Журнал «Вокруг Света» №08 за 1991 год

Вокруг Света

 

Забытый Панцуй

Мне было известно, что где-то в самых истоках ключа Тасингоу есть старое охотничье зимовье, в котором можно было при случае скоротать ночь, хотя, пожалуй, я не сразу нашел бы его...

Зима — лучшее время для наблюдений за жизнью тигров, этих осторожных, несмотря на крупные размеры, зверей-невидимок. Меня удивило, что тигр ни разу не сделал попытки поохотиться, хотя наш маршрут иногда пересекали кабаньи тропы, наброды изюбрей, косуль. Тигр споро шел, как если бы ему где-то там, в верховьях ключа, была назначена деловая встреча.

Когда солнце повисло над сверкающей вершиной Лысой горы, я стал искать место для ночлега. Тут-то и вспомнил об избушке. Идя по ключу, стал вглядываться во все просветы, надеясь ее увидеть. Внезапно след тигра круто повернул в сторону небольшой приречной террасы. Я последовал туда, хотя знал, что избушку, как правило, устраивают недалеко от воды, на видном месте. Но, поднявшись на террасу, я удивился безошибочному чутью зверя. На лесной поляне стояла утонувшая в снегу небольшая хижина.

Следы тигра вели прямо к жилью, словно он знал, что я иду за ним и наверняка буду искать место для ночлега, вот и привел меня сюда, мол, отдыхай. Но прежде, чем уйти, зверь под стеной избушки устроил и себе небольшой отдых. По-видимому, хищник бывал в этих местах раньше. На соседнем дереве я обнаружил следы когтей — ствол пихты был исполосован вдоль и поперек, сухие комочки смолы застыли на коре, как янтарные бусы. Следы соболя виднелись кругом и даже на самом пороге избушки. Рядом я отыскал старый след кабарги и размашистые отпечатки лап разбойницы куницы харзы. Ясно было, что охотники давно здесь не жили, чаще наведывался тигр, этот извечный таежный бродяга.

Ночь была уже не за горами. Я разгреб снег перед дверью, приутоптал его вокруг избушки. Отыскал поблизости сушняк, подготовил запас дров.

Ни койки, ни нар в избушке не было. Посреди стоял на низких ножках стол, в переднем углу ящик, на котором стоял закопченный чайник, рядом лежал топор с кривой ручкой. Пол был высоким, выложен плоскими камнями, обмазан глиной и прикрыт соломенной подстилкой. Увидев печурку, также сложенную из камней, я понял, что не замерзну, спать и на полу будет не холодно. Под полом были проложены дымоходы — каны. К тому же в углу отыскалось сложенное стеганое одеяло и старая медвежья шкура. Не теряя времени, я принялся за растопку печи. В избушке, конечно же, имелся запас сухих дров, куски бересты, но в промерзшей печурке огонь принялся за дело не сразу. Повалил дым, заставив меня ненадолго выскочить, закашлявшись, наружу, но по мере того, как дымоходы прогревались, дым пошел вслед за огнем, и жизнь наладилась. В ящике я отыскал сковородку, пару железных кружек, вилки, ложки. Вскоре зашумел на печке чайник, зашипело сало на сковороде, и мне показалось, что лучшего места для отдыха не может быть.

Я засветил свечу, прилег на медвежьей шкуре. Где же сейчас мог быть тигр? Этот вопрос не раз возникал у меня. Ушел за перевал, а может, ходит где-то неподалеку... Не один десяток километров пройден мной по следу этой самой крупной кошки. По весу и размерам уссурийскому тигру ведь уступает даже лев — царь зверей. Лев-самец весит не более 230 килограммов, а тигр —350! Да и размерами превышает почти на метр. Нелегко такому зверю с повадками хищника-властелина, предпочитающего питаться парным мясом, ужиться, уцелеть в приморской тайге.

Когда-то тигры в нашей стране водились на значительно большей территории. Встречались они и в Забайкалье, Якутии, жили и на территории республик Средней Азии, в Восточном Закавказье. Сейчас тигров там не осталось. Слышал я, что последнего среднеазиатского тигра будто бы прибил король Афганистана в заповеднике «Тигровая падь». Вполне возможно. Во времена застоя таким дорогим гостям разрешалось охотиться и в заповедниках. Но не одна охота выбила тигров. Зверю этому нужна территория, где он мог бы добывать себе пищу. 130—140 квадратных километров — таких размеров участок требуется каждому зверю, да не пустой, а где обитают и кабаны, и олени, и косули. А рядом, для поддержания рода, должно быть немало таких же участков для тигров-соседей. Однако мест незаселенных, неосваиваемых все меньше и меньше остается на нашей земле. Сокращается и тайга Сихотэ-Алиня. И хотя созданы здесь заповедники, да разве тигр понимает, где начинаются и кончаются его границы?

Всего, как считают ученые, на Дальнем Востоке сейчас обитает около 200 тигров. Примерно столько же, сколько их здесь добывалось ежегодно охотниками в начале века. Ныне в зоопарках тигров живет больше. Но и с этими двумястами на воле возникают проблемы. Тигры подходят к поселкам, объявлялись в пригородной зоне Владивостока и даже, был случай, в самом городе. Для кого-то они стали злейшими врагами, неприятными соседями, опасными конкурентами, а для меня тигр оставался неразгаданной тайной, познать которую необходимо прежде всего для того, чтобы зверя этого непременно здесь сохранить.

Спать на твердом кане без привычки трудно. Я долго ворочался, вставал, подкладывал поленья в печурку, прислушивался к ночным звукам, думал о завтрашнем дне, но наконец заснул.

Мне почему-то в тайге снятся тревожные сны. Приснилось, что я иду по глубокому снегу, тяжелая котомка давит на плечи и грудь. Мне хотелось сесть, сбросить тяжесть, но за мной идет тигр, рык его совсем рядом, и надо бежать, спрятаться за деревом или пнем, но сил нет, а тигр все ближе. Когда открыл глаза, ощутил, как сердце в груди прямо-таки молотит. А тут вдруг вроде бы стук в дверь. Поначалу не сразу смог и сообразить, где я и что со мной. Потом, когда стук повторился, пришел в себя. «Кто там?» — крикнул, не вставая с постели. «Охотник Ленька Каин пришел. Открывай, сильно замерз», — ворчливо раздалось в ответ.

Я чиркнул спичкой, засветил свечу. Сначала в открытую дверь шмыгнул пес, потом просунулась заиндевевшая согнутая фигура человека в легкой, шинельного сукна куртке. В заячьей шапке, на ногах—видавшие виды кожаные самодельные сапоги-ичиги. Честно признаться, я не сразу понял, что охотник этот хозяин избы, но по закону таежного гостеприимства подложил в печку дров, поставил на огонь чайник и котелок с остатками супа, нарезал хлеба и сала. Пес сразу устроился в углу. Охотник снял куртку, шапку, повесил на деревянный крюк. Туда же пристроил и свою котомку. В угол поставил ружье, кряхтя, снял ичиги, а уж после этого подсел к печке, согревая руки.

Меж тем чайник закипел, забулькал котелок, я перенес все это к столу, пригласил гостя. А сам лег на каны и стал за ним незаметно наблюдать. Лет ему было за пятый десяток, наверно. Скуластое, с монгольским разрезом глаз лицо. Чуть вздернутый нос, темная от зимнего загара и обожженная морозом кожа. Подумалось, что это не из пришлых корейцев или китайцев человек, а из дальневосточного, местного рода.

— Моя тут соболя лови, мало, мало избушке живи, а потом домой. В Инлазы живу, — рассказал охотник. Только тут я и сообразил, что охотник и есть хозяин этого зимовья. — Пока нет ничего, пусто) Только замерз.

Я посочувствовал, пообнадежил успехом в дальнейшем, подбросил еще несколько поленец в печку, укрылся одеялом и вскоре уснул.

Утром я проснулся чуть свет, надеясь отправиться дальше тропить тигра. Открыв дверь, выпустил бившую от нетерпения хвостом собаку, но, едва выбежав, она тут же влетела обратно. Мороза испугалась, подумал я.

Быстро спустившись к ключу, я зачерпнул воды, вернулся назад по своим следам. Поставил чайник на печку, стал собирать вещи в понягу. Хозяин тоже проснулся, но продолжал нежиться на теплых канах. Когда чай настоялся на лимоннике и сало поджарилось до румяной корки, я пригласил охотника к столу.

— Сегодня,— сказал он,— тут отдохну. А затем пойду ловушки смотреть. Потом по сопкам, соболя искать.

О себе поведал, что родом из Ивановки, заброшенной ныне деревни. Кто помер, кто переехал, теперь там не осталось никого. А раньше жили тазы и удэгейцы. Дед его жил и отец, все удэгейского рода. Теперь он живет в Инлазы.

Пришлось и мне о себе рассказать. Что я биолог, интересуюсь вот тигром.

— О-о,— воскликнул прирожденный охотник, — за амбой ходить очень опасно. Обидится, может сзади зайти, за тобой по следу пойти. Опасно.

Я слышал это от многих коренных, как говорят теперь, жителей этих мест. В прошлом никто из них не охотился на тигра. Его считали царем, охраняющим панцуй — корень женьшень, корень жизни. Встретив след, торопились с поклонами, пятясь, по нему же уйти. Увидеть тигра считалось плохим предзнаменованием. Об этом и Дерсу Узала рассказывал Арсеньеву. Однако селившиеся в Приморье русские крестьяне приучали и местных жителей перед полосатой кошкой особенно не робеть. До недавних пор сибиряки ходили на тигра с рогатиной, помогая отлавливать для зоопарков тигрят. И все-таки, как оказалось, у удэгейца уважение к амбе осталось. Да и как ему не быть, если долгие дни он проводит в глухомани тайги один.

За разговором мы незаметно опорожнили чайник. Я решил вскипятить свеженького, ринулся было опять к ключу. Собака снова выбежала за дверь первой, но сразу же взъерошила шерсть и, поджав хвост, зарычала. И тут я увидел свежий тигриный след. Зверь прошел перед избушкой совсем недавно, вскоре после того, как я спускался за водой. Нельзя сказать, чтобы я испугался, но ноги будто налились свинцовой тяжестью. Я стоял, озираясь по сторонам, не в силах сдвинуться с места. «Он где-то здесь совсем рядом,— пронеслось в голове.— Видимо, за мной наблюдает». Припомнилось, что от зверя в этот момент, судя по рассказам очевидцев, исходит едва ли не гипнотическая сила, как от удава. В это время за нами вышел охотник и тоже стал смотреть себе под ноги.

— Шибко хитрый зверь, — сказал удэгеец. — Собаку хочет съесть. Очень собак любит. Но отдавать не могу. Без собаки ни соболя, ни выдры, ни кабарги не взять. Последняя это у меня собака, а он караулит, хочет утащить. Не выйдет, амба, — закричал он и погрозил невидимому зверю кулаком.

Вдвоем мы спустились к ручью, осмотрели следы. Тигр не побоялся подойти к самому окну в то время, когда мы пили чай и разговаривали. Сразу вспомнилось волнение собаки, на скулеж которой я не обратил внимания. Охотника поведение тигра встревожило. У меня тоже стало на душе неспокойно. О троплении нечего было и думать. Какое тропление, если тигр рядом! Ходить за ним по следу, как говорится, наступая на пятки, себе и делу во вред. Не будет уже естественной картины, а разозленный преследованием зверь и в самом деле может напасть. Посоветовавшись с охотником, решил покоротать с ним время в избушке до вечера, а может, и остаться здесь еще на ночь. Ленька Каин рассказал, что отец его тоже был охотником. Но случалось, и в проводниках ходил, и золото мыл, и женьшень искал. Настоящим таежником был и дед его, Иусан, из древнего рода Удэхе, люди которого жили в долине реки Суйфун. В семье Каинов хранится древний родовой талисман — фигура медведя, вырезанная из реликтового дерева тиса. Талисман этот передается по наследству от отца к сыну, а к Леониду, хозяину этой избушки, он попал не совсем в черед. Ленька был еще мальцом, Иусан совсем уже старым, а отец стал все больше пропадать в геологических экспедициях, запивал с мужиками. Дед головой качал, ругался, а то и плевался в сердцах: «Совсем от нашей жизни отбивается», — говорил. И как-то в сентябре, когда зазолотились на деревьях увядшие листья, сказал мальчонке:

«Собирайся, придется с тобой идти».

Заблаговременно соорудив увесистую котомку, ранним утром они огородами, чтобы поменьше их видели, вышли за село. На всю жизнь запомнился Леониду этот поход. Несмотря на свои 70 с лишним лет, дед шел уверенно, без одышки одолевая подъемы, речные заломы и горные ручьи. Кружили, меняя маршрут, чтобы сбить с толку тех, кто, как говорил дед, вздумал бы их выслеживать.

Ночевали в нише под прикрытием скалы. Развели небольшой костер на месте ложа, потом, сдвинув угли в сторону, настелили пихтовых веток, сверху положили барсучью шкуру, так и спали. На завтрак и ужин была вяленая горбуша и горячий настой чаги. Вше до восхода солнца встали и отправились дальше. Когда на пути стеной встала каменная глыба, поросшая лишайником и мхом, свернули влево и по звериной тропе спустились в соседний распадок. Через густые заросли элеутерококка — чертова корня, как называют его в народе, с трудом пробились к руслу ручья. Дед снял котомку, собираясь сделать небольшой привал, но тут, как из-под земли, вырос перед ними бурый медведь. Должно быть, он кормился неподалеку, объедая сочные стволы дудника и белокопытня. Обеспокоенный присутствием людей, он сопел, фыркал, но дед не испугался, лишь замер, держа за руку внука, и принялся просить «звериного дедушку», чтобы тот лучше все-таки ушел. И медведь, развернувшись, с треском удалился в чащу. Но не ушел далеко. Все фыркал где-то, сопел. Иусан не стал испытывать судьбу. Быстро вскипятил на костерке воду, бросил в котелок ветку лимонника, потом остудил его в ручье, утолил с внуком жажду и закинул на плечи котомку.

Иусан отыскивал едва заметные затески на стволах деревьев, говорил внуку, чтобы запоминал хорошенько, и вел за собой. Петляя зигзагами, Иусан вывел внука на вершину хребта и здесь, в расщелине скал, отыскал небольшую кумирню.

Опустившись на колени, старик несколько раз поклонился до земли, потом развязал котомку, достал кусок рыбы и положил его на плоский камень. Рядом на сухой ветке он привязал красную тряпочку. Поклонившись до земли еще несколько раз, он поднялся, поправил камни, сложенные в виде ниши, и оказал: «Ну, теперь можно идти». Так, как потом узнал Ленька, он задабривал злых духов, а у добрых просил помощи.

От кумирни они стали зигзагами подниматься на небольшой увал, за которым должна была быть глубокая закрытая чащина. В ней за густой стеной ельника и пихтача скрывалась их женьшеневая плантация. Сюда он и привел своего внука.

Давно кто-то из их удэгейского рода нашел здесь несколько корней женьшеня. Но все корни никогда не выкапывали, а семена оставляли, пока не получилась небольшая плантация. Иусан тайно приходил сюда каждый год, выкапывал один-два корня, собирал семена, по пути высаживая их в подходящих, как ему казалось, местах,— возрождал волшебный корень жизни.

Наконец они подошли к ельнику, и дед тенью скользнул вдруг в густые заросли.

Плантация разместилась под пологом гигантов кедров, дубов, лип. Редкие кусты лещины, мелкий папоротник и разнотравье росли на жирной почве в тенистом полумраке, как на парниковой грядке. Перед глазами мальчонки запестрели красными головками цветы панцуя. Старик опустился на колени, снял котомку и стал кланяться, касаясь лбом земли, как это делал час тому назад перед кумирней.

Потом он сел и просидел неподвижно минут десять. Резкий крик кедровки нарушил тишину. Иусан быстро развязал котомку, достал трубку и кожаный мешочек с табаком, закурил, потом вытащил длинную костяную палочку и узкий, как штык, охотничий нож.

Подложив барсучью шкуру, он опустился на колени перед самым большим и рослым кустом женьшеня. «Его уже дедушка есть, его живи много кругом дети и внуки растут, его копай надо», — сказал он внуку. Костяной палочкой он осторожно стал освобождать от земли каждую паутинку корешка. На лбу его выступила испарина, седые редкие усы увлажнились, но дед словно отрешился от мира сего. «Его надо понимай, как человек, — шептал он,— его может быстро пропади, совсем, как тигр. Только посмотри есть, потом опять посмотри, уже нет».

Очистив последний корешок, Иусан завернул корень в мох, потом насыпал земли в берестяную коробку, уложил его туда словно младенца и приступил к следующему. Изредка старый удэгеец замирал, прислушиваясь к малейшему шороху в кустах, оглядывался по сторонам и, успокоившись, принимался за работу. Немало, как узнал позже Ленька, ходило в ту пору людей по тайге, которые не столько искали корень жизни, как высматривали удачливо нашедших его. И за дедом охотились, раз было даже ранили, но дед все-таки успел от бандитов уйти, унес и корень.

Когда солнце зависло над вершинами елей, старик упаковал все вырытые корни в коробку, выкладывая их мхом, обвязал ее лыком и уложил в котомку. Затем собрал красные семена, взрыхлил землю и часть семян посадил на место выкопанных корней, другую — завернул в тряпку и спрятал за пазуху.

Уходили они поспешно. Иусану хотелось по старой привычке побыстрее отойти от плантации, не выдать ее. На следующий день уже были в своей деревне Ивановке...

Дед прожил недолго, будто знал тогда, что это его последний поход за женьшенем. Он заболел, быстро стал чахнуть и умер. Ленька учиться начал, красный галстук на шею повязал, забылось ему о женьшеневой плантации. Вспомнил о ней, когда отец его постарел, а сам он стал взрослым. Вместе отправились на поиски. Долго ходили, но отыскали лишь кумирню. Плантацию так и не нашли. Пропала. Может, кто случайно наткнулся и, не понимая, что это дело рук таежных людей, выкопал все корни, восприняв находку как дар природы и судьбы. Возможно, отыскал профессиональный корневщик — есть и ныне такие, — перенес всю плантацию в ему известное место, хотя по старым таежным законам делать этого ни в коем случае нельзя. Но не признаются теперь таежные законы. А может, как теперь думал старый Каин, панцуй и в самом деле, как говорил когда-то его дед, что тигр: чуть глаз отвел, и уже не увидишь его. Вроде был тут, но уже и нету, как и не было.

Однако запомнилось, что Иусан семена женьшеня в разных местах рассаживал. Тогда-то и решили они с отцом поставить в этих местах избушку. Неподалеку от старой кумирни. Приходя сюда, можно было подолгу здесь жить, тщательнее осматривая окрестности — все же надеялись отыскать плантацию. Вот уж много лет прошло, удачи не было, а избушка для охоты зимой пригодилась...

Историю эту, как подметит читатель, я изложил уже своими словами, не и силах сохранить и полностью передать таежного диалекта удэгейца. Леса Приморья день ото дня сокращаются. Не заметить этого нельзя. Все больше появляется дорог, поселков, городов. И меньше мест, где могли бы, как прежде, ловить рыбу, охотиться, собирать ягоды и дикий женьшень люди коренного населения — тазы, нанайцы, удэгейцы.

В тот день мне не пришлось ночевать в избушке. К обеду снег кончился. Следов у избушки не было, тигр ушел. Но и тропить его было уже опасно. Наверняка запомнились ему людские голоса у зимовья, долго еще будет зверь насторожен. Решил возвращаться к дому. А по пути все думал. Вот мы беспокоимся о цветах, растениях, птицах и зверях, того же тигра в Красную книгу занесли, надеемся для него сохранить, оставить нетронутыми еще какие-то уголки тайги. Но ведь и для таких людей, как удэгейцы, участки нетронутой тайги, скажем, угодья их, тоже ведь необходимы. Может, не заповедники создавать, а целые зоны, где могли бы жить звери и люди. И чтобы они там могли заниматься своим исконным промыслом.

Поселок Лазо, Приморский край Василий Храмцов / Фото В.Животченко

 

Где живет тигр

Амурского, или уссурийского, тигра называют властелином тайги. Но сегодня в тайге их осталось не более пятисот. Численность же этих зверей в неволе растет и сейчас составляет около 1500 особей — чистокровных зверей, внесенных в специальную племенную книгу тигров. А всего же в неволе их содержится около 15 тысяч. Поэтому на вопрос — где живет уссурийский тигр?— сейчас, пожалуй, самым правильным будет ответ — в зоопарке.

Конечно, условия содержания тигров в неволе далеко не везде одинаковые — это и транспортировочные клетки в цирках, и тесные, отнюдь не комфортабельные помещения во многих зверинцах. И живущим здесь тиграм приходится несладко. Но считать, что животные в таких условиях сильно страдают, тоже неверно. Целые поколения зверей, никогда не знавших таежной вольницы, проводят свою жизнь за решеткой и, наверное, считают, что именно это и есть нормальные условия тигриного существования. Во всяком случае, известный дрессировщик тигров, заслуженный артист РСФСР Н.К. Павленко уверяет, что если выросший в неволе тигр случайно оказывается на свободе, то в незнакомой обстановке он прежде всего будет искать возможность... снова оказаться в своей клетке.

А в современных зоопарках условия существования у тигров и вовсе роскошные. Решеток тут не увидишь вообще. В так называемых сафари-парках звери находятся «на свободе» в огромных загонах, а в клетки, функции которых выполняют автомобили или автобусы, заключены посетители. Ведь не так уж плохо было амурским тиграм на Острове зверей в Московском зоопарке до реконструкции. Тигров на подобных «островах» я видел в Берлинском и Лейпцигском зоопарках. Причем в «Доме Брема» Берлинского зоопарка такие сооружения имелись не только снаружи, но и внутри помещения. А в Пражском зоопарке семья амурских тигров живет на «тигриной горке» — огороженном, но очень живописном участке лесного массива. Здесь вообще кажется, что звери имеют все для нормального тигриного существования, за исключением разве что возможности поохотиться. Но самое «тигриное место» в мире — это, пожалуй... Лейпцигский зоопарк. Здесь находится знаменитая «тигриная ферма» и ведется Международная племенная книга тигров. Каждый год сюда стекается информация о состоянии полосатого поголовья. То, что это доверено именно Лейпцигскому зоопарку, не случайно.

С момента своего основания этот зоопарк специализируется на содержании и разведении крупных хищников, и на его эмблеме — морда льва. Первые львята здесь родились в 1880 году, спустя всего два года после открытия зоопарка. А за время его существования здесь появилось на свет более 2500 львят. В 1897 году из Марокко впервые привезли берберских львов, и сейчас разводят этот редкий и, пожалуй, самый эффектный подвид. Но, увы, былого спроса на этих зверей уже давно нет.

Очевидно, поэтому в начале 60-х годов в Лейпцигском зоопарке занялись разведением амурских тигров, пользовавшихся тогда неограниченным спросом на мировом рынке. Конечно, при этом руководствовались не только коммерческими интересами. Остро стоял вопрос создания в неволе резервного поголовья исчезающих в природе подвидов тигра для сохранения генофонда. Еще свежи были воспоминания о печальной судьбе туранского тигра...

В Лейпцигском зоопарке при специализации на крупных хищниках отнюдь не стремились иметь в своей коллекции все виды таких кошек. Из тигров здесь разводят зверей амурского и суматранского подвидов. Первые тигрята появились в 1959 году. В зоопарке тогда был всего один самец и две самки амурских тигров. На сегодняшний день родилось около 350 тигрят этого подвида. Немногим больше того, что у нас в дальневосточной тайге. В отдельные годы амурских тигров в зоопарке бывало до тридцати, правда, около двадцати составлял молодняк. По мере роста поголовья в зоопарке спрос на амурских тигров падал, и, соответственно, сокращалось их разведение в Лейпциге. В последние годы тут содержится около десятка зверей. Племенное поголовье составляют три самца и пять самок. Особенно дорожат двумя самками, родившимися на воле. Другие две самки родились уже в зоопарке. Более 20 лет прожила здесь одна из тигриц и принесла за это время более 40 тигрят. Первое время тигры содержались во внешних клетках помещения для хищников. Но в начале 60-х годов, когда начинались работы по разведению амурских тигров, возникла идея построить для них комплекс легких зданий с вольерообразными внешними клетками. Тогда это было новое слово в содержании крупных хищников. Так появилась знаменитая тигриная ферма Лейпцигского зоопарка.

Большие выгулы утопают в зелени. Нет привычных мощных решеток, а сетка как бы растворяется, создает ощущение легкости, чуть ли не воздушности сооружений. Желтый песок и бассейны. Холеные, ухоженые звери. Внутренние клетки поменьше. Все это объединяет галерея со стеклянным потолком и огромными окнами.

Тигры удивительно добродушны. У меня создалось впечатление, что куратор хищников П.Мюллер может погладить любого. Стоило ему по тигриному «пофыркать», как звери подходили к решетке, и он почесывал их за ушами или гладил. Они вовсе не производили впечатление агрессивного, опасного хищника. Эффект одомашнивания? Скорее всего — следствие выращивания молодняка при постоянном контакте с человеком. С первых дней тигрят начинают на какое-то время регулярно отнимать от матери для осмотра, взвешивания и подкормки. В Пражском зоопарке тигры гораздо агрессивнее и устраивали на меня настоящую охоту, когда я заходил за внешнее ограждение.

Вот так и живет большая часть мирового поголовья тигров. Конечно, и тут есть свои проблемы, но у свободных собратьев, живущих в природе, право же, их гораздо больше.

В. Животченко / Фото автора

 

Овладение брахмой

Мало кто у нас отваживается на создание беллетристических произведений об Индии. Пожалуй, таких смельчаков вообще до сих пор не было (беллетризированные повествования Л. Шапошниковой и В. Крашенинникова лежат в несколько иной плоскости). И вот открываем первую страницу повести Дмитрия Морозова «Зрячее сердце» и, признаться, не без некоторой настороженности. Но настороженность постепенно сменяется любопытством и радостным чувством узнавания Индии. А потом сразу же увлекаешься замыслом, счастливо найденным автором» — показать древнюю Индию с точки зрения очевидца событий, запечатленных в древнеиндийской эпической поэме «Махабхарата». Прочитав же повесть, осознаешь, что автор стремился не только погрузить читателя в новый для него экзотический и неизведанный мир, но и приоткрыть перед ним некоторые тайны сокровенного знания индийцев.

Описываемые в повести события относятся к смутному для древней Индии времени, происходят они незадолго до великой битвы на Курукшетре, которую историки относят примерно к рубежу I тысячелетия до нашей эры. Затем в течение этого тысячелетия постепенно складывалось сказание об этой битве и о вражде двух родственных кланов — Пандавов и Кауравов. Подлинная причина такой вражды нам неизвестна, а эпический конфликт может быть интерпретирован по-разному — как ритуальное соперничество, как борьба за женщину (Драупади), воплощение блага и процветания; как борьба богов и асуров (демонов). Д. Морозова в первую очередь интересуют приведенные в поэме свидетельства обладания героями некой необыкновенной силой, благой и созидательной, но вместе с тем могущей быть страшной и разрушительной. В повести она называется «брахмой». Представления о такой силе уходят корнями в седую индийскую древность. Безусловно, они — достояние аборигенной, доарийской культуры Индии. Умение распоряжаться этой силой — накапливать ее в теле, держать под контролем, использовать по назначению — было, видимо, одной из самых необычных вещей, с которыми столкнулись племена арийских скотоводов, когда, за много веков до битвы на Курукшетре, волна за волной они стали проникать в Индию через проходы в Гималаях. Некоторые из ариев смогли воспринять это умение, и вот, узнаем мы из повести, возникло сообщество людей, владеющих тайным знанием, которые составили духовную опору древнеиндийского общества. Их и называет автор дваждырожденными, брахманами, риши — повелителями брахмы. И главный герой повести — юноша из южноиндийской деревни, вставший на многотрудный путь овладения брахмой.

Конечно, строгий историк обнаружит в ней некоторые анахронизмы (например, храмы и храмовой обиход, как они описаны — достояние более позднего времени; слишком близки оказываются северный Хастинапур и далекая южноиндийская деревня; культ тамильского Муругана, бога горных охотничьих племен, вряд ли в то время распространился по земледельческим регионам), но в целом атмосфера действия и само действие воссозданы автором очень точно. Культурологические и даже этнографические основы его сочинения вполне надежны. И потом, будем помнить, что в одном из прошлых рождений автор сам все видел своими глазами и теперь рассказывает нам об увиденном.

Но об этом читателю поведает сам автор.

А. Дубянский, кандидат филологических наук

 

На «Серебряном папоротнике»

Уходит в прошлое романтика железнодорожных путешествий. Поездка на современном поезде сегодня мало чем отличается — даже по скорости — от полета на самолете. Да и поездами во многих странах мира пользуются все реже и реже — рельсовый транспорт не выдерживает конкуренции со стороны автомобилей и авиалайнеров. Но и сегодня, в конце XX века, путешествие по рельсам нередко оказывается гораздо более увлекательным и познавательным, чем на ином любом, самом современном и скоростном виде транспорта: некоторые железные дороги мира до сих пор сулят массу приключений и открытий, какие вряд ли выпадут на долю тех, кто прильнул к иллюминатору авиалайнера или даже окну машины. «Вокруг света» начинает публикацию серии репортажей о путешествиях по наиболее интересным и экзотическим железным дорогам мира, которые, как мы надеемся, возвратят читателей в удивительный и, увы, ностальгический мир поездов тех времен, когда они были в большем почете, чем сегодня. Открываем мы серию письмом, которое редакция получила из Новой Зеландии и которое натолкнуло нас на идею вспомнить о старом, добром поезде...

Поезда в Новой Зеландии ходят относительно медленно. Отчасти виной тому узкая колея — всего-навсего 1070 миллиметров. Впрочем, невысокие скорости имеют и свои преимущества — пассажиры получают возможность оценить красоту проплывающих за окнами пейзажей. Давайте и мы совершим путешествие на «Серебряном папоротнике» — комфортабельном поезде, курсирующем между крупнейшим не только в Новой Зеландии, но и во всей Полинезии городом Окленд (население 900 тысяч человек) и столицей страны Веллингтоном.

Два города разделяют 670 километров, которые «Серебряный папоротник» преодолевает за 10 часов. Несмотря на долгий, по местным меркам, путь, пассажиры вряд ли почувствуют неудобство—внутри " вагоны роскошно оформлены: стены и пол обиты шерстью. Подобное расточительство не удивительно, ведь шерсть — главная статья новозеландского экспорта.

Ровно в 8.30 утра «Серебряный папоротник» отходит от вокзала в Окленде. Поезд еще только набирает скорость, а в дверях уже появляется проводник со свежими газетами. Но вряд ли кто-то из пассажиров променяет чтение на пейзаж за окнами. С одной стороны открывается панорама бухты Вайтемата, с другой — самого фешенебельного района города — Ремуера. Акватория бухты усеяна покачивающимися на волнах катерами и яхтами. Весь этот флот — собственность горожан. Наблюдая за морским муравейником, лишний раз убеждаешься, что Окленд по праву носит титул Города моряков.

Большинство новозеландцев предпочитают жить в собственных домах. Полноценный отдых на лоне природы, культ семьи и... приличные газонокосилки — их главные жизненные ценности. Поэтому неудивительно, что здешние города имеют совершенно непропорциональные численности населения размеры. Например, Окленд занимает ту же территорию, что и многомиллионный Лондон. Статус города в Новой Зеландии может приобрести любой населенный пункт, где проживает не меньше 20 тысяч человек, как, например, спутник Окленда — Папакура. Особенно быстро небольшой поселок стал развиваться во время второй мировой войны: здесь разместился армейский лагерь и несколько американских военных баз. И хотя после окончания войны базы ликвидировали, лагерь остался, превратившись со временем в крупную армейскую штаб-квартиру.

Но вот Окленд позади, и городские пейзажи сменил веселый сельский ландшафт. Экзотические здесь деревья — каштан, верба, тополь и эвкалипт — контрастируют с местной вечнозеленой растительностью. На зеленых лугах, широко известных своим плодородием, пасутся коровы. Встречаются и первые крупные отары овец — подлинной гордости страны: если самих новозеландцев всего 3,5 миллиона, то овец 61 миллион. Порой из-за нескончаемых овечьих отар пейзаж за окном напоминает неспокойное море в белых барашках волн.

Кроме овец, здесь можно встретить и прекрасных лошадей. Новозеландские рысаки пользуются высокой репутацией, и ежегодно на конные аукционы съезжаются покупатели со всего света.

В Мерсере железная дорога выходит к Уаикато, крупнейшей в Новой Зеландии реке — девять расположенных на ней ГЭС не только вырабатывают электричество, но и сдерживают возможные наводнения.

В районе Те-Кайхата поезд едет мимо виноградников — родины прекрасных новозеландских вин. Расположенная поблизости от плантаций гора Таупири — священное место для маори. Ее склоны испещрены могилами. На этом необычном кладбище своя строгая иерархия: чем выше находится могила, тем более важная персона захоронена в ней.

Когда поезд с грохотом проносится по мосту, у вас есть возможность хотя бы краем глаза увидеть Турангаваевае — официальную резиденцию королевы маори Те Атайрангикааху и дворец приемов, украшенный замысловатой резьбой. Если повезет, вы заметите и скользящее по реке длинное изящное боевое каноэ, используемое для торжественных церемоний...

Мы въезжаем в Гамильтон, центр плодородного района Вайкато. Некогда поезда здесь делали остановку для того, чтобы пассажиры могли выпить чашку чая в станционном буфете. Про эту станцию и низкие скорости паровозной эры до сих пор существует множество анекдотов. В наши дни стоянка длится всего пять минут, и «Серебряный папоротник» следует дальше мимо живой изгороди из постриженных барбарисов.

Потухший вулкан Какапука, по форме напоминающий камень в японском саду, встречает поезд на подходе к Те-Авамуту. Здесь во всем царят аккуратность и спокойствие, которые надежно скрывают от постороннего взгляда бурное прошлое этих мест. Во время войн между маори и пакеха (европейцами) в 1860-е годы именно с Те-Авамуту начиналась местность, получившая впоследствии название Королевской страны. Тут свободолюбивые маори положили начало «королевскому движению» с целью установить независимую монархию. Любой европеец, осмеливавшийся заглянуть южнее Те-Авамуту, подвергал свою жизнь опасности. В нескольких жестоких сражениях маори проявили исключительное мужество, чем снискали уважение своих противников. Здесь и сегодня живет много маори.

Местные города выросли из небольших поселений, в которых жили строители железной дороги: в Те-Куити, например, главной улицей по-прежнему считается та, что идет вдоль полотна. Все эти городки похожи друг на друга как близнецы. Непременные их атрибуты: военный мемориал, где на граните высечены имена погибших европейцев и маори, и... государственный тотализатор.

Еще одна достопримечательность Королевской страны — ухоженные фермы. Некоторые из них по своим размерам не уступают европейским поместьям. Пейзаж здесь постоянно меняется: равнины чередуются с холмами, покрытыми густой растительностью.

Время обедать. Появляется проводник, толкая перед собой тележку с закусками. В поезде нет вагона-ресторана, но при покупке железнодорожного билета можно заказать что-нибудь более существенное, чем разложенные на тележке круассоны, булочки, сандвичи и фрукты.

Постепенно дорога начинает взбираться в горы. «Серебряный папоротник» то и дело ныряет в тоннели. Самый длинный из них — Поро-а-Тарао — протянулся на 1,3 километра. Кругом ни души, если не считать нескольких пастухов, перегоняющих овец с помощью своих понятливых собак, которым подают команды целым набором свистов. Оставляя в воздухе след разбрасываемых удобрений, над хребтом, похожим на спину кита, резко взмывает вверх самолет. Взлетная полоса скрыта за хребтом. Над землей парят ястребы, а пукеко с темно-синим оперением, красными клювами и лапами высматривают добычу у ручьев.

Центру этого района — Таумарунуй, как и Гамильтону, отведено особое место в железнодорожном фольклоре: есть даже такая песенка «Таумарунуй на железной дороге»...

Мы проезжаем мимо маленьких городков Мингинуй, Оханго, которые в свое время процветали благодаря торговле лесом. Сейчас эта отрасль экономики в упадке, и города постепенно умирают. Там, где раньше слышался звон мощных пил, теперь стоят брошенные хозяевами дома, зарастающие кустарником. При этом вы чувствуете себя Иезекиилем в долине Смерти и задаетесь вопросом, что может вновь вдохнуть жизнь в эти места. Город Раурими сохранился лучше других. Лесопилка тут была закрыта лишь в 1965 году, почта и школа в 1974-м, большинство из его жителей уехали. Тем не менее город, похоже, не хочет уходить в небытие. Местный участок дороги — чудо инженерной мысли — привлекает сюда любителей из разных стран. Чтобы пересечь хребет, поезд вынужден подниматься по спирали, делая две петли и ныряя в тоннель. Пробегая по рельсам пять километров, он продвигается вперед только на один.

Одна из главных достопримечательностей путешествия — Национальный парк, расположенный на высоте 800 метров над уровнем моря в предгорьях трех действующих вулканов: Тонгариро, Нгарухое и Руапеху. Над Нгарухое часто курится дымок, как бы постоянно напоминая о возможном извержении. Бирюзовые воды теплого озера плещутся в кратере самого активного из трех вулканов — Руапеху. Неподалеку находится лыжный центр.

В Покака, высшей точке железной дороги (890 метров над уровнем моря), установлена мемориальная доска, свидетельствующая о том, что в 1906 году здесь был забит последний костыль. Отсюда дорога начинает спускаться вниз. «Серебряный папоротник» проплывает над глубокими ущельями по ажурным виадукам. От вида клокочущей внизу горной речки у пассажиров перехватывает дыхание.

По традиции поезд притормаживает у местечка Тангивай. Здесь установлен обелиск в память о катастрофе 1953 года. Тогда произошло извержение Руапеху. По роковой случайности град камней обрушился на мост над рекой Уаунгаеху именно в тот момент, когда по нему проходил идущий на север ночной поезд. 151 пассажир, спешивший на празднование рождества, погиб.

В Уайоуру из окна поезда виден военный музей. Внизу, среди молочного цвета скал, шумит река Рангитайки, питающая плодородные земли вокруг Мангауека. Но маорийские названия здесь уже постепенно сменяются английскими: именно здесь более ста лет назад селились британские колонисты, создавая свою культуру земледелия. И теперь, глядя на ровные поля, непосвященный с трудом отличит, где пастбище, а где... площадка для гольфа.

Солнце уже миновало зенит, и подошло время для чая. Закат рассыпает причудливую мозаику по окнам вагонов. В Палмерстоне можно купить столичные вечерние газеты: пассажиры знакомятся с новостями, а проводник в очередной раз предлагает напитки. За окнами зажигает огни индустриальный Левин. Вскоре дорога выходит на побережье. У Паекакарики стальная магистраль и автострада бегут рядышком, зажатые между океанским прибоем и холмами, на которых, словно ласточкины гнезда, приютились дома. Перед их обитателями открывается прекрасный вид на острова Капити, где когда-то стояла крепость Те-Раупарака, видного военачальника маори.

Поезд ныряет в тоннели, и вот мы уже въезжаем в Порируа, город-спутник Веллингтона. Столица раскинулась на холмах и напоминает Гонконг в миниатюре. Говорят, чтобы построить здесь дом, достаточно вбить в скалу гвоздь и повесить на нем жилище. Отдельные дома действительно буквально висят над пропастью...

Завтра в 8.20 утра «Серебряный папоротник» отправится в обратный путь в Окленд.

Молли Эллиотт Окленд

 

Пропало море

Окончание. Начало см. в № 7/91.

Широкие окна ходовой рубки сейнера раскрывают передо мной панораму Шантарского моря. О его странной судьбе мы говорим с Вадимом Николаевичем Зайцевым, Уже добрый час сейнер несет нас к цели, борясь со встречным течением. Капитан многозначительно сдвигает шляпу на затылок.

— Что-то такое припоминаю: кажется, в прежних изданиях лоции Охотского моря было упоминание о нем. Теперь же, в новых книгах как будто слова те же, а слово «море» исчезло...

Мы подходим к штурманскому столику. Раскрываем лоцию: «Плавание здесь сопряжено с большим риском, и судам, не имеющим РЛС, заходить в район Шантарских островов не рекомендуется... сулои, водовороты... скорость течений достигает восьми узлов...» Я вспоминаю то же нагромождение гипнотизирующих угроз и всю, как принято говорить, чертовщину из первой обстоятельной лоции, написанной выдающимся гидрографом Борисом Давыдовым. В лоции, изданной в 1923 году, Шантарское море поминалось десятки раз именно в связи с особыми свойствами этого средиземного моря. «Выделение этого водного района в отдельный самостоятельный бассейн можно только приветствовать, так как он резко выделяется по наблюдаемым в нем явлениям».

И в самом деле: в горсти брошенных в угол Охотского моря островов столько любопытных и труднообъяснимых отклонений, что невольно хочется обвести их треугольником на манер Бермудского. В невыносимых климатических условиях: тайфуны и туманы, морозы и круглогодичный лед у берегов — полный расцвет флоры и фауны, десятки редких видов растений и животных.

Шантарских островов всего четыре, не считая мелких. Главный из них — Большой Шантар. По общей площади — 2500 квадратных километров — архипелаг вполне сравним с такой страной, как Люксембург.

Вершина главного острова сейчас отчетливо маячит по правому борту. Острова Малый Шантар и Беличий, разделенные узким проливом, подобны Сцилле и Харибде: пролив между ними так узок и так опасен, что его название — «Опасный» воспринимается моряками буквально, при всей лихости и скептицизме этого народа.

Четвертый остров — Феклистова и прилепившийся к горизонту Утичий — настоящий кладезь чудес. Уютные бухты, лежбища морских зайцев, гнездовья редкостных птиц, скалы и провалы. Именно на этот райский уголок и направил свой бинокль Василий Васильевич Грушко. Он старший в тройке представителей хабаровского «Дальтура», а цель миссии столь же оригинальна, как и сами острова.

— Хотим подобрать места для показа представителям туристской фирмы из США, — поясняет мой собеседник.— В перспективе совместные круизные линии, проходящие через Шантарское море.

Панорама островов заполнила окна. Пора было выбираться на палубу. Едва выгребая против течения, сейнер дрожал, и медленно надвигался на нас божественный мыс Св. Филиппа, и каждый, я думаю, присматривал для себя на умильных альпийских склонах местечко для фазенды. Только спустя час мы подошли к месту высадки. Звякнул стопор брашпиля. Якорь вместе с вертлявой цепью вяло тонул в прозрачной воде. Потом он успокоился на дне, разметав стайку мелких рыб, и мы бросились к грузовой стреле, чтоб спустить на воду наш «Охотск», заметно раздобревший от стравленного воздуха.

— Как же с морем дальше? — капитан трясет мне на прощанье руку и показывает курортные пейзажи искристого на солнце пространства.

— Разберемся, надеюсь, — уже зависнув на шкентеле с мусингами, кричу я, стараясь попасть ногами в кокпит моторки. Сейнер гукнул на прощанье и еще раз поворошил винтом чистую воду. Стоя на крутой галечной косе на берегу «исчезнувшего» моря, я еще не представлял, как в полном виде будет выглядеть вся история с его поисками. Историю эту с копаниями в старых книгах, телефонными разговорами и расспросами я составил уже после путешествия. В ней нет никакого вымысла, исключая одну собственную гипотезу — «легенду». И пусть читателя не смущает слово «легенда». Одно из значений этого слова, почитаемого моряками, — пояснение к карте или к тому, что на ней изображено...

Все началось с надписи «Шантарское море» на аэронавигационной двадцатикилометровке Б-IX. Морской атлас, справочники, энциклопедии «игнорировали» это море, а моя собственная карта... Откуда она у меня— уж не припомню, потому сразу обратился к прошлому. Первая удача в книге самого генерал-губернатора Приамурского края П.Ф. Унтербергера. По его инициативе в 1909 году моряки-гидрографы измерили ширину всех проливов и выяснили, что МОРЕ это закрытое и доступ в него иностранных судов для морского промысла недопустим. Конечно, запоздалое решение объяснялось слишком уж вольным хозяйничаньем иностранцев в российских водах. В лоции, которая была составлена Борисом Давыдовым, я прочитал: «Название это (Шантарское море. — В. Г.), впервые упоминаемое китобоями, посещавшими район Шантарских островов, сохранилось и до настоящего времени». Кто такие были китобои, для меня не было секретом. Настоящее нашествие китобойных судов из Бостона, Нью-Бедфорта, Род-Айленда началось с 1847 года. Потом к ним добавились суда шведов, англичан, норвежцев. Не было лишь русских. Впрочем, о китобоях мы еще поговорим дальше. Для меня несомненно одно: для обеспечения плавания в этом районе, сложном для небольших судов, нужны были хорошие карты. Потому, наверно, не случайно военный корабль флота США «Джон Ханкон» в 855 году уютно обосновался в бухте Лебяжьей на острове Феклистова. Американцы сделали опись островов, упомянув в отчете о высоком качестве строевого леса. Не знаю наверняка, обозначено ли на картах янки Шантарское море, но сомнений у меня нет. Свидетельство Давыдова, несомненно, использовавшего иностранный картографический материал, я уже приводил. А что же на прочих картах? Надеюсь, читатель понимает, что весь наш качественный фонд карт — сплошь «закрытые», то есть секретные или «для служебного пользования». Теперь последний гриф начинают снимать, «закрытые» десяти-и пятикилометровки стали открытыми, и в продаже наконец-то появились нормальные топографические карты. Потому звоню в Главное управление геодезии и картографии. Татьяна Анатольевна Пляцевская на мою «жалобу» на пропажу моря неожиданно поясняет:

— С топокарт название «Шантарское море» никто не снимал.

— Даже на самых новейших? — я называю ей номера недавно открытых карт.

— И на них, и на километровках тоже. Но эти карты...

— Я понимаю, спасибо, но почему нет моря на морских картах да и в лоциях тоже?

— Ну об этом лучше спросить у тех, кто делает морские карты. Вы в Ленинград звоните...

Да, ЦКП — Центральное картографическое производство мне знакомо. Конечно же, надо найти редакторов лоций и спросить у них, куда исчезло море. Звоню самому начальнику.

Юрий Николаевич Бируля с большим интересом включился в поиск пропажи. В картотеке географических названий сразу нашли карточку с надписью «Шантарское море». На обороте карточки обнаружилась любопытнейшая надпись от 4 декабря 1954 года: «название в пособия не давать до выяснения».

— Это все? — кричу я в телефонную трубку.

— Пока все. Для разгадки этой надписи на карточке нам требуется тайм-аут. Неделю даете? — уже шутливо спрашивает Юрий Николаевич. — Свяжемся с тихоокеанцами и пришлем официальный ответ...

Недели не прошло, как раздался телефонный звонок из Ленинграда. Николай Андреевич Скрипник, заместитель Ю.Н. Бирули, рассказал, что он обнаружил в архиве ВМФ в Гатчине. Выяснилось: автором той самой надписи «...не давать до выяснения» оказался некто М. Бурмистров, бывший начальник отдела транскрибирования. Выяснить причину его нерасположения к термину «Шантарское море» не удалось, поскольку с того времени минуло больше трех десятков лет. Да это, как станет понятно потом, и не требовалось. Тем не менее история с забвением моря выглядела в телеграфном изложении гак. Лоции до 1971 года исправно повторяли в измененном виде сведения о Шантарском море из давыдовской лоции 1923 года. Ас 1971 года название моря из лоций исчезло, то есть в трех последних изданиях лоции Охотского моря море Шантарское не упоминается. С морскими картами дело обстояло по-иному. Термин «Шантарское море» исчез на них в 1948 году. Можно сказать, именно с этого года, а не с 1954-го началось пресловутое «выяснение». Теперь я с горечью констатирую итог: история с моими звонками в Ленинград может кончиться плохо для Шантарского моря.

— Мы свяжемся с ГУГК, — заключает свой телефонный рассказ Николай Андреевич, — и попросим их снять название «Шантарское море» и с топографических карт.

— Ну зачем же, Николай Андреевич, такая память о Давыдове должна...

— Ну какое это море, — перебивает меня мой собеседник.— Размеры неподходящие, да и раньше губой называлось...

Забыл спросить капитана I ранга: был ли он на Шантарском море. Думаю, если б был, то уважил бы память своего коллеги-гидрографа Бориса Давыдова. Он-то знал это море и знал почему оно — море. Меня пронзила грустная мысль: найдутся ли у моря защитники? И еще. Кто же все-таки правит бал в топонимике? По какому праву скоро исчезнет с лица Земли целое море? Пропадают вагоны с едой, прячут в подсобках дефицит, теперь вот море... Чего доброго, до континентов доберемся. Впору подавать сигнал SOS — «Save our sea» —Спасите наше море!.. Глубоко в душе и только для почитателей гипотез: догадываюсь об истинной причине всего происшедшего...

Дело, как помните, началось в 1948 году. То была эпоха борьбы с космополитизмом. Тогда происходило массовое и бездумное переименование географических объектов. К «делу» о Шантарском море оказались причастны и американские китобои, и губернатор Приамурья с нерусской фамилией. Да и Давыдов хоть и автор первой советской «Лоции побережий РСФСР, Охотского моря...», а все ж царский полковник Корпуса флотских штурманов... Последовал вердикт: снять до выяснения.

...И опять снимают. Слава Богу, теперь ясно, кто это делает! Похоже на людские судьбы: реабилитация только после смерти. А оно, это море, еще живет, правда, на неведомых для моряков топографических картах. Жуть...

Такая вот история. Она бы мало что значила для меня, если бы мы сами после многих приключений не сидели на берегу Шантарского моря. Трое из команды нашего надувного «Охотска», трое из «Дальтура» и полное безлюдье до самого горизонта. Мы дружно принялись сооружать «магазейны» для обширного скарба дальтуровской экспедиции, столы для будущих трапез с американцами и непременное заведение на одно лицо без двери и с видом на море.

Я представил, как сюда прибудут американцы, как в пропахшей бензином моторке будут с большим риском совершать осмотр местных диковин, есть суп из пакетов с подмокшим, но уже просушенным хлебом... Забегая вперед, добавлю, что американцы не приехали по каким-то неведомым нам причинам. Не скрою, я испытывал чувство облегчения. Все это «советско-американское» действо выглядело столь дилетантским и примитивным, что, кроме горечи и стыда, ничего не вызывало. Думаю, природных чудес довольно и на Аляске. Может, завлекалы «Дальтура» собирались показывать заокеанским гостям то, что потом мы увидели сами?

Нищенский, убогий и недостойный человека образ жизни на этом действительно прекрасном и богатом острове. Ловились кумджа и голец при первом броске блесны в устье реки, на пляжах пировали медведи, терзая ожиревших лахтаков, долина реки благоухала многоцветьем редких трав — и над всем этим во множестве и беспечно парили редкие для других мест птицы. По берегам рек догнивали примитивные зимовья заезжих охотников. Как и в XVII веке, за дверью, подпертой гнилым бревном, вас встречают прокисшие запахи остатков пищи, немытая посуда, разоренная печь, грязные нары с изъеденными мышами матрацами. Смею уверить любителей романтики, что простительный для эпохи первопроходцев свинский образ жизни ни в чем не изменился, кроме того лишь, что ко всем мерзостям быта добавились брошенные всюду бутылки да ядовитые батарейки для транзисторов. Люди, век ничего своего не имевшие, понятия не имеют, зачем беречь все это бросовое и ничейное добро, именуемое природой. О какой экологии может идти речь, когда прежде всего надо очистить среду обитания самого человека. Окопно-лагерный образ жизни, отсутствие насущных санитарно-гигиенических удобств, особо унизительное для женщин, дефицит облегчающих труд приспособлений хотя бы начала века! О газовых баллонах и мини-электростанциях речь не идет. Здесь, не в самых восточных пределах государства, даже голос отечества по радио не услышишь. Попробуйте в пределах Хабаровского края услышать хотя бы прогноз погоды! Зато день и ночь на всех частотах отлично звучат радиостанции Китая, Японии, Америки на всех мыслимых языках. Голос «Маяка» едва слышен глубокой ночью, если у вас классный транзистор. Зато «Голос Америки», слава Богу, просвещает, что там нового в столице нашей Родины...

Со спутниками у вечернего костра мы сопоставили наши знания об истории архипелага. В моем представлении все выглядело довольно буднично. Непостижимым было лишь это неуемное желание познать неведомое, острое стремление к призрачной наживе. Как будто течение жизни само по себе захватывает в свой поток людей. Открывать для себя новое и новое в самом себе присуще людям в любых обстоятельствах. И не важно, что перед тобой: разверстая ширь еще непознанной Земли или всего лишь пределы города, в котором предстоит вертеться всю жизнь.

Открытие островов в равной степени приписывают казакам Ивана Москвитина, Василия Пояркова и Ивана Нагибы. Москвитин первым из россиян в 1639 году увидел Восточный океан в устье реки Ульи, где основал зимовье. Затем москвитинцы проплыли к югу до устья Уды, откуда Шантары хорошо видны. Василии Поярков, первопроходец Амура, и Иван Нагиба, посланный на поиски пропавшего Ерофея Хабарова, судя по маршрутам их плаваний, тоже не могли не видеть Шантарских островов. И все-таки подлинное открытие с посещением островов состоялось позднее и носило, выражаясь высокопарно, международный характер...

На беду Шантары оказались в пограничной зоне. По Нерчинскому русско-китайскому договору 1649 года район Шантар и река Уда оказались на линии никому не ведомого «рубежа каменных гор». Сибирский губернатор М.П. Гагарин не вынес такой неопределенности и приказал пройтись вдоль рубежа до островов против устья Уды. Казаки под командой некоего Быкова на шитиках достигли Шантар в 1713 году. Сказать наверняка, что до этого здесь никто не бывал — нельзя. Но главное в открытиях — гласность. Быкову повезло. Его «отписка» стала известна просвещенной Европе из первых рук. Дело в том, что здесь, в Сибири, отбывал ссылку плененный при Полтаве швед Филипп Табберт. Вернувшись на родину, он был награжден дворянством и фамилией Стралденберга. Его знаменитая книга, до сих пор не переведенная на русский язык, стала кладезью евроазиатской географии, поскольку именно в ней впервые была обнародована идея границы между двумя частями света по Уралу. Так вот на карте, приложенной к книге «Северные и восточные пределы Европы и Азии», был нарисован Шантар с надписью «Остров пустынный, соболями и другими животными обильный». После этого удивляться вниманию к Шантарам не приходится. «Отписку» о добычливом острове с подачи Гагарина прочитали и в царских покоях. Император Петр II в указе за 1728 год повелел: «Отпускать на Шантарские острова охотников русских и иноземцев для промыслу, дабы они достоверно уведомились, какие на тех островах народы живут». Приказчик Удского острога самолично зимовал на Шантарах «яко верный Ея Императорского Величества раб под опасением тягчайшего ответа и истязания...» Это уже из указа добрейшей Елизаветы Петровны. Ее преемница Екатерина II в 1764 году с прицелом на богатства Шантар отменила «правую пошлину» (треть в пользу казны), заменив ее десятиной, дабы «промышленникам не было никакой обиды и притеснения и чтоб они не потеряли охоты к своему промыслу». Вот так в старое время поощряли предпринимателей! Впрочем, периоды процветания и запустения островов в дальнейшем сменялись в зависимости от числа соболей, своеволия воевод и разных ведомств...

— Вы как хотите, а я иду купаться, — сказал я своим друзьям на третий день «сидения» в устье Большого Анаура.

Холодов мы так и не дождались. Контрасты Шантар с туманами и льдом в середине лета оставались загадкой. После изнурительных экскурсий по медвежьим тропам нам было жарко. Наступал прилив. На раскаленные солнцем камни набегала, так и хочется сказать — с шипением, чистая, густо соленая вода. От такого контакта она становилась намного теплее, и плюс пятнадцать при ослепительном солнце — совсем неплохо.

Между тем, трехдневный «карантин» — наше добровольное погружение в природу, подошел к концу. К вечеру из-за мыса вынырнула моторка и вскоре вонзилась дюралевым клювом в податливую гальку. Начальник метеостанции Большой Шантар Владимир Васильевич Бойко, худощавый, высокий, изможденный таежными тягунами, являл собой тип человека, освоившего нечеловеческий образ жизни. Этот образ стирает грани образования и семейного положения и предполагает постоянное состояние всё знающего и все умеющего творца... Мы загружаем моторку «подарочным американским» бензином — кому нужны теперь эти бочки — и сталкиваем лодку. Отправляемся в вершину губы Якшиной, где при устье симпатичного ключика Амуки раскиданы домики ТДС — труднодоступной станции. Не удерживаюсь от вопроса:

— Владимир, отчего эта благодать в погоде?

— Все от приливов, от течений,— не задумываясь, будто заученно отвечает он.

— Ну, а если туманы, морось и лед у берегов?

— Да все от них — бурных океанских рек, перемешивающих воду в пределах Шантарского моря.

Да, в самом деле лишь два моря в нашей стране могут похвастать высокими приливами — Охотское и Белое. Картина семиметрового вала, в считанные часы заполняющего отмели, лагуны и в корне меняющего пейзаж — незабываема...

Подкатив бочки к близкому в прилив коренному берегу, мы спешим к крыльцу главного дома метеостанции. Нас встречают две прелестные девушки, родные сестры Куряшкины — Михайлина и Валя.

— Вот и все наши сотрудники. Не густо для полного цикла метеонаблюдений. Вот и бьемся, требуем, просим, но, думаю, полного комплекта никогда не будет.

— Ну еще бы, — соглашаюсь, — тут впору бастовать.

— Что-то вроде этого было, — Володя начинает долгий рассказ о житье-бытье. — А вот Юрий Федорович Королев жил здесь 12 лет...

Я остро сожалею, что не встретил здесь этого бывалого человека. Уже вернувшись домой, немедленно написал Юрию Королеву в поселок Чумикан и вскоре получил ответ. С его разрешения я буду время от времени цитировать строки из его очень интересного письма.

Вечер долго не наступает, я хлопочу с баней, а Владимир запускает уже в темноте маломощный движок. В доме становится светло. В комнате за большим как в кают-компании столом пьем чай с домашним хлебом и рыбой. Я сижу напротив Михайлины и Вали. Мне страшно хочется взглянуть на все это окружающее их глазами, смутно ощущая собственный груз прожитого. Хочу добиться от них главного для меня ответа: насколько реально они себе представляют дальнейшую жизнь здесь? Когда тебе только 20 лет, острое ощущение быстро текущего счастья должно захлестывать, возбуждать; легкое парение в предчувствии радостных перемен и открытий, счастливое засыпание с ожиданием чуда утром наступающего дня. Здесь же после суточного дежурства неизвестны понятия выходных и все, что связано с ними. Но, может, унылые вахты и не помеха? Они как аккумулятор будущей обеспеченной, независимой жизни? Если бы!

Из письма Ю. Королева: «Главной проблемой Гидрометслужбы, и особенно труднодоступных станций — ТДС, являются люди. Здесь какой-то порочный круг... Я приехал на ТДС «Б. Шантар», когда оклады были 75 рублей и пайковые 21 рубль. За двадцать прошедших лет зарплата поднялась на 35 рублей, а пайковые на 9 рублей... Так вот о порочном круге. Хорошие специалисты, ну и, конечно, энтузиасты-романтики, за такую плату вряд ли будут работать...»

Михайлина — старшая в сестринском дуэте. Она слушает мои рассуждения, и в ее глазах отражается понимание и прожитых 22 лет, и их с сестрой нового положения. Видно, она вполне освоилась с новой работой. Ее внимательный взгляд, изучающий и глубокий, мне понятен: так, видимо, она смотрит на окружающий мир, когда пишет свои лирические и чуточку наивные акварели.

— Это что же следы какого-то образования, — киваю я в сторону пейзажей окрестностей станции.

— Да, это след посещения 6—7-го классов художественной школы. Сначала я хотела стать зооинженером, год училась в институте. Братья наши меньшие, вернее, то, как с ними обращались, разочаровали меня. Ушла на швейную фабрику в нашем Ачинске. Два года изо дня в день строчила «листочки» — это деталь нагрудного кармана для пиджака. По 400 штук в день, представляете? И тут Валя окончила 10 классов. Поехали с ней в Иркутск, где учились в гидрометтехникуме два с половиной года. Потом добровольно сюда.— И после паузы:— Володя — хороший начальник...

Из письма Ю. Королева: «В общем, если там сложится хороший коллектив, а работают они вместе очень мало, а впереди долгая и нудная зима при керосиновом свете, без телевизора и с талой водой для чая, постоянные ветры, старые кинофильмы, неудобоваримое питание... Если все это они выдержат, будет для них хорошо, т. е. настоящая зимовка...»

Выхожу в коридор. По обе стороны — двери в жилые комнаты. Их пять. В каждой печь, в углу дюралевый рукомойник над раковиной. Под ней ведро. На стене у окна керосиновая лампа. Над головой шнур с лампочкой. Когда работает движок — она горит. Но...

Из письма Ю. Королева: «Нынешнее здание ремонтировалось в 1974 году. Тогда же впервые была построена баня и моторная. Дизель я сам правдой и неправдой завез из Николаевска (его хотели сдать на металлолом). Он прослужил нам до 82 года... Вот буквально сегодня получил приказ— улучшить условия труда и быта на ТДС «Б. Шантар». Но! Рассмотреть в IV квартале, выделить дизель-генератор и телевизор при поступлении на базу, а в наше время это большое НО...»

Вот, значит, и живут с 82-го без света. Правда, для зарядки аккумуляторов для рации есть киловаттные бензиновые генераторы. Они-то и дают свет по вечерам, да на утюг для девушек, да на стиральную машину в бане. Чтоб качать воду из реки — это пока недоступная мечта. Нет насоса, труб, емкостей из нержавейки..: Носят ведрами. Да и то, этот свет надо экономить. На год, независимо от числа работающих, положено 1000 килограммов бензина...

После обеда поднимаемся на залитую солнцем метеоплощадку. Девушки показывают мне хозяйство, состоящее из побеленных известкой столбиков, будок с приборами и надежной изгороди от косолапых пришельцев. Потом в зарослях иван-чая и прочего разноцветья извожу до самого конца цветную пленку, и девушки отправляются «выручать» сидящего на вахте начальника. Теперь с Владимиром мы отправляемся к самому старому месту на острове.

— Поселок был здесь, в долине Якшиной. Лесопилка располагалась в долине Амуки. Там до сих пор ржавеет локомобиль из Манчестера. Вообще здесь всякой иноземной техники много в земле лежит: салотопные заводики китобоев были тут сто лет назад на каждом шагу. После войны китовый промысел закрыли окончательно. Люди перебивались охотой и звероводством. Потом пришла эпоха укрупнений, и в 1966 году поселок ликвидировали. А вот следов давних поселений я что-то не обнаруживал...

— Знакома мне картина таких поселений, — продолжаю я рассказ Владимира уже сам для себя, рассматривая попутно «экспонаты» здешнего «краеведческого» музея — кладбища. Приходит на память не слишком приятное чтение «Дальневосточного политработника» за 1932 год. Раньше я полагал, что поселок, основанный еще в 1829 году Российско-Американской компанией, дотянул до наших дней. Но потом убедился, что постоянного жилья тут не было, и после революции остров, по свидетельству той же Давыдовской лоции, был необитаем. Так вот, в партийном журнале приморской парторганизации, кстати, напичканном термином «перестройка», я прочитал о «возрождении» и даже индустриальном развитии острова. Началось это с экспедиции «Дальрыбы» в 1926 году. Завели пушное хозяйство, открыли леспромхоз, планировали экспорт леса. Двести переселенцев осваивали новые дома. Двадцать шесть партийцев открыли на острове помимо начальной еще... три партшколы. Впрочем, все закончилось крахом. На остров, как пишет журнал, проникли кулаки, разложили народ и вместе с «троцкистско-бухаринскими агентами японского шпионажа» сорвали выполнение промфинплана. «Шпионов», безграмотных гиляков и русских, повязали шустрые уполномоченные с маузерами и отправили их в краевой центр к напористым чекистам в теплые допросные кабинеты. Конечно же, полетели и головы начальства, а остров отдали другому ведомству — «Союзпушнине», которая и доводила до ручки поселок начиная с 1932 года. Теперь здесь все поросло быльем. Хозяев не докричишься, да и есть ли они?..

— А ты об американских могилах не слышал? — спрашиваю я Владимира. Юбилей Русской Америки, отмечаемый в этом году, не выходит у меня из головы, и я остро чувствую волнение, будто прочитанное давным-давно становится реальностью. В сотне метров за кустами тальника шумит Якшина, а мы идем вдоль кладбища по уютному песчаному взгорью, и кажется это собрание крестов и пирамидок обычным поселком, как если бы мы наблюдали его с большой высоты.

Я говорю Владимиру, что есть в этой истории особый нюанс. Я ведь из тех, кто наслышан о хищниках-китобоях из той самой Америки, что нынче владеет Аляской. В XVIII веке русские промышленники не раз терпели бедствия в нынешних американских водах. Их тогдашний промысел мы не называем хищническим. Как-то не принято. В другом веке и в своих водах наши китобои оказались неспособными тягаться на равных с американцами. Удобнее было теперь называть их хищниками. Вот как писал русский моряк В. Збышевский с корвета «Рында» в Морском сборнике за 1863 год: «В шантарских водах нынче американцы распоряжаются, если не так, как дома, то так, как в покоренной ими стране: жгут и рубят леса, бьют дичь и китов... и оставляют после себя следы, напоминающие если не древних варваров, то, по крайней мере, татарские и запорожские пожоги». Я ухожу от оценки этого оригинального суждения и считаю, что помимо того, что янки преуспели в китовом промысле, они не раз спасали от вымирания наших аборигенов на дальневосточных берегах, доставляя им многие необходимые для жизни вещи. Нередко они сами становились жертвой голода и цинги на этих с виду благодатных островах. Это неудивительно. Китобои в прилив вытаскивали суда и зимовали до весеннего промысла. Бывали периоды, когда Шантары были сплошь «американскими». Но я хочу сказать о другом. На слухи о золоте клюнули многие. Среди них экипаж из пяти человек с американской шхуны «Нелли». Зимой 1880 года они погибли там, где стоят дома метеостанции…

И еще одна история происходила в этих местах. В1910 году здесь побывал с необычной миссией генерал-губернатор Восточной Сибири инженер-генерал П.Ф. Унтербергер. В тот год он совершал, так сказать, прощальное плавание по вверенным ему владениям России. Сюда, в бухту Якшина, он пришел на военном транспорте «Шилка», чтобы... вырубить подходящее бревно для памятника Семену Дежневу на мысе его имени. Надо сказать, что идея воздать должное русским землепроходцам губернатору и его коллегам пришла на ум уже в море после выхода из Владивостока. Сыграли свою роль прочитанный в американских лоциях отзыв о качестве шантарской лиственницы да еще слух об очередной трагедии — гибели от цинги одиннадцати американцев.

«Шилка» бросила якорь ввиду устья Якшиной речки, где моряки осмотрели одинокое пустующее зимовье американцев и почтили их память. Никакого другого жилья на берегу найдено не было. Особая партия была послана вверх по долине Амуки за лиственничным стволом. Корабельные умельцы на переходе к Берингову проливу сработали крест и медную доску с надписью: «Памяти Дежнева. Мореплаватели приглашаются поддерживать этот памятник». Только в сентябре моряки поднялись на мыс Дежнева, и генерал-губернатор имел удовольствие видеть синевший на горизонте берег Америки...

Мы возимся с Владимиром в дизельной — ремонтируем бензопилы, готовимся к заготовке дров (их надо на зиму 40 кубометров).

— Бензина не хватает. Если крутить по десять часов в сутки этот хилый генератор—уже надо больше трех тонн, а примус — он горит целыми днями. Одна горелка на всю станцию. Спасибо охотникам, они тут в сезон завозят бочки для моторок, остается кое-что. Так что летом холодильник не включишь, на него энергии не напасешься...

Мне стало смешно, когда Володя сказал, что холодильника на станции вообще нет. И никогда не было. Значит, впрок ту же рыбину не сохранишь. Ладно с холодным соком,— думаю про себя. — Тут, оказывается, пропасть ягод, да не соберешь.

— После вахты день отдыха, готовка. Девочек в лес по ягоды? Увы, тогда ведь я должен быть на вахте, а их вдвоем в лес... Нет, тут нужен сопровождающий с карабином. Видели, сколько медведей...

Через пару дней наш экипаж в полном составе отправился следом за «Владимирцем» на заготовку тех самых 40 кубометров. На ухабистой дороге действительно следы медведей, будто по бурелому они ходить разучились. Но лесозаготовки сорвались. Обе пилы вдруг вышли из строя. Мы, четверо мужиков, стоим перед недопиленной столетней лиственницей. Прекрасное дерево, его бы на мебель, а тут дрова... Напружинились все четверо и умственно и физически: расклинили, уперлись и свалили-таки в нужную сторону, иначе не вытянешь. Так с «добычей» — бревном на буксире — и тащимся к дому.

— Обещают тележку к этому тракторишке прислать, — мечтательно говорит Владимир, управляясь с рычагами. Мы шагаем рядом, с ветками кедрача наготове, и бросаем их в очередную яму. — Тогда легче будет. На месте пилить будем, — заканчивает свою мечту начальник ТДС.

Мне неясно, кто же будет пилить и чем? Но я молча бреду, «выслеживая» медвежьи следы, писклявых бурундуков и хватая на ходу вкусные ягоды жимолости. Из письма Ю. Королева: «Сколько работаем на ТДС — получать деньги за заготовку дров ни мне, ни моим коллегам не приходилось. Дальневосточное управление гидро-метслужбы в Хабаровске выделяет деньги на закупку леса для дров: один кубометр — один рубль...»

«Это утешает, — думаю я, — по крайней мере мы не воры. Но еще надо напилить, наколоть, уложить и перенести. Да тут работать на метеоплощадке некогда, какая уж тут жизнь. А еще картошку им надо окучить, а то прошлогодняя уже из щелей выползает — завозят раз в год».

— Ну а почта?— не выдержал я спокойного тона Владимира.

— Как придется. В среднем раз в месяц, если есть что-нибудь.

— Как, если есть? А газеты?..

Из письма Ю. Королева: «Насчет почты на ТДС, это, конечно, вопрос сложный... В принципе, если Управление ГМС даст «добро», будем посылать вертолет с почтой на Большой Шантар 2 раза в месяц. Сейчас решается вопрос о почтовом Ан-2 из Николаевска, т. е. на сброс, как вы понимаете, это не выход. Необходимо добиваться почтового кольца вертолетом: это метеостанция, маяк и соседи...»

Соседями по всей державе называют военных, так сказать, для конспирации. Это тот самый пост на севере острова. Наверно, с военной поры повелось: сосед слева, сосед справа...

— Связаться бы с ними, — говорю я Владимиру, — хочу попросить их вызвать с маяка моторку, мечтаю попасть к маячникам.

— Нет связи с маяками вообще, а с «соседями» — все лето их вызываю. Глухо. Надо бы сходить к ним проведать, да и связь наладить, вот собираюсь, видите, как Кацо волнуется,— Владимир треплет загривок большого старого пса с жутко-человеческими глазами.

— Что, один собираешься?

— Один, мне не привыкать.

Это я уже слышал. Владимир Бойко — дипломированный лесничий, окончил авторитетный в этой области Приморский сельхозинститут.

— И все-таки одному в тайгу через перевал идти не годится. Пойду и я с тобой. — Теперь настал черед для сомнений у Владимира. Он критически рассматривает мою седеющую бороду, главный аргумент возраста, но спрашивает о другом.

— Вы моряк, как у вас с этим... пешим ходом?

— Нормально, — заверяю я его и вспоминаю свои стокилометровые волоки в верховьях Олекмы. — Потом, в тайгу без карты и компаса...

— Да, карты у меня нет...

— Тогда я сделаю рисунок с нашей, морской.

Через пару часов я показываю свою работу.

— Да, верно, нам предстоит пройти около пятидесяти километров...

Теперь я точно убежден, что мне надо идти, тем более должен я исполнить мечту штурмана Петра Козьмина. Его трудный поход в прошлом веке вокруг Большого Шантара проходил не так просто. Обогнув на двух лодках остров до половины, моряки остановились, свирепый норд загнал лодки на косу. Здесь было назначено рандеву со шхуной «Акция» для пополнения продуктов. Шхуна, как потом выяснилось, не пришла по причине того же шторма от нордовых ветров, и Козьмин не мог больше ждать. Он оставляет лодки и с группой моряков, имея запас сухарей на два дня, отправляется на перевал, за которым должна быть река Якши. Через два дня тяжкого пути моряки увидели... озеро, от которого начали путь. Ручей оказался притоком Средней реки. «Недостаток сухарей и трудность пути принудили отказаться от дальнейшего странствия по острову», — писал в отчете Козьмин. После шторма моряки продолжили путь...

Мы отправляемся на рассвете в сопровождении четырех собак — вся семья лохматого Кацо. Не раз я говорил, что чтение карты доставляет удовольствие. Но самое волнующее наступает лишь тогда, когда начинаешь идти по карте, удивляясь этому творению человека. Вот эта сопка с отметкой 484! Надо же, как точно мы вышли. И позади 10 километров. Правда, дались они нам, точнее, мне нелегко: петляя вверх-вниз через звенящие ключики, мы идем все выше. Вот и гари на вершине, хаос кедрача, заросли которого проползаем на четвереньках. Четыре часа подъема. Володя с карабином наперевес идет впереди, а я все оглядываюсь. Как хочется первым увидеть косолапого хозяина... В первом же ключе, впадающем в реку Средняя, делаем привал. Идет мелкий дождичек, бусит, по-старинному. На галечной косе, чтоб, упаси Боже, не пожечь лес, ставим костерок, пьем чай. Собаки с восторгом облаивают мелкое зверье. Володя показывает мне диковинную флору сырых затененных ущелий.

Прежде чем продолжить путь, снова достаю карту. Из-за туманах вершины мы так и не увидели озера. Потому разглядываем нарисованное на карте.

— Не дать бы маху, — говорю я Владимиру.— Мой коллега из XIX века штурман Козьмин заблудился. Он так и не пересек остров...

— Ну если вы сомневаетесь в своей морской карте... Как же тогда ходили и плавали вокруг неведомого Шантара моряки Козьмина?

История картирования Шантар начиналась с забавного предписания Сената: «На Шантары ПУСКАТЬ безостановочно...» Потому первые, побывавшие там, передавали жалкие рисунки своим последователям. Первые рукописные карты появились в Якутске в 1710 году. Но морские — лишь в конце XVIII века стараниями капитана бригадирского ранга Фомина (Звание, заменявшее чин капитан-командора, — следствие очередной военной реформы.). Карты его, снятые с корабля методом так называемой «морской описи», были весьма приблизительны. Тогда за дело взялся сам охотский командир Бухарин. Он отправился к островам в 1805 году на судне «Кадьяк». Должность его не позволяла признать, что он мало что смыслил в сложном ремесле гидрографии. На юге Шангарского моря у мыса Медвежье Одеяло «Кадьяк» потерпел крушение. Любители подводной археологии имеют шанс понырять на мелководье у мыса, чтоб поискать уникальные бронзовые пушки той поры— фальконеты. Вообще со съемками Шантар не везло. Предписание Адмиралтейства Крузенштерну — привезти карту Шантар, так и не было выполнено. Потом знаменитый капитан Василий Головнин, вырвавшийся на «Диане» из плена англичан на юге Африки, получил уже в Петропавловске-Камчатском 20 апреля 1811 года депешу от морского министра — сделать съемку Курил и Шантарских островов. Уже закончив картирование Огненной Гряды, Головнин неожиданно был схвачен на Кунашире японцами.

И Федор Литке тоже не смог заняться таинственными островами. Вот почему скромный поручик (напомним: штурмана имели чины сухопутные!) Козьмин вошел в историю как первый морской картограф Шантар. Картографические работы велись не от хорошей жизни: требовалась замена никуда не годному Охотску — главному порту Российско-Американской компании...

В 1885 году по секретному предписанию был отправлен в Шантарское море клипер «Абрек». Это первый, говоря современным языком, пограничный корабль россиян в этом районе. Он собрал богатую жатву из множества браконьерских судов доброго десятка иноземных держав. Но и внес вклад в картирование островов. Чего стоила абрековцам бухта на острове Малый Шантар, где скопилось десятка два разноязычных шхун, а толковой карты этого места не оказалось! Чадящие на берегу жиротопни затрудняли морякам съемку побережья. Зато теперь на картах красуется бухта Абрек, в честь славного клипера. В эти же годы объявился здесь и Степан Осипович Макаров на своем «Витязе». Венчает историю картирования подполковник Корпуса флотских штурманов Борис Давыдов, возглавивший в начале века XX описные работы в Охотском море... История наша была бы неполной, если бы мы не упомянули достойных коммерсантов и вольных шкиперов. Скажу лишь об Отто Васильевиче Линдгольме. Выходец из Финляндии, он стал капитаном первого на Востоке отечественного китобойца, а позднее и основателем китобойной компании. В середине прошлого века, свидетельствует Линдгольм, лишь за два года иностранцы на 438 судах добыли 6654 кита. Ежегодная прибыль одних только американцев превышала десять миллионов долларов. Для сравнения: в лучшие годы русские китобои добывали за год всего пять-шесть китов. В районе промысла Линдгольм знал каждый мыс, и его карты Шантарского моря пользовались успехом у всех моряков. Позднее, бывший капитан основал во Владивостоке процветающую строительно-торговую фирму. Он становится тем, кого раньше с уважением называли благодетелем. Не зря моряки «Абрека» в его честь назвали самый бурный на Шантарах пролив. Впрочем, имя его можно найти на картах всех наших дальневосточных морей. Не грех напоследок сказать добрые слова о топографе Ваганове. Он сопровождал академика Миддендорфа в его вояже на Большой Шантар. Он же картировал сухопутный тракт от порта Аян до Якутска...

Следующие пять часов мы скачем по пружинящим кочкам марей, переходим ручьи, ворочаемся в хаосе павших деревьев. Едва хватает духу дождаться второго привала. Крепкий чай на притоке Средней и полная уверенность, что до устья совсем немного. Идем вдоль рёлки — берегового вала вдоль русла. Там березняк, и кажется, идти легче, не отрываясь от реки. Только потом мы поняли, что путь свой мы удлинили вдвое. Снятые мной с морской карты ниточки рек вливались в озеро, которого... не было и в помине. К ночи, когда ноги одеревенели после шестнадцати часов гонки, мы решили ночевать на речной косе. Последние силы ушли на костер. Надоедливый дождь не перестает. Ложе из тальника. Поворачиваюсь спиной к костру и никак не могу уснуть под беспокойный плеск рыбы, одолевающей перекаты. Утром еще три часа ходьбы по разлившейся пойме. Дождь уже нас не волнует: промокшие до нитки, мы парим. Наконец показалась гладь озера и огромная солдатская палатка. Четыре солдата-косаря угощают нас чаем...

Прапорщик Саша Сидоров лихо доставляет нас к «соседям» на другом конце озера, где за узкой косой глухо ворочается штормовое море. Выясняется, что на маяк мне не попасть — надо ждать погоду. Это дня три-четыре в лучшем случае. Володя ушел к связистам, чтоб наладить связь. Потом мы долго сидели в бане. Деревянные ноги постепенно обретали форму, и все зароки перехода («ни за что назад своим ходом: катер, вертолет буду ждать неделю») забылись сами собой. К тому же Володе на вахту.

Обратный путь, разобравшись в своих ошибках, мы проделали всего за тринадцать часов, сразу уклонившись от петлявшей в пойме реки. Лишь на перевале попали в дебри стланика. Пришлось завернуть на курум — каменистую осыпь — и по ней выбраться на вершину. Северные ветры и все невзгоды позади» Здесь сияло солнце. Я спрятал наконец компас. Внизу ясно виделись губа Якшина и домики станции, и синева Джугджура в неизмеримой дали.

— Ау, люди, — кричим мы с Володей, — где вы там?

Утром следующего дня появился долгожданный вертолет с тележкой для трактора. Мы не стали испытывать судьбу. Покидали резиновые останки «Охотска» в просторное чрево машины. Михайлина и Валя в нарядных платьях на фоне метеосооружений. Это последняя картинка из двери вертолета. Как-то сложится судьба девушек в этом нелепом для их возраста мире замкнутости, трудного быта и почти дармового труда? Счастья вам.

Василий Галенко, штурман дальнего плавания, наш спец. корр. / Фото Анатолия Акиньшина Николаевск-на-Амуре — Шантарские острова

 

Сороктатар и не только это

Этнографическая задача с вариантами ответов

Еще когда мы стояли в очереди на автобусной станции, мой спутник и проводник Адас Якубаускас заметил двух пожилых женщин человек за пять перед нами. День был августовский, прохладный и дождливый, очередь жалась под навес. Народ был обычный пригородный: женщины в надежных шерстяных кофтах домашней вязки, пожилые мужчины в фуражках с очень длинным матерчатым козырьком и выдвинутой вперед узкой тульей. Ездили в Вильнюс за покупками, а то продать чего на базаре. Людей помоложе — из тех, что работают в городе, — пока не было, рабочий день еще не кончился. Спутник мой высматривал знакомых.

— Смотрите, — шепнул он, — вот эти две — наши. Сядем в автобус, надо будет подойти поздороваться.

— Знакомые? — спросил я.

— Вроде бы знакомые, только не помню, как зовут. Наверное, меня узнают. Не так нас много, хоть в лицо друг друга, а знаем.

В автобус, однако, набилось порядочно народу, и пройти сразу вперед, где уселись женщины, не удалось. Но потом через несколько остановок стало свободнее, и Адас прошел к ним. Еще примерился, обернулся ко мне, показывая, что не ошибся — землячки, зашел чуть спереди и вежливо поклонился:

— Дзень добры, пани! Женщины вопросительно подняли головы и заулыбались:

— Ой, Адку! Сконд пшиехалесь? (Откуда приехал?)

Разговор шел на польском языке, том польском диалекте, которым говорят «тутэйшы» — «здешние» в Виленском крае. С соблюдением польских норм вежливости («Что пан сказал?», «Что пани хочет?»), но с оборотами, словами и произношением, то и дело пересекающими зыбкую границу с белорусским. Впрочем, беседе было не суждено разгореться: автобус остановился, и женщины поднялись. Адас сделал мне знак выходить: мы приехали.

Обе женщины были татарками. И татарином был мой спутник Адас Якубаускас, привезший меня сюда, в деревню Сороктатар.

Сороктатар. Именно так в одно слово и писалось это название издавна. И именно «сорок», а не «чтэрэдесци», как должно бы звучать это числительное по-польски: «Чтэрэдесци татарув».

Возникла деревня еще во времена Великого княжества Литовского, а государственным его языком был русский (точнее, белорусский, но в давние времена это не различалось). Даже когда началась полонизация княжества, традиционное название и написание сохранилось. Теперь, правда, официально деревня называется по-литовски: «Кятурясдяшимт тоторю», ибо с того времени, как край был в 1939 году воссоединен с Литвой, все топонимы перевели на литовский. Что касается названия деревни, то в разговоре оно осталось прежним. Зато автобусные кондуктора, строгие ревнители чистоты государственного языка, объявляют остановку в сугубо официальной форме. Говорят, этого требует от них администрация автобусного парка.

Впрочем, как ни скажи, на каком языке, а смысл остается прежним: в деревне издавна жили татары. Было их в начале сорок семей.

Я огляделся вокруг. Самые обычные деревянные и каменные дома. Растоптанная немощеная улица. Какое-то несомненно общественное здание на холме.

Здание оказалось — несмотря на отсутствие купола и минарета — мечетью. Мы сходили домой к кадзею, так называлось здешнее духовное лицо, его дома не было, но нам дали ключ: Адаса здесь знали. Я достал из кармана ермолочку, Адас покрыл голову носовым платком, мы разулись и вошли в обширный зал. В одной его стене проделано было отверстие: за стеной располагалось помещение для женщин.

Зал напоминал сельский клуб, но табличка с арабской вязью и стилизованным изображением мечети напоминала о назначении здания.

Смотреть было нечего, и мы направились к выходу. На двери белело объявление, бледно отпечатанное на машинке:

«Товарищи мусульмане парафии дер. Сороктатар, Немежа Тракай и Ряйжяй!»

Далее в нем предписывалось внести по сто рублей на ремонт мечети или письменно подтвердить отказ. Необычного в объявлении не было ничего — такие же висят теперь в храмах любых религий, разве что «парафия» — слово из польско-католического обихода, означающее «приход».

Из мечети мы пошли на старое кладбище, где сгрудились поставленные вертикально каменные плиты. Кладбище выглядело несомненно по-мусульмански, и на каждой плите светился золотом полумесяц и звезда. Надписи были на русском и на арабском, иногда — только на русском, реже — на польском.

Но имена! Вряд ли где найдешь еще мусульманский мазар с такими именами. Богданович Степан Иванович, мать — Фатима. Александрович, Барановский. Зофья Барановска з дому Шинкевич (урожденная Шинкевич). Редко-редко попадалось какое-нибудь мусульманское имя.

Адас, заметив, что я записываю имена, пояснил:

— У нас в деревне Ряйжяй имена литовские. Там под Алитусом поляков нет. Ну то есть, что значит литовские: здесь Богданович, а там Богданавичюс;

здесь Якубовский, а у нас — Якубаускас. А говорят у нас только по-литовски.

Кладбище было старым. На многих плитах встречались еще «и с точкой» и «яти».

Зато добротные дома в деревне ветхими не выглядели. Деревня с холмами и рощами, смотрелась очень приятно, и даже мелкий дождик не портил впечатления.

Чего-то, однако, не хватало этой деревне, чего-то, что трудно выразить словами, но чего обязательно ждешь, едва услышишь ее название... Посещенная нами мечеть ничего не добавляла.

Адас, кажется, уловил, чего мне не хватает:

— Смотрите! Вон татарская девушка идет.

От автобусной остановки шла, огибая холм, светловолосая девушка в джинсах.

— Как это вы на таком расстоянии определили?

Адас слегка смутился.

— Знаком просто, — он помахал рукой. —Ну, что вам еще показать? Глядите, татарская корова.

Я обернулся и увидел двух рыжих коров, обеих рыжих.

— Левая, левая.

— А с ней вы тоже знакомы?

— Нет, просто у нее глаза такие печальные...

Я перевел взгляд на правую корову — католическую. Она тоже жевала, глядя на мир не менее печально и равнодушно.

Краткая история вопроса

Тюрки-кочевники давно переселялись в Великое княжество Литовское, могущественное и обильное. Наверное, еще в XI—ХП веках уводили сюда свои роды люди, не поладившие со степными ханами. Но основная масса переселилась в XIV веке из Золотой Орды, из Ногайской, из самых различных племен: в те времена кочевники передвигались по всей обширной территории — от глубин Азии до степей Причерноморья и западнее. А влияние Литвы простиралось до Черного моря, и одно время ей платил дань и состоял в ее вассалах Крым. (Для справки: большая часть населения княжества состояла из славян, предков нынешних белоруссов и русских, и князья, скажем, Полоцкие и Черниговские входили в высшую аристократию Литвы. О национальном или религиозном угнетении там и речи не было, по крайней мере, до унии Литвы с Польшей и принятия князем Ягайло католичества.)

Беглецов принимали хорошо: степные наездники представляли собой солидную военную силу. Они присягали великому князю на верность. Их наделяли землей, они женились на небогатых местных шляхтянках и — что очень важно — имели право воспитывать детей в магометанской вере: Золотая Орда к этому времени приняла ислам. Ногайцы, астраханцы и крымцы — тоже. И хотя они принадлежали к разным племенам, всех их, по понятиям того времени, называли татарами.

Как правило, предводители отрядов переселенцев получали шляхетство, без одной, впрочем, очень важной (в польские времена) привилегии: избирать и быть избранным в шляхетский сейм.

Других тюрков — взятых в плен, в войнах с Литвой, — поселяли на татарских землях крепостными. Из них, однако, набирали войско в случае войны, и, отличившись в сражении, они тоже могли получить шляхетство. Вообще, по количеству дворян Польша с Литвой держали первое место в Европе, деля его с Испанией: один дворянин на шесть человек. Практически все военные относились к благородным. Но поскольку это не подкреплялось экономически, они в, общем-то, в большинстве были скорее свободными земледельцами. А воинами они, не утратив еще степных навыков, были превосходными. Не зря на памятнике в честь Грюнвальдской битвы одно из четырех изваяний воинов-победителей облачено в восточные доспехи и имеет раскосые глаза и хищные азиатские усы.

Язык потомки степняков утратили быстро, что и неудивительно: говорить ребенок учится у матери, матери же были местные.

После унии с Польшей положение татар в XV, XVI, особенно в XVIII веках — стало меняться иногда — в военную годину — улучшаясь, но чаще— ухудшаясь.

В католической державе исчезла веротерпимость бывших языческих литовских князей. Мусульманам запрещено было держать христианскую прислугу, владеть христианами-крепостными. Да и единоверца крепостного можно было иметь не более одного. Наверное, этим же объясняется полное отсутствие каменных мечетей — только деревянные. Во многих странах Европы существовала такая форма умаления неверных и еретиков.

Больше всего татар жило в Слониме, Докшицах, Узде, Сороктатар, Тракае, Немеже.

Найман-Абрагамовичи, Барановские, Якубовские, Лебедзи, Афендзиевичи. Не сразу узнаешь в этих именах названия кочевого племени найманов и турецкое «эффенди». Именно татары сохранили в своих записях — китабах и хикаятах средневековый белорусский язык. Православные в то время предпочитали русский («маскоуский»), а католики — польский; оба, конечно, в местном варианте. Татары же писали на родном языке.

Я видел эти хикаяты — арабская каллиграфия, разноцветные буквы. Мне прочитали одно поучение. Водя пальцем справа налево, знакомый востоковед произнес: «Кафирских звонау слухаць грэх; кафирскае убранье насиць грэх...»

Кочующий этноним

Имя мало какого народа пережило, наверное, такие приключения, как этноним «татары». За скудостью места ограничимся лишь самым кратким рассказом. Скорее всего первоначально это было имя одного из племен — монгольских или тюркских, но так уж получилось, что именно татарами западные соседи стали называть монголов. (Так нередко бывает в истории: весь народ называют именем наиболее известного его племени; так для латышей русские — «криеви» по племени кривичей, а для эстонцев — «вене» от венедов.) На Руси и на Литве грозную опасность, пришедшую с Востока, тоже стали звать татарами, хотя, кстати, предков нынешних казанских татар называли булгарами, а кочевых тюрков — половцами.

И когда говорят «татарское нашествие» и «татарское иго», имеют в виду монгольское нашествие и иго. Потом название перешло на многие народы Востока, в основном тюркоязычные. Татарами именовали и потомков булгар, и мишарей, и ногайцев, и балкарцев, и карачаевцев... Но не только. На Дальнем Востоке пролив назвали Татарским не потому, что на его берегах жил, скажем, смотритель маяка Губайдуллин, а потому что русские землепроходцы увидели там смуглых раскосых людей. Совершенно, кстати, непохожих на известных нам всем лиц с записью в паспорте «татарин».

Надо сказать, что казанские татары, например, отнюдь не монгольские пришельцы в своей стране, а коренной здешний народ, недолюбливали этот этноним по отношению к себе и долго боролись за имя «булгар». Но теперь, кажется, привыкли, и вот уже появилась Республика Татарстан. Жители Крыма тоже сами себя называли крымцами, различая южнобережных — ялы болу, горцев и степняков-ногаев. Но теперь тоже называют себя татарами. С добавлением: крымские.

Продолжать можно долго. Но не очень нужно, ибо смысл здесь не в этом. А в том, что когда люди применяют один этноним к разным, пусть и родственным народам, возникает непонимание того, что эти народы — разные.

Тогда и появляются наивные вопросы вроде того, что задал один весьма ответственный товарищ делегации крымских татар:

— Что вы так уцепились за этот Крым? Казани вам, что ли, мало? Есть же там республика...

Один мой хороший знакомый востоковед по имени Валиахмед, занявшись глубоко изучением тюркских народов, забрался в хакасскую глубинку. По-хакасски он с пятого на десятое понимал (тюркские языки все-таки сходны), да и по-русски договориться можно. И вот, зная, что хакасы называют себя «тедер», гордо объявил им, что и он тедер — татарин. Но старики, послушав его, засмеялись и поставили его на место:

— Какой ты татарин! Ты — мусульманин...

Я рассказал все это потому, что о татарах Литвы и Белоруссии знали за их пределами очень мало. Но потом появилась—сейчас мода на этнографию! — одна заметка, другая...

Опять кочующий этноним сыграл свою роль. И вот уже пылкий корреспондент казанского журнала «Идель» сообщает нам, что татарские села в Литве отличались от других селений опрятностью и архитектурой, а все местные татары мечтают изучить казанско-татарский язык. А автор дорогого журнала на глянцевой бумаге свел всех литовских татар вообще в одну деревню, но уж зато с такой архитектурой! Прямо маленький Самарканд...

В наше время вспыхнувшей и вдруг запылавшей этничности (если будет позволено мне такое выражение) чуть ли не все поголовно кинулись искать свои корни. И, как правило, их находят. А с ними вместе обиды далекого прошлого, часто мнимые или реальные, а иногда и вовсе придуманные претензии. Не в этом дело — но кто и когда смог бы их удовлетворить? При этом не многие себе представляют, что народы в истории меняются, имена их переходят на другие этносы, язык и раса совершенно разные вещи и не связаны между собой. Да перечислишь ли все, чего способен НЕ ЗНАТЬ человек, особенно увлеченный собственной генеалогией?

Я намеренно взял для своих суждений — и на большее я и не претендую — маленькую, совершенно, безобидную этническую группу, не угрожающую никому и ничему и ни на что существенное не претендующую. Четко выраженную и своеобразную. Но даже малое прикосновение к чужой этнической истории показывает, сколь сложна и неоднозначна она.

* * *

Любезная пани из Департамента по делам национальных меньшинств при Совете Министров Литвы была готова уделить столько времени, сколько мне нужно, и дать любую информацию. Да, департамент занимается духовным и культурным возрождением татарского меньшинства, поддерживает его. Выписали преподавателя крымско-татарского языка, народ его теперь вспомнит. Есть и другие мероприятия.

Мы договорились, что я снова позвоню, когда посмотрю, что возможно, сам.

Уроки языка

Алас Баранаускас — высокий и плечистый парень, очень интересующийся историей своих земляков. Он очень озабочен нынешним их положением, имея в виду состояние религии и знание обычаев. Тех, во всяком случае, которые хоть чем-то отличали их от католических соседей. Прежде, чем мы назначили время и место встречи, мне объяснили, как его узнать. Лицо, сказали мне, довольно восточное. Круглое.

Не знаю. Встреться мы просто на улицах литовской столицы, вряд ли я принял бы его за приезжего из южных или восточных краев. Ну, шевелюра чуть потемнее, чем у светловолосых в большинстве своем литовцев — так ведь и среди них брюнетов немало, а у него скорее каштановые волосы. Кудрявые, правда, но ведь кудрявость вовсе не признак монголоидности, даже наоборот. И глаза отнюдь не раскосые.

Но теперь, когда я знаю, что он татарин, мне уже кажется, что он не выделялся бы и на улицах Казани, Астрахани и даже Ташкента. Может быть, там бы с ним даже заговорили по-узбекски, чего никогда не делают с голубоглазыми блондинами, которых так много среди поволжских татар.

В общем, узнали мы с ним друг друга сразу и потом много часов провели вместе, гуляя, а потом провожая друг друга. Вопросов, естественно, больше было у меня, потому я сразу и взял нить разговора в свои руки. А меня больше всего интересовали занятия крымско-татарским языком, о преподавании которого столь прекрасные впечатления остались у любезной пани из департамента по делам. Я спросил:

— Почему именно крымско-татарский? Почему не казанско-татарский, не ногайский, не каракалпакский, в конце концов? Ведь среди ваших предков можно найти и тех, и других, и третьих?

Каракалпакский он отверг сразу. Хотя и зря, с моей точки зрения. А изучение крымско-татарского, оказалось, было традицией. Еще в царское время люди, желавшие получить исламское образование, ездили в Крым. Еще чаще, правда, в Турцию. Эти оба языка очень похожи. Но учителя турецкого найти труднее. Кроме того, как бы это сочеталось с татарским именем народа? И учительницу выписали из Узбекистана, где по несчастливой судьбе очутилась значительная часть крымских татар. Учительница, очень квалифицированная и трудолюбивая, сразу взялась задело. С учениками оказалось сложнее. На первое занятие пришло человек двадцать, интеллигенция в основном.

Ко второму, когда большая часть обучаемых с грустью убедилась, что разница между татарским и белорусским очень велика, пришло уже человек пять.

— А к третьему?

— Как, разве вы не знаете? Третьего не было. Учительницу в Вильнюсе не прописали, надежд на жилье никаких, а тут в Симферополе в пединституте открыли кафедру крымско-татарского языка, и ее пригласили туда. С гарантией жилья. Она запаковала чемоданы и уехала. Я ее понимаю. Жаль, конечно.

Реальность, увы, вступала в непримиримое противоречие с идиллией отчетов департамента.

— А как вы думаете, зачем вам крымско-татарский?

Алас ответил вопросом на вопрос:

— А вам не смешно, что мы не знаем родного языка?

Я парировал тоже вопросом:

— На каком языке вы говорите с вашей мамой?

— На литовском.

— А с сыном?

— Тоже на литовском.

— Так разве это не ваш родной язык?

— Родной, конечно. Но с тещей и бабушкой я говорю только по-польски.

Не решаюсь на обобщения, но мне кажется, что родной язык каждого человека — тот, на котором он думает, говорит с родителями и детьми. Народ, перешедший на другой язык — а это отнюдь не редкость в истории, — как правило, уже не отказывается от него. Ирландцы, к примеру, сколько ни старались заменить воспринятый большинством народа английский исконным гэльским, так и не смогли этого сделать. И это при том, что по-гэльски говорят в западных графствах и на островах. Ливанские христиане собирались отказаться от арабского и перейти на язык богослужения — арамейский. Не вышло. И не только потому, что эта идея бродила лишь в горячих головах местных интеллектуалов. Ну, скажите, разве крестьянин где-нибудь в горах Антиливана в один прекрасный день, выйдя из дому и услышав вопрос соседа на простом и понятном арабском языке, разве разведет руками: «Не понимаю, мол. Мой твой не понимай. Говори-ка на красивом исконном нашем арамейском, на котором священник в церкви так благозвучно молится».

Приводят, правда, в пример восстановление иврита в Израиле. Но там собрались люди со всех концов света, которым нужен был общий язык, а изучение иврита входило всегда в строгие правила еврейского религиозного воспитания. Но уж с давним соседом по местечку точно говорят не на столь библейски-звучном, зато более родном языке идиш.

А здесь — из Слонима, Докшиц, Сороктатар, Узды, Ряйжяй — соседи никуда и не и разъезжались.

Все эти соображения я изложил Аласу. Он в принципе согласился, но все же заметил, что татарский знать надо. Для самообразования и чтобы с татарскими татарами общаться, а также другими тюрками и единоверцами. С этим я спорить не мог.

Впрочем, мы и не спорили: каждому вольно было изложить свою точку зрения. Зашел разговор об именах.

— Чисто мусульманские имена здесь дают редко. Но бывает. А чаще имена такие же, как у всех, но у них есть мусульманский аналог, как у нас считают. Адам, например, это и у мусульман Адам. Йонас—это вроде Юнуса. Стяпас и Степан—это вроде Мустафы. Я вот Алас, это все равно что Александрас, ну, можно считать, что — Али.

— А вот вы в армии служили под Москвой. Люди слышали ваше имя—Алас Баранаускас, и для всех оно звучит как литовское...

— Для литовцев тоже. Вот Ридзванявичус — это они понимают, что татарское...

— ... звучит как литовское. А потом узнают, что вы по пятому пункту — татарин. Как они это воспринимали?

Алас засмеялся.

— Ну да. Объяснять пришлось. Мало ведь кто о нас знает. Отношения отличные были и с русскими, и с казанскими татарами, те очень даже интересовались, среди них много интеллигентных ребят.

Лицо его на мгновение омрачилось.

— Но вот среди узбеков такие были... Не мусульмане, а просто фанатики какие-то...

Меня осенила догадка. В конце концов сам служил и представляю себе все коллизии армейской жизни, регулярной в своем однообразии: подъем, занятия, наряд, кино в конце недели. Баня...

Я спросил как мог деликатнее:

— Алас, а вы обрезаны?

Он посмотрел на меня с неприязненным удивлением.

— Да вы что? От этого варварского обычая мы отказались уже лет сто назад!

Я понял, что ислам претерпел значительные изменения на землях бывшего Великого княжества Литовского...

Часовня на улице Орлаи

Должен сделать маленькое отступление, чтобы объяснить свою позицию. Различные соображения, приводимые мною, выражают только мои мысли и ни коим образом не являются истиной в последней инстанции. Может быть — более того, есть совершенно иной взгляд на проблему малых этнических групп. Вопрос того, кем люди себя считают, зависит только от них и есть часть их этнического самосознания. Но, в конце концов, если задача (в том числе этнографическая) имеет варианты ответов, я тоже имею право на свой вариант.

Не такая уж редкость в этнографии — когда группы того или иного народа, которые происхождением связаны с совершенно другим народом, помнят об этом, сохраняют некоторые особенности в быту или религии, именах или способе жизни. И зачастую возникает вопрос: кто же они? Сейчас и здесь.

Размышления об этом напомнили мне другую встречу в месте, далеком от Литвы, с людьми, древняя история которых, однако, пересекалась с татарами, Польшей, Литвой.

Дело было в Будапеште.

Мне много раз приходилось бывать там, и я уже было считал, что хорошо знаю город, хотя и понимал, что иноземцу свойственно принимать многократные хождения по одним и тем же местам за знание города. Всегда, естественно, оставались уголки, случайное открытие которых доставляло огромное удовольствие. В плоском Пеште таких уголков оказывалось меньше, зато холмистая Буда с узкими и крутыми улочками все время преподносила что-то неожиданное.

Той осенью меня пригласили прочитать несколько лекций об угро-финских народах СССР на курсах синхронных переводчиков при университете имени Этвеша Лоранда. Курсы помещались в Буде, к месту занятий меня подвозил знакомый преподаватель, но он оставался на работе, и после лекций я возвращался, не торопясь, пешком, каждый раз стараясь выбирать новый маршрут. Как-то завернув на соседнюю улицу Орлаи, я обратил внимание на странный дугообразный портал из желто-розового песчаника у дома в глубине двора за оградой. Рядом сверкала стеклом модернистская постройка и над ней — крест. Подойдя к ограде поближе, я с удивлением увидел, что по дуге портала вырезаны армянские буквы. Прочитать я их не мог, но и сомнений не оставалось: буквы были действительно армянские. А у калитки прикреплена была медная табличка, гласившая, что здесь, на улице Орлаи, 17, находится армянская часовня. Я нажал кнопку звонка.

Через пару минут появилась немолодая женщина в рабочем халатике и вопросительно взглянула на меня.

— Барэв дзеес, — поздоровался я, исчерпав запас своих армянских слов ровно на одну треть.

— Не понимаю, — отвечала женщина,— сейчас нет никого, приходите в субботу к пяти или в воскресенье с утра. Будет служба.

Занятно, что никто из моих венгерских знакомых ничего не знал об армянской часовне. А между тем, я не раз до этого слышал о живущих в Венгрии армянах, при этом не как о чем-то экзотическом, а как о вполне обычном. Даже кто-то раз рассказывал, что дома у них хорошо готовят баранину (венгры в ней не мастера), так как его теща — армянка из Трансильвании, зовут ее Терезия Вода. Более того, идя как-то в гости в дом в центре города, я обратил внимание на то, что этажом ниже проживал инженер Валер Онесян. Но узнать о нем чего-то большего не смог: мой хозяин с ним был не знаком, а зайти к незнакомому человеку в Европе было как-то не по-европейски.

Я пришел в часовню до начала службы, но прихожан собралось уже немало, и они стройно пели по-венгерски. Вместе со мной вошли люди, в которых я бы смог признать армян, лишь встретив их в армянской церкви. По большей части это были люди интеллигентного вида с умеренно темными волосами. Один, правда, напомнил мне знакомого ведущего инженера из московского проектного института: немолодой, чуть носатый человек в очках. И тут же я услышал, как его представляют: доктор Сабо Иштван.

Зазвенел колокольчик. Из противоположной входу двери пошли духовные особы католического вида, и впереди — старец в тиаре, а за ним — шесть молодых людей в красивых облачениях, жгучие брюнеты, как один. Таких жгучих среди прихожан не было, а женщины просто выделялись светлокожестью и светловолосостью. Лишь моя соседка по скамье сильно напоминала знакомую мне московскую специалистку по Кавказу по имени Ирина Анастасовна.

Священники начали что-то читать по-армянски. Зал благоговейно внимал. Я огляделся. Икон в церкви не было, только фрески с армянскими надписями и мраморные статуи святых. Старец в тиаре кончил читать, и по-венгерски заговорил плотный чернобородый мужчина в желтом одеянии.

— В трудные для нашей страны дни, — говорил он,— я не размахиваю бывшим партийным знаменем, но нельзя же все, что было сделано, видеть только .в черном цвете. Нужно укрепиться духом, не терять надежды и не забывать о Боге.

Соседка, видя, что я новичок, шепнула мне, что брюнеты — юноши и епископ в тиаре — из Вены, братья-пиаристы. (Значит, подумал я, это армяне-католики.) С тех пор, как умер здешний настоятель доктор Кадар («Не родственник, не родственник»), они приезжают раз в месяц из армянского монастыря в Вене. Но тут вновь заговорил—по-армянски — венский епископ. В одной руке он держал крест, а в другой — посох с заверченным спиралью навершием. Народ почтительно внимал, явно ничего не понимая; так в костелах слушают меднозвучную латынь. И без паузы он перешел на венгерский.

С удивлением я спросил соседку:

— И он мадьяр?

— Мадьяр! — отвечала она с восторгом.

И это следовало понимать: венский армянский католический аббат, естественно, венгр, в смысле армянин отсюда.

Епископ призывал любить Родину-мать Венгрию и предложил до заключительной молитвы спеть национальный гимн «Бог мадьяру помоги». Все воодушевленно спели, а потом хором прочитали «Атянк аки аз еген водь...» — «Отче наш».

Потом один мужчина прямо со своего места призвал прихожан ходить в свою церковь, а не в латинскую.

— Нас мало, — говорил он, — сегодня собрались из-за венского епископа, а надо помнить свою веру всегда.

Позже, когда я стоял уже во дворе, наблюдая за людьми, со мной попрощалась «Ирина Анастасовна». Она оказалась вообще не армянкой, просто ей сюда ходить ближе. И ей очень нравятся армяне: все очень приличные культурные люди и друг другу помогают.

Народ во дворе, разбившись на группки, обсуждал обычные дела людей знакомых, но редко видящихся. Довольно часто среди венгерской речи порхало слово «Карабах». Эта проблема, похоже, волновала общину, даже во время пения гимна «Бог Мадьяру помоги»...

Подошел мужчина, призывавший не забывать свою веру. Приходской активист, он быстро вычислил во мне чужого и интересующегося. Мы познакомились. Звали его Имре Пеняжко. Мы, говорил он, не различаем: католик или григорианин, мы говорим — «армянин».

В Будапеште есть армяне с армянскими именами и владеющие языком. Сам, правда, он их не знает. Но об этом рассказывал ему ксендз здешней церкви отец Лисинский. Он тоже, кажется, армянин; во всяком случае прекрасно говорит по-армянски, по-польски и, естественно, по-венгерски: отец Лисинский — очень интеллигентный человек.

Мы долго говорили с ним во дворе, а рядом с нами у ворот две пожилые женщины и мужчина долго не могли проститься. Их жесты, манера одеваться, смеяться, вдруг натолкнули меня на мысль, что где бы я их ни встретил, хоть в Анадыре, я безошибочно определил бы их как венгров. И не ошибся бы.

Пеняжко Имре проводил меня до трамвая. Он поинтересовался: не был ли я в Карабахе. Как там? Я сказал ему, что по-армянски Карабах будет Арцах. Он повторил это слово несколько раз и попросил записать его латинскими буквами.

* * *

Имре Пеняжко не знал точно, откуда их предки пришли в Венгрию, но предполагал, что из Турции. Впрочем, наверное, не все. Большое количество славянских фамилий — Пеняжко, Гужик, Плужик, Лисинский — показывает, что существенную часть своей истории они провели в славянских странах. Скорее всего в Польше.

Потом уже, порывшись в литературе, я пришел к выводу, что так и есть. Но что еще интереснее, большая часть их предков говорила ко времени прихода в Польшу и тогдашнюю Литву на том же языке, что и предки Адаса Якубаускаса и Аласа Баранаускаса на тюркском.

В XIV веке множество армян из Крыма переселилось в Польшу. Здесь они долго сохраняли тюркский язык — куда дольше, чем татары, но впоследствии, когда их церковь вступила в унию с римско-католической, совершенно ополячились: и в языке, и в именах. После раздела Польши часть ее вошла в состав Австро-Венгрии, и пути этой части армянского народа пролегли дальше на запад, по всей огромной империи.

Варианты ответа

Я написал «часть армянского народа», но разве нельзя было сказать «часть венгерского народа»? Наверное, можно; венгерский ведь народ слился из самых разных этнических ручьев: угро-финны и славяне, немцы и половцы, осетины и армяне. Этот последний ручеек совсем маленький, но и по сей день сохраняет свою окраску.

А татары Польши, Литвы, Белоруссии? Часть какого народа — каких народов — они?

Я озаглавил мои размышления «этнографическая задача с вариантами ответов».

У меня нет ответов: речь идет о слишком тонкой материи. Любые ответы на любую этнографическую задачу есть только у тех людей, перед которыми эта задача поставлена.

Как ни мала была бы их численность.

Лев Минц

 

Дональд Уэстлейк. Приключение — что надо!

Продолжение. Начало см. в № 5 , 6 / 91.

Лемюэль смотрел, как один из торговцев наркотиками покидает ресторан. Второй остался на месте. «Это хитрость, — подумал он.— Теперь один у меня в тылу...»

Официантка принесла Уитчеру «гибсон» и посмотрела на пустой стул.

— Ваш друг вернется?

— Не думаю.

«Нельзя мне возвращаться в номер,— думал Лемюэль.— По крайней мере, в одиночку. Надо сказать, что у меня барахлит кондиционер, и потребовать, чтобы коридорный пошел со мной. Если там никого нет, запрусь до утра и не высуну носа из комнаты, пока Гэлуэй не приедет за мной. А вообще я зря с ним связался».

Уитчер следил за шагавшим мимо Лемюэлем. Он заметил угрюмо стиснутые челюсти гангстера. «Скорее всего, он что-то заподозрил, — отметил он. — Вероятно, и на другой стул пересел, давая тем самым понять им, чтобы они не лезли в его дела. Разумеется, они и не полезут. А завтра сядут в самолет и улетят отсюда».

Покидая зал, Лемюэль чувствовал спиной жгучий взгляд гангстера.

Валери заказала на десерт тропические фрукты...

Уитчер знал, что Фелдспэн уже отрубился наверху, и неторопливо потягивал «гибсон». Наконец он попросил счет, расплатился и ушел.

— Благодарю вас, — сказала Валери официантке. — Обед был превосходный.

Восход солнца

Солнце поднялось. Иносент Сент-Майкл вышел из дома. Дом стоял на полпути между Бельмопаном на западе и Белиз-Сити на востоке. Сегодня утром Иносент свернул на восток.

По дороге он в третий раз прослушал запись, особенно ту ее часть, где Кэрби говорил, что купил землю, чтобы вложить деньги. «Тут очень хорошо пасти скот, как видите», — это было дословным повторением того, что сказал Сент-Майкл, когда продавал Кэрби участок. А какой еще землей владел Кэрби? Никакой. Значит, об этом наделе и идет речь.

Однако, с другой стороны, это невозможно. Иносент прекрасно знал, что там есть, а чего нет. И уж храма майя там точно не было. Да и такого места, как Лава Шкир Ит, тоже нет. Иносент мог порасспрашивать через друзей у горных индейцев, но они почти наверняка не найдут ничего подобного. Просто Кэрби придумал какое-то экзотическое название, свое собственное Эльдорадо.

Итак, Кэрби нашел сохранившийся храм на купленном у Иносента участке, хотя бывший хозяин изучил этот участок до последнего дюйма. Это — первое предположение.

Второе заключалось в том, что Кэрби, сев где-то в джунглях, чтобы забрать груз марихуаны, отыскал доселе неизвестный храм и солгал своим покупателям, выдав чужую землю за свою.

Было и третье предположение: Кэрби и те двое вели какую-то хитрую игру, и целью этой игры, вероятно, был он, Иносент. Или кто другой. В таком случае они просто бродили где-нибудь в кустах и читали по писаному. Иными словами, никакого храма не было. Это, кстати, и объясняет причины появления записи.

Из всех этих трех предположений наиболее вероятным казалось второе, хотя и третье вполне соответствовало характеру и натуре Кэрби. Что касается первого предположения, то в него Иносент просто не верил. Но если оно и есть истина, то возникает новая сложность — Валери Грин. Допустим, просто допустим, что Иносент Сент-Майкл когда-то, сам того не ведая, владел храмом майя. Допустим далее, что Иносент в неведении продал участок Кэрби Гэлуэю, который сумел разглядеть то, чего не заметил сам Иносент. Тогда Кэрби, разумеется, вел там предварительные раскопки, коль скоро стела с ягуаром и тесаные камни валялись на виду. Если верить этой проклятой записи.

И тогда Валери, девушка, несомненно честная, квалифицированный археолог (и красотка, хотя это уже другая история), отправится сегодня на этот надел и обязательно увидит храм майя. Это подтвердит ее теорию. Что ж, большая радость для нее. Но тогда о храме станет известно всем! Кэрби больше не сможет грабить его, но и он, Иносент, лишится возможности запустить лапу в этот пирог. Конечно, он еще может успеть сорвать ее поездку, но это осложнит дело впоследствии, если вся история выплывет на свет. Кроме того, Валери — девушка упрямая и сможет добраться до участка без его помощи.

Нет, эту задачку можно решить иначе... Вот почему Иносент выехал нынче утром в Белиз. Первым делом он заглянет в контору своего приятеля, адвоката и бывшего напарника, Сиднея Болфрейджа. Там они наметят возможные шаги с целью доказать юридическую ущербность купчей грамоты. Для законника с мозгами и опытом Сиднея это не составит труда. Пока же никаких официальных мер принимать не надо, но первые ходы будут сделаны, так что если там и вправду есть храм, Иносент притворится, что хочет исправить юридическую ошибку в интересах закона. И начинает это дело, все еще считая, что участок не имеет никакой ценности. До того, как ему стало известно о храме.

Потому первая остановка — в конторе. Первая, но не единственная, поскольку существование пленки создает еще одну сложность, и сложность эта заключается в том, что существует эта пленка. И неважно, кто эти двое с какой целью они сделали запись. Их надо как-то обезвредить.

Иносент оказался в трудном положении и улыбнулся, поняв это. Теперь он вынужден защищать Кэрби Гэлуэя, чтобы иметь возможность хоть как-то владеть обстановкой и выяснить, что же именно творится вокруг.

Легкие деньги — неправедные деньги

В Джорджвиле, в 15 милях к западу от Бельмопана и в 12 милях к востоку от гватемальской границы, Западное шоссе пересекают две узкие дороги. Та, что тянется к югу, поднимается в горы Майя, к плоскогорью Вака, мимо Сант-Антонио, водопадов Потаенной долины, маленького аэродрома и лесного приюта в Огастине. Заканчивается она в Миллионарио. Отсюда до Западного шоссе 19 миль по прямой и 40 миль по дороге.

Но Вернону и не было нужды доезжать до конца. В нескольких милях южнее Огастина он свернул на проселочную дорогу, которой пользовались лесорубы, и остановил свою чахоточную «хонду» на полянке.

Выезжая из Бельмопана, Верной был одет так, словно собирался на службу. Теперь он переоделся, натянув мешковатые армейские штаны, высокие сапоги, серо-зеленую ветровку и пилотку защитной окраски, купленные в лавке Белиз-Сити.

Заперев «хонду», он двинулся по пропитанной влагой тропе. Иногда он натыкался на недавние вырубки, а дважды слышал людей: сначала—зуд бензопилы, потом — смех. Когда донесся этот смех, Верной застыл: единственная опасность здесь — нарваться на британский патруль, охранявший 150 километров границы. Патрульную службу в горах и джунглях несли в основном подразделения гуркских стрелков, малорослых и крепких непальских горцев, слывших беспощадными храбрецами:

Примерно через полчаса он пересек воображаемую линию и покинул Белиз. Еще через двадцать минут он вышел на проселочную дорогу недалеко от гватемальского городка Альта-Грациа. Справа от себя он увидел стоящий «даймлер» и долговязого крепкого мужчину в форме высшего армейского офицера. Офицер обернулся и посмотрел на Вернона сквозь очень темные очки.

Верной заметил, что в машине сидят солдат-водитель и женщина с копной черных волос. Но они в счет не шли: его интересовал только полковник Марио Неттисто Вахиньо, заместитель министра обороны в предпоследнем гватемальском правительстве. Политическому процессу в Гватемале присуще чередование подтасованных выборов и военных переворотов, оплаченных Штатами, однако независимо от пути к вершинам власти туда всегда всходит вояка, непременно генерал и обычно бывший министр обороны. У полковника Вахиньо были шансы стать министром обороны (и генералом) в каком-нибудь правительстве, если его ненароком не убьют.

— Опаздываешь, — сказал полковник.

— Кажется, я слышал патруль.

Вахиньо поморщился и невольно взглянул на восток, в сторону отторгнутой провинции. В той стороне Вахиньо видел мысленным взором британские силы по поддержанию мира, патрули гуркских стрелков и реактивные «харриеры». Все это заставляло его вспомнить Фолклендские острова. Неудивительно, что полковник поморщился. А уж как ему хотелось распространить на Белиз гватемальскую культуру и демократию!

Вахиньо встряхнул головой и повернулся к Вернону.

— Ты мне что-нибудь привез?

— Да. — Верной достал из глубокого брючного кармана карту и развернул ее. — Лагеря отмечены красными кружочками.

— Хм... — Вахиньо понес карту к машине, разложил ее на крышке багажника и принялся изучать, поджав губы.

Верной заметил, что женщина на заднем сиденье наблюдает за ним.

— Тут все новые поселения? — Вахиньо постучал костяшками пальцев по карте.

— За последние полгода. То, что вы просили. Полковник вновь хмыкнул. Его мысли медленно бродили по какому-то сложному лабиринту. Верной не отважился спросить, что у Вахиньо на уме.

Сегодня Верной привез крупномасштабную карту района Кайо, граничившего с Гватемалой. В последние годы беженцы из центральноамериканской мясорубки, в особенности из Гватемалы и Сальвадора, тысячами пробирались в Белиз, где им бесплатно предоставляли землю, и создавали мелкие общины, в основном, на юге страны. Этой стороной иммиграционного процесса занималось министерство Сент-Майкл а, так что Вернону не составляло труда собирать данные о вновь прибывших.

— Очень хорошо, — сказал полковник, но как-то вяло, будто кашлянул. — А снимки?

— О да, разумеется, — Верной достал катушку цветной пленки и вложил ее в протянутую руку Вахиньо. Он не знал, да и знать не хотел, зачем полковнику нужны снимки гуркских стрелков с мельчайшими деталями обмундирования. Хватит с него и того, что платят хорошо. А стрелков он снимал с их радостного согласия, прикинувшись туристом.

Подобно большинству жителей Белиза, Верной понимал, что претензии Гватемалы — просто бред, но он также и знал, что человеку несведущему его действия, возможно, покажутся государственной изменой. Ну что ж...

— Подожди здесь, — сказал полковник и вернулся к машине. Потом открылась передняя дверца, и появился безликий шофер с белым конвертом в руке. Передав его Вернону, водитель вернулся и опять сел за руль. «Даймлер» развернулся задним ходом и уехал, а Верной отправился в долгий обратный путь. Солнце стояло высоко, было жарко. Запахи джунглей стали острее. Деньги оттягивали карман.

Кривые дорожки

Остановившись во дворе отеля «Форт-Джордж», Кэрби вылез из пикапа и посмотрел на «лендровер» персикового цвета с правительственным номером, который затормозил перед входом. Его водитель, тощий негр, выскочил из кабины и торопливо вошел в гостиницу. Мгновение спустя Кэрби последовал за ним и очутился в полумраке прохладного вестибюля, где тощий негр беседовал с портье.

Кэрби позвонил Лемюэлю и после долгого ожидания услышал в трубке его приглушенный подозрительный голос.

— Да?— испуганно произнес Лемюэль. Кэрби привык к покупателям, которые трусят.

— Это Гэлуэй, — успокоил его Кэрби.

— Гэлуэй!— Лемюэль как-то ухитрялся говорить и с облегчением, и со злостью.— Где вы?

— Внизу. Мне только надо отвезти этих... этих людей... ну, вы знаете...

— Да уж как не знать!

— В аэропорт. Тогда и освобожусь.

— Хорошо!

— Вы можете, если хотите, подождать в номере...

— Подожду, не беспокойтесь!

Кэрби был приятно удивлен тем, как сработала его уловка:

— Я позвоню вам, как только вернусь. Мы пообедаем и отправимся на участок.

Кэрби повесил трубку и уже хотел звонить Уитчеру с Фелдспэном, когда заметил краем глаза хорошенькую женщину. Она прошла мимо, торопливо догоняя тощего негра. Кэрби успел заметить, что одета она по-походному, несла серый чемоданчик и тяжелую полотняную сумку. Когда девушка ушла, Кэрби набрал номер.

— Алан Уитчер слушает.

— Кэрби Гэлуэй говорит.

— О, прекрасно! Мы уже собрались и спускаемся. Джерри вот спрашивает, нет ли там поблизости вашего дружка?

Кэрби улыбнулся:

— Нет. Он поехал за город. Говорит, там один парень обманывает его. Так он прихватил двух местных ребят и отправился с утра пораньше.

— О-о-о... Значит, его в вестибюле нет?

— Вы в полной безопасности,— заверил его Кэрби.

— Я так и скажу Джерри,— произнес Уитчер таким тоном, словно струсил один Фелдспэн.

Кэрби помог коридорному уложить вещи в кузов пикапа, Уитчер и Фелдспэн тем временем выписались. Когда они вышли на улицу, на обоих были большие темные очки.

Недалеко от аэропорта Кэрби протянул Уитчеру лист бумаги.

— Место встречи,— пояснил он.

Уитчер прочел: «Трамп-Глэд, Флорида, шоссе 216; 8,4 мили от кинотеатра. У знака «Потчо-12» — поворот влево на проселок. 15,2 мили до красной ленточки на колючей проволоке».

— Вы будете там?

— Возьмите напрокат машину, такси не надо. И приезжайте вдвоем, иначе...

— Понятно, — ответил Уитчер. Фелдспэн слабо застонал.

— Как только будет товар, дам вам телеграмму в Нью-Йорк, назову день и время.

— Меня сейчас вырвет, — заявил Фелдспэн.

Кэрби съехал на левую обочину и остановился рядом с тихой рекой Белиз.

— Лучше здесь, чем в самолете,— пояснил он.

Пока Уитчер водил Фелдспэна к реке, Кэрби насвистывал и любовался прекрасным днем. Вдруг послышался гудок автомобиля. Кэрби обернулся и увидел зеленый «форд» Иносента Сент-Майкла. Тот помахал ему рукой, и Кэрби с улыбкой помахал в ответ. Да, Иносент — большой любитель прогулок в аэропорт.

До аэропорта добрались без приключений. Там Уитчер расстегнул сумку и достал два плейера.

— Возьми, Джерри, — сказал он, протягивая один Фелдспэну. — С ним веселее.

Фелдспэн с отвращением посмотрел на аппаратуру, потом, казалось, что-то вспомнил.

— Да, — сказал он и надел наушники.

Кэрби улыбнулся. Значит, парни вывозят что-то из Белиза в своих плейерах и не хотят, чтобы свой парень Кэрби знал об этом.

Уитчер поднял руку:

— Надеемся вскоре получить весточку.

— Через две-три недели,— пообещал Кэрби.

— Пошли, Джерри,— Уитчер поднял сумку.

Кэрби смотрел, как они шагают к терминалу.

Сент-Майкл стоял в тенечке и обрабатывал золотой зубочисткой свои челюсти. Он тоже наблюдал за Уитчером и Фелдспэном, и в глазах его сквозило большое любопытство. Возможно, он даже чуть улыбался.

— Х-м-м...— задумчиво произнес Кэрби.

«Все напрасно, все зазря!»

Как и предупреждал Кэрби, здоровенный зловещего вида таможенник долго копался в багаже. Плейеры так же оказались на конторке. Таможенник проявил прямо-таки нездоровый интерес к содержимому сумок американцев, хмыча и фыркая, словно зверь в зоопарке.

— Что это такое? — спросил он, взяв двумя пальцами какую-то штуковину из багажа Джерри.

— Это — ароматическая салфетка для уничтожения запахов.

— Может, наркотик?— таможенник шумно потянул носом.

— Ничего подобного! Там розовая пыльца, лаванда...

— Паспорта!— вдруг пролаял чей-то хриплый голос.

Джерри и Алан обернулись и с удивлением увидели маленькую нетерпеливую женщину с протянутой рукой. Алан быстро достал свой паспорт, а Джерри принялся хлопать себя по карманам, как полицейский, обыскивающий подозреваемого. Он не помнил, куда дел паспорт, и не думал, что тот понадобится ему в такой дыре.

Женщина в непритворном нетерпении щелкнула пальцами. С третьей попытки Джерри отыскал паспорт.

— Билеты!— потребовала женщина.

Алан протянул билеты.

Едва взглянув на них, женщина сказала:

— Не на тот рейс.

— Что?— Джерри подумал, что сейчас рухнет замертво. Но Алан, очевидно, был настроен иначе.

— Билеты на тот самый рейс!— в свою очередь рявкнул он.

Джерри тихо застонал. Пассажиры за спиной стали нервничать. Стоявший в сторонке здоровяк с золотой зубочисткой, казалось, наслаждался спектаклем.

Но представление уже кончилось. Решительно кивнув головой, женщина вручила Алану паспорта и билеты и сказала:

— Ладно, идите. Да поторопитесь, самолет ждет.

Таможенник перестал копаться в пожитках и отправил багаж на транспортер. Плейеры все это время дожидались на конторке.

Алан и Джерри торопливо вышли на улицу, под слепящее солнце. Джерри никак не мог нацепить наушники плейера. Это удалось ему только на трапе. Стюардесса показала приятелям их места. Шедший впереди Алан тоже надел наушники. Вдруг он встал как вкопанный и обернулся. Глаза его вылезли из орбит, челюсти отвисли. Проход был забит пассажирами, стюардесса уже закрывала двери. Слишком поздно. А в наушниках завывал Мик Джэггер: «Все напрасно, все зазря!»

Затерянный город

— Карта—это не реальная местность, — сказал тощий негр.— Между местностью и ее описанием всегда есть разница.

— И все равно, — ответила Валери, трясясь на ухабах и держась за что попало,— тут надо было свернуть влево.

— На вашей карте не показан оползень, который уничтожил часть дороги после наводнения в прошлом году. Наводнение на карту не занесешь.

Валери было нелегко общаться с этим шофером. Он имел собственное мнение по всем вопросам, и мысли Валери его совершенно не интересовали. С самого начала он плевал на планы, карты и указания своей пассажирки. Он даже не назвал своего имени, не помог с вещами, и она была вынуждена бежать за ним к машине на глазах у того парня в телефонной будке.

Трясясь на ухабах, Валери думала, что напрасно уехала из южного Иллинойса, и сокрушалась по поводу несбывшихся надежд. Слишком велика оказалась разница между реальным миром и ее представлением о нем. Вчерашняя встреча с Сент-Майклом была почти лишена романтики. Она представлялась едва ли не комичной. А этот шофер? Бр-р-р!

Теперь она связывала все свои надежды с затерянным городом майя. Он просто должен быть там, где указали компьютеры, что бы там ни болтал Верной. А когда она откроет его, вся ее жизнь пойдет по-другому. Она сама возглавит экспедицию, расчистит тысячелетние джунгли, и башни древнего города вновь вознесутся ввысь.

Валери подняла голову и увидела в этой выси бело-голубой самолетик, летевший, казалось, ненамного быстрее, рем ехал «лендровер». Вероятно, он летел вдоль дороги, потому что в джунглях не так уж много ориентиров. «Вот где романтика, — с завистью подумала Валери. — Эх, плыть бы над джунглями в солнечном свете».

Снова вместе

Лемюэль нашел свисток.

— Ну вот, это уже кое-что! — воскликнул он. Кэрби находка порадовала не меньше, чем Лемюэля. Он никогда не подталкивал и не наводил своих покупателей, позволяя им самим расхаживать по участку. Однако только половина из них отыскала свисток. Жаль: вещица красивая. Примерно восьми дюймов в длину, из резного известняка, обработанного каменными орудиями, свисток представлял собой фигурку жреца в уборе из перьев, в мантии, с распростертыми руками. В голове было проделано отверстие, доходившее до края мантии. Лемюэль дунул в него, но свиста не последовало.

— Нет, — сказал он. — Слишком старая вещь.

— Для чего — старая?— простодушно осведомился Кэрби, щеголяя невежеством.

— Это — свисток,— пояснил Лемюэль. После отъезда страшных торговцев наркотиками он стал другим человеком. Лемюэль вновь превратился в специалиста и позволил себе легкое недоверие, когда Кэрби вел его по краю своей сказочной страны.

— Хм, — произнес он, заметив обтесанный камень. — Странно, что он валяется тут, на виду.

— Я нашел его выше по склону, — пояснил Кэрби. — Я копался тут и там, бурил скважины под дренажную систему и наткнулся на эту штуку.

— Хм,— повторил Лемюэль, а когда Кэрби показал ему контуры храмовой лестницы на фоне неба, нетерпеливо проговорил: — Возможно, возможно... Или это — природное образование, или что-то тут есть.

Однако весь его скептицизм улетучился, когда, шаря ногой по склону холма в поисках «покупки», он наткнулся на свисток. Даже пытался подуть. Он понимал, что это настоящая вещь.

Настоящая, верно. Но не очень ценная. В лавках древностей открыто продавались сотни, если не тысячи, таких свистков, и в большинстве своем они шли долларов по двести. Тот, который Лемюэль держал в руках, был совсем недавно куплен за сто шестьдесят.

Но дело было не в цене. Эта мелкая вещица — подлинник, к этому отверстию прикасались уста жрецов, руки древних майя держали этот свисток.

— Позднеклассический период, — сказал Лемюэль. — Наверное, 90-й год нашей эры или раньше.

— Вам виднее, — согласился Кэрби.

— Такие штуки использовались в религиозных обрядах. А это еще что такое?

Кэрби обернулся. Неподалеку от самолета вырос столб бурой пыли. К холму приближалась машина.

— Погодите-ка, — сказал Кэрби. Лемюэль опять разнервничался, отступил на шаг. Глаза его за круглыми очками тоже округлились. Он смотрел то на Кэрби, то на приближающийся автомобиль и бормотал:

— Что это? Что здесь происходит?

— Не знаю, — ответил Кэрби. — Сейчас выясню.

В гости в такую даль никто не ездит. Машина тем временем чуть замедлила ход возле самолета, потом увеличила скорость и, трясясь на сухой земле, направилась в объезд холма к более пологому склону, которым пользовались сам Кэрби и индейцы, но который никогда не показывали покупателям.

— Ждите тут,— велел Кэрби Лемюэлю. — В конце концов, это моя земля, черт возьми.

Ему страшно не хотелось спускаться легкой тропой на виду у покупателя, но выбора не было. Бегом спустившись с холма, он вновь увидел машину. Разрази его гром, если это не тот самый «лендровер»! Или точно такой же?

— Проклятье! Вот проклятье!— бормотал Кэрби, несясь вперед с мачете в руках. — Не иначе, как это козни Сент-Майкла.

И вот «лендровер» прямо перед ним. Кэрби выскочил на ровное место и заорал, потрясая мачете:

— Стой! Стой!

Машина заложила вираж. В ней сидели двое — чернокожий шофер и белая женщина. Именно их он видел сегодня в гостинице. Шофер сидел с непроницаемым видом, а женщина в темных очках уставилась на него.

— Кто вы такой? — закричала она.

— Кто я такой? Мадам, какого черта...

— Здесь находится храм! — на удивление истошно завопила женщина. Кэрби разинул рот, когда она выскочила из машины, потрясая какой-то картой.

— Он здесь! Он должен быть здесь! Все рассчитано! Мне остается только... — женщина обежала вокруг Кэрби и ринулась к холму.

— Стойте! Стойте! Это нарушение границ частных владений!

— У меня полномочия от правительства Белиза! — выкрикнув это, женщина стала еще выше своих шести футов, а глаза ее сверкнули.

Иносент. Тут не обошлось без Иносента. Что ему надо, будь он неладен!

— Вот он!— возопила женщина.

О, боже! Кэрби неохотно обернулся и тоже увидел верхушку храма. Ступени, стела, ровная площадка—все при нем. Казалось, он смотрит на картину в учебнике.

— О, нет... — пробормотал он.

— Храм!— выдохнула эта женщина, и тут появился Лемюэль со свистком в руках.

Дело дрянь. Кэрби обогнал женщину, чтобы заслонить собой эту картину. Хоть бы у Лемюэля достало ума исчезнуть!

— Немедленно прекратите! Тут моя земля, частная собственность, и вы не имеете...

— А я вас знаю,— сказала женщина вдруг, и он тотчас же узнал ее.

«Не может быть, — подумал Кэрби. — Это — несправедливо! Это ни в какие ворота не лезет! Неужели эта зануда опять испортит нам с Лемюэлем все дело?»

Да. У Лемюэля не хватило ума. Он подошел со свистком в руках. Вид у него был и решительный, и испуганный, и подозрительный одновременно.

— Гэлуэй, я хочу знать, что происходит. Я пользуюсь репутацией...

— Вы?! — воскликнула женщина, и Кэрби вспомнил ее: Валери Грин. И угораздило же его встретиться с ней снова!

Лемюэль тоже ее узнал, хоть и не сразу. У него отвисла челюсть.

— Нет, нет... — сказал он. Валери заметила свисток у него в руках. И тут же выросла до гигантских размеров — восемь, а может, и все девять футов — и изрекла: — Так вот оно что! Десполиация!

И тут все смешалось. Валери разразилась речью о защите исторических ценностей; Кэрби орал, чтобы все заткнулись и убирались прочь; Лемюэль пятился назад, спрятав свисток за спину, будто мальчишка, которого поймали с куревом.

— Это не я... я не... — бормотал он. — Я не могу... Кэрби, вам придется... — Наконец он повернулся и опрометью бросился к самолету.

Кэрби поднес к лицу девушки мачете.

Бешеный

Мотор «лендровера» был включен, и Валери поняла, что шофер вновь запустил его. Может уехать без нее. Неужели этот тип впереди отсечет ей голову? Эх, мужчины! Валери повернулась и бросилась к «лендроверу», успев прыгнуть в него, когда тощий негр включил первую скорость. Машина рванулась вперед, шофер круто вывернул руль, объехав бешеного с мачете, и Валери, почувствовав себя в безопасности, закричала:

— Я выведу вас на чистую воду! Я все расскажу мистеру Сент-Майклу!

То ли из-за угрозы, то ли при звуке этого имени бешеный и вовсе впал в неистовство. Сочно выругавшись, он швырнул свой мачете наземь, подняв фонтанчик пыли, потом сорвал с головы панаму, бросил ее сверху на мачете и прыгнул на нее обеими ногами.

Изогнувшись на железном сиденье удирающей машины, Валери увидела, как бешеный выплясывает на своей панаме. Потом она подняла глаза. Вот он, тихий и безмолвный на фоне синего неба,— храм, похожий отсюда на простой холм. Покрытый тысячелетними зарослями, гниющей плотью растений и животных, тяжелым пологом, под которым спрятано произведение человеческого гения...

Шофер крутанул руль, едва не выкинув девушку на сухую и жесткую землю, покрытую увядшей травой. Посмотрев вперед, Валери увидела, что они объезжают самолет, возле которого стоял Уитмен Лемюэль (теперь она вспомнила его имя), прикрыв голову пиджаком, словно арестованный бандит на газетной фотографии.

— Я вас знаю! — взвыла Валери и погрозила ему пальцем, проносясь мимо. Подумать только, подумать только! А ведь только вчера за обедом она еще боялась, как бы он не узнал ее!

Шофер подался вперед, косясь на зеркальце заднего обзора.

— Этот холм? — спросил он. — Этот холм и правда — храм?

— Ему больше тысячи лет, — ответила Валери с благоговейным трепетом. — Как только я доберусь до Бельмопана, об этом узнает весь мир! — пообещала она.

— Угу... — промычал шофер.

Во власти страстей

— Еще не вернулась? — Иносент покачал головой и улыбнулся портье. — О, женщины, всюду опаздывают!

Портье тоже улыбнулся. Они с Сент-Майклом поддерживали давнее знакомство, пусть и не близкое, но устраивающее обоих.

— Но как без них обойтись? — Иносент взглянул на часы. Без двух минут пять. На конторке портье загорелась лампочка, и тот взял трубку телефона.

— Да, да, мистер Лемюэль. Я делаю все, что в моих силах, но это просто невозможно. Да, я попробую еще.

Повесив трубку, портье снова повернулся к Иносенту.

— Вечно эти, американцы. Никакой жизни с ними.

Иносент услышал имя Лемюэля и навострил уши. Он знал, кто это: еще один таинственный гость Кэрби из Штатов, учитель в отпуске вроде.

— Чего ему надо? — спросил Иносент.

— Луну с неба. Ему еще два дня тут жить, а теперь вдруг планы, видите ли, изменились. Подай ему место на самолете. Он должен немедленно покинуть Белиз, получил срочную телеграмму из дома. А я бы знал о ней, будь это так. Я бы сам ее ему и отдал, ведь верно?

— Конечно, — задумчиво ответил Иносент.

— Я сделал, что мог. Сказал ему, что сегодня рейсов на Штаты больше нет. А теперь он готов лететь куда угодно: Гондурас, Сальвадор, Ямайка, ему все едино. Но я ничего не могу сделать.

— Значит, ему придется тут ночевать.

— Надоели мне эти жалобы. Хорошо хоть, что в шесть я ухожу.

— Надеюсь, к этому времени девушка вернется, — сказал Иносент. — Я буду в баре.

По пути в бар он остановился у телефонной будки и позвонил в три места. В первый раз Иносент сказал: «В «Форт-Джордж» живет некий Уитмен Лемюэль. В две минуты седьмого позвони ему и скажи, что слышал о его затруднениях с самолетом. Предложи встретиться в Муниципальном аэропорту и обо всем договориться. Обещай увезти его сегодня же. Нет, тебе не придется тащиться в аэропорт».

Второй разговор был таков: «Тут американский парень Уитмен Лемюэль хочет лететь из Муниципального где-то в половине седьмого. Ищет место в самолете. Придеритесь к чему-нибудь и арестуйте его. Нет, вам не придется подкреплять обвинения».

И, наконец, третий звонок: «Часов в семь к вам привезут американца по имени Уитмен Лемюэль. Он проведет у вас ночь. Не трогайте его, но настращайте хорошенько. Утром я приеду и вызволю его. Надеюсь на его благодарность».

Между небом и землей...

Когда, болтаясь между небом и землей, Кэрби вновь увидел свой участок и храм, было всего пять часов. Вот уже полчаса, как он летит навстречу солнцу. Можно подумать, он и без того не зол, не взбешен, не психует и не сердится!

Тщетно успокаивал он Лемюэля по дороге в Белиз-Сити; тот отказывался беседовать разумно и либо стенал по поводу загубленной репутации, либо горестно обвинял Кэрби в крушении своей карьеры. В Муниципальном аэропорту он выскочил из самолета, едва перестали крутиться колеса, и галопом бросился к конторе, крича: «Такси! Такси!»

И вот Кэрби снова в своих владениях. Он отправился на холм, где его уже ждали Томми, Луз и остальные. Все смотрели на него вытаращенными глазами.

— Ты едва не вмазался, — объявил Томми.

— Эх, знали бы вы, что значит «вмазаться»! — злобно ответил Кэрби. — Тут только что побывала баба-археолог, черт бы ее побрал! Сейчас она едет докладывать об открытии храма майя.

— Плохо дело, — заметил Луз.

— Куда она едет? — осведомился Томми.

— Задержать ее мы не сможем, да и не имеет значения, с кем именно она будет говорить. Вся подлость в том, что эта зануда — честная.

— Кхм... — произнес Луз.

— Надеюсь, сегодня она не успеет привести подкрепление, но завтра наверняка вернется. Она думает, что я приехал сюда, чтобы десполиировать храм.

— Что-что? — переспросил Луз.

— Разорить и разграбить его, — объяснил Томми. — Что делать будем? Займем оборону?

— Тут будут полиция, репортеры, фотографы, археологи, чиновники, — сказал Кэрби.

— Полный набор, — подвел итог Томми.— Дело дрянь. Кэрби покачал головой.

— Противно, конечно, но придется все убрать.

— Навсегда? — спросил Томми.

— Господи, надеюсь, что нет, — Кэрби со вздохом посмотрел на свой шедевр. — Но надо, чтобы шум утих. Она вернется сюда с кучей народу, а тут ничего нет. Если повезет, ее сочтут психопаткой.

Перевел с английского Андрей Шаров

Рисунки В. Хомякова Продолжение следует

 

Александр Дюма (отец). Из Парижа в Астрахань

Окончание. Начало см. в № 6 , 7 /91.

Свежие впечатления от путешествия в Россию

Охота увела нас примерно на лье от замка. Было пять часов. Обед — чрезмерная роскошь после завтрака, устроенного в полдень; нас ждали к шести. Мы возвращались беретом реки, что дало нам возможность еще раз увидеть наших соколов в деле. Действительно, вскоре мы подняли высокомерную серую цаплю, и, хотя она взлетела вдалеке, сокольники сняли колпачки с обеих птиц, и те взвились со скоростью, тягаться с которой с ними не могло бы ничто, разве только молния. Атакованная сразу двумя врагами, цапля не имела никаких шансов на спасение; но в отличие от лебедей она старалась защититься. Ее длинный клюв и правда — странное оружие, на которое порой натыкается сокол, пикируя на нее; но то ли из-за неловкости с ее стороны, то ли от сноровки ее противников, но через минуту цапля потерянно устремилась к земле, где благодаря стремительной скачке одного из сокольничих была взята живой и почти без ран. Жизнь ее была спасена, и ей, с обрезанным крылом, предназначалось стать украшением птичьего двора князя. Большие птицы-путешественники — аисты, журавли, цапли — приручаются очень легко. Оба сокола получили еще раз по кусочку окровавленного мяса и казались очень довольными своей судьбой.

Гомерическое изобилие, гостеприимство критского царя Идоменея не идут ни в какое сравнение с гостеприимством и изобилием, предложенными нам калмыцким князем. Один перечень обеденных блюд и вин, чтобы их орошать, занял бы целую главу. Во время десерта княгиня Тюмень и ее фрейлины встали из-за стола. Я хотел поступить так же, но г-н Струве, от имени князя, попросил меня остаться; отсутствие княгини и фрейлин предусматривалось праздничной программой и обещало сюрприз. Князь сам принялся нас развлекать и забавлять, да с таким остроумием, что оставалось лишь ему не мешать или скорей всего дать себя этим увлечь. Но вот, через четверть часа после ухода княгини и фрейлин, распорядитель церемоний, постоянно в красном с желтым капюшоне на голове и жезлом в руке, совсем тихо сказал несколько слов на ухо хозяину.

— Господа, — сказал князь, — княгиня велела мне пригласить вас к ней на кофе.

Приглашение было слишком кстати, чтобы медлить. Княжна Грушка, европейский наряд которой относил ее к числу цивилизованных женщин, взяла меня под руку, и в сопровождении князя Тюменя мы пошли за распорядителем церемоний. Вышли из замка и направились к небольшой группе юрт, стоящих в тридцати шагах от господского дома. Эти юрты были для княгини дачей со службами, а точнее, ее любимым жилищем, ее национальным домом, который она предпочитала всем когда-либо построенным каменным домам, от дворца Семирамиды до китайского дома месье Алигра.

Там нас ожидало действительно любопытное зрелище; мы оказались в самой гуще Калмыкии. Юрты княгини — три, сообщающиеся между собой: передняя, салон и спальня, умывальня и гардероб — сказал бы, крупнее обычных, но той же формы и с внешней стороны покрытые тем же войлоком, что и жилища самых простых ее подданных. Средняя, то есть основная, принимала дневной свет как обычно, сверху — через круглое отверстие, но оно было затянуто красным узорчатым шелком; расшитый хорасанский войлок застилал весь пол, покрытый еще богатым ковром из Смирны. Против двери раскинулся громадный диван, который днем служил канапе, а ночью кроватью; по обе стороны от него возвышались, напоминая этажерки, два алтаря, уставленные китайскими безделушками; над алтарями, в воздухе, пропитанном духами, висели развернутые разноцветные вымпелы.

Княгиня сидела на диване, а у ее ног, на ступенях, ведущих к этому своеобразному трону, устроились двенадцать фрейлин в позах, в каких они предстали перед нами в первый раз, то есть сидели на пятках, верные своей первоначальной неподвижности. Признаюсь, я отдал бы все на свете, чтобы с нами оказался фотограф, который в несколько мгновений схватил бы всю эту картину, такую странную и живописную одновременно.

Вдоль стенки были приготовлены подушки, чтобы мы могли рассесться; княгиня поднялась и предложила нашим спутницам сесть по обе руки от нее, размеры канапе это позволяли. Излишне говорить, что князь был неизменно и особенно внимателен к ним, что такой вежливости и галантности они не встретили бы, конечно, у банкира с Шоссе д"Антен или у члена Жокей-Клуба.

Принесли кофе и чай, расставив по-турецки, то есть на полу. На этот раз я решил сначала спросить, не калмыцкие ли это кофе и чай, и получил заверение, что кофе — мокко, а чай китайский.

Кофе выпит; одной из фрейлин княгини подали балалайку, нечто вроде русской гитары о трех струнах, из которых извлекают несколько грустных монотонных звуков в духе тех, что издает в Алжире немного похожий музыкальный инструмент. С первыми нотами, если подобные звуки можно назвать нотами, поднялась и стала танцевать вторая фрейлина. Я воспользовался словом «танцевать», не подобрав другого ни пером, ни языком; но факт, что подобное движение ничего общего с танцем не имеет: это были позы, наклоны тела и кружение, являющие безыскусную пантомиму, исполняемые танцующей без страсти — ни грации, ни удовольствия. Минут через десять она опустилась на колени и воздела руки кверху, как бы обращаясь с мольбой к незримому гению, поднялась, минуту кружась на месте, и коснулась одной из подруг, которая поднялась, приняв ее протянутую руку. Вторая в точности повторила танец первой танцовщицы, была замещена третьей, вновь начавшей то же исполнение безо всяких вариаций. Я уже спрашивал себя, все ли двенадцать фрейлин, обязанные повиноваться по первому слову, последуют таким вот образом одна за другой, и продолжение монотонного удовольствия заведет нас в полночь, но после третьего танца и кофе, и чай были выпиты, княгиня поднялась, сошла по ступеням, взяла под руку и повела меня. Конечно, двенадцать фрейлин пошли следом и вернулись в замок так же степенно, как их повелительница. Нашу отлучку использовали для устройства иллюминации. Салон сиял огнями, отраженными великолепными зеркалами и граненым хрусталем люстр, привезенных, по-видимому, из Франции. У одной из стен салона находился рояль Плейеля. Я спросил князя, играет ли кто в доме на рояле; он ответил, что нет, но ему известно, что во Франции не бывает салонов без рояля — увы! он говорил правду — и что он захотел приобрести такой же. Итак, это пианино, доставленное лишь месяц назад, сохраняло целомудрие, но накануне было настроено специалистом, приглашенным из Астрахани, на случай, если кто-нибудь из гостей, ожидаемых князем, умеет играть на экзотическом инструменте. На нем играли все три наши дамы.

Чтобы проявить учтивость и ответить княгине на знаки внимания, только что нам оказанные, я призвал Калино, очень сильного в московском танце, сделать первый шаг. Калино ответил, что готов, если одна из дам согласится встать против него.

Вышла мадам Петриченкова. Мадам Врубель села за рояль. Если некоторые стороны университетского воспитания Калино были в зачаточном состоянии, то его природная склонность к хореографии, наоборот, получила большое развитие. Калино плясал «русского» с таким же совершенством, с каким Вестрис танцевал гавот шестьдесят лет назад. Он вызвал восхищение общества и получил комплименты княгини.

Потом организовали французскую кадриль. Мадам Врубель оставалась за роялем, звуки которого, казалось, доставляли самое большое удовольствие княгине. Мадам Давыдова и мадам Петриченкова, приглашенные Курнаном и Калино, были на своем месте. Княгиня, уже очень взволнованная русской пляской, была вознесена на вершину счастья французским танцем: она встала с кресла, смотрела на танцующих сверкающими глазами, наклонялась вправо и влево, чтобы лучше прослеживать переходы; аплодировала сложным фигурам и улыбалась, сложив сердечком губы, обаятельные по форме и свежести. Наконец, с последней фигурой кадрили она позвала князя и вполголоса, но тоном, полным жара, сказала ему несколько слов. Я понял, что просила разрешения танцевать. На это я обратил внимание г-на Струве, который должен был стать, казалось мне, естественным посредником в данном серьезном деле; г-н Струве действительно взял на себя переговоры и закончил их настолько успешно, что я увидел его предлагающим руку княгине и занимающим место для следующей кадрили. Оставались фрейлины, которые с завистью смотрели на хозяйку. Я подтолкнул Калино и пошел спросить князя, не будет ли нарушен калмыцкий этикет, если фрейлины будут танцевать ту же кадриль, что и княгиня. Князь как раз созрел для уступок: у него просили конституцию для его народа, и он немедленно дал ее народу. Разрешил общий танец! Когда бедные фрейлины узнали эту добрую новость, они готовы были поднять свои платья, как если бы им предстояло садиться верхом, но взгляд княгини умерил их энтузиазм.

Калино первым попал в руки одной из фрейлин, Курнан — в руки другой; двое-трое молодых русских, приехавших с нами из Астрахани, тоже сделали приглашения; мадам Давыдова и мадам Петриченкова стали «кавалерами» двух других девушек; наконец, две, оставшиеся без приглашений, взаимно пригласили одна другую и заняли место в общем хороводе. Музыка подала сигнал.

Довольно всего я рассказал за жизнь; думаю, удалось рассказать кое-что из того, что невозможно передать; но рассказывать это даже не буду пытаться. Никогда такое возбуждение, никогда такая сутолока не представали европейскому взгляду. Слагаемых танца больше не существовало; левые движения делались направо, пируэты шли в обратном порядке; одна пыталась образовать цепь из дам, другая настойчиво толкала своими прелестями вперед кавалера; слетели калмыцкие шапочки; танцующие толкались, расходились, наступали на ноги, смеялись, кричали, плакали от счастья. Князь держался за животик. Я влез на кресло, где возвышался над общей сценой и держался за подхват гардин, чтобы не свалиться. Смех перешел в конвульсию. Он был не властен только над мадам Врубель, хотя это продолжалось всю ночь: она играла без перерыва до утра. Партнеров и особенно партнерш ничто не могло остановить; даже раненые и сраженные насмерть, они остались бы на ногах. Княгиня в порыве снова бросилась в руки к мужу вместо того, чтобы вернуться на свое место. Она произнесла для него фразу на калмыцком, и я был довольно нескромен — попросил ее перевести. Эта фраза была воспроизведена текстуально:

— Дорогой друг моего сердца! Я никогда столько не развлекалась!

Я полностью разделял мнение княгини и очень хотел бы тоже кому-нибудь однажды сказать: «Дорогая подруга моего сердца! Я никогда столько не развлекался!»

Успокоились. После подобного предприятия часу отдыха не было слишком много. В это время случилось событие, которое я не воспринял, пока не потрудился внушить себе, что оно — реальность. В сопровождении г-на Струве ко мне приблизился князь с альбомом в руке. Он просил меня оставить в этом альбоме несколько стихотворных строк, посвященных княгине, которые свидетельствовали бы взору грядущих веков мое посещение Тюменевки. (Это название поместья князя Тюменя.)

Альбом в Калмыкии! Ясно вам это? Альбом от Жиру! Белый и девственный, как рояль Плейеля, и доставленный вместе с ним! Несомненно, потому что сказали князю, что так же, как нет салона без рояля, нет рояля без альбома! О цивилизация! Куда ты только не проникаешь!

Нужно было действовать. Я попросил перо в надежде, что, если его не найдется у князя Тюменя, то, прежде чем велят доставить его от Мариона, я буду далеко. Нет: нашли перо и чернильницу. Теперь мне нужно было найти мадригал. Вот шедевр, что я оставил на первой странице калмыцкого альбома в память о своем приезде:

Княгине Тюмень.

Бог установил границу каждого царства:

Здесь это—горы, а там река;

Но Вам Всевышний дал, по своей доброте,

Бескрайнюю степь, где человек, в конце концов, живет

По Вашим законам, чтобы Вы владели империей,

Достойной Вашей грации и Вашей красоты.

Струве перевел это шестистишие на русский князю, а тот на калмыцкий — княгине. Казалось, что против обыкновения, мои стихи много выиграли в переводе, ибо княгиня обрушила на меня комплименты, из которых я не понял ни слова, но которые завершились тем, что она протянула и позволила поцеловать ее руку. Я думал, что справился с задачей; я ошибся. Княжна Грушка тут же повисла на руках мужа своей сестры и совсем тихо сказала ему несколько слов. Я не знаю калмыцкого, однако понял: попросила стихи и в свою честь. Княгиня Тюмень заявила, что только не в ее альбом, и схватила его своими очаровательными коготками, как ястреб-перепелятник жаворонка. Княжна Грушка позволила сестре унести альбом и пошла за тетрадью, с которой вернулась ко мне. Я принялся за дело; но, ей-богу, она получила на одну строку меньше, чем ее сестра. Княгиня Тюмень обладала правами старшей.

Княжне Грушке.

Бог правит судьбой каждого смертного

Вы родились однажды среди пустыни.

С Вашими зубками слоновой кости и Вашим

пленительным взглядом,

Чтобы на берегах счастливой Волги были

Жемчужина — в ее песке, цветок — в ее степи.

Натиск прекратился, я попросил позволения удалиться, опасаясь, что каждая фрейлина пожелает получить четверостишие в свою честь, а мои силы были на пределе. Князь сам проводил меня в свою спальню. Он и княгиня спали в кибитке.

Я огляделся, увидел на туалетном столике великолепный серебряный несессер с четырьмя большими, выставленными напоказ флаконами. В алькове важничала просторная кровать, покрытая пуховой периной. Китайские вазы и тазы, расставленные по углам спальни, украшали ее золотом и глазурью. Я был полностью успокоен. Поблагодарил князя, потер свой нос о его нос, чтобы на сон грядущий, как было на день, пожелать ему всяческого благополучия, и расстался с ним. В одиночестве я заранее размечтался. После насыщенного событиями и пыльного дня, после проведенной нами динамичной пламенной ночи самым необходимым для меня было вылить на тело как можно больше воды. Я привел себя в состояние, чтобы совершить полное погружение. Но ни в вазах, ни в тазах не нашел ни капли воды. Весь китайский фарфор служил украшением и другого предназначения не имел.

До князя доходили разговоры, что в спальнях держат вазы и тазы, как в салонах рояли, а на роялях альбомы, но так же, как для его рояля и альбома; требовался случай, чтобы использовать их по назначению; такого случая ему еще не выпало.

Я открыл флаконы несессера, надеялся найти в них кельнскую воду. За неимением воды из реки или фонтана это все-таки была бы вода. В одном обнаружилась вишневая водка, в другом — анисовая, в третьем — тминная, в четвертом — тоже водка — можжевеловая. Приобретая эти шикарные флаконы, князь, естественно, полагал, что они предназначались под настойки.

Я вернулся к кровати — моей последней надежде, снял перину, так как никогда не любил принимать страдания из-за нее. Перина покрывала ложе из пера без простыней и одеяла, носящее заметный след, который свидетельствовал, что оно не сохранило невинности рояля и альбома.

Я вновь оделся, бросился на кожаное канапе и заснул, сожалея, что такой сверхбогач, этот добрый, дражайший, милейший князь оказался так обделен в самом необходимом.

В 7 часов утра все были на ногах. Князь предупредил, что программа дня начнется в 8 часов. И правда, без четверти восемь нас пригласили к окнам дворца. Едва мы там оказались, как услыхали нечто надвигающееся с востока подобно буре, почувствовали, как земля стала дрожать под ногами. В то же время облако пыли, поднимаясь к небу, закрыло солнце.

Признаюсь, я пребывал в глубоком неведении относительно того, что произойдет дальше. Верил, что князь Тюмень всемогущ, но не настолько, чтобы смог приказать начаться для нас землетрясению.

Вдруг среди облака пыли я разглядел массовое движение. Различил силуэты четвероногих; узнал табунных лошадей. Далеко, насколько хватало взгляда, степь была покрыта конями, устремившимися в необузданном беге к Волге. Издали доносились крики и хлопанье бича. Первые кони, достигнув Волги, колебались только мгновенье; теснимые сзади, они решительно бросались в воду. Наперерез Волге, шириной в пол-лье, со ржанием ринулись десять тысяч коней, чтобы перебраться с одного берега на другой. Первые были готовы выбраться на правый, когда последние были еще на левом берегу. Люди, которые гнали коней, — приблизительно пятьдесят человек, — прыгнули в воду за ними, но в Волге разом соскользнули со своих верховых лошадей, так как те не смогли бы сделать пол-лье, отягченные весом всадников, и схватились кто за гриву, кто за хвост.

Я никогда не наблюдал спектакля более великолепного по дикости и более захватывающего ужасом, чем этот: десять тысяч лошадей, одним табуном переплывающих реку, которая надеялась преградить им путь. Затерянные среди них пловцы продолжали издавать крики. Наконец, четвероногие и люди достигли правого берега и пропали в лесу, передовые деревья которого, рассыпанные как пехотинцы, выходили к реке.

Мы оставались в оцепенении. Не думаю, чтобы южные пампасы и северные прерии Америки когда-нибудь показали путешественнику более волнующую картину. Князь извинился перед нами за то, что смогли собрать только десять тысяч лошадей. Его предупредили всего два дня назад; если бы дали на два дня больше, он собрал бы тридцатитысячный табун. Затем он пригласил нас к лодке. Большей части дневной программы предстояло развернуться на правом берегу Волги. Мы не заставили себя упрашивать, реклама была заманчивой. Был, конечно, острый вопрос о завтраке, но он перестал беспокоить, когда мы увидели, что дюжина калмыков грузит в лодку корзины, форма которых выдавала их содержимое. Это были задние ножки жеребенка, верблюжье филе, жареные половины баранов и бутылки всех видов, но, главным образом, с серебряными горлышками. Успокоенные на этот счет, что существенно, мы сели в четыре лодки, которые тотчас рванули, как на регате, к противоположному берегу. Река еще не успокоилась после лошадей. На середине Волги лодки немного снесло; но самое сильное течение осталось позади, лодки компенсировали потерю, выровняли линию и пристали к берегу строго против места, откуда отошли.

Во время переправы я присматривался к нашим гребцам. Сходство между собой у них небывалое. У каждого раскосые щелочками глаза, приплюснутый нос, выступающие скулы, желтая кожа, редкие волосы, почти или совсем нет бороды — исключение составляют усы, толстые губы, большие оттопыренные уши наподобие проушин колокола или мортиры; у всех маленькие ноги, обутые в очень короткие облезлые сапоги, которые когда-то были желтыми или красными. Что касается наряда, то единообразен только головной убор: желтый четырехугольный колпак с опояской головы черным бараньим мехом. Думаю, что головной убор — нечто больше, чем национальный символ; в нем что-то еще от религии. Женщин к нему привязывает суеверие, сразу и прочно; поэтому, несмотря на все мои настойчивые просьбы в окружении княгини Тюмень, я не смог раздобыть образца ни ее шапочки, ни шапочки ее фрейлин (Головной убор калмыцких женщин — обязательная деталь традиционного костюма; снять его публично, особенно в присутствии высокого гостя, каким несомненно был А. Дюма, было бы существенным нарушением этикета. — Прим.. научного ред.).

На другом берегу реки князь сразу сел на коня и сделал с ним несколько произвольных упражнений. На наш взгляд, это был всадник, скорее, сильный, чем красивый: его слишком высокое седло и слишком короткие стремена вынуждали его держаться стоя, оставляя просвет между седлом и местом, которое предназначено, чтобы на него садиться. Лошадь неслась галопом буквально между ног всадника, но не как троянский конь меж ног родосского колосса. Впрочем, все калмыки, садясь в седло, придерживались того же способа. Они верхом ездят с детства, можно даже сказать, с колыбели. Князь Тюмень велел показать мне деревянное механическое приспособление, выдолбленное таким образом, чтобы в нем помещалась спина ребенка, с основанием, подобным тому, на какое навешивают седла при их изготовлении. Ребенка сажают верхом на своего рода заднюю луку, подкладывая белую тряпицу — остатки от колыбели; если он там стоит, то удерживается ремнями, которыми опоясывают грудь. Кольцо в задней части приспособления служит, чтобы к нему привязывать ребенка. Задняя лука полая, и в нее проходит все, от чего тот вздумает облегчиться. Покидая колыбель даже раньше, чем начинают ходить, маленькие калмыки оказываются на коне. Поэтому все эти великолепные наездники — плохие ходоки с их высокими каблуками и малой обувью.

По знаку князя, десяток всадников погнали перед собой и отбили к берегу небольшую партию лошадей — три-четыре сотни, может быть, из переправившихся через реку. Князь взял лассо, врезался в середину взбрыкивающего, кусающего, ржущего табуна, меньше всего обращая внимание на эти враждебные демонстрации; затем набросил лассо на ту из лошадей, которая показалась ему самой ретивой, в несколько рывков вовлек ее в галоп своего коня и вырвал из гущи ее компаньонок. Пленная лошадь выскочила из орды с пеной на губах, гривой дыбом, налитыми кровью глазами. Требовалась воистину высшая сила, чтобы противостоять ее метаниям — попыткам освободиться от лассо и вновь обрести свободу. Как только она была изолирована от своих, на нее набросились пять-шесть калмыков и повалили. Один из них насел сверху, другие сняли лассо, разом отошли, — и не единого движения. Мгновение лошадь оставалась неподвижной, затем, видя, что за исключением одного избавилась от всех своих преследователей, вскочила вдруг, считая себя свободной. Но конь становился рабом больше, чем был им прежде; вслед за материальной властью веревки и силы пришла власть искусства и разума. Тогда между диким животным, крестец которого не знал никогда груза, и тренированным всадником началась удивительная борьба. Конь взбрыкивал, вертелся, кружил, пытался укусить, кувырком бросался в реку, вновь взлетал по скользящему откосу, уносился со всадником, возвращал его на то же место, еще уносил, катался с ним на песке, вскакивал, шел на Задних ногах, опрокидывался — бесполезно: всадник прилип к его бокам. Через четверть часа конь, запыхавшись, лег и, укрощенный, просил пощады.

Трижды повторилось то же самое испытание с разными конями и всадниками; трижды победил человек. В свою очередь, вышел десятилетний мальчик. При помощи лассо для него изловили самого дикого коня, какого можно было найти: ребенок сделал все, что делали мужчины.

Несмотря на неприятную внешность, эти всадники с обнаженным торсом великолепны в действии. Их кожа с бронзовым отливом, короткие конечности, дикий облик — все, до молчания статуи, которое они сохраняли в момент самой большой опасности, придавало им античный, кентавровый характер в ожесточенной схватке человека и зверя.

Позавтракали, чтобы дать время подготовить верблюжьи бега. Я заручился согласием князя выделить часть продуктов и питья нашим наездникам и, особенно, ребенку. На берегу Волги был поставлен столб, увенчанный длинным полощущимся флагом. Это был финиш верблюжьих бегов; место старта находилось в лье от него вверх по течению реки; участники соревнования должны были двигаться оттуда, то есть с северо-запада на юго-восток. Ружейный выстрел, произведенный князем, и ответный, звук которого донесло эхо с реки, послужили сигналом к началу забега. Через пять минут показались первые верблюды, вздымающие круговерть песка. Их галоп, конечно, был на треть быстрее галопа лошадей; не думаю, чтобы они затратили больше шести-семи минут на дистанцию в четыре версты. Первый прибыл к финишу с отрывом на десять шагов от одного из соперников. Остальные сорок восемь прибыли, как члены курии, с разными интервалами. Призом было доброе казацкое ружье, которое победитель получил с нескрываемой радостью.

Настала очередь состязаний за бумажный и серебряный рубль. Всадники на голых спинах коней без узды, не имеющие другого средства управления ими, кроме коленей, должны были на скаку, не сходя с коня, подобрать бумажный рубль, навернутый на деревянный колышек. С серебряным рублем было сложнее; его клали на землю плашмя. Все эти упражнения были исполнены с удивительной ловкостью. Каждый получил вознаграждение, даже неудачники (Князь Тюмень оказал Дюма высшую честь по степному этикету, продемонстрировав основной набор развлечений кочевников: соколиную охоту, скачки, прогон многотысячных табунов лошадей, укрощение диких коней, верблюжьи бега, состязания наездников в ловкости. — Прим. научного ред.).

Полагаю, что трудно сыскать более счастливое население, чем эти бравые калмыки, и лучшего хозяина, чем князь Тюмень.

Последний забег окончен; 5 часов вечера. Мы сели в лодки, переплыли Волгу и вернулись в замок. Пароход объявил, дымя, что он в нашем распоряжении. Оставалось провести в Тюменевке несколько часов. Эти часы стали истекать, как минуты.

Нужно было снова сесть за стол, снова оказать честь одному из страшноватых пиршеств, которые, можно подумать, готовились для гигантов; еще надлежало осушить знаменитый рог, оправленный серебром и вмещающий бутылку вина.

Все это было выполнено, настолько уж человеческая машина послушна своему тирану. Затем наступило время расставаться. Мы вновь потерлись носами, князь и я, но в этот раз неистово, трижды и со слезами. Княгиня просто плакала, совсем открыто и наивно, повторяя свою фразу, сказанную накануне:

— О, дорогой друг моего сердца! Я никогда столько не развлекалась!

Князь настаивал на клятве — вернуться... Вернуться в Калмыкию, да возможно ли такое!

Княгиня снова дала поцеловать мне свою ручку и обещала, если вернусь, с разрешения мужа подставить обе щеки, которые могли бы соперничать цветом со щеками маркизы д"Амаги! Хоть соблазн был велик, да Калмыкия уж очень далеко!

В 9 часов вечера мы погрузились на судно. Княгиня проводила нас на пироскаф; тем самым впервые поднявшись на борт парохода; она никогда не бывала в Астрахани. Возобновила огонь береговая артиллерия, ей ответили бортовые орудия; зажглись бенгальские огни, и раз за разом мы видели все население в довольно фантастическом свете — зеленом, голубом или красном, в зависимости от цвета вспыхивающего пламени.

Было уже 10 часов вечера, и не находилось повода задерживаться дальше. Мы сказали друг другу последнее «прости». Князь, княгиня и ее сестра, которая оставалась в Тюменевке, вернулись на берег. Судно закашляло, захаркало, зашевелилось и отошло. На расстоянии более лье мы еще слышали пушки и видели пагоду и замок, иллюминованные разноцветными огнями. Потом за изгибом реки все исчезло как греза.

Спустя два часа прибыли в Астрахань, и в мой альбом ниже слов бедной: графини Ростопчиной — «Никогда не забывать друзей из России и среди них Евдокию Ростопычину» — наши три подруги по путешествию записали:

«Никогда больше не забывать Марию Петриченкову, Марию Врубель, Екатерину Давыдову. Волга, борт пироскафа «Верблюд».

Мы оставались в Астрахани восемь дней, два из них провели у князя Тюменя, а прибыли туда 2 ноября. Настало время продолжить путешествие, сказать «прощай» России Рюрика и Ивана Грозного.

Вступая в пределы Кавказа, мы пришли приветствовать Россию Петра I, Екатерины II и императора Николая (О путешествии по Кавказу Александр Дюма рассказал отдельно в книге очерков «Кавказ». Эта книга в русском переводе была издана в Тифлисе в 1861 году и переиздана издательством «Мерани» (Тбилиси) в 1988 году. — Прим. перев.).

Рисунки художника Муане Перевел с французского Вл. Ишечкин

От научного редактора

Заканчивая комментарий к путешествию А. Дюма по Волге, хочется обратить внимание не только на занимательность изложения, остроумные пассажи — тех, кто читал романы А. Дюма, этим не удивишь, — но на достаточно высокую точность в описании этнографических деталей быта тех народов, у которых он побывал во время своего путешествия, и разных социальных групп этих народов. А. Жуковская, доктор исторических наук

 

В Хейнявеси, к православным святыням

 — Совсем мало монахов осталось, совсем мало, всего восемь человек, — сказал мне невысокий бородатый старик в черной рясе, представившийся Николаем Николаевичем. Он стоял у стен белоснежной церкви с золотым куполом, опираясь на палку и не то улыбаясь, не то щурясь от низко висящего над землей вечернего солнца.

— А вы местный, тоже в монастыре служите? — спросил я его.

— Нет, из Гельсингфорса приехал. Отдохнуть. Тут хорошо отдыхать... Его вид и особенно его речь будто перенесли меня на семьдесят с лишним лет назад, в дореволюционную Россию. И еще эта церковь со звонницей, как где-то в Пскове! Но я был в Финляндии, в финской Карелии. Здесь, неподалеку от шоссе Варкаус—Йоэнсу, в окрестностях Хейнявеси расположился православный Ново-Валаамский монастырь.

По публикациям последних лет, вызванным удручающим состоянием Валаама на Ладоге, многие сегодня знают о том, что его некогда именовали «Северным Афоном» — из-за его богатства, проповедуемых им духовных ценностей и его значения как центра православной культуры. Но мало кто знает, что и в годы величайшего запустения на ладожском острове монастырь продолжал жить, сохраняя многовековые традиции Старого Валаама. И если появление Нового Афона или Нового Иерусалима объясняется стремлением воссоздать на русской земле знаменитые христианские святыни, то история возникновения Нового Валаама в Финляндии имеет совсем иные причины...

После трех часов езды из Лаппеэнранты через Миккели и Варкаус автобус свернул с шоссе и подкатил к группе одноэтажных внешне непримечательных строений — не отличишь от других, что встречаются в сельской Финляндии. Новый Валаам начался для меня, как и для всех приезжающих туда, с посещения... «reception», или, по-нашему, «администратора», как в любой гостинице мира. Единственное отличие — здесь же предупреждают на территории монастыря нежелательно но курить, и не принято, чтобы мужчины появлялись в шортах, а женщины—с оголенными плечами...

Монастырь помещается на территории заложенной в XVIII веке помещичьей усадьбы Папинниеми и постоялого двора. Как бы в напоминание об этом на лужайке среди бывших фермерских построек сегодня стоят фигуры лошади, запряженной в повозку, и собаки в натуральную величину — в первый миг они кажутся настоящими. Первая монастырская церковь была перестроена пришедшими сюда монахами из двух амбаров, и лишь крохотная луковка на крыше выдает подлинное назначение этого здания. Но именно с нее и начинался Новый Валаам.

...Финляндский сейм не поддержал революцию в Петрограде, и с начала 1918 года Спасо-Преображенский монастырь на Валааме оказался отрезанным от России финской границей.

Смерть Спасо-Преображенского монастыря на Валааме наступила в 1939—1940 годах, когда во время так называемой «зимней войны» монахи, уходя от надвигавшихся советских войск, покинули остров, увозя с собой по льду Ладоги все ценности и реликвии — библиотеку, архивы, иконы и даже некоторые колокола...

Эвакуация монастыря продолжалась с декабря 1939 по февраль 1940 года: монахи с обозом финского гарнизона ушли через Лахденпохья в центральную Финляндию, где временно ненадолго обосновались в Каннонкоски. В июне 1940 года монастырь приобретает в окрестностях Хейнявеси усадьбу Папинниеми где и создается новая обитель, названная Новым Валаамом, или, по-фински, Ууси-Валамо.

В монастырской общине было тогда 150 монахов и послушников Старого Валаама — почти все они пришли в монастырь еще до революции; они были пожилыми, поэтому Новый Валаам надолго стал не только монастырем, но и домом престарелых.

...Я приехал туда поздним летним вечером, и, хотя солнце уже скрылось за лесом, было, как это водится в конце июня на Севере, абсолютно светло. Перед сном я решил пройтись по обители и, глядя на схему Ууси-Валамо, сопровожденную комментариями на четырех языках, пытался за одно-двухэтажными фермерскими строениями увидеть живущие здесь многовековые традиций монастыря с Ладоги. Если бы не поблескивающий за деревьями купол собора, опустевшие к ночи дворы, лужайки и окружавшие их домики казались мало похожими на действующий монастырь. Под конец я вышел к озеру Юуоярви. И вот тут не то пейзаж — открывшаяся мне картина спокойной озерной глади, подернутая легким туманом, и темнеющие вдали леса — не то обстановка одиночества, располагавшая к раздумиям и передававшая ощущение вечного покоя, будто перенесли меня на Старый Валаам, причем не сегодняшний, а тот, бывший, который я никогда не видел, но пытался представить по книгам, фотографиям и воспоминаниям... Какое-то удивительное ощущение гармонии с природой всегда поражало меня во всех православных обителях...

От стоящей на берегу крошечной часовни Николая-Угодника, служащей здесь как бы перевоплощением Никольского скита, что на Старом Валааме, дорожка вывела к дому для приезжих. До 1969 года в этом двухэтажном деревянном строении располагались монашеские кельи. Но и сегодня в нем как бы окунаешься в монастырскую обстановку: скромность убранства, во всем — простота, не исключающая, правда, всех необходимых удобств, запах сухого дерева, иконы и портреты бородатых старцев... В конце коридора на втором этаже во тьме мерцал красноватый огонек. Я принял его за лампадку под иконой и подошел поближе, чтобы рассмотреть. Это оказалась крошечная лампочка на включателе света — привычное во многих гостиницах Запада приспособление, позволяющее не шарить рукой впотьмах по стене.

Утром меня разбудил колокольный звон. Настоящий звон церковных колоколов. Если путешествуешь, переезжая с места на место, то, просыпаясь, не всегда сразу и сообразишь, где находишься. Так было и со мной: лишь только когда увидел перед собой стол с лежащей на ней Библией и икону в «красном углу», все встало на свои места...

Я взглянул на часы. Было шесть утра. Колокольный бой вовсе не означал побудку для посетителей, как спросонок решил было я. Он вообще не имел к ним никакого отношения. Просто монастырь жил своей обычной жизнью. И звенели старинные валаамские колокола, продолжая, как говорят звонари, свое «богослужение в воздухе». То, ради чего когда-то паломники садились у петербургской набережной на пароход, который маршрутом, описанным Николаем Лесковым в «Очарованном страннике», через день и две ночи доставлял их через Коневец и Корелу на ладожский монастырский остров, я услышал здесь, в Финляндии...

Конечно, Ууси-Валамо сильно изменился с той поры, когда сюда пришли первые монахи. К прежним усадебным постройкам в последние два десятилетия добавились новые, да и старые здания были значительно перестроены. Летом 1977 года была освящена новая монастырская церковь — белокаменная, с золотыми куполами,— сооруженная по проекту архитектора Ивана Кудрявцева в псковско-новгородском стиле. В 1979 году были открыты новые кельи для братии в двух домах на крутом берегу озера Юуоярви. У дороги, ведущей к монастырю, появилась новая гостиница, между двумя бывшими дворами поместья в красном здании — некогда сыроварне — открылось летнее кафе. Большое каменное строение, стоящее посреди монастырских владений, бывший коровник, было переделано в современный ресторан «Трапеза». В нем весьма космополитичный шведский стол, но в монастырском духе: преобладают рыбные и овощные блюда, а местная специфика представлена в виде карельских пирожков — калиток. На стенах «Трапезы» висят портреты валаамских подвижников, а рядом с дверью — большое полотно с видом Монастырской бухты на Старом Валааме работы художника-любителя...   Каменная фигура медведя в натуральную величину на лужайке между бывших фермерских построек напоминает о том, что на Валааме в начале века жил ручной мишка, любимец и друг монахов...

Но есть в Валамо и реликвии, не имеющие цены.

— У нас в архиве хранятся монастырские рукописи начиная с XVI века, — поведал мне настоятель Нового Валаама архимандрит Пантелеймон, прекрасно говорящий по-русски финн с интеллигентным лицом. — Раньше часть валаамских архивов находилась в Миккели, теперь все собрано у нас. Лишь документы, относящиеся к 20-30-м годам нашего века, остались на Валааме, и теперь они хранятся в Петрозаводске.

В архив и библиотеку посторонних, правда, пускают неохотно. Немного позже я узнал: приезжал в Ууси-Валамо в начале 80-х из Советского Союза автор — один из первых гостей из СССР, кто посетил монастырь,— ему дали доступ ко всем архивным материалам, помогли, а потом он издал книгу, где о Валааме, кроме как о разложении и кризисе аскетизма, мало что написал.