. Толпа их густела. У некоторых в связках сахарного тростника, навьюченных на осликов, я заметил торчащие приклады винтовок.

— Что случилось?

— Эти бедуины, свора разбойников и бродяг, похитили двух братьев Абдель Монейма!

— Как! — воскликнул Лютфи.— Того самого, который женился на девушке из их племени?

— Разве они допустят эту женитьбу? У них нет ни веры, ни религии,— ответил пожилой феллах.— Они не знают ислама и благословения аллаха.

Мы решили объехать деревню и, оставив позади финиковую рощу, покатили по кромке пустыни. За барханом нас остановила группа вооруженных бедуинов в развевающихся на ветру одеждах.

— Вы, чужаки, держитесь отсюда подальше! — сказал не очень дружелюбно один из них, сухой, жилистый, с орлиным носом и редкой бородкой, державшийся с видом вождя.

— А что здесь происходит? — спросил я.

— Сын феллаха решил жениться на дочери бедуина!..

— Ну и что?

Бедуин смерил меня презрительным взглядом:

— Бедуин — араб благородной крови, а феллах — раб и сын раба. Мы не допустим позора — брака девушки нашего племени с феллахом.

— Но ведь они уже поженились! — не выдержал Лютфи Гомаа.

— Как?! — изумленно переглянулись бедуины.

Когда мы подъехали к деревне, толпа крестьян в несколько сот человек стояла против небольшой группы вооруженных бедуинов. Перебранка и крики становились все громче. Брось кто-нибудь камень — и могла начаться потасовка.

— Остановитесь! Сюда едут полицейские! — воскликнул Лютфи Гомаа и бросился между противниками.

Люди оторопели.

— Лучше решить дело миром! — продолжал он.— Ведь молодые уже поженились.

Насчет полиции он выдумал, однако сообщение, что брак, вызвавший столь бурную реакцию, состоялся, охладило страсти.

— А ну, докажи,— сказал один из бедуинов.

Лютфи достал фотографию, на которой был изображен его приятель Абдель Монейм в черном костюме с галстуком и красавица бедуинка в длинном белом платье. Конечно, никто не знал, что молодые взяли свадебные наряды напрокат, многие восхищенно зацокали языками.

Неожиданное вмешательство Лютфи Гомаа позволило в тот же вечер омде — старосте деревни и шейху племени бедуинов сесть за кофе и урегулировать спор. Братьев Абдель Монейма бедуины отпустили, а старики договорились о выкупе за невесту. Он оказался втрое выше обычного. Но феллахи, довольные, что дело не дошло до кровопролития, собрали его всей деревней.

— Долго же будет Абдель Монейм расплачиваться с односельчанами. Хорошо, что его братья уже завербовались на работу в княжество Абу-Даби, помогут,— сказал мой друг.

Редкий и для наших дней брак феллаха с бедуинкой состоялся. Но дело могло и не кончиться миром.

В своем презрении к земледельцам кочевник может сослаться на слова, приписываемые пророку Мохаммеду, когда в доме жителя Медины он увидел лемех плуга: «Эти вещи не входят в дом без того, чтобы вместе с ними не вошло унижение».

Под словом «крестьянин» мы подразумеваем прежде всего земледельца, хотя в более широком смысле скотовод-кочевник тоже крестьянин. В арабском языке «феллах» только земледелец, кочевник-верблюдовод — «бедуин». Хотя Египет — страна феллахов, нельзя не упомянуть и о кочевниках.

На протяжении истории сложные взаимоотношения вражды и сосуществования, военного грабежа и хозяйственных связей кочевников и оседлых на всем пространстве Северной Африки и Передней Азии были одним из важнейших факторов социально-экономической жизни. Для Египта после нашествия гиксосов-коневодов в XVII веке до нашей эры кочевники, особенно к началу новой эры, ассоциировались с верблюдоводами. С наступлением пустыни на саванну лошадь стала редкостью, предметом роскоши; лишь знать могла позволить себе иметь ее как боевое животное. Главным военно-транспортным животным стал верблюд. Он и оставался таковым вплоть до начала XX века.

Военный потенциал феллахов чаще всего уступал мощи жителей пустыни. Сам тип хозяйственной деятельности превращал кочевника в хорошего воина. Обладание стадами верблюдов позволяло бедуинам собираться быстро и незаметно для противника, наносить удары, а в случае неудачи рассеиваться в недоступную для противника пустыню. Наконец, военно-демократическая организация племен давала готовую и удобную структуру для чисто военной организации, облегчала руководство большими массами людей в походах и сражениях.

Военная, политическая и хозяйственная роль кочевников в современном Египте невелика. Их численность — сто-двести тысяч человек в сорокавосьмимиллионном населении страны — ничтожна. Но такая пропорция сложилась сравнительно недавно. Еще во времена экспедиции Наполеона в конце XVIII столетия бедуинов было триста-четыреста тысяч на два с половиной миллиона населения, что в сочетании с их военной организацией придавало им непропорционально большое влияние в стране. Со времен завоевания Египта арабами кочевники, смешиваясь с египетскими феллахами, способствовали их арабизации, во многих районах воздействовали на формирование этнического типа египтян. Но в целом бракам и ассимиляции препятствовало убеждение «аристократов пустыни» в благородстве своей крови: самый бедный бедуин гнушался отдать дочь замуж даже за очень состоятельного крестьянина.

Боязнь пустыни ассоциируется у многих феллахов с полузабытыми воспоминаниями о набегах кочевников. Противопоставление «оседлый» — «кочевник» было знакомо и в политической практике, и в быту, и в идеологии традиционного общества.

Мирный исход столкновения феллахов и бедуинов, невольным свидетелем которого я стал, был благополучен вдвойне: брак был признан и кровь не пролилась. Если бы кто-нибудь был ранен или — еще хуже,— убит, это означало бы первое звено бесконечной цепочки кровной мести.

Противоречивый, но проницательный египетский литератор и философ Аббас Махмуд аль-Аккад отмечал: «Мы не сможем понять, насколько египтянин консервативен или готов к бунту, если не поймем его любви к семье и его преданности традициям и семейным обычаям. Он консерватор в смысле сохранения семейного наследия, и во имя этого сохранения, консерватизма он готов на восстание, чтобы защитить свои традиции. Египтянин может забыть все, за исключением чувства снисхождения, милосердия и норм поведения в семье».

Египтяне стремятся к стабильности, предпочитая ее переменам, и выше многих других благ ставят семейный очаг. Мало того, улемы-богословы сходятся во мнении, что безбрачие безнравственно и является преступлением перед религией и обществом.

Египетская семья, особенно в деревне, представляет собой большую семейную группу, объединенную родственными связями по мужской линии. Во главе ее стоит пожилой мужчина и его жена; и эта группа включает женатых сыновей, их детей, возможно, женатых внуков и правнуков. Нередко они вместе питаются, владеют общим имуществом, вместе работают, вместе решают дела. Но их связывают не только общие экономические интересы и кровное родство, но и так называемая «асабия» — «кодекс чести» — социальные связи и обязанности большой семьи. У оседлых «асабия» охватывает большую семейную группу, называемую в нашей этнографической литературе «патронимией», у кочевников — племя или даже конфедерацию племен.

Сплоченность большой семьи крепко цементирует обязательство кровной мести. На мужчин — членов большой семьи — распространяется как угроза кровной мести враждебной семейной группы, так и обязанность мстить за своих. Внутри ее собирают и средства для того, чтобы откупиться от мстителей, если старики смогли полюбовно урегулировать спор.

Узы земли

Мудрость опыта предупреждает феллаха против лени, безделья, подсказывает: не будешь работать — не выживешь в этом мире, хотя феллах слишком хорошо знает, что вознаграждение неравноценно вложенному труду. Слишком высокая пирамида паразитов грабит его, живет за его счет.

«Над всеми чувствами феллахов господствует земля, привязанность к земле,— писал А. Аиру в начале 50-х годов.— Земле, которую феллах буквально разминает и руками и ногами, он отдается со всей страстью, если она принадлежит ему. Однако она почти никогда не бывает его собственностью. Здесь не земля принадлежит человеку, а человек земле. В этом кроется объяснение лености и бедности феллаха».

Леность феллаха? Не противоречит ли это свойство отмеченному трудолюбию египетского крестьянина?

Феллах трудится, потому что иначе ему не на что жить. При его питании и болезнях, при египетской летней жаре он трудится на пределе своих возможностей, если работает на себя. Но что может побудить его самоотверженно трудиться на других?

Безземелье — бич крестьянина. Оно было всеобщим в начале пятидесятых годов, о которых А. Аиру писал в своей книге. Оно стало еще более безысходным спустя тридцать лет, несмотря на проведенную аграрную реформу.

Аграрная реформа стала одной из первоочередных задач насеровской революции 1952 года. Социальное неравенство в деревне было выражено ярче, чем граница между пустыней и оазисом. На одном полюсе — двенадцать тысяч помещичьих семей, владевших более чем третью всей земли. На другом — более двух миллионов семейств, пятнадцать миллионов душ, не владевших ничем или владевших жалкими участками. Презрение к деревне, к тому, кто ее кормил, одевал и обеспечивал роскошью, к мужикам, испытывала египетская верхушка. Само слово «феллах» в этой среде стало оскорблением: «деревенщина», «дуралей», «быдло».

Аграрные реформы насеровской эпохи, установив максимум землевладения в сто федданов, ликвидировали класс крупных египетских помещиков. Лишив их политической власти, они подорвали и основу их экономического могущества. К середине шестидесятых годов у помещиков был изъят почти миллион федданов земли.

Земли распределяли участками от двух до пяти федданов в зависимости от их качества. Предпочтение отдавалось арендаторам или наемным работникам, жителям той деревни, где расположены участки, а также главам больших семей.

Аграрная реформа дала землю тремстам тысячам крестьянских семей. В шестидесятые годы были освоены новые посевные площади, и это также несколько ослабило земельный голод.

Но население деревни росло куда быстрее, чем количество земли, а промышленность не в силах была поглотить все излишние рабочие руки. Земельные угодья непрерывно дробились. Вчерашний середняк, разделив свои пять федданов между сыновьями, обрекал их на положение бедняков. Феллахи горько шутили, что многие участки можно прикрыть собственной галабеей. Почти треть феллахов вообще не имеет земли, представляя собой сельский пролетариат — поденщиков, батраков, арендаторов.

У более чем половины всех крестьянских хозяйств в восьмидесятые годы было всего по полфеддана земли, а то и того меньше. Советские исследователи называют такие хозяйства «мнимособственническими»: семьи эти в состоянии удовлетворить лишь меньше трети своих потребностей, но зато у них есть сознание того, что они землевладельцы.

Рабочий скот — после земли — самая вожделенная собственность феллаха. «Береги свой скот, и да продлится твоя жизнь»,— говорит пословица. Но у беднейших крестьян нет ни буйволов, ни коров, ни ослов.

Перепроизводство рабочих рук в деревне к восьмидесятым годам стало все более давящим. Сельское хозяйство дает лишь половину дохода сельских жителей. Остальной доход приносят случайные занятия, ремесла, сфера услуг, строительство и, наконец, все более растущая часть — денежные переводы от эмигрантов.

Деньги издалека

Египтянин, преданный долине и дельте Нила, раньше неохотно расстававшийся с родиной, стал «путешественником поневоле». Еще двадцать лет назад лишь несколько тысяч египтян — врачи, ученые, инженеры — отправились на заработки в США, Англию, Францию, в Саудовскую Аравию, нефтяные княжества.

Сейчас за границей работают более трех миллионов египтян. И главный магнит — арабские нефтедобывающие государства, где заработная плата в несколько раз выше, чем в Египте.

Прослойка середняков, укрепившаяся было после аграрной революции и распределения земель, освоенных в шестидесятые годы, вновь сократилась. Численность феллахов, владеющих пятью-десятью федданами земли, сейчас меньше, чем в начале пятидесятых годов. Но обезземеливание идет медленнее, чем растет разрыв в доходах бедняков, и, не желая расставаться со своими клочками земли, они надрываются, не жалея мускулов. И скрипят сакии, шадуфы, архимедовы винты.

Уровень жизни, быт, психология большинства феллахов соответствуют эпохе архимедова винта. Но на полях Египта стучат моторы более тридцати тысяч тракторов, десятков тысяч насосов, оросительных установок. Три четверти тракторов и прочих механизмов принадлежат менее чем пяти процентам хозяйств. У них же более двух пятых посевных площадей. Они производят более половины национального дохода, создаваемого сельским хозяйством Египта. Это менее двухсот тысяч семей, но на них приходится весь товарный скот, значительная часть производства других товарных культур, им достается большая часть фуража, распределяемого государством по льготным ценам, кредитов сельскохозяйственного банка, сортовых семян, минеральных удобрений.

Насеровская аграрная реформа срезала самый верхний, вопиюще богатый, скандально паразитический слой крупных землевладельцев. Но объективно она способствовала капиталистическому развитию деревни. Были и пока остаются так называемые «кооперативы аграрной реформы», которые хотя и объединили крестьян, получивших бывшую помещичью землю, но отнюдь не стали коллективными хозяйствами. Были и существуют снабженческо-сбытовые кооперативы, включившие в себя больше половины феллахов. Но и в тех и в других заправляли и заправляют государственные чиновники и кулаки.

Любопытно, что русским словом «кулак» в Египте стали называть состоятельных крестьян, использующих наемный труд, слой сельской буржуазии. Они окрепли за годы насеровского режима, богатея и скупая земли помещиков и разоряющихся феллахов. На капиталистические рельсы поворачивали сохранившиеся помещики, разбившие свои сотни федданов между родственниками и избежавшие конфискации земель. Но и те и другие, ведя товарное хозяйство, сдавали и сдают часть земли в аренду испольщикам и издольщикам на полуфеодальных условиях. Окрепнув и нарастив жирок, сельская буржуазия из сторонника насеровских преобразований превратилась в их противника. Преобразования эти мешали росту и стремлению буржуазии к бесконтрольному выжиманию сока из своих собратьев. Сельская буржуазия и стала самой массовой социальной опорой бескровной садатовской контрреволюции. Садатовский режим стал поддерживать сельскую буржуазию в открытую.

Часть земель, недвижимого имущества и капиталов крупных землевладельцев не подпала под аграрную реформу, а была изъята у них и поставлена под государственный контроль — секвестр. Уже в 1974 году был принят закон, который предусматривал возврат прежним владельцам более двухсот тысяч федданов земли и конфискованных ранее особняков, дворцов, вилл, банковских счетов, пакетов акций или выплату соответствующей компенсации.

Декретом президента Садата в 1981 году секвестр собственности полностью отменен. Затем были приняты законы, снизившие подоходные налоги с самых богатых.

В июне 1975 года парламент внес дополнения к Закону об аграрной реформе 1952 года: официально разрешена издольщина, повышены налоги и арендная плата, землевладельцу предоставлено право сгонять с земли крестьян и сельскохозяйственных рабочих в случае задержки ими арендной платы более чем на два месяца. Этот закон настолько вопиюще противоречил интересам беднейшего крестьянства, что по настоянию депутатов правящей национал-демократической партии его решили применить лишь в 1979 году.

Разоряется мелкий крестьянин, нищает. Но слишком велика привязанность феллаха к земле, готовность к лишениям — лишь бы сохранить землю. А потому, наверное, и в близком будущем мельчайшие хозяйства сохранятся.

Страна феллахов?

Едешь по дельте Нила и иногда видишь немыслимую еще вчера картину: феллахи срезают и сгребают в кучу стебли хлопчатника с еще не убранными коробочками хлопка. Все это пойдет на топливо. Уничтожить хлопок выгоднее, чем собрать его.

— Земля-кормилица, пойма Нила, очеловеченная и окультуренная, удобренная, политая потом бесчисленных поколений моих предков, земля, воспетая и обожествленная... Теперь эта земля не кормит Египет,— говорил мне с горечью Лютфи Гомаа.— Не может прокормить всех египтян. Прежняя житница Римской империи зависит от ввоза продовольствия.

Действительно, еще двадцать лет назад прирост урожая обгонял прирост населения. Затем соотношение изменилось, и сейчас феллахи могут прокормить лишь шесть египтян из десяти, а пшеничной лепешкой обеспечить лишь трех из десятка своих соотечественников. Египет ввозит более пяти миллионов тонн пшеницы в год, а к 2000 году будет ввозить по меньшей мере одиннадцать миллионов тонн зерна, главным образом пшеницы.

Рост внутреннего потребления резко снизил экспорт риса и цитрусовых. Более двух миллиардов долларов в год страна расходует на покупку продовольствия за границей. Учтем, что государство субсидирует цены на муку, учитывая, что часть ее оно получает в счет американской помощи. Поэтому зерно на египетском рынке стало дешевле рубленой соломы, и феллахи все больше муки и хлеба скармливают скоту.

Безнадежная ситуация? Пожалуй, нет. По крайней мере в теории. К 2000 году намечено освоить под нивы, сады и огороды еще четыре миллиона федданов на Синае, в Дельте, в Новой долине, в Верхнем Египте. Невозможного в этих планах нет.

Только в их реальность мало кто верит.

Каждый новый освоенный феддан обходится дороже предыдущего. На это накладываются колоссальные расходы по созданию дорог, электросети, связи, жилья. Феллах идет на новые земли неохотно — из-за консерватизма и психологического барьера, из-за трезвого расчета прибылей и потерь. Поэтому так замедлилась прибавка новых зеленых федданов за счет пустыни в семидесятые годы. Многие сотни тысяч федданов были потеряны под постройки. Изменились ли условия в восьмидесятые годы? Изменятся ли в девяностые? Фактов, вселяющих надежду, пока нет, но расширять сельскохозяйственные угодья Египту придется, даже если темпы расширения не будут соответствовать плановым наметкам.

...Был первый день египетской весны, совпадающий с коптской пасхой. Я встал рано: мы собрались ехать в оазис Файюм посмотреть на праздник Шамм ан-Насим — «Дуновение ветерка», сохранившийся со времен фараонов. По обычаю древних египтян, я разрезал пополам луковицу, понюхал ее, бросил через плечо и вышел из дома, не оглядываясь, оставив за спиной все беды и заботы. Так поступили в тот день миллионы египтян: и мусульман, и коптов.

На улице меня ждал Лютфи Гомаа. Он уговорил не оставаться на Шамм ан-Насим в душном Каире, а побыть в праздник среди феллахов, не затронутых городской жизнью.

Когда мы прибыли в Файюм, он был уже полон веселой, праздничной толпой. Громко расхваливали свой товар продавцы сладостей и орешков. Оркестр из однострунной скрипки-раббабы и бубнов зазывал прохожих. Густо толпился народ вокруг бродячих дрессировщиков обезьян. Целыми семействами египтяне выбирались в жидкие скверики, сады, окрестные поля на пикники. Обязательным блюдом в тот день у них были вяленая, слегка с душком рыба и крашеные яйца. Радостно кричащие дети катались на осликах и верблюдах. Над дверями домов висели плетья лука, его били палками, чтобы окропить — на счастье — порог каплями лукового сока...

Больше всего народа собралось на канале Юсефа — Иосифа. Канал бороздили лодки в цветных лентах и флажках, в его мутной воде купались мужчины. Воды канала, по местным поверьям, целебны и излечивают трахому, лихорадку и прочие напасти. «Барака!» «Барака!» «Барака!» («Благословение!») — кричали купальщики, убежденные, что в этот день воды канала особенно чудодейственны.

Древность некоторых деталей жизни египтян и их народных обычаев захватывает дух.

От фараоновских времен сохранился не только Шамм ан-Насим, легенда об Иосифе, но и сакия, что скрипит в центре Файюма, и архимедовы винты. Не моложе и обычай сурьмить глаза, наносить татуировку на тело и лицо, устанавливать глиняные скамейки-мастабы перед жилищами, брить головы детям, оставляя нетронутой прядь волос, устраивать праздник Нила.

Казалось бы, все это — свидетельства вечности, стабильности, неизменности феллаха, основы основ египетского народа, соли египетской земли.

Однако перемены ворвались в Египет. Они пришли также в египетскую деревню, и темп их убыстряется: они охватывают хозяйство, орудия труда, образ жизни, навыки и — гораздо медленнее — семью, психологию. Многослойность египетской деревни, сочетание старого и нового, отжившего и современнейшего, застоя и переворота не позволяют предсказать феллахам спокойную жизнь. Слишком много горечи, недовольства накопилось в египетской деревне. Слишком велик разрыв между ожиданиями и действительностью. Слишком расширился кругозор многих феллахов, чтобы они безропотно могли принять то существование, на которое их обрекает общество, ту пропасть, которая отделяет неимущих от имеющих все, хижину-хлев от дворца.

Я уже упомянул, что более половины сельских жителей в наши дни не добывают хлеб насущный, обрабатывая землю или разводя скот. Если добавить к этому мощное, безостановочное наступление города на деревню, быстрый рост числа городских жителей, то в строгом смысле слова Египет уже трудно назвать страной феллахов.

Алексей Васильев, доктор исторических наук

Каир — Москва

 

«Испанский банк» на дне моря

Паруса, плотно слежавшиеся за долгую стоянку, медленно поползли вниз. Ловко перебирая руками, матросы карабкались по вантам. Человек, державший руку на обезьян-трапе, казался с палубы не больше майского жука. А ему люди, стоящие у бортов, виделись с высоты сорока метров крошечными серебряными монетками... Тяжело переваливаясь на волнах, двадцать восемь галеонов испанской эскадры выходили в открытое море. Они шли домой, в Испанию.

В трюмах галеонов, до отказа набитых тюками и ящиками, копошились огромные отъевшиеся крысы. Но даже они не знали, что этот рейс окажется последним для трех самых больших кораблей эскадры.

На второй день после выхода эскадры из Гаваны начался шторм. Буря пронеслась по Флоридскому заливу, разбрасывая галеоны. Когда она утихла, три главных корабля эскадры — «Ла Санта Маргарита», «Нуэстра Сеньора де Аточа» и «Нуэстра Сеньора дель Росарио» — оказались в районе островов Флорида-Кис, далеко в стороне от намеченного маршрута...

Пузатые борта «Росарио» нелепо высились на пустынном берегу Драй-Тортугас. Два другие корабля лежали на дне океана. В их трюмах покоились сорок семь тонн золотых сокровищ инков, награбленных испанцами в Америке...

«Нас будет 85 человек, когда, выстроившись в одну линию, с долларовым блеском в глазах, мы будем ждать своей доли»,— мечтает Блез Макхэйли, директор компании «Трежери Сэлворс». Ждут ее и еще 50 человек — вкладчики, ссудившие немалые деньги Мелу Фишеру — 62-летнему охотнику за сокровищами, когда-то начинавшему с разведения цыплят на маленькой ферме.

Много лет назад Фишеру случайно удалось обнаружить источенный червями отчет о подъемно-спасательной экспедиции, проведенной в XVI веке. Испанцы уже пытались извлечь золото «Аточи» и «Ла Санта Маргариты». Однако экспедиция смогла поднять всего две бронзовые пушки. Новый ураган не только разметал корабли спасателей, но, казалось, навсегда похоронил сокровища на дне океана: галеоны были уже основательно разрушены, и буря разметала сокровища по огромной площади.

С тех пор ныряльщики не раз пытались достать ценности с глубины 15 метров. Попадались золотые монеты, слитки серебра. Однако это была лишь ничтожная часть добычи с «Ла Санта Маргариты»...

Неясно, каким образом в руки Фишера попали документы спасательной экспедиции трехвековой давности, пылившиеся в архивах Испании,— бумаги, которые по логике вещей должны лежать под надежным спудом. Однако именно генеральный архив Севильи — самое богатое хранилище испано-американских документов — дал ответ на основной вопрос: ГДЕ?

Создание компании «Трежери Сэлворс» далось Фишеру нелегко. Основатель фирмы был никому не известен и не нужен. В то, что из чрева «Аточи» можно выудить хоть один дублон, никто не верил. Однако подобное пренебрежительное отношение было только на руку Фишеру. Он сумел без лишнего шума оформить необходимые документы на то, что все без исключения предметы, найденные на галеонах, станут собственностью фирмы.

Специалисты теперь оценивают груз «Ла Санта Маргариты» и «Аточи» в шестьсот миллионов долларов. (Забегая вперед, уточним, что до сегодняшнего дня Фишеру удалось поднять на поверхность ценности общей суммой в 60 миллионов долларов.)

Мел Фишер не уподобился стандартному «охотнику за сокровищами». Он прекрасно понимал, что, действуя в одиночку, обречен на полное поражение. Фишер привлек специалистов: в его команду вошли талантливые инженеры, известные археологи, историки. Разгадывая тайну галеонов, Фишер и историк Юджин Лайон, отыскавший документы, касающиеся обоих кораблей, изучили около 50 тысяч свидетельств о местонахождении «Аточи» и «Ла Санта Маргариты».

Поисковые работы начались в 1970 году — в тридцати милях к западу от города Ки-Уэст, лежащего на южной оконечности архипелага Флорида-Кис. В течение года команда Фишера самым тщательным образом исследовала 120 тысяч квадратных миль песчаного дна. Размах поиска был беспрецедентный: Фишер приобрел ценное научное оборудование, аппаратуру для подводных съемок, обещал огромные деньги за фотографии места гибели галеонов, сделанные из космоса, но... на поверхность с завидной регулярностью поднимали лишь обросшие водорослями неразорвавшиеся торпеды с немецких подводных лодок.

Параллельно началось сооружение специальных навигационных вышек, которые позволили вести тщательное изучение дна. Расположенные на расстоянии трех миль друг от друга, они посылали аквалангистам сигналы, по которым те могли точно определить свое местонахождение. Но приверженцев у Фишера становилось все меньше. Впрочем, так же, как и денег.

Метр за метром, неудача за неудачей. Жажда злата, несметных сокровищ поглотила Фишера целиком. Он вкладывает в дело последние доллары. В ход идут особо чуткие магнитометры, регистрирующие малейшие аномалии магнитного поля, проводятся спектрографические исследования проб морской воды. «Адмирал» Фишер в ужасном состоянии. Он близок к тому, чтобы всерьез принять идею о дрессировке дельфинов, выдвинутую на одном из совещаний штаба.

И вот разразилась трагедия. Во время погони за долларовым счастьем на пятнадцатиметровой глубине погиб сын Мела Фишера. Но даже смерть самого близкого человека ничего не изменила: поиск продолжался.

«Жизнь охотника за сокровищами не имеет ничего общего с ореолом таинственности, романтики и прочей чепухи,— говорил репортерам Мел Фишер.— Часы тянутся бесконечно, работа однообразна и скучна, двадцать пять ныряльщиков вечно недовольны нищенским жалованьем и моими бесконечными обещаниями. Золото вовсе не светится соблазнительным колдовским огнем на дне моря. Сокровище раскатилось и разлетелось на мили. А спустя столетия все вообще скрылось под десятифутовой толщей ила, песка и торпед».

Наконец Фишер сумел точно определить координаты затонувших галеонов. В этом «адмиралу» в немалой степени помогло его собственное изобретение, получившее название «почтовый ящик». Суть его заключается в том, что у винтов катера крепятся полые трубы, изогнутые коленом и достигающие дна: в считанные минуты они смывают тонны песка. То, на что раньше уходили месяцы, теперь можно было делать за несколько часов.

Компания «Трежери Сэлворс» начала принимать первые находки. В основном это были золотые монеты и слитки серебра с «Ла Санта Маргариты». Назвать их сокровищем — значило допустить сильное преувеличение. Но через несколько дней стрелка магнитометра на одном из катеров в очередной раз отклонилась за красное деление.

Когда аквалангист опустился на дно, перед ним из песка торчал огромный якорь. Находку следовало увековечить, и фотограф Дон Кинкейд немедленно опустился вниз. «Я увидел какой-то мерцающий предмет,— вспоминал он впоследствии.— Приблизившись, я вытащил из песка огромную золотую цепь...»

Это была первая серьезная заявка. Серебряные слитки, золото, монеты, мушкеты широким потоком хлынули на телевизионные экраны Америки. Не было сомнения в том, что обнаружен остов одного из галеонов. Но какого?

Серебряные монеты в таком изобилии сыпались на палубу флагмана эскадры Мела Фишера, что ныряльщики окрестили место находок «Испанским банком». Дальнейшие поиски показали, что найденные драгоценности были с «Ла Санта Маргариты». Об этом неопровержимо свидетельствовали цифры, выбитые на слитках серебра. Они соответствовали обозначениям, занесенным в декларацию судового груза галеона, которую обнаружил в севильском архиве «обеих Индий» въедливый Юджин Лайон. Подъем сокровищ «Ла Санта Маргариты» занял около полугода. Полоса океанского дна длиной в тысячу двести метров была буквально усеяна монетами и слитками.

Об исторической ценности сокровищ пока судить трудно. В 1983 году команда Фишера обшарила 230 тысяч квадратных миль океанского дна, выудив в общей сложности 3 тысячи различных предметов.

Сегодня Мел Фишер, на загорелой шее которого постоянно болтается медальон, сделанный из старинного дублона, снова сгорблен над морскими картами. Золото «Аточи» не дает ему покоя. Золото, уже погубившее его сына. Принесет пи оно счастье Мелу Фишеру?

А. Федорченко

 

На воздушном шаре через Килиманджаро

Отрывок из книги Б. Гржимека «Не щадя сил». Книга выходит в издательстве «Мысль».

Для работы в национальных парках Африки уже лет двадцать используются маленькие спортивные самолеты. Именно с высоты нам удалось проследить кочевки последних на Земле больших стад диких копытных по саваннам Серенгети и впервые произвести их учет. Заодно выяснилось, что с воздуха значительно легче выявлять браконьеров и бороться с ними — только сверху можно обнаружить их лагеря и изгороди с искусно запрятанными в них страшными удавками.

Приобретались самолеты на средства «Фонда помощи истребляемым животным». Окажется ли в Серенгети много убитых носорогов, леопардов, львов, гепардов или буйволов, сколько браконьеров предстанет перед судом — все это в сильной степени зависит от того, имеются ли в распоряжении охраны парка самолеты, достаточно ли бензина и опытны ли пилоты. Не только на моем собственном самолете, но и на тех, что принадлежат администрации парков, можно найти следы от пуль браконьеров. Но вот для съемок самолеты не очень удобны — они летают слишком быстро. Из-за этого мне пришлось завести в Африке планер.

Мысль о том, каким новым и удобным способом можно организовать съемку, пришла в голову Алану Руту. Познакомились мы с ним несколько лет назад во Франкфурте-на-Майне. Тогда меня посетил молодой англичанин и долго старался убедить в том, как удобно вести с воздуха наблюдения за животными, а именно с воздушного шара. Поначалу я засомневался. Мне уже приходилось (правда, в Европе) подниматься на такой штуковине. На мой взгляд, от человека, взлетевшего на воздушном шаре, уже не зависит, куда понесет его этот гигантский пузырь и как долго он на нем продержится в воздухе...

Но тем не менее всем известно, что слава Жюля Верна, этого прозорливого француза, основателя технического фантастического романа, началась более ста лет тому назад именно с книги, описывающей путешествие на воздушном шаре. Жюль Верн выдумал и название газеты, которая якобы субсидировала этот — никогда не состоявшийся — фантастический полет на воздушном шаре. Так вот, представьте себе, сейчас в Англии действительно издается газета именно с таким названием. Ради рекламы она и взяла на себя расходы по нашим предстоящим полетам на воздушном шаре над Африкой.

Разумеется, Алан Рут сразу же вплотную занялся этой идеей. Однако организация подобных полетов в дикой местности оказалась делом весьма затруднительным. Воздушный шар нужно было надувать легко воспламеняющимся водородом, который приходилось привозить в тяжелых железных баллонах. Когда газ быстро выпускали из шара, чтобы выбраться из восходящих потоков воздуха и приблизиться к земле для съемок, шар уже терял свою подъемную силу. А подвозить тяжеленные газовые баллоны к тому месту, где он самопроизвольно приземлился, частенько невозможно.

Но все изменилось, когда решили вернуться к надуванию шара разогретым воздухом, способу, которым пользовались братья Монгольфье в 1783 году в Париже во время своих первых полетов с пассажирами на борту. Теперь достаточно было иметь с собой в подвесной гондоле небольшой баллон с газом, отвернуть самую малость кран, зажечь горелку — и пламя начнет разогревать воздух. Он проникает в полость шара и раздувает его. Эта махина может подняться на порядочную высоту, если погорячей разогреть воздух и им заполнить шар. По мере охлаждения воздуха летательный аппарат постепенно будет опускаться, приближаясь к земле. Но его можно в любое время тут же заставить снова подняться — достаточно лишь дозаправить порцией горячего воздуха. Правда, по-прежнему остается проблема с направлением полета: ветер гонит шар туда, куда он хочет, а не туда, куда вам нужно. Единственная возможность поменять направление — это подняться выше и попытаться попасть в воздушные потоки нужного направления.

Первые опытные полеты Алан проводил в Кении недалеко от своего домика возле озера Найваша. Там супруги Рут жили вместе с маленьким бегемотиком. Кроме него, в доме жили еще полосатая гиена, дикобразы, трубкозубы и выдры. Вот такая компания.

Обучал Алана полетам опытный специалист по воздушным шарам, приехавший из Англии. Не обошлось, разумеется, без аварий. Стараясь держаться во время полета как можно ниже, Алан как-то умудрился зачерпнуть в гондолу воды, отчего она сильно отяжелела, и кончилось дело тем, что пришлось всю эту шелковую махину выуживать из озера.

Алан вскоре заметил, что животные не слишком-то реагируют на появление непонятного «небесного пришельца». По крайней мере, живущие на озере птицы не обращали на него никакого внимания. Мало беспокоил оранжевый шар и диких буйволов, пасшихся в степи в верховьях реки Мары. Чтобы спрятаться от ветра во время наполнения шара, приходилось искать прикрытие в виде куртины деревьев или густого кустарника. Но там же обычно прятались от жары и животные. Один старый кафрский буйвол постоянно стоял так близко от суетящихся вокруг шара людей и так мирно подремывал, что его вскоре окрестили «комендантом аэродрома».

Дело постепенно налаживалось. Алан получил «права водителя воздушного шара» и даже рискнул взять с собой в полет дорогую киноаппаратуру. Правда, вскоре стало ясно, что не ему, а его жене Джоан следовало дать права на управление шаром. То и дело он обращался к ней во время самых напряженных съемок:

— Джоан, я надеюсь, что ты следишь за этой штуковиной?

— Я занимаюсь фотографированием!

— Ничего не знаю. Давай договоримся: когда услышишь стрекотание моей кинокамеры, ты ничем не будешь заниматься, кроме управления шаром!..

Затем начались съемки вокруг Килиманджаро, самой высокой горы Африки. Этот увенчанный снежной вершиной колосс особо впечатляюще смотрится, возвышаясь над окружающим его плоскогорьем. В степях вокруг Килиманджаро в национальных парках Амбосели и Цаво обитает пока еще много диких животных. Воздушный шар не производил на них особого впечатления, разве только тогда, когда быстро скользящая по земле тень от него проскакивала близко от них. Или в тех случаях, когда Алан летел слишком низко и их пугало шипение газовой горелки.

С воздушного шара чете Рут удалось обнаружить, что на поросших зеленью старых лавовых потоках еще обитают носороги. У этой лавы, вытекшей из небольших вулканических кратеров несколько тысячелетий тому назад и затвердевшей, очень острые края. Только слонам удалось протоптать по ней тропы, а уже вслед за ними проникли в эти места некоторые копытные животные. Людям и большинству хищников с их мягкими лапами охотиться здесь очень трудно. Алан и Джоан обнаружили с воздуха и нескольких мертвых носорогов, у которых оказались несрезанными ценные рога. Супруги спустились на своем воздушном шаре и отделили дорогостоящие носорожьи украшения, чтобы сдать их администрации парка.

Однажды Алан так увлекся киносъемкой, а Джоан фотографированием, что оба не заметили, как шар понесло к лесу. Внизу — непроходимая зеленая чащоба, назад дороги нет, и в сторону не свернешь. «Группа наземного слежения», следовавшая обычно за летательным аппаратом в «лендровере», в лес, разумеется, проникнуть не могла. Как быть? Если опуститься прямо на верхушки деревьев посреди леса, кто тогда сможет отыскать в такой чащобе воздушный шар? И как вообще выбраться из непроходимых дебрей леса?

Алан принял единственно возможное решение: он опустил шар у самой реки, прямо на прибрежную древесную растительность — так хоть снизу до них можно будет добраться спасателям. Джилу и Майку, составлявшим «группу наземного слежения», несмотря на то, что они были отнюдь не новичками в водном спорте и уже объехали однажды на лодке вокруг всей Англии, понадобился целый день, чтобы пройти вниз по течению до Алана и Джоан. Винт их резиновой лодки на крутом пороге водопада разлетелся вдребезги. Сопровождал поисковую группу вооруженный проводник парка, африканец Михаэль Нгуре, которому надлежало защищать их от диких животных. Воздушный шар осторожно сняли с дерева, сложили и погрузили в лодку. Но и на обратном пути пришлось снова преодолевать пороги и небольшие, но все же водопады.

Разумеется, супруги Рут не успокоились, пока не добились разрешения перелететь через Килиманджаро. После двухмесячной подготовки и последующего долгого ожидания благоприятной летной погоды они наконец поднялись на высоту 7500 метров и летели в течение четырех часов над горными лесами, глетчерами и скалами.

Бернгард Гржимек

Перевела с немецкой Е. Геевская

 

Слоны-робинзоны

Мухаммед Кан, главный егерь малазийского департамента охраны дикой природы, знал о слонах все: четверть века он ловил, приручал и опекал их. Однако на сей раз даже Кан встал в тупик. В национальном парке на реке Кеньир была построена плотина, и началось заполнение большого водохранилища площадью в 37 тысяч акров. Но внезапно обрушившиеся муссонные дожди спутали все карты: за пять дней уровень воды сильно повысился. Многие обитатели национального парка оказались отрезанными на образовавшихся островках, в том числе стадо слонов. С большинством животных дело обстояло более или менее просто. Их отлавливали или усыпляли и переправляли на сушу. Но как быть с лесными великанами? Обычное обездвиживание с помощью летающих шприцев в данном случае исключалось. Егеря уже попробовали усыпить молодого слона, выстрелив стрелкой со снотворным. Едва она вонзилась ему в бок, как передние ноги слона подогнулись, он рухнул на колени и так сдавил себе легкие, что задохнулся.

Оставался единственный выход: использовать для отлова и перевозки слонов их ручных собратьев, хотя это и таило в себе немалую опасность. При охоте на диких сородичей прирученные слоны отбивают часть дикого стада и оттесняют его в специально устроенные загоны, где пленникам дают время, чтобы успокоиться и мало-помалу привыкнуть к человеку. Но как раз времени-то сейчас не было. Отловленных слонов предстояло сразу грузить на плот и переправлять на «большую землю». Стоит пленнику разбушеваться, и кораблекрушения не миновать.

И все же Мухаммед Кан решил рискнуть. Для проведения операции «Джамбоу» (Большой неуклюжий человек или животное ( англ. ).), как назвали на военный манер план спасения слонов, было мобилизовано сорок солдат, тридцать егерей и четыре вожака-махаута с обученными слонами.

С вечера Кан отправил к слонам солдат и часть егерей, дав им задание окружить стадо, а затем трещотками и факелами оттеснить его к центру острова. Сам же он в деталях отрепетировал предстоящие главные действия. Каждый ручной слон имел «экипаж» из трех человек: своего вожака и двух охотников-егерей. Махаутам предстояло работать попарно: выбрать одного дикаря и осторожно, так, чтобы не напугать остальных, подогнать к какому-нибудь дереву. После этого ручные слоны должны были удерживать его с боков, пока двое охотников опутают пленнику ноги и привяжут к стволу.

Вскоре после восхода солнца «ударный отряд» высадился на остров.

— Апа хабар? — Какие новости? — спросил Кан у своего помощника Абдуллы, командовавшего загонщиками.

— Все в порядке. Стадо собрано. Ведет себя спокойно.

Маленькая кавалькада во главе с Каном направилась в глубь острова, где на небольшом пятачке столпились двенадцать серых громад. Когда охотники приблизились, старый самец, очевидно вожак, поднял голову и уставился на них.

Из прошлого опыта главный егерь знал, что человек, сидящий на спине ручного слона, остается в полнейшей безопасности даже посреди дикого стада. Хотя слонам ничего не стоит сбросить его на землю и растоптать, они никогда не делают этого.

По сигналу Кана махауты вклинились в стадо. Старый самец растопырил уши и заворчал. Он явно начинал сердиться. Действовать нужно было без промедления.

— Начинаем с вожака! — приказал Кан.

По команде ручные слоны стали медленно продвигаться среди стада. Дикари насторожились, но пока не двигались. Когда Кан и второй «экипаж» очутились рядом с вожаком, тот тревожно протрубил и в ярости стукнул хоботом по земле.

— Джага, диа мау берперанг! — Берегитесь, он будет драться! — крикнул Абдулла.

Действительно, старый самец вдруг резко повернулся и хотел вонзить бивни в слона Кана, но не успел. По команде махаута второй ручной слон нанес ему сильнейший удар хоботом. Нападающий зашатался и остановился. В следующую секунду ручные слоны намертво стиснули лбами шею вожака. Убедившись, что он не может шевельнуться, Кан с ловцами соскользнули на землю, накинули петли на задние ноги и накрепко привязали канаты к стоявшим рядом деревьям.

Ручные слоны в последний раз хорошенько стиснули своего противника и двинулись дальше. Старик, оглушительно трубя, в бешенстве рванулся было за ними, но прочные путы повалили его на колени.

Теперь можно было заняться оставшимся без вожака стадом. Впрочем, тот оказался единственным, кто вздумал сопротивляться. Остальные в полной растерянности сбились в кучу, и охотникам не составило особого труда повязать их.

Чтобы дать слонам успокоиться, их перевозку решили начать на следующий день. А пока для восстановления сил перед каждым положили груду свежих банановых побегов и зеленых ветвей кокосовых пальм.

Но посадка лесных гигантов на плот оказалась делом непростым. Едва слона подводили к берегу, он останавливался как вкопанный, ни за что не желая идти дальше. Вообще-то слоны не страдают водобоязнью. Их, видимо, пугал не внушавший доверия вид парома. Пришлось опять прибегнуть к помощи ручных слонов. Они брали дикаря в жесткое кольцо: один следовал впереди, двое по бокам, а последний шел замыкающим. Если пленник упирался, то находившийся сзади «конвоир» изо всей силы толкал его лбом, и упрямец невольно семенил вперед.

Перед самыми сходнями направляющий отходил в сторону. Зато шедшие по бокам еще теснее прижимались к дикарю, заставляя его взойти на паром. Там ноги слона моментально привязывали к бревнам, его домашние сородичи на всякий случай оставались в качестве стражей, и паром, буксируемый моторными лодками, отчаливал.

Когда все стадо благополучно очутилось на «большой земле», Кан решил заняться старым самцом. Он был голоден и страдал от жажды, так как последние три дня его держали без пищи. Слон то падал на колени, то рыл клыками землю, из последних сил натягивая спутывавшие задние ноги канаты. Однако усталость брала свое. Он уже не пытался ударить хоботом каждого, кто приближался к нему, а лишь глухо пофыркивал.

Надежно стиснутый ручными слонами, вожак, шатаясь, добрел до берега и замер перед самыми сходнями. Следовавший сзади «толкач» никак не мог сдвинуть его с места. Огромное тело слона тряслось мелкой дрожью. Маленькие глазки со злобной недоверчивостью смотрели на людей, словно вопрошая, что еще они ему приготовили.

И тогда главный егерь отважился на отчаянный шаг. Он взял небольшой бачок с водой и, подойдя поближе, поставил его перед великаном. Несколько минут слон колебался. Потом опустил хобот в бачок и одним духом осушил его. Кан принес еще воды. Но на этот раз, чтобы дотянуться до желанной влаги, слону пришлось ступить на сходни. Потребовалось пятнадцать ведер воды и больше часа времени, чтобы заманить упрямца на паром.

Однако лишь тогда, когда старый самец сошел на берег водохранилища, Кан смог с облегчением вытереть пот и объявить своим измученным помощникам:

— Баик бетул! — Все в порядке!

Занявшая две недели операция «Джамбоу» завершилась.

По материалам иностранной печати подготовил С. Барсов

 

Полночное солнце Уэринга

«Пума-восемь», «Пума-восемь»! Я — «Чибис-один»! Как слышите? Прием.

«Пума-восемь» — это мыс Уэринг. Там сейчас прильнул к наушникам орнитолог Василий Придатко.

— Василий, выезжаю к тебе,— сообщаю ему.

— Милости просим!

Июнь 1985 года. Над горами стоит незаходящее солнце, освещая южный горизонт, крепко спаянный белым ледяным панцирем; бухту Роджерса — в ней лед уже посерел и сдвинулся, появились аквамариновые забереги и разводья; высокую стелу— памятник с барельефом первого начальника острова Врангеля Георгия Алексеевича Ушакова; тесно сгрудившиеся на высоком берегу домики. Минуло шестьдесят лет, как Ушаков с горсткой людей высадился на этом берегу и основал здесь советское поселение. Когда они отправлялись на остров, Николай Янсон, будущий заместитель начальника Управления Севморпути, сказал: «Эта земля — как белый лист бумаги. Никто не знает, что будет на ней написано». Теперь мы знаем, что «написали» на ней люди. Пятьдесят лет освоения и десять лет заповедания, пятьдесят плюс десять... Срок жизни одного поколения. Много для одного человека, и ничтожно мало — краткий миг — для истории.

Другого такого острова нет в Арктике. Недаром его называют осколком древней Берингии и оазисом жизни: здесь, далеко за Полярным кругом, на стыке двух полушарий — Западного и Восточного,— сохранились до наших дней редчайшие виды растений и животных. Остров — это крупнейший в мире «родильный дом» белых медведей и единственное в стране гнездовье белых гусей, лежбища моржей и птичьи базары, стадо акклиматизированных недавно овцебыков и стаи легендарных розовых чаек...

Есть что охранять и изучать. Потому-то коротким полярным летом, когда в Арктике вспыхивает жизнь, в разные уголки острова устремляются исследователи. Ежедневные маршруты, наблюдения, новые записи в дневниках — свежие вести из мира природы. А вечером уютно гудит печка в палатке или в балке, закипает чай, и ближе к полуночи, как теперь, все «чибисы» и «пумы» собираются вместе — в эфире: делятся информацией, решают неотложные дела, справляются о погоде.

Солнце еще долго будет плавать над головой, не ныряя за горизонт, перемешивая краски неба, земли и моря; тени гор будут кружиться вокруг своей оси, совершая за сутки полный оборот, подобно стрелкам часов. А мне опять жить заботами и тревогами острова. Встретить старых друзей и обрести новых. И снова убедиться в том, что открытие далекой полярной земли продолжается (В этой публикации автор продолжает рассказ о первом в нашей стране островном арктическом заповеднике. См. его очерки «Заповедная осень на Врангеле». — «Вокруг света», 1978, № 9 и «Школа Дрем-Хеда». — «Вокруг света» 1981, № 1.).

Среди многих намеченных маршрутов по острову больше всего жду встречи с мысом Уэринг. И вот вездеход пересек остров с юга на север, от моря до моря, и выполз из гор на плоскую равнину Тундры Академии. Я намеренно устроился на крыше вездехода, несмотря на резкий встречный ветер и взлетающие иногда из-под радиатора тучи брызг. Несколько часов Уэринг покачивался перед глазами, постепенно вырастая в размерах и заслоняя собой горизонт, становясь все отчетливей и подробней,— скалистая громада, вздыбившаяся навстречу ветрам, льдам и волнам океана. Здесь, на крайнем восточном рубеже острова, выходят наружу из-под земли древние породы, слагающие его «костяк»,— высокая отвесная стена тянется на несколько километров вдоль береговой черты. Мощные толщи пестрых сланцев, известняков и песчаников смяты в складки, надвинуты друг на друга, разорваны сбросами, пронизаны кварцевыми и кальцитовыми жилами. Среди хаоса камней внимательный взгляд заметит сверкнувшую друзу хрусталя, сине-зеленые пятна яшмовых и малахитовых выходов. Настоящая природная лаборатория для геолога!

К Уэрингу невозможно привыкнуть. Помню, когда я впервые его увидел,— было это давным-давно, еще в первую мою зимовку на острове, он просто ошеломил, подавил меня своими нацеленными в облака пиками и гребнями, нависшими над головой кручами и глыбами, осыпями, камнепадами и свергающимися с высоты потоками с обрывками радуги, арками, гротами, пещерами, останцами и кекурами, но больше всего оглушительным шумом жизни — слитыми воедино голосами десятков тысяч гнездящихся на скалах птиц.

Едва вездеход, свернув с галечного берега, вполз в долинку между Уэрингом и куполообразной горой Замковой, небо пересекла зеленая ракета — это «Пума-восемь» заметила нас, поздравляет с прибытием. Лагерь — жилой балок, где обитают орнитолог Василий Придатко и лесотехник Игорь Олейников, и две подсобные палатки — стоит в Красной долине. Так ее окрестили потому, что по меньшей мере три обитателя долины — белый медведь, бердов песочник (куличок размером чуть больше воробья) и сердечник пурпуровый (растение, встречающееся в СССР только на острове Врангеля) — занесены в Красную книгу.

С Василием мы старые друзья, вместе работали на острове в «медвежьей» экспедиции, но давно не виделись. Из переписки я знал, что он все последние годы занимался изучением птичьих базаров острова. Лучше него Уэринг наверняка не знает никто.

Работают они с Игорем так: сразу после сеанса вечерней радиосвязи отправляются на базар, а спать ложатся утром. Какая разница, если светло круглые сутки, а для наблюдений удобней: многие птицы днем улетают на кормежку в море, к ночи же возвращаются на скалы.

Балок — не только жилье, это и рабочий кабинет, и библиотечка, и походная лаборатория, на полках и в ящиках под нарами — книги, оттиски статей, картотека, рукописи, инструменты для препарирования — всему есть свое место, все под рукой.

— Ваш десант очень кстати,— улыбается Василий, оглядывая приехавших сотрудников заповедника.— Работы много, поможете... Подойти к Уэрингу по морскому льду нам не удалось, помешал водяной заберег, пришлось лезть на скалы и спускаться на берег по распадку, цепляясь за камни. Все это время слышим то нарастающий, то стихающий, как прибой, гул базара. А когда наконец ступили на припай: справа—темные, закрывающие полнеба скалы, слева — нагромождения торосов, впереди — узкая полоса льда, еще проходимого, но уже испещренного трещинами,— птичий грай, отраженный эхом, возрос многократно, заполнил пространство.

Птицы всюду — сидят рядами на скалах, кружат стаями и поодиночке, планируют на льдины. Свист и хлопанье крыльев, резкое краканье кайр, истерические визги чаек-моевок, вскрики чистиков, бурчанье бакланов, важные возгласы бургомистров... В нос бьет острый запах — подножие гор покрыто гуано.

Непросто разобраться в этом гомонящем, хлопотливом царстве. И все же можно. Постепенно, привыкнув, начинаешь улавливать в жизни базара свой ритм, систему, свою иерархию. Прежде всего замечаешь, что «жилплощадь» здесь при всей толчее и мельтешении поделена довольно четко, по-хозяйски: верхние точки скал, вершины захвачены крупными хищниками-бургомистрами, чуть ниже поселились бакланы, в узких расщелинах и нишах прячутся чистики, все ровные карнизы и выступы сверху донизу принадлежат кайрам, а между их черными скоплениями, на совсем уж отвесных стенках, цепляясь за трещины и неровности, лепятся гнезда бело-серых моевок. Ни одно удобное местечко не ускользнуло от внимания птиц, они примостились даже за водопадом, отгороженные от солнца струей летящей воды.

Да и движение птиц беспорядочно только на первый взгляд, в нем есть свой смысл и согласованность. Одни сидят на гнездах, насиживают яйца, другие «мотаются» на кормежку к полыньям и разводьям, третьи борются за место под солнцем: покушаются на чужое гнездо или, наоборот, отгоняют агрессивного соседа.

— Ты, наверное, удивляешься, как они живут в таком шуме-гаме?— спрашивает Василий.— А ведь он им необходим, они просто не могут без него. Тишина была бы для них убийственна. Каждая птица чутко реагирует на любой звук, и это помогает ей определиться. Я составляю сейчас карту шумового поля базара, ребята из Киева прислали такой прибор — для записи звуковых колебаний. Посмотрим, что получится!

Василий говорит, что зоологам пора выходить на другой уровень исследований. Обобщения нужны. На универсальной основе, с привлечением всех наук. Рассказывает, как, например, археологи помогли ему определить возраст базаров. Они нашли на древнеэскимосской стоянке у Чертова оврага кости кайр — значит, уже тогда, три с половиной тысячи лет назад, эти птицы здесь гнездились. Потом возраст базаров пришлось отодвинуть еще дальше, ко времени возникновения острова. Это уже область палеогеографии. Или другой пример: решили сделать горизонтальные аэрофотосъемки базаров, обратились за помощью к топографам и летчикам. И благодаря им увидели привычное другими глазами!

Дорогу нам преграждает мыс с зияющей аркой. Это первые из трех ворот Уэринга. Пока мы огибаем их, карабкаясь по льдинам — пройти под аркой мешает широкое озеро разлившейся воды,— охраняющий ворота бургомистр, недовольно покрикивая: «Так... Так... Так...»— зорко наблюдает за нами, а потом вдруг, сорвавшись, пикирует на меня. С Василием он, должно быть, свыкся.

— Не понравился ты ему,— посмеивается в бороду мой спутник.— А представь, нападет такой, когда ты на скале висишь. И отмахнуться нечем! Или когда плывешь на резинке, а он сверху — бац! Нельзя расслабляться. Арктика... Вообще жизнь базара полна скрытого напряжения и опасностей,— переходит он на серьезный тон.— Здесь все спешат — за считанные дни надо исполнить брачный ритуал и вывести потомство. И все настороже. Чуть зазевался — и конец. Никакой дружбы — жестокий закон выживаемости.

Вот еще одна жертва естественного отбора,— Василий поднимает со льда окоченевшую моевку.— Исследователю здесь, чтобы добыть экземпляр, не надо убивать птиц, и так хватает. А добивать подранков мне все же пришлось научиться. В университете этого не проходят. И каждую такую птицу нужно вскрыть и изучить по десяткам морфопараметров. Чем больше, тем лучше. Скажешь, чистая статистика, для чего это нужно? Видишь ли, я всерьез занялся фенетикой — наукой о внешних признаках птиц, пытаюсь распутать вопрос об эндемиках острова. Ты что-нибудь слышал о чистике Таяна и кайре Геккера?

Признаться, я имел лишь самое смутное представление об этих птичьих подвидах или расах. Знал, что их впервые открыл и назвал зоолог Леонид Александрович Портенко еще до войны и что с тех пор никто этим не занимался. Вспомнил и статью Василия о моевках, в которой он доказывал, что птицы острова Врангеля заметно отличаются по внешности от «номинала», приведенного в определителях, и что изменчивость эта — следствие длительной привязанности к острову, изоляции... Меня поразило другое: чтобы написать статью в неполных четыре страницы, Василию пришлось просмотреть двести пятьдесят тушек погибших чаек, сделать полторы тысячи промеров.

— Так вот, любой чистик на Уэринге — это чистик Таяна и любая кайра — кайра Геккера,— просвещает меня Василий,— то есть это особые формы, возникшие в процессе эволюции. У них и крылья чуть длиннее, и по окраске любую здешнюю птицу можно отличить сразу... Я-то, положим, это знаю, но надо еще научно доказать. Тут без статистики не обойтись. И без этого! — Он заворачивает моевку в полиэтиленовый пакет и укладывает в рюкзак.

Впереди уже показались вторые ворота Уэринга, когда мы услышали грохот — здоровенная глыба, высоко подпрыгивая, прокатилась по скалам и тяжело врезалась в лед. Туча птиц одним махом взвилась в воздух.

— Отойди подальше! — предупредил Василий, и вовремя: потревоженный падением глыбы склон приходит в движение, полосы мягкого сланца ползут вниз, увлекая за собой большие и мелкие камни, сметая все на своем пути.

Обвал давно затих, а птицы не могут угомониться. Испугались не зря: случается, птиц, сидящих на гнездах, особенно неповоротливых кайр, убивает при камнепаде.

Вторые, центральные, ворота Уэринга еще называют Хоботом — они и впрямь издалека похожи на хобот мамонта или слона, вмерзший в лед. Над самым входом в ворота замечаем двух сидящих рядышком необычных птиц: размером с утку, черно-белые, с огромными треугольными красно-желтыми клювами и темными полосками у глаз — они кажутся разрисованными и очень напоминают попугаев. Ипатки! Раньше я видел этих птиц только раз, неподалеку отсюда, на острове Геральд, но хорошо запомнил. На Врангеле они редкие гостьи, гнездятся не каждый год.

А чуть в стороне от неподвижных, словно позирующих ипаток из глубокой расщелины беспомощно свисает клюв третьей, такой же, но мертвой птицы.

— Что с ней приключилось? — раздумывает Василий.— А знаешь, это редкая возможность. В коллекции заповедника ипатки нет. Будем доставать!

— Как? — недоумеваю я.

Погибшая птица метрах в пятнадцати над головой, на нависшей скале.

— Достанем,— упрямо повторяет Василий.— Ты мне поможешь? Завтра же начнем.

Как ни странно, чем больше человек узнает о животных, тем загадочнее они становятся.

Почему морские птицы живут колониями? Какой коллективный «разум», внешне стихийный, на деле математически точный, управляет базаром? А, загадки миграций?

Вот пролетела полярная крачка — вертлявая крикунья с длинным хвостом, мелькнула и скрылась. Вроде бы мы неплохо ее знаем, она есть в наших музеях, определителях, монографиях, энциклопедиях — и все же ускользнула от полного понимания, осталась чудом.

Эта небольшая птица дважды в году, весной и осенью, совершает кругосветные путешествия, да какие — гнездится в Арктике, а зимует в Антарктиде! Стартовав здесь, крачка устремляется вдоль берегов Евразии на запад и только потом, огибая побережья Атлантики, спускается к югу, покрывая в общей сложности десятки тысяч километров. Причем такие дальние полеты совершают не только взрослые птицы, но и молодняк, впервые вставший на крыло, который проделывает свой путь на зимовку раньше и независимо от родителей, без всякого опыта и примера.

Каким образом рассчитывают птицы свою воздушную трассу над океанами и материками? Как угадывают время прибытия с точностью до дней? Все это пока для нас область неведомого.

Ясно только, что та биологическая информация, которой птицы, как и другие животные, пользуются из первых рук природы, с генетических матриц, посредством инстинкта, а не сознания, для нас бесценна. Вот почему так важно сберечь каждый вид жизни на планете — он несет в себе совершенно уникальный, неповторимый способ существования, биологические способности и механизмы, пока что недоступные нам.

Как часто в описаниях птичьих базаров читаем мы слова «несметное», «бесчисленное»... Это о количестве п

тиц. А почему, собственно, бесчисленное? Можно сосчитать. Василий Придатко разделил Уэринг на шесть участков и ежегодно проводит более или менее точный учет пернатого населения. И данные эти имеют не только научный, но и сугубо практический смысл: во-первых, мы знаем теперь, каким живым богатством в действительности здесь обладаем, и, во-вторых, можем по колебанию численности судить о состоянии птичьих видов и о пользе наших природоохранительных мер. В том-то и дело, что богатства природы не «бесчисленны»!

В труде зоолога скрыт удивительный парадокс: наблюдая за поведением животных, ему постоянно приходится бороться со своей «человечностью». Мы на свой лад то слишком упрощаем жизнь животных, то слишком усложняем ее, а главное — невольно наделяем дикого зверя своими чувствами. Это очень понятное очеловечивание животных даже вошло в науку под названием «антропоморфизм».

Василий признается:

— Никак не могу смириться с отсутствием гуманизма у птиц! Каждая только за себя. На чужом яйце могут построить свое счастье! Замечательное признание. Опять этот неистребимый антропоморфизм! Думаю все же, пока человек остается человеком, ему, сколько ни борись с собой, от антропоморфизма не избавиться.

Уэринг замыкают с юга третьи, самые высокие, ворота и громадная обвалившаяся скала, последняя в выходах древних пород. И опять, чтобы обогнуть ворота, приходится карабкаться по грязно-серому скользкому льду, вздыбившемуся вокруг ворот на высоту трехэтажного дома, поддерживая друг друга, перепрыгивать трещины, осторожно переходить через коварные снежные мосты-перемычки, нависшие над провалами между торосов...

На следующий день выходим на операцию «Ипатка». Маршрут начинаем с вершины Уэринга. Теперь мы поменялись с птицами местами: они роятся внизу, в глубокой пропасти под нами, мы наблюдаем за ними сверху. И ор базара отсюда уже иной, не такой резкий — отражаясь ото льда, доходит до нас слитным приглушенным эхом.

В укромном месте, между камнями, у Василия устроен склад снаряжения; отбираем и укладываем в рюкзаки толстые связки веревок, карабины, крючья — все, что может понадобиться сегодня.

Потом начинаем спуск по гребню горы, на Хобот. Это только издалека скалы кажутся голыми, здесь, на крутизне, в малейших выбоинах и ложбинках, встречаются изумрудные лужайки мха, покачивают желтыми, почти прозрачными лепестками полярные маки, стелются белые соцветия камнеломки и нежно пахнущей, похожей на кашку ложечной травы.

Жители верхнего этажа базара — беринговы бакланы — встречают нас подозрительно. Эти осторожные, молчаливые птицы — стройные, хохлатые, с длинными шеями и хвостами, крючковатыми клювами и черным, отливающим металлическим блеском оперением — выбирают для гнездования самые недоступные места. Изучены бакланы еще слабо, в картотеке Василия раздел, посвященный им, самый тощий, и ему мало наблюдать птиц со стороны, надо заглянуть в их гнезда, подсчитать яйца и птенцов, если они вывелись.

Подвешена веревка, я стою на страховке, оранжевая каска Василия, подрагивая, как поплавок, медленно скользит по пологой скале. Ему удается спуститься метров на тридцать, он уже добирается до крайнего, нависшего над пропастью козырька, зависает на фоне белеющего далеко внизу припая... Слышу грохот падающих камней, козырек ненадежен, а как раз под ним-то и расположились бакланы. Веревка вибрирует, ходит из стороны в сторону — Василий еще и еще раз пытается подобраться к гнездам. Потом замирает.

— Иду наверх! — доносится его голос.

На этот раз неудача. Бакланы недосягаемы.

— Ничего,— утешаю я Василия.— Главное — ипатка.

И вот гребень позади, мы на Хоботе. С узкого обрывистого пятачка на его вершине базар открывается во всей красе — от северных до южных ворот, в обычном своем неумолчном гвалте, с кипящей на стенах жизнью, воздухом, густо расчерченным трассирующими очередями птиц.

Однако место, на которое мы попали, уже занято, конечно же, не кем иным, как его величеством бургомистром. Правда, этот староста птичьего базара, не в пример другим своим сородичам, миролюбивого нрава, он только парит над нами с тревожным криком и держит под прицелом, не выпускает из вида. А тревожиться ему есть о чем: на пятачке, рядом с нами, в неглубокой небрежной кучке мха ползает и тычется по сторонам беспомощный серенький пуховичок, быть может, первенец базара — птенцы вывелись только у бургомистров. Пока Василий обвязывает веревкой торчащий каменный зубец, мне приходится «пасти» птенца за родителей — он все время выползает из гнезда, рискуя свалиться с обрыва.

Через несколько минут мы оставляем семейство в покое. Полдела позади: веревка укреплена и сброшена на лед. Остальная работа ждет нас внизу, на припае.

Когда мы спускались, произошел маленький инцидент, крайне характерный для моего спутника. Василий развернул и протянул мне плитку шоколада — подкрепиться. И тут, пока я отламывал кусок, внезапный порыв ветра вырвал обертку из рук, бумажка, кружась, улетела на несколько метров вниз и застряла между камнями. Василий не поленился, спустился за ней и, вернувшись, вздохнул:

— Не люблю, когда бросают... Здесь должно быть чисто.

Наш приятель-бургомистр, сидя на Хоботе, с интересом наблюдает, как мы, подняв раструбы бахил, расхаживаем по лужам на льду припая, гадая, как подступиться к красному клюву на скале. Прежде всего обдергиваем веревкой торчащие камни, чтобы проверить, насколько они крепки,— пусть если уже летят, то хоть не на голову... Затем, прикатив большой каменный обломок, привязываем свисающую веревку, к ней прикрепляем другую, потоньше, так, чтобы при ее натяжении на основной веревке не сползали узлы «ступенек». Моя задача — выбрав более или менее безопасное место под скалой, держать «ступеньку», упершись в лед, натягивать тонкую веревку.

Начинается восхождение. Метр за метром, подтягиваясь на руках и переставляя карабин, Василий «шагает» вверх, сначала сравнительно легко, потом все медленней и медленней... И мне держать «ступеньку» становится тяжело, ноги скользят, разъезжаются — хорошо, подвернулся рядом каменный выступ, цепляю за него свою веревку, эта опора помогает устоять. И вот Василий зависает против желанного гнезда. Сняв с пояса приготовленную заранее палку, он, раскачиваясь как маятник, пытается извлечь птицу на свет. Не тут-то было: и палкой в гнездо не сразу попадешь, и птица, как выяснилось, застряла в щели с оттопыренным крылом. Не потому ли она и погибла?

Это неожиданное препятствие чуть не сорвало всю нашу операцию. Однако Василий не хочет отступать, изловчившись, он все же сумел достать птицу. Теперь ипатка в наших руках!

Вечерняя радиосвязь снова собрала «чибисов» и «пум» вместе и принесла новые известия.

Придатко: «Похвастаюсь — у нас настоящая ипатка. Можно даже сделать чучело для музея».

Орнитолог Стишов (коса Муштакова): «Видел американских веретенников и десять дутышей. У камнешарки вывелось потомство».

Помощник лесничего М