Журнал «Вокруг Света» №09 за 1975 год

Вокруг Света

 

Атлас мальчика Чи

Тридцать лет назад, 2 сентября 1945 года, была провозглашена Демократическая Республика Вьетнам. За тридцать лет вьетнамский народ прошел трудный путь борьбы и побед: сопротивление французским колонизаторам, героическая война с американскими агрессорами, увенчавшаяся полным освобождением всего Вьетнама.

Все это время вьетнамский народ ощущал братскую поддержку друзей: Советского Союза и стран социалистического содружества. После изгнания французских колонизаторов, в середине 50-х годов, приехали в ДРВ первые советские специалисты. С тех пор, в годы войны и мира, работают в ДРВ советские геологи, агрономы, инженеры, проектировщики. С их помощью был построен Ханойский механический завод, расширен и модернизирован порт Хайфона, создана крупнейшая в Юго-Восточной Азии гидроэлектростанция Тхакба. Составляется подробная карта полезных ископаемых республики. Сооружаются домостроительные комбинаты. Примеров можно приводить много — скажем для краткости, что с братской помощью нашей страны в ДРВ сооружено около двухсот крупных промышленных объектов. В СССР получили образование тысячи вьетнамских юношей и девушек — ученых, инженеров, врачей.

Мы предлагаем вниманию читателей две зарисовки — геодезиста и геолога. Один из них был среди первых специалистов, работавших во Вьетнаме. Второй работает там и сегодня.

Геодезистом-картографом я стал не случайно. Не то чтобы с детства ясно представлял себе, в чем состоит эта работа, что такое, скажем, теодолит, нивелир или мензульная съемка, но еще школьником самых младших классов пуще всего любил рассматривать карты и атласы, вчитываться в названия. Рисовал на память материки, придумывал страны — загадочные и таинственные, цветными карандашами раскрашивал горы, озера и низменности, густо поросшие джунглями. Географические названия звучали для меня как музыка. Сильнее прочих влекла меня карта Индокитая: Луанг-Прабанг, Теансалавай, Куангнам, Ниньбинь — странные и звонкие слова, за которыми мне, в силу очень юного моего тогда возраста, виделись только причудливые пагоды, воины на слонах и смуглые девушки в конических шляпах.

Увлечение картами с возрастом не прошло, и я поступил на географический факультет университета, закончил его и стал работать геодезистом в геологических партиях. Объездил Сибирь, Среднюю Азию, работал на Дальнем Востоке, а в середине 50-х годов предложили мне поехать во Вьетнам. Конечно, прошедшие годы- не много оставили в душе от детской романтики, а все же первое, что вспомнилось, были те звонкие названия.

Работать пришлось в районе Нонгконга в провинции Тханьхоа. Были тут и причудливые пагоды, И девушки в конических шляпах, были и буйволы, погруженные по шею в непрозрачную воду рисовых полей. Были и воронки от бомб, и заброшенные доты — не так давно закончилась война с французскими колонизаторами.

И была работа — тяжелая, как всегда, работа геодезиста, осложненная непривычным сырым жарким климатом и языковым барьером. Народу в партии было мало, и мы нанимали на работу местных рабочих. Объясняться приходилось с помощью ломаного французского языка: переводчиков с русского тогда во Вьетнаме не хватало.

Кто поработал в геодезической экспедиции, знает, как много мелкой тяжелой работы приходится делать при любой операции: тянуть ленту, делать засечки, держать рейку, записывать данные... Да кроме того, здесь приходилось прорубаться сквозь жесткую высокую траву, а просеки в нашем деле должны быть ровные, как стрела. Со мной работали три вьетнамца: техник-геодезист Тюет и двое рабочих — Буй Чеу и Фам Куан. Чеу был молодым веселым парнем с круглым лицом. Фам Куану было лет тридцать восемь, у него было пятеро детей, и жил он в деревне, где разместилась наша база.

Начинали мы работу в шесть утра, пока было еще прохладно, и работали до одиннадцати. Потом длинный перерыв, после чего мы работали чуть ли не до темноты. Если до деревни было идти порядочно, располагались где-нибудь в теньке и доставали термос с чаем. Немножко хотелось есть, но попробуйте-ка пройтись по жаре с теодолитом за спиной! Лучше уж подождать до вечера.

Фам Куану приносили обед из дому. Он всегда норовил поделиться, особенно со мной, но порция его была и без того скудна, так что обделять его мне не хотелось. А он стеснялся есть, видя, как мы чай пьем. Из этого положения мы вышли довольно легко — собрали денег, Фам Куан отдал их своей жене, и та — в случае, если мы уходили из деревни на целый день, — готовила на всех.

Еду носили дети Куана — старшая девочка Хоа или мальчик лет двенадцати по имени Чи. Полное имя Фам Ван Чи. Корзинку с рисом и горшочком с овощами, рыбой и приправами он пристраивал на коромысле поперек рамы велосипеда-ветерана. Жара мальчишку, казалось, не брала.

Первый раз, когда Чи привез для нас обед и раздал всем пиалушки, он, развернув чистую тряпицу, достал четыре пары палочек и обшарпанную оловянную ложку: на всякий случай для меня. Но я уже не первый день жил во Вьетнаме и предпочел палочки. Мальчик Чи ойкнул от удивления и положил в рот палец — забавная, верно, была картина, когда я — долговязый, бородатый, с голубыми глазами, очень уж не вьетнамский весь — начал орудовать этим сложным прибором.

Прогнать мальчика Чи после обеда домой было просто невозможно, всякими правдами и неправдами норовил он задержаться у нас. Все привлекало его тут. Когда же я позволил ему заглянуть в нивелир и он увидел Буй Чеу, стоящего вверх ногами, то уже не отошел от меня до тех пор, пока Буй Чеу, которому все это изрядно надоело, не накричал на него. Так и пошло: Чи привозил обед, а потом оставался до вечера и возвращался домой с отцом. Через некоторое время он стал заменять Буй Чеу с рейкой, а тот ходил помогать Фам Куану рубить траву. Очень ловко мальчик Чи делал засечки, аккуратно тянул вдвоем с отцом металлическую ленту.

Но больше всего он любил стоять рядом с Тюетом, который записывал цифры, держа наготове очинённый карандаш. У нас карандаши часто ломались, да еще Тюет не сразу понимал мой французский, и из-за этого всегда бывали задержки, так что помощь Чи была существенной.

Меня он называл тю Во — в такие вот два слога уложилось имя — Владимир Борисович. «Тю», как объяснил мне Тюет, значит «дядя», точнее говоря, «дядя — младший брат отца». Я и правда был много моложе Фам Куана.

В камералке мальчик Чи тоже оказывался всегда при деле. Понятно, что объяснить сложную нашу работу двенадцатилетнему Чи было невозможно, но массу мелких, однако очень нужных поручений он с большой охотой выполнял. Вскипятит чай, подметет пол, карандаши заточит и сядет в углу с увеличительным стеклом и моим карманным атласом мира.

Атлас этот был ветераном: я как купил его на первом курсе, так и возил с собой в экспедиции. Чи изучал атлас квадрат за квадратом. Оторвешься от таблиц, посмотришь в угол, а он там сидит и шевелит губами.

Я ему показал русский алфавит, он его быстро усвоил и теперь читал по слогам: «Вы-ла-ди-во-сы-ток» или «Сы-вер-ды-ло-выск». И видно было, что диковинно длинные эти слова звучат для него так же экзотично и таинственно, как в свое время для меня названия «Луанг-Прабанг» или «Куангнам». На вопрос: «Кем ты хочешь стать, Чи?» — он неизменно отвечал: «Хочу работать как тю Во и тю Тюет».

Короче говоря, уезжая, я подарил ему свой атлас. Вещь полезная, вне зависимости, будет он геодезистом или нет. В конце концов, кем мы только не хотим стать в двенадцать лет! Но зачем мальчишку разочаровывать? Я оставил ему свой московский адрес: «Смотри, Чи, в Москву приедешь на геодезиста учиться — зайди».

Прошло семь лет. За это время я почти забыл мальчика Чи и его атлас. Правда, как-то раз — года два спустя, как я уехал из Вьетнама, — пришла мне поздравительная открытка к Октябрьским праздникам, и я понял, что в школе у мальчика Чи начали проходить русский язык. Открытка пришла еще по старому адресу, а мы как раз собирались переезжать на новую квартиру, так что поздравление затерялось.

И вот однажды сижу я дома, сынишке велосипед ремонтирую. Звонок. Сын побежал дверь открыть.

— Папа, — кричит, — к тебе какой-то дядя пришел!

...То был мальчик Чи, то есть теперь уже бывший мальчик. Приехал в Москву учиться. Правда, не на геодезиста, а на почвоведа, но все равно, ведь профессия бродячая, экспедиционная, и без геодезии в ней не обойтись.

Как он меня нашел, не зная адреса, ума не приложу, ведь в Москве всего первый месяц.

— Как нашел меня, Чи? — спрашиваю. — Уж не по атласу ли мира?

Чи только улыбался в ответ.

А перед уходом вытащил из кармана толстенькую книжечку в сером переплете — тот самый атлас мира, что я подарил ему в камералке в Нонгконге. И преподнес его моему сынишке.

Хотел было я возразить: мол, парень у меня еще маленький, а атлас я отдал Чи насовсем, — но смолчал.

Потому смолчал, что вспомнил, как рассказывал мне техник Тюет: по вьетнамскому обычаю, подарить сыну то, что подарил тебе его отец, — высшая благодарность...

В. Кузнецов, геодезист

 

Тяжелый маршрут

Сколько еще осталось шагов? Пятьдесят, пятьсот, тысяча? Какая разница! Нет никаких сил двинуть ногами, но нужно карабкаться по камням, взбираясь вверх. Огромные обломки известняка причудливых форм покрыты разнообразными традесканциями, самых различных оттенков — вот бы домой отросток! Пот заливает лицо и отгоняет всякие мысли, кроме одной: как сделать еще один шаг? Воздуха нет; сердце занимает все тело, живот колет мириадами иголочек, наверное, открываются поры, чтобы извергнуть потоки пота; чувствуешь, как ввалились щеки, шлем сбился на лоб, сдвинув на кончик носа очки, — и нет сил их поправить. Кеды предательски скользят по фиолетовым листьям традесканций, цветущих традесканций... Хватаюсь рукой за какую-то веточку, чтобы хоть чуть подтянуться выше. Рука скользит по лиане, и в ладонь впиваются иголки и шипы. Какая отметка внизу? Вроде 400 метров, а на перевале — 900—950. Подумаешь, полкилометра, всего 143 этажа без лифта.

...А в Подмосковье снег по утрам, звенят травинки, прихваченные инеем, а здесь — на двадцать втором градусе северной широты — солнце и горы делают одно жаркое дело. Нет сил снять куртку, наверное, она весит пуда два. Господи, как хорошо сейчас в нашем институтском подвале в Черемушках, сидел бы и жевал старые отчеты и умные — до полного повторения мыслей — чужие статьи.

...Спереди мокрые спины, сзади тяжелое дыхание. Из-под ноги вырывается камень, повисаю носком на выступе. Уф! Пронесло. Нахожу силы оглянуться — камень никого не задел. Сколько все-таки осталось до перевала? Вот он, рядом, еще этажей десять-двенадцать всего... А вот и перевал. Пристраиваюсь на плоском камне, он мне мягче пуховой перины. Вьетнамцы закуривают, вытирают пот. Товарищ Кам пытается объяснить, что для того, чтобы быть в форме, в горы нужно ходить ежедневно, — это я и сам знаю. Родной мой Устюрт, его отвесные чинки с осыпями, голый и такой добрый Алтай — как там было все просто!

Маршрут только начался. Мне предстоит с вьетнамскими коллегами «пробежаться» по пяти россыпям, посмотреть, как они легли на только что составленный планшет. Так что этот подъем только увертюра — впереди целый рабочий день, еще километров семь пешочком по горам.

Беру планшет, скорее не для того, чтобы свериться с ним, а чтобы как-то продлить минуты отдыха. Солнце палит немилосердно; тем не менее прохладно — это сохнет одежда. Зализываю ладонь, — куда вы девались, все предостережения московских врачей: «Не берите в рот ничего не мытого в марганцовке — там тропики».

Усталость постепенно исчезает, появляется желание подвигать руками, ногами, покрутить головой...

Смотрю вниз, в долину, откуда с таким трудом поднялись, и перед глазами встает... озеро Рица. Такая же долина в горах, та же форма, такие же лощинки по бортам. Очень похоже, только вместо голубой рицинской воды — изумруд рисовых полей, разбросанные дома на сваях, маленькие фигурки буйволов. А похоже все-таки на Рицу, только ни шашлыка с сухим вином, ни хачапури не предвидятся. Глотаю слюну, заедаю сорванной тут же горько-кислой мандаринкой — и вперед.

Первая россыпь легла на планшет совершенно точно.

Забираемся еще выше, но уже не так круто, по тропиночке, мимо привязанного к журавлю (как у колодца в украинском селе) буйвола — объест он траву в радиусе коромысла, а завтра его переведут на другое место.

Склон становится более пологим, потом почти ровным, под ногами появляются шоколадные камушки, мелкая галька — вот они, бокситы. Просматриваем границу россыпи — здесь это просто: начались скалы, россыпь кончилась. С этой россыпью тоже все в порядке.

...Снова перевал. Теперь уж поднимаюсь легко: то ли втянулся, то ли вьетнамцы. идущие впереди, сначала взяли очень быстро, а теперь, устав, идут помедленнее. На перевале вдруг слышу пальбу: одиночные выстрелы и что-то вроде автоматных очередей. Внизу, в долине, открываются несколько майских домов, из рощи апельсиновых деревьев поднимается пороховой дым, Слышен поросячий визг, а вокруг стоят, сидят, бродят нарядные маны (1 Маны — народность, проживающая на севере ДРВ. — Прим. ред.). Женщины — в огромных красных шляпах на бритых головах, с массой серебряных шейных обручей и браслетов, в платьях, расшитых ярко-красными помпонами; мужчины — в темно-синих одеяниях и шляпах из бамбука. Пальба — это взрывы самодельных петард, которые сопровождают здесь каждый праздник.

Навстречу бегут две девочки, бритоголовые, с озорными черными глазенками, — зовут на свадьбу. Конечно, играть роль «свадебного генерала» нет времени, да и двойной языковой барьер мешает: сначала с манского на вьетнамский, потом с вьетнамского на русский... Из манского дома тянет запахом жареного мяса, а мясо во Вьетнаме пока еще по карточкам. Чувствую, что моим коллегам очень хочется пойти к манам, время уже к обеду, а у нас с собой только малость риса, отваренного с острой травой и завернутого кулечками в банановые листья. Решаем зайти ненадолго. Наше появление усиливает суматоху, меня усаживают поближе к жениху (едва ли не на место невесты), а разговор, увы, не клеится. Так что налегаем на угощение: рис с острейшим мясом.

Орудую палочками, а в голове вертится все время мысль — эта деревенька, заросли бананов, апельсиновых и мандариновых деревьев находятся на великолепной россыпи, и порожек дома из обломков бокситов, и даже колодец обложен ими же. Мне необходимо немедленно взглянуть на планшет: отмечено ли это место? Но за свадебным столом это явно неудобно. Посидев с полчаса, запив свой рис крепчайшим чаем, снова в маршрут.

И так из долинки в долинку, через перевалы, вверх — потяжелей, вниз — едва ли не вприпрыжку. Ну что же, россыпи нанесены верно, а вот с шурфами не все в порядке, надо доделать. Тут еще много работы; будут уточнены границы россыпей, их объем, подсчитаны запасы, мои коллеги облазят склоны в поисках коренных пород — откуда-то эти обломки взялись, — а там и дорогу начнут строить, и месторождение разрабатывать.

Может быть, и жених через несколько лет сядет за руль МАЗа, а невеста станет работать на обогатительной фабрике? Так, наверное, и будет.

Усталость сняло, сразу спускаемся с последнего перевала в долину. Чувствую, что вьетнамцы еле идут, да и мой шаг не так уж размашист.

Последнее, что вижу перед своим бунгало, — старый блиндаж, построенный еще французскими колонизаторами. Он сложен из кусков боксита — тоже пойдет в дело когда-нибудь.

...Темнеет. Повар приносит керосиновую лампу. Включаю приемник. В Москве 15 часов, ветер северо-западный, мокрый снег, температура минус 3 градуса.

М. Вольперт, геолог

Вьетнам, 1975 г.

 

Судьба тайги

Если лететь над тайгой несколько часов подряд и неотступно вглядываться в нее, то в глазах начинает рябить и неумолимо клонит в сон. Это верный признак усталости.

Я отстраняюсь от иллюминатора Ан-2 и оглядываюсь. Вся кабина будто плывет, с трудом различаю своих напарников. Заглядываю в кабину пилотов. Нелегкая у них работенка, что и говорить! Но сегодня и все мы, сидящие в самолете, не просто пассажиры, а наблюдатели. Наша цель — учет копытных животных в районах западного участка трассы БАМа в пределах Иркутской области. Трудно поверить, что при полете над тайгой на скорости почти 150 километров в час, когда бесконечной чередой мелькают и деревья, и выворотни, и снежные сугробы, с высоты ста метров отчетливо видны не только крупные звери, но и взлетающие пичужки. Иркутские охотоведы даже предложили учитывать с вертолета соболиные следы, — они тоже хорошо различимы, если только тайга не слишком густая. При помощи авиации проводят ныне учет самых различных зверей и птиц — от лосей и медведей до бобров, ондатрой куропаток. Конечно, получаемые таким способом сведения приблизительны, но и они помогают в изучении численности и размещения животных.

— Олени! Смотрите, олени! Пять вместе и еще пара! — восклицает мой «дублер», сидящий у соседнего иллюминатора. Он впервые участвует в проведении авиаучета и не может сдержать своих эмоций, забывая, что нельзя в полете отвлекать других наблюдателей. К тому же что тут особенного? Небольшие стада диких северных оленей встречаются здесь довольно часто. Теперь с левого борта хорошо видно, как семь оленей, вытянувшись цепочкой друг за другом, торопливо бегут через болото в сторону леса. Снег глубокий, двигаться животным трудно, и вскоре они останавливаются, обессилев.

Мы прокладываем маршруты в основном по долинам рек, где местность хорошо просматривается и зверей легче обнаружить. Сегодня уже обследованы низовья Орленги, бассейн реки Иги, верховья Таюры с ее притоками, и теперь мы продвигаемся вниз по Таюре к трассе БАМа. Она дает знать о себе издалека заметным дымом костров. Четкая линия просеки под будущую железную дорогу пролегла рядом с долиной речки Нии — одного из правых притоков Таюры. У слияния этих рек вырос новый поселок Звездный, название которого за короткий срок стало таким популярным. Вот и он сам открылся перед нами с левого борта — белеют свежим деревом длинные ряды бараков и домиков на пологом склоне, переплелись внизу замысловатые узоры дорог.

Летим параллельно трассе, держась от нее немного стороной. Звериных следов здесь меньше. Пугливые олени, видимо, ушли подальше от -шума. Неожиданно вижу лося, лежащего прямо на открытом месте. Самолет пролетает над ним, но зверь, что называется, и ухом не ведет, очевидно, он привык к звуку моторов в небе над БАМом, ведь здесь то и дело проходят вертолеты, направляясь на более отдаленные участки — в Казачинск, Магистральный, Лунный.

...Странная все-таки у нас, биологов-охотоведов, профессия, слишком уж много в ней противоречий. Мы клянемся в любви к природе и животным, однако ходим на охоту, стреляем птиц и зверей, вызывая упреки инакомыслящих. Внешняя романтика этой специальности, связанная с путешествиями, таежными походами, охотой, переплетается с весьма прозаическими будничными заботами и трудностями. Но самое главное противоречие уходит корнями в проблемы экономические, даже, пожалуй, психологические.

Разве нам не хочется вместе со всеми трубить общий сбор «Даешь БАМ!», как призывает горнист-всадник на плакате в усть-кутском аэропорту? Разве мы не завидуем тем, кто уезжает под гром оркестра на передний край стройки века? Так стоит ли вообще толковать об охране этой самой тайги со всяким ее зверьем?

Вот за эти дни налетали мы над Усть-Кутским районом тысячи километров — и все над тайгой, бескрайней, молчаливой, угрюмой, сами собой просятся эти привычные эпитеты. В самом деле, если даже меня, охотоведа и таежника, всякий раз поражает масштабность, широта тайги, ее грандиозный, всесибирский размах, то каковы же чувства непривычных к тайге людей, когда они видят ее с высоты птичьего полета? Горожане, занятые своими производственными и техническими заботами, глядят на тайту через круглые окошечки иллюминаторов и, наверное, думают: ни конца-то ей, ни краю, за далью даль, до самого океана, хоть к северу, хоть к востоку, все едино. Расступись, подвинься-ка, товарищ тайга! Трасса БАМа, зимние автодороги, даже долина Лены с редкими селениями у подножия угрюмых сопок — все это лишь мелкие вкрапления среди таежного океана-моря. Ну и разумеется, наступление на это таежное безлюдье должно быть только фронтальным, и можно уверенно говорить о неисчерпаемости лесных ресурсов, о новых леспромхозах, будущих территориально-производственных комплексах. Правда, какие-то экологи порою толкуют о своих заботах, о нехватке воды и воздуха, тревожатся за растительность и фауну. Это в тайге-то! Люди делом заняты, большим, славным, план выполняют, тайгу побеждают. О каких травках-пичужках может идти речь?

Дорогие друзья-техники, борцы с тайгой, покорители природы! Биологи и экологи не просто природолюбы. Государство платит нам деньги за то, чтобы мы разбирались в своем деле. Ни у нас, ни у природы, которую пытаемся мы охранять, нет своих «внечеловеческих» интересов, потому и прошу я слова.

Все дело в том, что тайга, это самое таежное море, которое поет под крылом самолета, одновременно и есть вокруг и нет ее. Вот загадка! Нет никакого таежного океана, а стоит тайга островками среди моря всякой всячины, чему и названия еще не подобрано. Мы ведь тоже не сразу это поняли. Вроде летаешь, летаешь, какая там охрана тайги, тут впору искать от нее спасения, и вдруг — восторженные восклицания: «Братцы, тайга внизу, гляньте-ка!» Смотришь, стоит по всему хребту кедрач сплошной стеной или старый сосновый бор, ствол к стволу, залюбуешься. Но минуло мгновенье — и нет его, а там что? Тайга или так себе, путаница древесная? Не каждый глаз, даже опытный, отличит настоящую тайгу от былой гари, иногда можно слышать, будто вся тайга есть гарь в разных стадиях восстановления. Но это не совсем так, ибо не везде тайга восстанавливается после пожаров, и не могут быть гари источником ценных ресурсов, по существу, это просто пустоши. И много, и нет ничего.

Конечно, есть еще в Сибири настоящая тайга, есть замечательные крупноствольные леса, где деревья растут в полную силу, но такие массивы если не редкость, то уж все наперечет, во всяком случае. Тянутся к ним и охотники, и сборщики орехов, и лесорубы, да еще иные теоретики спешат доказать, будто пропадает в этих насаждениях древесное добро, надо скорее омолотить их с помощью бензопилы, а то застоялись, бедные... Да, зарастают гари, но это уже не тот былой лес, а так себе — кислое с пресным, высокое с низким, редкое с густым. Все и всяческие пожарища, да болота, мари, калтусы, да ерники-луговины, да гольцы с каменными россыпями, ну еще леса уцелевшие — это и будет океан, только океан пространства, а не тайги. Его мы и видим, и меряем, забывая лишь, что лес и лесопокрытая площадь — далеко не одно и то же!

...Гудит мотор, самолет, слегка покачиваясь, оставляет позади таежные версты. А над нами ползет по небу вертолет, наверное, Ми-8 возвращается после высадки очередного десанта: вчера в Усть-Куте торжественно встречали украинских комсомольцев. Еще выше, в занебесной синеве, тянется облачный след от реактивного лайнера, где-то над ним кружатся в космосе спутники. А внизу ползут по зимнику тракторы, вездеходы, тягачи... Сколько техники, какие все умные, отличные машины, кто только их придумал! Но какой же инструмент нужен людям, какой механизм, чтобы понять тайгу, увидеть ее сущность, оценить все благо, в ней заключенное? Тогда не скажут они, будто пришли в тайгу на пустое место, а поймут, каким добром владеют, как его надо беречь. Одни разглядят в ней ресурсы, другие — фабрику свежей воды и чистого воздуха, регулятор атмосферы, кухню погоды, что там еще? Спасти же тайгу смогут те, кто воспримет ее как чудо — в соответствии с формулой Жана Дорста «спасти природу может только наша любовь». Сколько образов, сколько поэзии вложено в описание лесов средней полосы — тут и соловьи, и кудрявые березки, свежесть сумрака и алый свет зари, мещерские рассветы Паустовского, пушкинская осень в Михайловском, пришвинская кладовая солнца. А что же в тайге? Зловещая ее угрюмость в произведениях Вячеслава Шишкова, безнадежный аккорд «последнего луча» над оцепеневшей Леной у В. Г. Короленко... «Из птиц — чуть ли не одна ворона, по склонам — скучная лиственница, да изредка сосна», — вот какой видится тайга подневольному взору горожанина.

Кто же должен понять и высказать всю подлинную красоту таежной природы, с ее недоверчивой неспешной весной, с зеленью первых ростков из-под снега, с буйством раннего лета, с праздничным великолепием прозрачной сибирской осени, разноцветьем трав, хвои, листвы, когда иной раз остановишься, глянешь под ноги, и глаз не можешь отвести от этой мозаики. Там и розовая листва голубики, яркая зелень мхов, пунцовые брусничные ягоды, желтые хвоинки лиственниц, и чего-чего только нету! А зимняя тайга — сугробы на коло-динах, ветви в куржаке, путаница зимних следов на синих снегах... А золото лиственниц, красота осенних рябин, трубный зов изюбров! Наконец, величие и щедрость кедров, колонны их стволов, густота хвои, смолистый запах набитых орехами шишек — и все это угрюмство и враждебность? Когда же появятся у нашей тайги свои поэты, свои летописцы, свои защитники, в конце концов?

...Однако я отвлекся, а наш работяга Ан-2 тем временем уже на подходе к поселку Магистральному, что расположен вблизи Киренги и в 18 километрах от районного центра Казачинска. Уже сейчас здесь предсказывают, что со временем они поменяются ролями, и Корчагинск (так предлагают комсомольцы назвать новый город на месте поселка Магистрального) опередит своего старшего коллегу.

Вокруг Магистрального, как и в Звездном, лес вырублен сплошь, видно, поработали здесь не только бензопилы, но и бульдозеры. Рядом — взорванная для отсыпки грунта сопка, на срезанной ее вершине тоже белеют постройки. Знакомый лесничий в Усть-Куте сообщил мне, что строители Звездного озабочены теперь тем, как бы заново озеленить поселок. Сохранить же тайгу при обилии гусеничного транспорта и привычных методах строительства оказалось непосильным.

А вот в следующем, авангардном поселке Лунном к этому делу, говорят, подошли иначе. В Казачинске очевидцы рассказали мне, что бригадир СМП-521 Анатолий Краснобаев самолично наказал однажды тракториста, не заметившего красных ленточек, которыми обозначили сохраняемые лесные участки. Озеленять поселок Лунный пока не требуется. Даже с воздуха он выглядит совеем иначе, дома здесь встают прямо среди зелени. Может быть, это и создает некоторые дополнительные хлопоты нынешним строителям, но зато им будут благодарны те, кому придется жить позднее.

Миновав Киренгу, через которую должен быть построен железнодорожный мост, трасса БАМа выходит к реке Улькан и по ее притоку Кунерме направляется к Байкальскому хребту. В низовьях Улькана растут красивые сосновые боры, по берегам реки много живописных скал и утесов, а впереди все отчетливее выступают недалекие уже байкальские гольцы. С гор дует сильный ветер, самолет резко бросает из стороны в сторону, вести учет очень трудно. Впрочем, на Улькане и Кунерме мы совсем не встретили копытных зверей, — еще с осени лоси и олени ушли на левобережье Киренги, спасаясь от губительного глубокоснежья.

Забыв про свои учеты, мы любовались зеленью темнохвойной тайги по долине Кунермы, окруженной цепью заснеженных гольцов, искрившихся под ярким солнцем. Между замысловатыми изгибами русла прятались десятки больших и малых озер, плотной стеной окружали их кедрачи и ельники. Сверху был отчетливо виден новый зимник, испещренный гусеничными следами. Этот ориентир вскоре привел нас к самому крупному из кунерминских озер, на берегу которого мы увидели несколько походных домиков первопроходцев.

Особенность этих мест заключается в том, что байкальские гольцы отвесно спадают в относительно ровную и широкую долину Кунермы, почти минуя полосу среднегорья. Через самолетный иллюминатор я глядел на лесистую чашу Кунермы с белеющими среди тайги озерами и думал о том, что вот эта самая, мало кому известная сегодня сибирская речка красотой своей не уступит ни прославленным местностям Кавказа, ни Тянь-Шаню, ни, быть может, самой Швейцарии.

Самолет, снизившись, описал два круга над местом нового поселка, который вскоре будет нанесен на карты. Люди внизу были заняты своим делом — они валили лес, начиная прямо от озерной кромки. Сверху было видно, что поваленные кедры и ели отличаются своими размерами — по берегам таких таежных озер всегда растут особенно крупные деревья.

Нет, я не хочу бросить тень на первостроителей. Рубить тайгу под новые поселки, конечно, необходимо, но обязательно ли было закладывать лесосеку прямо на берегу озера? Ведь район северного Прибайкалья, тяготеющий к трассе БАМа, самой природой предназначен в качестве зоны массового туризма и отдыха (сейчас называют это мудреным словом «рекреация»). Это поистине «земля обетованная» для всевозможных любителей природы, армия которых растет год от года. Вот почему проблемы охраны природы, сохранение таких замечательных таежных ландшафтов, как озерная система Кунермы, имеет первостепенное значение. Тысячам, нет, миллионам и миллионам людей предстоит в будущем, проезжая новой магистралью, любоваться той красотой, которую мы видим на Кунерме сегодня. Только вот сохранится ли она в таком виде и задумывается ли кто-нибудь над этим в грохоте рабочих будней большой стройки?..

Забегая вперед, расскажу о том, как спустя всего несколько дней довелось мне быть в Казачинске и разговаривать с председателем Казачинско-Ленинского райисполкома Александром Митрофановичем Ждановым.

— Дорогой человек, — сказал он мне, откровенно улыбаясь, — уж если тебе, залетному гостю, наша Кунерма приглянулась, то здешним рыбакам да охотникам она куда как милее. А в чем дело-то? Изыскатели вывели трассу непосредственно на озера? Ну, наверное, им так надо было. Можно ли не рубить лес прямо на берегах озер, заложить поселок чуть в сторонке? А кто его знает, может, необходимость такая возникла, а может, просто первым десантникам здесь поближе к зимней рыбалке... Откровенно говоря, насчет красоты природы да охраны ландшафтов- они, конечно, беспокоиться не будут, у них и прризводственных забот хватает...

Но ведь тайга, которую надо сохранить ради будущего, эти замечательные кунерминские озера, проблемы завтрашнего туризма в Прибайкалье — это тоже производство, тоже конкретная экономика, тоже забота сегодняшнего дня. Можно создать здесь разные технические сооружения, но утрата тех же таежных озер невосполнима, ибо выполнены они в мастерской природы...

...Мы снова летим над трассой БАМа, направляясь обратно к Усть-Куту. После напряженного внимания все, кто был в самолете, оживились, обмениваются впечатлениями, сравнивают наблюдения, прикидывают, много ли зверей встречено на маршруте. Я по-прежнему смотрю на тайгу, размышляю о ее судьбе. Недавно довелось мне быть свидетелем встречи посланцев комсомола Украины. Они отправлялись как раз сюда, в Лунный, и, наверное, будут прокладывать трассу по Кунерме. Все ли приезжие понимают, что таежная Кунерма не враг, которого надо победить, а великое народное достояние? Овладеют ли они элементарными правилами поведения в тайге, сберегут ли ее от лесных пожаров? Учитываются ли интересы рекреационного освоения этих мест при закреплении лесосырьевых баз за проектируемыми леспромхозами? Как сохранить особо ценные водоохранные и орехопромысловые леса по Кунерме, Нии и Таюре? Ведь если они останутся, то принесут людям немалую пользу. Даже очень плотным кубометрам древесины не перевесить значимости живой тайги со всем разнообразием ее биологических ресурсов. Один только охотник (правда, охотник выдающийся!) Виктор Николаевич Зырянов из деревни Орлинги в этом сезоне сдал государству 149 самолично им добытых баргузинских соболей, и это помимо белок, мяса диких оленей, боровой дичи, кедровых орехов, свежей рыбы и многого другого...

Правда, от охотников и рыбаков в приленских деревнях я слышал много жалоб и обид. Более десятка промысловиков, добывавших из года в год соболей в угодьях по Нии, были вынуждены оставить свои зимовья. Нет, сама по себе трасса БАМа никакого отрицательного влияния на соболя не оказала. Однако все, кто работает в тайге, особенно в авангарде ее освоения — проектировщики, изыскатели, — считают своим долгом и правом ходить по тайге с ружьями во все сезоны года и стрелять все живое. Очевидцы рассказывают про убитых летом и брошенных соболей, про летнюю стрельбу нелетающих птенцов, о сожженных или испорченных охотничьих зимовьях, то есть об отсутствии самых элементарных представлений о поведении в тайге. Эти пришельцы не понимают, что они попали вовсе не в дикие дебри, а в обжитую, освоенную тайгу, сходную фактически с полевыми сельхозугодьями, откуда собирают урожай каждую осень, каждую зиму. Недаром у охотников есть даже специальное слово — охотничье ухожье.

Мало стало рыбы и в Таюре, и в Нии, и в Киренге. Вычерпали, выдергали ее крючковой снастью, которая для условий Сибири вовсе не безобидна, а разорительна. Ленок и хариус берутся на крючок, пока не устанет рука у ловца, а устает она редко. Да и на Лене рыбе не сладко. Глубина реки от порта Осетрово до Киренска всего два-три метра, а ходят здесь такие самоходные громадины, что чуть ли не вся река выплескивается на берег волнами, и бьются среди гальки не ставшие рыбой малечки. Вроде бы собираются теперь ставить плотину, чтобы стала полноводнее последняя из крупных рек Сибири, еще не перегороженная гидростанциями.

БАМ сооружается в особо суровых климатических условиях, многие природные комплексы находятся здесь, как говорится, «на грани», тут стоит неосторожно задеть весьма слабый растительный покров — поползет пустыня. Кедровый стланик, труднопроходимые заросли которого плотной одеждой покрывают горные склоны, почти не возобновляется после пожара. Если огонь уничтожит мхи и лишайники, они смогут восстановиться лишь через столетия. Страшно видеть эти совершенно безжизненные, буквально лунные ландшафты на местах былых пожарищ! К сожалению, такие мрачные картины можно наблюдать во многих местах Забайкалья и Дальнего Востока, особенно там, где люди пришли в тайгу с психологией горожанина, который вырвался на «лоно девственной природы».

Вдобавок пожары и опрометчивые рубки могут вызвать развитие осыпей, селей и лавин, что ударит уже и по техническим сооружениям.

Немалую пищу для размышлений дает действующий участок БАМа от Пивани до Советской Гавани. Эта трасса проходит по изумительным местам — ради одного Кузнецовского перевала туда стоит поехать! Но не все, далеко ке все радует тут глаз. То и дело долгими километрами тянутся унылые пустоши, вырубки, гари... К строителям этого участка магистрали нет и не может быть претензий: он прокладывался в трудные годы войны. А вот с нас спрос будет! Планировка развития хозяйства в регионе БАМа без учета проблем охраны природы может привести к тягостным последствиям. Профессор В. Н. Скалой выразился еще определенней: «Если строительство магистрали не будет проникнуто идеей охраны природы, то есть все основания ожидать, что на огромных пространствах утвердится так называемая «биологическая пустыня».

Иногда возражают, что техника, строительство якобы несовместимы с природой, и тут неизбежны с ее стороны потери. Опровержения этой несостоятельной мысли можно найти неподалеку от того же БАМа. Я вспоминаю, например, станцию системы «Орбита» под Читой, расположенную в замечательном бору, как пример подлинного сочетания техники и окружающей природной среды. Многие отрезки трассы Абакан—Тайшет (участки вдоль Кизира) или старые тоннели у Байкала могут служить образцом сохранения природного ландшафта при дорожном строительстве.

Нельзя сказать, что все эти проблемы не учитываются на государственном уровне: в специальном сборнике о проблемах освоения зоны БАМа, разработанном Госпланом РСФСР и Сибирским отделением АН СССР, есть особый раздел, посвященный охране окружающей среды. Думают об этом и на местах. Так, подлинное экологическое мышление проявил Усть-Кутский горисполком, категорически запретив в 1974 году проводить авиаобработки с применением ДДТ в районе Звездного (бороться с гнусом надо, но не путем попутного отравления всего живого). Я уже упоминал, как бережно подошли к природе комсомольцы-строители поселка Лунного. Но дело не в частных фактах — шире. Строительство такой громады, как БАМ, — это тот яркий случай, когда будущее природы, а следовательно, и создаваемого хозяйства зависит буквально от всех и каждого, когда только всеобщая экологическая грамотность и всеобщее экологическое мышление избавят и от ошибок проектирования, строительства, и от незатушенных костров, и от пальбы по всему живому, и от многого, многого другого, что рано или поздно, но неизбежно и больно ударит по самому человеку.

Экологическое мышление присуще отнюдь не одним биологам, порой оно вообще не имеет ничего общего ни с профессией, ни с образованием. Я знаю директоров леспромхозов, готовых создать заповедники, и знаком с работниками заповедных управлений, отдающих свои леса в рубку.

Странные порой возникают коллизии! Вот, казалось бы, азбучной для эколога истиной стала опасность бесконтрольного использования гусеничного транспорта, который сдирает травяной покров и дает начало мощной эрозии. А между тем свой брат специалист-биолог «на полном серьезе» докладывает с трибуны всесоюзного совещания о методе учета белых куропаток с помощью вездеходов. Эти ценные учеты он рекомендует проводить в августе, в бесснежный период, и ссылается при этом на свой богатый опыт, на уже накрученные тысячи километров, которые, готов спорить, возбудили эрозию на сотнях гектаров. А то еще раздаются возражения против заповедников — эталонов природы, то акклиматизаторы торопятся побыстрей добиться успехов в заселении чего-то кем-то...

С другой стороны, завидную глубину экологического мышления я обычно встречаю у таежных охотников, рыболовов, которые и самого слова «экология» не слышали. И при встречах с комсомольцами-строителями с отрадой убеждаюсь, что тех, для кого заботы эколога не пустой звук, среди них немало. Больше, увы, чем среди авторов восторженных репортажей об их героических делах. В Усть-Куте и Казачинске я внимательно просматривал подшивки местных газет, но среди весьма многочисленных статей и очерков о БАМе ничего не нашел по интересующей меня теме.

Все мы живые люди, и вряд ли кто-нибудь из экологов всерьез предложит отказаться от всякой техники и уйти в пещеры, облачившись в звериные шкуры. Более того, когда долго бродишь по тайге, даже эколог (если он горожанин) бывает рад ненадолго почувствовать под ногами тротуар. Журналисты очень любят писать про асфальт, уложенный там, «где еще недавно стеной стояла глухая тайга». Но пусть-ка попробуют они представить себе, что вся тайга, сколько ни есть ее, превратилась в города и пригороды (а по нынешним техническим возможностям не такая уж это и фантазия). Ведь на наших глазах от былого «таежного пирога» кусок за куском отрезают и нефтяники в Западной Сибири, и создатели Саяно-Ангарского территориально-промышленного комплекса, и нынешние строители БАМа. А если думать только о строительстве и не думать о тайге, в которой идет строительство, то оно пройдет по ней как бульдозер. В скольких местах нам уже приходится восстанавливать леса, лечить пораженную оврагами землю? Даже об океане сейчас приходится собирать сведения, насколько он загрязнен и велика ли опасность. Пока что природа «предъявляет счет» лишь временами, требуя выплаты взятых у нее займов то наводнениями в районе вырубленных лесов, то, наоборот, нехваткой питьевой воды. Но ведь все мы живем и дышим только потому, что действует пока еще эта самая нерукотворная фабрика, имя которой — природа. А если разудалый размах техники совсем подсечет ее ствол, что тогда?

Эх, какую тему «испортил» непутевый автор! Авиаучет оленей в районах БАМа... И лирично можно было подать, и выигрышно!..

Ф. Штильмарк, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник ЦНИЛ Главохоты РСФСР

 

Острова уходят в плавание

На СП-22 я летел с руководителем высокоширотной воздушной экспедиции «Север-27» Николаем Ивановичем Блиновым. Мы смотрели в иллюминатор на бесконечные белые поля. Ледовитый океан, затянутый монолитным панцирем, казался мертвым, застывшим навеки. Словно уловив мои мысли, Блинов раскрыл планшет и протянул радиограмму: «ТОЧКЕ 30 УСЛОВИЯХ ПЛОХОГО СКОЛЬЖЕНИЯ И НАЧАВШЕГОСЯ ТОРОШЕНИЯ ДЛЯ ОБЛЕГЧЕНИЯ МАШИНЫ СНЯЛИ ТЯЖЕЛОЕ ЭКСПЕДИЦИОННОЕ СНАРЯЖЕНИЕ ЗПТ ВЗЛЕТ ПРОШЕЛ НОРМАЛЬНО ТЧК СЛЕДУЕМ БАЗУ ТЧК».

— Что это?

— Началось, — ответил он и развернул карту. — Ли-2 подобрал льдину, сел на «точку» в двухстах километрах от полюса, но неожиданно началась подвижка льда. Пришлось немедленно взлетать... Я не терплю людей несведущих, — жестко сказал Николай Иванович, — и хочу, чтобы вам было ясно, что такое «точки», зачем самолет совершил посадку... Все работы в Арктике объединяет экспедиция «Север-27». Взгляните на карту: это схема океанологических работ нашей экспедиции...

На карте весь Арктический бассейн был покрыт красными и синими кружками.

— 185 точек, равноудаленных друг от друга на 150 километров, — уточняет Николай Иванович. — В каждую «точку» летят наши Ли-2 с отрядом исследователей...

Я понимаю, что летчики сажают самолеты на дрейфующие льдины, но что льдины эти они видят впервые, когда садятся на них, сознаю лишь сейчас, разглядывая карту всего Ледовитого океана. Мы привыкли к аэродромам на материке и просто не думаем, не догадываемся, что самолет на лыжах в день по нескольку раз опускается на неизвестные льдины, взлетает, и иногда взлетает немедленно, срочно.

— Самое опасное, — подтверждает мои догадки Николай Иванович, — если трещина пройдет под самолетом и ее вовремя не обнаружат. А в остальных случаях разлом заставляет лишь «засучить рукава», взять в руки ломы, лопаты и удлинять взлетную полосу. При выборе льда члены экспедиции полагаются только на свой опыт. На льдины мы можем летать всего два месяца — март и апрель, в мае погода уже становится неустойчивой, в июне начинается таяние, снег рыхлый... И за это время мы должны произвести океанологическую съемку в 185 «точках», установить в различных квадратах океана автоматические гидрометеорологические станции. Кстати, в мировой практике исследования морей мы впервые начали применять такие автоматические станции. АГМС-л устанавливают на дрейфующих льдах. Четыре раза в сутки с интервалом в шесть, часов станции посылают в эфир сигналы о погоде и, самое главное, перемещаясь вместе с льдиной, передают направление дрейфа ледовых полей.

— Вот и еще одна заработала, — сказал Николай Иванович и прочитал радиограмму: «ПЕРВОГО АПРЕЛЯ ТОЧКЕ ШИРОТА 7908 ДОЛГОТА 14120 УСТАНОВЛЕН АГМСЛ ПОЗЫВНОЙ ЛЕДОВАЯ 10 ТЧК ВРЕМЯ ВЫХОДА ЭФИР... РУКОВОДИТЕЛЬ ОТРЯДА ЛУКИН».

Естественно возникает вопрос: зачем все это? Мы назвали этот комплекс исследований «Полярным экспериментом» — ПОЛЭКС. Материалы, полученные путем океанологических натурных съемок, дадут нам, то есть институту Арктики и Антарктики, возможность изучить взаимосвязи океана и атмосферы, а значит, климат Арктики, который в большой степени влияет на климат Европы, Азии и Америки, вплоть до субтропиков. Решение этих проблем позволит усовершенствовать методику прогноза погоды, ледового режима, условий радиосвязи и получить ряд сведений, необходимых для безопасного плавания по Северному морскому пути.

Я спросил Николая Ивановича, могу ли я полетать на «точки» и увидеть все своими глазами. Николай Иванович быстро глянул на меня, в его непроницаемых светлосерых глазах сверкнули искорки, и он едва заметно улыбнулся, отчего сквозь напряженную манеру общения проглянул добрый, задумчивый человек.

— Хорошо, — ответил он, — на СП должен прилететь Вепрев. Он вас возьмет с собой.

Услышав знакомое имя, я спросил, не тот ли это Вепрев.

— Тот самый, — ответил Николай Иванович, решив, что коли я лечу на СП-22, то, вероятно, знаю, что льдину, на которой находится СП-22, открыл весной 1973 года Вепрев. Но я имел в виду другой случай, который произошел несколько лет назад, когда ломало льдину СП-19 и Вепрев прилетел туда на Ли-2. Он сделал круг над полосой, расчищенной полярниками, и пошел на посадку. Самолет коснулся лыжами поверхности снега, закачался на буграх и помчался по полосе, прямо на гряду торосов: полоса оказалась короткой, и летчик пошел на риск. Но почти у самых торосов моторы самолета взревели, машина затихла и остановилась...

— Николай Иванович, подходим, — сказал пилот.

У горизонта появилась синяя полоса. При приближении она оказалась ложной. Высокие торосистые берега ледового острова и ровные ослепительные поля льдов океана создавали светотень, которая и казалась синей полоской. Это был большой монолитный айсберг с разбросанными точками строений научной дрейфующей станции «Северный полюс-22». Сверху остров был похож на огромную белую ватрушку.

Солнце не поднимается над торосами, но и не опускается ниже. Просто днем оно яркое, сочное, как плод, а вечером блеклое, потерявшее окраску.

Сейчас все сидят в кают-компании и смотрят фильм. Остров кажется безлюдным, только отчетливо слышен звук движков. Я выхожу из домика аквалангистов, у которых остановился. Вижу самую высокую мачту у «ионосферы». Прохожу мимо дома аэрологов, перед которым открытое пространство для пуска зондов, а на крыше антенна радиотеодолита «Малахит». Метеорологи и радисты обитают под одной крышей, и у радистов горит свет в окне. Вот и еще домик, кажется, здесь живут радиофизики. У крыльца керны льда, распиленные на шайбы. Возвращаюсь обратно к «своему» дому. Прохожу бугорок, накрытый деревянным щитком, и вдруг слышу громкий хлопок. Это льды. Торошение. Льды движутся, теснят друг друга, и кажется, что между ними бродят синие тени. Глазу не виден их ход. Просто через некоторое время обнаруживаешь, что белая глыба, похожая на фантастический замок из сказки Андерсена, вдруг превратилась в горку раздробленных льдин... Подхожу к припаю, прямо у ног трещина. Льда здесь не видно, сверху слой плотного снега...

Вадим Углев, руководитель научного отряда «Природа», поднял щиток с бугорка, мы спустились на три-четыре ступеньки, вырубленных в снегу, и наткнулись на палатку сферической формы. Вошли. Здесь было тепло и светло, горел электрокамин. Пол был настлан из досок, а посередине зияла лунка. Я стоял на краю лунки, смотрел на двухметровую толщу синего, как литое стекло, льда, на голубую, плескавшуюся воду Ледовитого океана и в глубине видел лампу с абажуром. Я даже поднял голову, думая, что это отражение, но лампы под куполом палатки не оказалось. И, только встретив улыбающийся взгляд Углева, понял, что подо льдом, в океане, действительно горит большой герметизированный светильник. Сюда из дома аквалангистов проложен электрокабель, стоит лишь протянуть руку, как дома, к выключателю, и в лунке подо льдом загорался свет.

В зеленоватых лучах лампы, рассеивающихся и переливающихся веером, дрожал натянутый, как тетива, уходящий в глубину капроновый трос.

— Это маркированный фал, — пояснил Углев, — по нему мы ориентируемся под водой. На нем через каждые пять метров — красные флажки с цифрами, а между флажками — черные отметки.

— А почему трос дрожит?

— Сносит течение, ведь остров дрейфует...

В домике аквалангистов идут сборы. Под лед сегодня уходят двое: Владимир Грищенко, руководитель группы подводных исследований, и Геннадий Кадачигов, инженер-гидролог. Всего аквалангистов четверо. Еще Николай Шестаков, он же кинооператор и фотограф, и Леня Чижов, тоже инженер-гидролог.

Некоторое время назад аквалангисты выбрали интересный подледный рельеф морского льда и установили реперы, чтобы наблюдать его изменения; сегодня надо снять на пленку, зафиксировать эти ледообразования. Володя Грищенко нарисовал на листке блокнота плавные горообразные линии и пододвинул рисунок сидящему рядом Кадачигову.

— Поплывем сюда. Здесь надо снять крупным планом.

Лицо Володи Грищенко закрывает густая черная борода, глубоко посаженные глаза пронизывают собеседника.

— Я иду с кинокамерой, — продолжал он, — ты идешь с фонарем... Можешь взять фотоаппарат. На фоне объекта проплывешь рыбкой — тенью. Осмотришь эту сосульку, — он указал на лист с рисунком, — сверху вниз «проводишь» ее фонарем. Через сосульку будет пробиваться твой луч... — Потом он повернулся ко мне и объяснил: — Присутствие человека дает представление о масштабе.

Владимира Грищенко я знаю давно: мы не раз встречались в институте Арктики и Антарктики, в Ленинграде, и потому здесь, на СП, между нами сразу же установились товарищеские отношения, и он не забывал о моем присутствии.

— Учти, ты пойдешь против течения... — сказал он Геннадию, а потом мне: — Подо льдом у нас считанные минуты на все операции; кроме того, что там темно и холодно, запас воздуха будет мал — и потому предварительно мы должны обговорить свои действия, заполнить каждую минуту содержанием. Вот сейчас мы идем на глубину сорока метров, идем работать. Расход воздуха зависит от степени нагрузки. Одно дело, я погружаюсь на эту глубину просто понаблюдать за медузой — повис и спокойно дышу... Другое дело, когда на этой же глубине надо вбивать гвозди. Да ты не удивляйся: штативы, реперы, светильники прибиваем ко льду обыкновенными гвоздями, как к дереву, и даже вытаскиваем их клещами... В воде трудно работать молотком, ведь рука-то ходит с трудом. Естественно, что расход воздуха большой. А так баллона воздуха хватает на час.

Володя и Геннадий надевают по два комплекта шерстяного белья, меховые носки, потом ребята поочередно натягивают на них гидрокомбинезоны... Николай Шестаков ведет съемку. Он все время ищет руки, затягивающие аквалангиста тяжелым свинцовым поясом или надевающие ласты и пристегивающие ларингофоны на шею. От постоянного присутствия фотокамеры человек, кажется, еще тщательнее следит за каждым движением своей руки. Вот и сейчас Вадим Углев жгутовкой соединяет с костюмом аквалангиста телефонную связь, идущую от вьюшки. Ребята вставили в сердцевину сигнального фала телефонный провод, чтобы на глубине не путаться в проводах. Это они сами сконструировали. Вадим Углев мне говорил, что «его» аквалангисты — это современный тип ученых. Все, чем они пользуются, — сами конструируют, подгоняют, приспосабливают к тем ситуациям и условиям, в которых работают. Сам Углев — человек основательный, отличный хозяин, у которого все в порядке, все на месте. Он помнит каждую мелочь. Мне показалось, что есть вещи, которые он никому не доверяет. Например, жгутовку — каждый виток делает сам. На первый взгляд человек он мягкий, но я замечал, он не любит дважды повторять одно и то же. Вот и сейчас, натягивая на голову Володи шлем, что-то буркнул — и Леня уже взялся за воздушные баллоны, их нужно отнести к лунке.

Наконец вышли из дома. Со стороны наша процессия выглядит необычно: впереди Углев с кинобоксом, за ним, неловко ступая ластами по хрустящему снегу, аквалангисты в черном и желтом костюмах, каждый из них несет свою вьюшку с сигнальным фалом. Вот они подходят к бугорку, поднимают щиток и опускаются вниз. На связи будет сам Углев. Он надевает наушники и — через голову — телефонную станцию.

Первым идет под лед Геннадий. Он включает лампу на шлеме и погружается в воду. В лунке закипает вода, но через несколько секунд Геннадий всплывает и, жестом показывая, что у него все в порядке, просит подать фотобокс. Мы наблюдаем, как за Геннадием змейкой убегает под воду сигнальный конец. Вот он замер, дернулся раз: это означает, что аквалангист уже на месте и ждет напарника. Грищенко переключает рычаг клапанной коробки на дыхание воздухом из акваланга и вместе с сигнальным фалом соскальзывает в лунку. Проверив работу легочного автомата, выныривает, берет кино-бокс и уходит под лед.

Постепенно фигура аквалангиста становится неясной, расплывчатой. Стоящих вокруг лунки охватывает и сковывает напряжение от сознания, что в этой черной бездне океана три тысячи метров глубины...

Ребята под водой друг друга не слышат. Каждый из них передает просьбу наверх, и уже оттуда, через Вадима, она поступает обратно на глубину.

— Гена, иди к большому выступу.

— Володя, как самочувствие?

— Гена, двигай к «луже» воздуха...

Из акваланга обычно выходит воздух и скапливается на «потолке» — там, где рельеф льда образует арки.

— Не кричите вместе, вы не на оперной сцене... — Обычно Вадим очень сдержан, но сейчас волнуется даже он.

— Володя, как? Приготовили. Мотор... Стоп.

...Эта лунка расположена на припае, там, где морской лед сросся с ледяным островом.

— Под водой это выглядит так, — объяснял мне потом Грищенко, — стена, чуть скошенная внутрь, уходит на двадцать пять метров в глубину, а вокруг — льды раз в десять тоньше. Таким образом, у нас сразу под рукой и лед морской, и айсберг...

Мы шли с Грищенко по острову. Володя был каким-то непривычным для меня — в тяжелой полярной одежде, черная борода покрылась белым инеем, и его поставленный звонкий голос на морозном воздухе звучал глухо.

— Мы погружаемся до конца стены, потом заплываем под днище острова, метров на шестьдесят, к точкам наблюдения. Над нами — ледяное дно острова... Конечно, там работать трудно. Во-первых, большое удаление — не всплыть сразу, если будут неисправности в снаряжении. Ведь надо вернуться на кромку, потом только всплывать наверх, к лунке. Во-вторых, там темно. За год наблюдений мы выяснили, что остров утоньшается. Вот такой здоровый, ни конца ни края, вроде бы ничто не сможет его сломить или раздавить... Оказывается, нет. В течение лета под воздействием солнечных лучей он тает сверху, тает и снизу — вода делается теплее... в основном за счет стекания воды, смыва частиц...

У нас в различных точках наблюдения закреплены реперы на рельефе. И вот смотрим — увеличивается зазор или уменьшается. За год остров стаял в нижней части на полметра...

Мы прилетели сюда через полгода после того, как здесь высадили научную станцию. До нас толщину островного льда знали предположительно. Первыми ее определили мы. Собралось все начальство, на связи стоял Гена. Я погружаюсь. Смотрю на глубиномер: 10, 15, 20, кромка не кончается, наконец, на двадцать пятом метре стена обрывается, начинается закругление. Захожу под днище; пошел влево, пошел вправо, прошел дальше — вижу, рельеф ровный, всхолмлений, выступов нет. Потом уже мы исследовали его с противоположного борта, с углов... Плоский, как стол. Так и называют подобные айсберги — столообразный дрейфующий остров. Но есть айсберги со сложным рельефом. Наш остров — это, вероятнее всего, материковый лед, точнее, часть его. Пришел в океан, видимо, с канадского арктического архипелага. Такие айсберги образуются между островами, их ломает, увлекает течение, выносит в открытый океан. И они уходят в свободное плавание...

— Ну хорошо, — прервал я его, — необычный дрейфующий айсберг, ну, уникальный... Но все ли ваши исследования можно проводить на таком льду?

— Вот в том-то и дело, что далеко не все... В Арктике в основном преобладают льды обычные, морские — их миллионы, с толщинами от двух до пяти метров. Они-то и выходят на трассу Северного морского пути, запирают проходы кораблям. Такие массивные острова, как наш, неопасны для судоходства. Их в океане всего несколько, к тому же, попав на трассу, они ломаются, садятся на мель: глубины там небольшие. Помнишь, как разломало остров, на котором базировалась СП-19... Его вынесло с канадских берегов на юг, к нашим берегам, и тут-то он сел на мель. По-моему, это было северо-восточнее островов Де-Лонга... Сел на мель, царапнул одним углом о дно — и тридцатиметровой толщины остров стал крошиться...

Я вспоминаю, как вчера начальник СП-22 Павел Тимофеевич Морозов говорил мне, что такие дрейфующие острова ценны как долгая научная точка — база. Ведь завоз людей, техники, имущества — все связано в основном с авиацией. Нужна хорошая взлетно-посадочная полоса.

Ледяной остров — это и основная база самолетов высокоширотной воздушной экспедиции «Север». Отсюда летают в самые отдаленные от береговых баз «точки».

Кроме того, остров с самолета хорошо заметен среди обычных льдов... Иногда, чтобы проследить путь дрейфа, льды маркируют, а тут, регулярно наблюдай сверху, можно проследить дрейф острова. Айсберг, — рассказывал Павел Тимофеевич, — стал как бы индикатором движения ледовых масс. В марте 1974 года остров находился на 78° 10" северной широты. Сейчас, через год дрейфа, — на 83° 39" северной широты. А долгота по меридиану сохранилась — 189°, почти та же, что и была. Остров делает зигзаги, петли и все-таки держит курс на полюс. А если вдруг резко повернет на юг — пути дрейфа неисповедимы, — вместе с островом ледовые поля тоже двинутся на юг. Значит, надо следить за передвижением полей, проводить учащенную ледовую разведку, чтобы заранее предупредить, какая будет ледовая обстановка на трассе Северного морского пути, какие льды придут на трассу... Но для этого их надо изучать. И не только снаружи, но и под водой, чтобы выяснить, к примеру, как влияет подводный рельеф на дрейф...

Мы с Володей Грищенко, перешагнув через трещину на пологом спуске, оказались на морском льду.

— Вот наш домик стоит на краю острова, — говорил Володя, — перед нами на десятки миль обычные морские льды, выходи и взрывай лед. Погружайся...

Подошли к лунке, которая была наполовину завалена торосами, и вода в ней покрылась свежей коркой льда.

— Таких лунок у нас вокруг много, но сейчас опасно в этих местах погружаться, идет подвижка. Ты под водой — и вдруг захлопнет сверху льдиной, закроет лунку...

В этом году мы впервые работали в полную полярную ночь. Ну, чтобы были тебе понятны условия, в которых мы работаем... Зимой температура морской воды около —2, а летом она повышается чуть-чуть, до —1,6... Так что под водой летом не теплее, а зимой не холоднее. А если говорить о видимости подо льдом, то света там всегда мало, и мы привыкли работать при электрических лампах. Единственное неудобство — на поверхности зимой очень холодно...

Нам навстречу идет гидролог-астроном. Вместе с ним заходим в его палатку, которая тоже стоит на морском льду. Посреди лунка, над ней лебедка.

Глядя на голубую воду, спрашиваю у гидролога Юры, какая глубина.

— 2600 метров.

— Почему же у аквалангистов под лункой 3 тысячи?

— Это было два дня назад, за это время Мы сдрейфовали на 7,5 мили.

— А как вы определяете дрейф?

— Я предпочитаю астрономическим методом... по небесным светилам.

В самолете пахло ухой. Борис Баранов, радист, со знанием дела кладет в большую эмалированную кастрюлю лавровый лист, перец, добавляет соль, пробует на вкус, нарезает лук и опускает закатанные рукава... В самолете восемь человек, и каждый занят своим делом, поэтому знакомство происходит не сразу.

С СП-22 я улетал так неожиданно, что даже не успел попрощаться с ребятами как следует. Николай Иванович Блинов буквально втиснул меня в Ли-2, и, пока я соображал, куда бы приткнуться среди аппаратуры, самолет уже набрал высоту. Остров остался где-то позади, а с ним и несостоявшиеся встречи.

Весь правый борт самолета занимала похожая на торпеду емкость для горючего. На ней лежали спальные мешки, унты и шубы. И над всем этим висела складная палатка. Левый борт был занят гидрологическими лебедками на полозьях, газовыми баллонами, приборами. У переборки пилотской кабины — двухконфорочная электроплита, обеденный стол, бак для воды, ящики с продуктами. Чувствовалось, что участники экспедиции долго находятся вдали от баз, а иногда им приходится жить и на дрейфующих льдах.

В тесном проходе стоит Валерий Лукин, руководитель отряда. Светлоголовый бородач большого роста. Ему двадцать восемь лет. У него внушительный вид полярника и звонкий, юношеский голос.

Из валенка торчит охотничий нож. Однажды вместе с напарником Валерий должен был высадиться на лед и быстро пробурить его, проверить толщину. Самолет на секунду остановился, и, когда Валерий выпрыгнул, ногу зацепило за лямку моторного чехла, и Валерия тащило по льдине триста метров. С тех пор он дал зарок не иметь дела с перочинными ножами...

В научной группе, кроме Валерия Лукина, еще двое: гидролог Олег Евдокимов и ледовый разведчик Илья Павлович Романов, самый старший в самолете и по возрасту, и по опыту. Когда он появляется — закрывает собой весь дверной проем. Достаточно одного взгляда» чтобы безошибочно угадать в нем матерого полярника. С крупными чертами лица, молчаливый и основательный, он похож на крестьянина, который однажды пришел поглядеть на полюс, да так и остался здесь. Сейчас он появился в дверях пилотской, чтобы подлечить Олега Евдокимова, который очень стесняется своего простуженного состояния. Олег отводит в сторону добрые и грустные глаза, берет маленькую таблетку с широкой ладони Ильи Павловича и быстро кладет в рот.

— До «точки» ложись, поспи, — сказал Илья Павлович, кивнул на навесную лежанку и вернулся на свое место. Олег, конечно, не лег.

Все ближе и ближе к полюсу. Белые, ровные поля изранены зигзагами трещин со снежными заломами. Летим от СП-22 к «точке» на 87-м градусе северной широты. За стеклами пилотской кабины — поток света, льющийся сверху и отражаемый от «заснеженной поверхности. От него резь в глазах. Загорелое лицо командира корабля Анатолия Ивановича Старцева спокойно, и только глаза внимательно и упорно сверлят далекий горизонт, непрерывно убегающий в бесконечность белесого неба. Ровное гудение моторов и кажущаяся однообразность полета убаюкивают.

— Командир, хотите, я сделаю для вас кофе по-турецки? — нарушив молчание, спросил Володя Кастырин, второй пилот, молодой человек с открытым лицом и лукавыми глазами. С Володей меня заочно познакомил Лукин, и я уже знал, что он был делегатом XVII съезда комсомола...

— Сделай, только с удовольствием, — охотно соглашается Анатолий Иванович.

Воспользовавшись случаем, спрашиваю у Владимира:

— Вы знаете рецепт?

Он хитро улыбается:

— Готовьте как умеете, но называйте по-турецки.

За командиром сидит Илья Павлович. Он буквально врос в кресло, приник к окну с раскрытой тетрадкой на коленях. Изредка оторвет взгляд, запишет что-то в тетрадь и снова всматривается в бесконечное белое поле. У него свои заботы — балльность, возраст льдов, размеры полей, торосистость...

В запах ухи вмешался густой аромат кофе. Появился Володя Кастырин. Он подал Анатолию Ивановичу кофе и на вилке большой кусок сливочного масла. Он не забыл, что командир любит кофе с маслом, и в ответ получил благодарную улыбку. Мне показалось, что Володя склонен даже пустяк превращать в «театр». Это щедрое проявление прекрасного свойства души... Вторую чашечку кофе Володя понес штурману Арсланову. Но, прежде чем отдать ему кофе, спросил:

— Что скажешь в свое оправдание? — Он как бы поддел штурмана, намекая, что давно бы пора быть на «точке».

— Стараюсь, — не отрываясь от секстанта, ответил Арсланов. И отпарировал: — Стараюсь, чтобы не сесть нам километрах в десяти от «точки». А вообще-то кофе выпить успею, потому как через пять минут будем на месте.

Володя Кастырин вернулся к штурвалу. Командир, вглядевшись, резко откинул защитный щиток с лобовых стекол кабины и привстал в кресле. Впереди по курсу среди ровных полей возвышался айсберг, который можно было принять за облако.

— За ним и будем искать площадку для посадки, — сказал Анатолий Иванович.

Илья Павлович тоже привстал и долго, наклонившись вперед, разглядывал лед, потом изрек:

— Щенок, — и снова устроил свое крупное тело в кресле, добавив: — Разглядим поближе.

Позже я узнал, что «щенком» в ледовой разведке называют небольшой айсберг, оторвавшийся от материкового льда.

Командир закладывает виражи, и самолет кружит и кружит в поисках льдины. Под нами паковый, многолетний лед. На таком льду можно поломать лыжи, и бурить его трудно. Нам сейчас нужен осенний лед или зимний. Годовалый или полугодовалый. Его определить можно сверху по цвету: зеленый — осенний, синий — зимний...

Кружимся над очередной льдиной. Ее границы очерчены застывшими трещинами и торосами, от слепящей белизны поверхность льдины кажется ровной, как хоккейное поле.

Илья Павлович приготовил секундомер и ждет, когда самолет снова окажется над кромкой площадки, чтобы замерить длину посадочной полосы. Засекли.

— Мала, — коротко обронил Илья Павлович.

Вот уже который раз возвращается Анатолий Иванович к одной и той же льдине и, словно свыкнувшись с мыслью, что в этом квадрате лучшей нет, идет на посадку. И кажется, как на вынужденную... А вокруг океан, великие просторы и великие глубины...

— Шашки, — крикнул кто-то, и бортмеханик Валентин Быков приготовился возле люка, встал на колени с шашкой и спичками. Дымовая шашка помогает определить направление ветра, с тем чтобы самолет мог пойти на посадку против ветра. Быстрее гасится скорость. Прозвучала сирена, люк приоткрылся — ив ослепительную белизну, шипя и дымя, полетела шашка... Морозный воздух заполнил отсеки самолета. Командир направил машину по кругу, и мы увидели растянутую ветром рыжеватую струю дыма. Прежде чем самолет пошел на посадку, Лукин взялся спасать уху. Когда самолет начнет подпрыгивать на ухабах, от ухи может ничего не остаться; поэтому Валерий подхватывает длинными руками кастрюлю и, опершись спиной о сигарообразную емкость с горючим, согнувшись, держит ее на весу.

Штурман Владимир Арсланов стоит на коленях и держит приоткрытым люк, наблюдая за лыжами. Если след от лыж окажется мокрым — значит, лед очень тонок. Необходимо тут же взлетать. Лыжи коснулись полосы, удар — и заскользили...

— Сухо! — кричит Арсланов.

И все по цепочке передают командиру:

— Сухо, сухо... сухо...

Вышли на залитый солнцем лед. Какая-то особая тишина, доселе неслышимая, бескрайняя. Стоит сделать шаг, и снежный хруст разрывает воздух, отдается в синих тенях застывших после подвижки ледяных глыб. Встретив затянувшуюся трещину, вдруг начинаешь осознавать, что стоишь на Ледовитом океане, под тобой бездна и до Северного географического полюса каких-то три градуса...

Выгрузили на лед лебедки, ящики с батометрами, баллоны с газом, ломы, лопаты, палатку.

Пока Валерий Лукин с ребятами бурят лунку для гидрологической станции и оборудуют ее, мы в сорока-пятидесяти метрах от них для быстроты пробурили и взорвали другую лунку, чтобы измерить глубину океана. Лед оказался полутораметровый. Из лунки идет пар, голубая вода плещется и заливает края. Океан дышит. Установили лебедку (она тоже на лыжах), опустили грушевидный тяжелый грузик, и Илья Павлович отдал стопор. Тонкий трос, звеня, пошел в глубину. Счетчик лебедки отсчитывает метры: 700, 900, 1000... трос все еще идет с большим натяжением.

— Странно, — бурчит Илья Павлович. — Стоим над самым хребтом Ломоносова. Здесь должно быть не более тысячи... Может, в яму попали? — Едва уловимым движением руки, словно пробуя горячий утюг, он проверяет натяжение троса. Из палатки попеременно выбегают то Валерий, то Олег. Им необходимо знать глубину, чтобы распределить батометры по горизонтам... Счетчик показывает уже 1660 метров. На отметке 1972 метра барабан лебедки остановился. Илья Павлович выбрал слабину и застопорил трос.

— Этот лед пережил не одну пургу, — сказал Илья Павлович, взяв снегомер. Втыкая его в снег и заглядывая на деления, он пошел по льдине. Данные не записывал. «Все элементы держу в голове. Писать незачем». Прихватив карабин, он, опираясь на снегомер, направился к торосам. Я глядел ему вслед и думал о словах, сказанных Лукиным: «Илья Павлович из тех, кто один раз сходится с человеком».

В палатке — посреди пустой Арктики — жарко: горит газовая плита. Трещит мотор лебедки. Валерий с Олегом, скинув шубы, готовят данные: снимают показания температуры с только что поднятых из глубины батометров, в полиэтиленовые бутылочки наливают пробы воды. Летчики сидят на ящиках и поочередно записывают показания термометров.

Неожиданно, как случается здесь в апреле, небо затянуло, запуржило. Буран. Палатку сносит.

— Ничего, это ненадолго, — говорит Анатолий Иванович. — Хуже, когда летишь пять-шесть часов, а придешь в нужный квадрат — видимости нет. Не можешь определить, какой лед, не можешь сесть.

Вода в лунке даже в теплой палатке замерзает, приходится греть лом и опускать в воду. Ветер сносит палатку, загружаем ее основание снегом...

Анатолий Иванович оказался прав: ветер неожиданно стих, небо открылось, и солнце засверкало в каждой снежинке...

Пробыли мы на «точке» около трех часов. Под конец пришлось всей команде вооружиться ломами и лопатами и удлинять полосу. Взлетели удачно. Постепенно в самолете становится теплее, и мы, сбросив шубы и шапки, садимся поочередно к столу, чтобы отведать наконец ухи.

Разглядываю карту. Я видел такую же у Николая Ивановича Блинова.

— Летим на следующую «точку», — сказал Лукин и ткнул пальцем в карту. — А затем круто на юг, на мыс Челюскин. Там переночуем и с завтрашнего дня будем летать в высокие широты Карского моря...

На мыс Челюскин прилетел и Лев Афанасьевич Вепрев, руководитель группы самолетов воздушной высокоширотной экспедиции «Север-27». Я представлял Вепрева рослым, могучим человеком, а он, к моему удивлению, оказался среднего роста, сухощавым, бледнолицым, с очень умными, внимательными глазами. И странное дело, такое несоответствие реального Вепрева с воображаемым только усиливало впечатление, а при более близком знакомстве с Львом Афанасьевичем окончательно заставляло отдать предпочтение реальному человеку.

— Да какой же он начальник, — сокрушался Илья Павлович, — он до мозга костей летчик. Не успел подняться на самолет, как схватился за штурвал. «Я, — говорит, — буду взлетать».

...Сегодня у нас на борту еще один новый человек — Саша Зушинский, радиоинженер. Летим ставить автоматическую гидрометеорологическую станцию в район неустойчивых площадок. Летим двумя бортами. Второй самолет отряда будет работать где-то на соседней с нами «точке». В случае чего можно прийти друг другу на выручку... Автоматическая станция заняла почти весь проход самолета. Саша Зушинский монтирует в верхней части конструкции передатчик. Копается в блоке питания автоматики. Торопится. Илья Павлович успокаивает:

— Считай, еще полчаса на подбор льдины...

Сирена взревела неожиданно. Кажется, достигли «точки». Валентин уже открыл люк, а Анатолий Иванович тоном, не терпящим возражения, приказал:

— Всем одеться, быть в шапках и варежках.

Это чтобы в случае чего быть готовым к моментальной выброске. Валерий уже стоял у люка и держал в руках бур. Самолет сажает Вепрев, а Анатолий Иванович, хорошо зная свою машину, прислушивается и ждет, когда лыжи коснутся льдины...

Самолет на секунду остановился, и Валерий с Сашей выпрыгнули на лед. Ли-2, не выпуская из виду работающих буром ребят, начал ходить восьмеркой, чтобы не останавливаться, пока неизвестна толщина льда. Она оказалась более полутора метров, можно было подрулить и остановиться на этой льдине.

Работа по установке автоматической станции шла настолько четко и слаженно, что через час все было готово.

Пока Саша монтировал на станции датчики температуры и ветра, остальные собирали и поднимали десятиметровую антенну. Растянули оттяжки, закрепили на анкерах, подобрали слабину. И в установленное время из передатчика услышали «морзянку». АГМС-л вышла на связь. Ее слышат на мысе Желания, на Диксоне, на мысе Челюскин.

Поднявшись в воздух и сделав над «точкой» круг, мы последний раз увидели на белом поле красную конструкцию автоматической станции. Она, как и остальные, уходила вместе с ледовыми островами и полями в плавание...

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Северный Ледовитый океан. СП-22.

 

За колючей проволокой

Отрывок из книги «Полет в Чикабуко», написанной журналистами из ГДР Вальтером Хайновским и Герхардом Шойманом после посещения концентрационных лагерей в Чикабуко и Писагуа в Чили.

Во времена бывшего президента Чили, ярого антикоммуниста Гонсалеса Виделы, заключенные в Писагуа поставили в этом лагере щит с надписью: «Вилла ла Мальдита» — «Дом проклятого закона» (Имеется в виду «Закон в защиту демократии», ставивший целью придать антикоммунистическим репрессиям видимость законности.).

Сегодня над воротами лагеря красуется официальная вывеска: «Лагерь военнопленных».

Итак, военщина считает своих узников «военнопленными». Но на какой войне они взяты в плен? Военщина утверждает — и этим обосновывает свой террор, — что в Чили налицо «состояние внутренней войны». Однако каждый, кто видел ситуацию в стране после фашистского путча 11 сентября 1973 года, знает, что о «внутренней войне» (11 сентября 1974 года было отменено провозглашенное в нарушение конституции «состояние войны» и вместо него объявлено «осадное положение в степени внутренней обороны», с тем чтобы ввести в заблуждение мировую общественность.) там не идет и речи; утверждение это шито белыми нитками и пущено в ход специально для того, чтобы можно было пренебречь даже видимостью законности. До тех пор, пока в Чили существует хотя бы один «лагерь военнопленных», чилийская военщина выполняет бесславную роль оккупационной власти в собственной стране.

Трудно передать словами то тягостное впечатление, которое оставляет концлагерь в Писагуа. Представьте себе мрачный кубический блок из бетона. Прежние заключенные — уголовники — из него удалены: взломщиков, карманников, сутенеров и мошенников либо амнистировали, либо перевели в другие места. Теперь сюда помещены более опасные «преступники»: члены партии Народного единства, политические активисты. Тюрьма переполнена до отказа. Рабочие команды, составленные из первых арестантов, спешно чинят жалкие халупы, оставшиеся со времен массовых ссылок, практиковавшихся В и делом. В старые камеры-клетушки порой попадают и сыновья тех, кто некогда сидел в Писагуа.

Беспрерывно тянутся колонны заключенных — одни на работу, другие с работы, — хрипло выкрикивая военные песни. Чаще всего им приказывают петь песню, сложенную в полку, в котором глава хунты Пиночет служил в молодые годы. На холме расположилось на боевых позициях несколько «джипов» с пулеметами. Трудно сказать зачем: ведь Писагуа не такое место, где у охраны то и дело возникают осложнения.

— Вы можете назвать нам свое имя?

— Меня зовут Луис Веласкес Гальвес.

— Давно вы в Писагуа?

— С 6 декабря 73-го года.

— Были вы членом какой-либо партии?

— Да, членом коммунистической партии...

— Как ваше имя?

— Хесус Умберто Марин Пастене.

— Состояли вы в какой-либо партии?

— В социалистическом народном союзе.

— С каких пор вы здесь находитесь?

— С 24 сентября.

— Пожалуйста, назовите ваше имя.

— Серхио Бассаль Сунгаи.

— Состояли вы в коммунистической партии?

— Нет, сеньор.

— Почему вы попали сюда?

— Я нахожусь здесь до суда под «превентивным» арестом.

Ответы заключенных в Писагуа почти не отличаются друг от друга.

...Энрике Вандаме Альдона, член коммунистической партии, в лагере с 6 декабря.

...Карлос Патрисио Прието Павес, независимый, в заключении с 4 октября.

...Альберто Лоренсо Лопес Перес сочувствовал социалистической партии...

— Можно узнать ваше имя?

— Хосе Стейнер Монтес.

— Были вы членом какой-либо партии?

— Нет, я никогда не был членом какой-либо партии.

— В данный момент находитесь здесь в заключении?

— Под «превентивным» арестом. Пока ведется следствие.

— Вы работаете здесь в качестве врача?

— Да.

— Почему вы сюда попали?

— Ну, я полагаю... в отношении меня ведется расследование, потому что в свое время я прошел курс спортивной медицины на Кубе, и этот факт делает меня в высшей степени подозрительным: а вдруг я изучал там нечто другое? Я поехал на Кубу в октябре прошлого года (1972 год. — Прим. ред.) на месяц, чтобы прослушать курс спортивной медицины, поскольку в Икике, городе, где мы работали врачами, был принят план всеобщего спортивного воспитания. Предстояло провести медицинские исследования, поэтому нас и послали учиться на Кубу.

В Сантьяго мы попытались выяснить что-нибудь более определенное о статусе заключенных режима Пиночета. Но пресс-секретарь хунты Федерико Виялобис изъяснялся весьма туманно:

— «Состояние внутренней войны», в котором мы находимся, дает нашим органам власти право перемещать людей из одного места в другое. Люди, которых это коснулось, являются задержанными, а не заключенными...

— Господин секретарь, не можете ли вы сказать, почему хунта не разрешает представителям общественности посещать лагеря заключенных?

— Вы имеете в виду, почему людям не разрешается навещать задержанных? Полагаю, это продиктовано соображениями гуманного характера. Ведь так неприятно видеть человеческое существо, которое страдает! Мне отнюдь не улыбается выставлять напоказ людей в незавидном положении арестантов. Я считаю, это было бы оскорблением их человеческого достоинства...

Большего цинизма, чем эта «забота» о человеческом достоинстве, нельзя придумать! Поправ все человеческие права, люди хунты пытали и убивали десятки тысяч людей, набивали эшелон за эшелоном заключенными, разбивали семьи, отрывали отцов и матерей от детей, разлучали сыновей и дочерей с родителями. И после всего этого глашатай хунты осмеливается разглагольствовать о человеческом достоинстве! Нас глубоко взволновала встреча в Писагуа с группой женщин, в основном молодых, в расцвете сил, которые были брошены в лагерь просто по подозрению, на всякий случай. И что особенно показательно, все они держались спокойно, с поразительным самообладанием, не утратив своего достоинства.

— С каких пор вы здесь, сеньорита?

— С 22 декабря.

— Состояли вы в какой-либо партии?

— Нет.

— Как вы полагаете, сколько вам еще придется здесь пробыть?

— Понятия не имею...

— Назовите, пожалуйста, ваше имя?

— Надя Карейа.

— С какого времени вы здесь?

— С 6 декабря.

— Являетесь вы членом какой-либо партии?

— Да, членом коммунистической партии.

...Леонора Альварес Рейес, ни в какой партии не состояла, в лагере с 23 ноября.

— Как долго вам предстоит сидеть в лагере?

— Столько, сколько прикажет комендант.

...Инес Сифуэнтес Кастро, сочувствующая, в заключении третий месяц.

— Как вы думаете, когда вас освободят?

— Не знаю, сеньор.

...Патрисиа Пасарро Лательер доставлена в лагерь 15 ноября 1973 года, единственной организацией, в которой она состояла, был левый студенческий союз...

«Лечь!» — «Встать!» — «Лечь!» — «Встать!»

Каменистая площадка у подножия крутого скалистого Склона. Группа обнаженных по пояс заключенных. Командует длинный как жердь фельдфебель с автоматом. Сопровождающий нас офицер разрешает снимать эту группу только издали; запись на магнитофон отпадает. Перед нами сплошь молодые люди; позднее нам становится известно, что это юные коммунисты и социалисты, которых должны «перевоспитать» военная муштра и солдатские песни о счастье умереть за отчизну.

Позже на плацу перед тюрьмой вновь утомительные «гимнастические упражнения», а точнее — откровенное издевательство. Потом в палящий полуденный зной целую вечность им предстоит шагать внутри квадрата каменных тюремных стен. И все время: «Три — четыре!» И опять солдатские песни. Вся эта изматывающая процедура, которую мы наблюдаем, преследует одну цель: «привить дисциплину»! Дисциплину? Но ведь мы знали их, молодых борцов, именно как носителей высокой дисциплины. Когда они отправлялись добровольцами трудиться на благо Чили, то проявляли образцовую дисциплину, причем делали это не из-под палки, а с песней и смехом. Когда родина оказалась в опасности, когда реакция вероломно выступила против правительства Народного единства, они были на посту: как «добровольцы отечества» они обеспечивали фабрики сырьем, таскали на своих спинах продукты питания в районы Сантьяго, которым угрожал бойкот предпринимателей.

Неужели же хунта всерьез верит, что эту великую патриотическую дисциплину можно вырвать из сознания и из сердец молодых людей? Сальвадор Альенде — в своих последних словах, сказанных уже в горящем дворце «Ла-Монеда», — ответил на вопрос отрицательно. Пусть сейчас им приходится повиноваться, демонстрировать внешнюю покорность, ибо они обязаны выстоять. Ведь они знают: Чили нуждается в них.

Щит с предостерегающей надписью: «Стой. Запретная зона!» За ним — дом комендатуры лагеря. Сопровождающий нас офицер приготовил сюрприз: подходят два заключенных с какими-то непонятными предметами в руках. Можно подумать, что здесь скоро начнется детский праздник. Прямо у нас на глазах и специально для нашей кинокамеры на дороге появляются миниатюрные сторожевые вышки, игрушечный шлагбаум, лагерный щит, рядом с ним «джип». Как с гордостью поясняет наш сопровождающий, эти арестанты получили задание изготовить модель всего концентрационного лагеря Писагуа. Впоследствии она будет отправлена в Сантьяго полковнику Эспиносе, начальнику всех лагерей страны, — своего рода вещественный отчет о строительных достижениях военной диктатуры здесь, на севере.

Впрочем, в том, что в Писагуа идет «обширное» строительство, мы смогли убедиться и сами, пройдя еще сто метров.

Лагерь стал слишком маленьким для далеко идущих планов хунты. Поэтому на соседнем пустыре воздвигаются новые строения. Барак за бараком, обозначенные всеми буквами алфавита от А до Z, огромный плац, шеренга отхожих мест, причем все это уже обнесено колючей проволокой. У пустого конца лагеря вид жутковато призрачный. Но деятели, сидящие за письменными столами в Сантьяго, вынашивают планы похода «против марксизма». И вот на тысячи километров севернее вырастают эти «постройки целевого назначения», которым недолго предстоит пустовать. Жестокость, воплощенная в деловитость.

В бараках — двумя рядами нары в два этажа; между ними проход. Ни стола, ни стула. Одеяла на нарах — новые, не бывшие в употреблении. Ни один заключенный еще не поступил в новый лагерь Писагуа, ни один еще не лежал здесь на нарах. Но вся эта тщательно выполненная тюрьма, модель которой, как своего рода рапорт о завершении строительства, должна быть отправлена в Сантьяго, свидетельствует о том, что фашистская хунта настроилась на длительное состояние «внутренней войны».

А это означает, что она отнюдь не уверена в своем конечном успехе и заранее предполагает появление тысяч новых борцов. Ведь военный путч не разрешил ни одного из противоречий, существовавших в Чили, а, наоборот, еще больше обострил их. Точно так же, как буржуазия порождает в лице пролетариата своего собственного могильщика, фашистская военная диктатура пробуждает в народе антифашистское сопротивление. Наверняка возникнут новые боевые союзы, еще более широкие, чем Народное единство. Что можно сказать о новом «порядке» в Чили? То же, что Роза Люксембург сказала о «порядке», последовавшем за ноябрьской революцией 1918 года в Германии: «Тупые палачи! Ваш «порядок» построен на песке. Завтра революция бурно устремится вперед и, к вашему ужасу, под звуки труб возвестит: «Я была, я есть, я буду».

На плацу перед тюрьмой четырехугольником выстроены заключенные. Ежедневный ритуал каждого чилийского концлагеря: заключенным приказано петь чилийский национальный гимн — одно из мероприятий, проводимых хунтой для «перевоспитания в духе национального мировоззрения». Однако с течением времени гимн стал для военщины жутковатым; в лагерях и тюрьмах, да и в школах страны поющие отчетливо выделяют те строки гимна, в которых о Чили говорится: «Ты станешь, либо могилой свободных, либо прибежищем угнетенных». Обеспокоенная хунта опубликовала в газете «Эль Меркурио» от 10 апреля 1974 года «Инструкцию по интерпретации национального гимна», в которой особый упор делается на третью строфу, восхваляющую армию.

Национальный гимн Чили. Как часто мы слышали его во время нашего пребывания в стране год назад! Его пели коммунисты и социалисты, радикалы и христиане, однако его пели и фашисты и националисты. Одно время мы даже собирались положить его в основу кинематографического рассмотрения вопроса о том, кто, собственно, имеет право претендовать на роль подлинного защитника чилийского народа. И теперь, когда мы услышали, как поют гимн наши товарищи — заключенные, когда мы вновь просматривали отснятые нами кадры этой сцены, нам вспоминалось, как Сальвадор Альенде в президиуме одного собрания незадолго до фашистского путча, стоя, пел гимн Чили. Музыкальное вступление отзвучало. Альенде поднял обе руки, словно дирижер, в уголках рта мелькнула его неповторимая ободряющая улыбка... Так стоял он и пел, и его образ живет в тех, кто сегодня поет за колючей проволокой концлагерей.

«Перевоспитание в духе национального мировоззрения»? Какая нелепая самонадеянность! Словно хоть один борец Народного единства может не быть страстным патриотом! Экспроприация иностранных монополий — на благо Чили. Национализация земных недр — на благо Чили. Земельная реформа — на благо Чили. Ежедневная кружка молока для детей — на благо будущего Чили. Нет, коммунисты и социалисты никогда не были безродными людьми. Они интернационалисты и вместе с тем патриоты. Те, кого здесь, в Писагуа, и в других лагерях хунта заставляет петь гимн с целью перевоспитания, сделали для Чили больше, чем все буржуазные правительства, вместе взятые, ибо они указали дорогу к утверждению национального достоинства, независимости суверенитета. С каким воодушевлением пели они гимн любимого Чили, как много из обещанного ими стало реальностью в годы Народного единства! Да, они знают свой гимн, сегодняшние узники, завтрашние победители. «Прекрасное Чили», о клятве которому поется в гимне, возникнет, и тогда канет в Лету генеральская клика, нарушившая присягу и предавшая родину. Подавляемые, но неподавленные, ваше пение грянет бурей!

В. Хайновский, Г. Шойман

Перевела с немецкого М. Осипова

 

В небе Франции

Широко известны подвиги французских летчиков полка «Нормандия — Неман», сражавшихся с фашистами в составе Советских Военно-Воздушных Сил. Было это в годы второй мировой войны. Но Кому известно, что в первую мировую войну в рядах французской военной авиации отважно сражались русские летчики-добровольцы?

Впервые я узнал о наших соотечественниках — офицерах французской службы около двадцати лет назад. После рассказа по радио и журнальных публикаций о первом полярном летчике, русском офицере Яне Нагурском, похороненном энциклопедией, но... встреченном мною в Варшаве весной 1956 года, я получил интереснейшее письмо. Его прислал из Тарту старый русский авиатор Эдгар Иванович Меос, воевавший во Франции в первую мировую войну. Длинный список имен и краткое перечисление подвигов, высших наград, которыми были отмечены во Франции русские добровольцы, привели меня в изумление. Кто эти люди, как они попали во Францию, почему преданы забвению их имена?

Завязалась оживленная переписка. Эдгар Иванович присылал мне свои воспоминания, страницы из дневника, документы. Так было положено начало поискам, которые я продолжаю с той поры. Очень помогла недавняя поездка во Францию, где с помощью бывшего летчика «Нормандии — Неман», ныне генерального директора Национального аэроклуба генерала Л. Кюфо удалось поработать в архивах.

Наскоро позавтракав, я спешил в тихий особняк на улице Галилея, где во дворе аэроклуба расположен Международный центр документальных подтверждений. Директор центра маленький, седенький майор Коломбье (в отставке военное звание сохраняется) уже успевал приготовить к моему приходу все новые и новые тома:

— Вот воспоминания летчиков... Журналы тех лет... А вот здесь вы найдете приказы о награждениях...

Как за несколько дней хотя бы заглянуть в эти фолианты! А еще передо мной трехтомная «История воздушной войны», фотографические альбомы... Но что делать, приходится лихорадочно листать книги, пробегая взглядом по страницам в поисках известных мне фамилий или слов «пилот рюс», не вникая в смысл того, что написано. Но разве не остановишься, увидев фамилию Нестерова. Что тут? «Всего-навсего» заявление знаменитого летчика Пегу о признании за Нестеровым приоритета в выполнении мертвой петли! Но изучать некогда, попрошу и с этого снять фотокопию. Записываю в тетрадь названия издания, страницу...

А время бежит, сейчас перерыв на обед, и библиотеку закроют. Таков порядок. Мне-то можно перекусить в соседнем бистро на авеню Клебер за десять минут, но мои хозяева будут это делать обстоятельно. Едва дождавшись конца перерыва, снова ныряю в полутемный читальный зал, где даже днем приходится зажигать настольную лампу. Какие тайны хранят разложенные передо мною тома, папки, альбомы? Хочется скорее заглянуть и в тот, и в этот... Надо найти какую-то методу. Где, говоря современным языком, минимум текста, максимум информации? Ведь мне известно, что все русские авиаторы, воевавшие в небе Франции, получили награды, и не по одной. Значит, нужно просмотреть приказы военного министерства о награждениях начиная с 1914 года.

В плане поисков, составленных еще в Москве, есть выписка из рукописи Вячеслава Матвеевича Ткачева, который после февральской революции командовал русской авиацией. В его воспоминаниях назван летчик-доброволец Белоусов, доставивший французскому командованию данные необыкновенной ценности. Проведенная воздушная разведка в тылах противника позволила определить направление движения двух немецких армий. Военная Медаль отметила заслуги Белоусова в операции, названной потом «Чудо на Марне».

Никакого порядка в этих приказах! Стал смотреть по алфавиту, оказывается, перечисление награжденных произвольное: то по чинам, то по родам войск. Смотрю все подряд. Да еще написание русских фамилий во французской транскрипции... Как бы не пропустить... Но вот Fedoroff — это же Виктор Федоров!

«21-й армейский корпус. Приказ № 84 от 26 марта 1916 года.

Сержант Федоров, эскадрилья С-42. 14 марта атаковал один четыре самолета противника. Три обратил в бегство, четвертый посадил на своей территории. Самолет Федорова получил 17 пуль.

19 марта в первом полете атаковал три самолета, во втором полете — четыре. Оба раза заставил неприятеля обратиться в бегство».

Вот это находка! Да и какой отваги человек! С Федоровым дело пошло веселее. Теперь я знаю, в какой эскадрилье он служил, в какой армии воевал... Еще находка — реляция о награждении Военной Медалью: «Пилот, полный энергии и отваги, не раздумывая, атакует немецкие самолеты...»

Окрыленный успехом, взволнованный ожившими в моем воображении картинами воздушных боев (я ведь тоже военный летчик), показываю находки майору Коломбье, прошу снять фотокопии. И снова листаю страницу за страницей... Опять в приказе о награждении русская фамилия — Иван Кирилофф, а рядом фотография мужчины с лихо закрученными усами. Почему нет пометки «пилот рюс»? Надо разобраться, он же наш! Пока пометим фотокопию. И началось — удача за удачей: фотография летчика-латыша Эдуарда Пульпе, приказ о награждении Павла Аргеева...

Теперь, когда я знаю номера частей уже десяти русских летчиков-добровольцев, нужно попасть в архив военно-воздушных сил Франции.

...Старинный, неприступный с виду, грозный замок Венсен. У шлагбаума, закрывающего въезд под арку, стражи в синих мундирах с эполетами, отороченными красной бахромой. Красиво!

Начальник архива генерал Кристьен, коренастый, слегка располневший человек, нисколько не похож на «архивариуса». Обветренное, мужественное лицо выдает бывалого солдата, а реплики, вся манера вести разговор свидетельствуют о живости, ума.

— Очень хорошо, весьма своевременно вы занялись этими поисками. Нас столько объединяет! Об этом нельзя забывать. Поможем, конечно,

Я и не заметил, когда генерал успел распорядиться, но вот уже в нашей беседе принимает самое активное участие молодой, стройный блондин, похожий на положительного киногероя, майор Лешуа. Ему и поручено заниматься моими делами.

Передаю майору список русских летчиков, отдельно — известные мне данные, хотя о некоторых из них не знаю ничего, кроме фамилии.

Лешуа действует оперативно: звонит по телефону, дает поручение юному капралу в синем мундире с яркими нашивками, снова звонит.

И вот уже капрал несет несколько тоненьких голубоватых папочек. Лешуа открывает первую, и меня словно током ударило — документы Виктора Георгиевича Федорова! Да, да, часть документов из личного дела су-лейтенанта Федорова.

Другая, более полная папка — дело одного из самых прославленных французских летчиков, Петра Мариновича. Он тоже был в моем списке, хотя французы не числят его среди русских добровольцев, считая сербом. Но дело в том, что старые авиаторы упорно называют Мариновича русским, уроженцем Петербурга, хотя факта этого не доказывают. Русский, и все. И мне очень хотелось бы назвать этого удивительного юношу своим соотечественником. Он чем-то похож на толстовского Петю Ростова. Пятнадцати лет поступает в уланы, воюет, потом заканчивает летную школу, снова — фронт. Юный Маринович быстро завоевывает славу блистательного истребителя. Почти все боевые схватки заканчиваются его победой. На счету летчика 18(!) сбитых самолетов противника, о его храбрости слагают легенды: И не случайно. В личном деле, которое мне дали, сохранилась записка об аресте су-лейтенанта Мариновича за нарушение приказа: летчик слишком далеко забрался во вражеский тыл, преследуя противника... Этот юноша погиб трагически в самых мирных условиях — разбился при посадке на аэродроме Брюсселя. Было ему всего девятнадцать лет.

Почему же, ссылаясь на французские архивные данные, мой корреспондент летчик Меос написал: «Родился 1-го октября 1900 года в Санкт-Петербурге. Серб по национальности, подданный России»?

Листаю личное дело. Вот копия свидетельства о рождении... Выдано мэрией 16-го округа Парижа. Нет, это не о рождении, а о родителях. Отец — Белизар Маринович, мать... Точно, русская! А кем же еще может быть Агриппина Бронникова?! Оказывается, неточности встречаются и в личных делах военных. В других документа дата рождения 1898 год. Может быть, Петр, добиваясь принятия на военную службу, прибавил себе возраст? К сожалению, нет биографии, написанной самим Мариновичем, а в анкетах разночтения, и ничего о России. Буду искать.

Вернувшись в Москву, я полез в справочники «Весь Петербург». В 1895 году в Петербурге жило несколько Бронниковых: Дмитрий Павлович, Павел Константинович, Александра Юлиановна... Может быть, Агриппина дочь, сестра?.. Роюсь дальше. Есть и Маринович! Нет, Маринкович... Но дальше пояснение: «сербская миссия». Весьма обнадеживающее совпадение. Сын этого серба и дочь кого-то из Бронниковых...

Очень надеюсь на помощь ленинградцев. По тому же справочнику за 1917 год число внесенных в него Бронниковых даже увеличилось, да и перечислялись далеко не все, только занимавшие какое-нибудь общественное положение: чиновники, врачи, адвокаты, художники, архитекторы, домовладельцы... Отзовитесь, Бронниковы!

Перед отъездом из Парижа я получил документы и фотографии Федорова, копию бумаг Мариновича, кое-что о замечательном летчике Павле Аргееве — человеке сложной, еще не полностью мне известной судьбы, уроженце Ялты. Поручик русской армии, он был предан за что-то суду, очень похоже — за политические дела, амнистирован, вышел в отставку, эмигрировал во Францию. С начала войны сражается в пехоте, командует ротой, батальоном, четырежды ранен, отмечен в приказах главнокомандующего за беспредельную храбрость. Оправившись от ран, кончает летную школу (или доучивается в ней после прерванного войной обучения полетам), летает отменно, приезжает в Россию, как капитан французской армии командует на русском фронте авиационным отрядом, боевой группой, снова возвращается во Францию и там продолжает сбивать вражеские аэропланы... Фантастическая судьба!

Вместе с Лешуа разрабатываем план дальнейших поисков, которые он обещает продолжить после моего отъезда. Ничего нет об Александре Гомберге, погибшем под Верденом, кроме наименования части, где он служил, о знаменитом «казаке Виталии» (так называли французские газеты русского летчика, фамилия которого неизвестна), о Харитоне Славороссове-Семененко, предположительно харьковском студенте-политэмигранте. Известно, что Славороссов совершил небывалый подвиг. 11 октября 1914 года газета «Голуаз» опубликовала следующее сообщение: «Геройская смерть сенатора Реймона. Военная Медаль русскому летчику Славороссову. 9 октября скончался сенатор Реймон, раненный во время разведки над расположением немецких войск. Реймон служил в авиации добровольцем. (Он был известным врачом. — Ю. Г.) Ему удалось спуститься между французскими и немецкими линиями. Русский доброволец летчик Славороссов, заметив, что с «Блерио» Реймона что-то неладно, приземлился рядом с самолетом сенатора и извлек раненого летчика из самолета... Доставленный Славороссовым на перевязочный пункт раненый Реймон мог еще дать отчет о выполнении очень важного задания. Командующий войсками за доставленные Реймоном очень ценные данные передал умирающему орден Почетного легиона, сняв его со своей груди...

Командующий войсками благодарил русского летчика Славороссова, известного авиационного спортсмена, и наградил его высшей наградой — Военной Медалью, которую он тоже снял со своей груди. (Возможно, поэтому я и не мог найти Славороссова в списках награжденных. — Ю. Г.) Медаль эту командующий получил, еще будучи лейтенантом, за особую храбрость в кампании 1870—1871 гг., и на ней изображение императора Наполеона III».

А ведь Славороссов — это явно его символический псевдоним — почти наверняка первым в истории военной авиации сел на поле боя, чтобы спасти раненого товарища!

Отнюдь не случайно известный французский летчик майор Брокар писал 20 мая 1916 года в газете «Матэн»: «...За то время, когда под мое командование прибыли русские летчики, я успел уже достаточно хорошо их узнать. Отличительная черта их характера — удивительная дисциплина и выдержка. Приказ командира для русского летчика сильнее всех его личных побуждений и чувств. Только живя на фронте, изо дня в день дыша атмосферой войны, можно вполне отдать себе отчет в ценности того, что называется дисциплиной. А русский авиатор пропитан ею, и это делает его совершенно незаменимым».

Это уважительное отношение к русским воинам, высказанное более полувека назад, живет в сердцах французского народа и поныне. Оно умножено подвигом советского народа в годы Великой Отечественной войны с фашизмом, героическими страницами боевого содружества прославленного полка «Нормандия—Неман» и беспримерной храбростью советских людей — бойцов французского Сопротивления. Цель моих поисков никому из французов, с которыми довелось встретиться, не казалась обращенной в прошлое. Живые нити связывали минувшее с сегодняшним днем.

Как-то утром мне в отель позвонил незнакомый человек, назвавшийся доктором Фосье. Узнав о поиске, который я веду, доктор Фосье предложил свою помощь, пригласил к себе, чтобы показать материалы по истории авиации. И вот вместе с моим другом — собственным корреспондентом советского радио во Франции Владимиром Дмитриевым — мы едем на улицу Жофруа. Нас сердечнейше встречает необыкновенно подвижный, темпераментный пятидесятилетний хозяин дома. Лауреат Парижского медицинского факультета, руководитель большой службы здравоохранения в одной из компаний, Фернан Фосье никогда не был связан с авиацией. Одним из самых больших потрясений в жизни Фосье оказался полет Юрия Гагарина в космос. Не только самый факт, но обаяние личности советского космонавта настолько завладели душой французского врача, что он стал собирать все доступные ему материалы о Гагарине. Так было положено начало огромной коллекции фотографий, документов о космонавтах, затем о военных летчиках, истории авиации.

Не дав нам опомниться, доктор Фосье начал доставать с полок огромные картонные листы с наклеенными на них портретами Гагарина, Титова, Николаева, Николаевой-Терешковой... Листы с газетными и журнальными вырезками, папки с документами, книги... Особая гордость Фосье — фотография Леонова с автографом космонавта. Теперь он мечтает собрать автографы всех советских космонавтов, а также советских летчиков — героев минувшей войны, их биографии.

К следующей встрече Фосье приготовил мне несколько материалов о первой мировой войне, уникальные авиационные издания той поры, пестрящие закладками. Открываем пожелтевший номер журнала «Аэрофиль».

— Это вам интересно?

Мне сразу бросается в глаза подчеркнутая красным карандашом фамилия Федорова.

— Конечно, интересно. Позвольте посмотреть...

— О-о, тут с продолжением, посмотрите дома.

И Фосье безжалостно вырывает несколько страниц.

— Что вы делаете?! — Невольно вскрикиваю, пораженный его отчаянным великодушием.

— Ничего, вам нужнее. — И доктор продолжает вырывать страницы из последующих номеров.

Я уже боюсь отвечать на его вопросы: «А это вас интересует?», но он, прекрасно понимая ценность даже малейшего упоминания о русских авиаторах, подкладывает все новые и новые листки...

Доктор Фосье начал «охоту» за материалами о русских летчиках во Франции. Вот одно из его последних сообщений: «1 мая 1917 года, после долгого путешествия из Мурманска во Францию, 25 русских авиатехников высадились в Гавре, где были встречены с энтузиазмом. Их встречал весь город. Сначала их послали в Лион, где на аэродроме Лион-Брон они изучали моторы, потом стажировались в школе Фарман в Шартре. Там они летали на самолетах «кодрон» и получили дипломы летчиков... После революции и подписания Брестского мира, когда русские, захваченные на французском фронте, объявлялись немцами шпионами и подлежали расстрелу, эти авиаторы должны были решить свою судьбу. Половина из них вернулась на родину, часть осталась, чтобы продолжить сражаться

здесь, во Франции. Оставшихся решением Клемансо, тогдашнего премьер-министра, направили в морскую авиацию. Освоив гидропланы, русские летчики получили в мае 1918 года первый офицерский чин и были определены на базу Сен-Мандрие, близ Тулона. Оттуда они совершили много полетов с целью обнаружения немецких подводных лодок и их уничтожения...

После окончания войны те из русских летчиков, что остались во Франции, организовали Русский авиационный клуб. Каждое воскресенье на аэродроме Вилакубле под Парижем на двух старых самолетах «фарман» и «спад» они обучали молодежь. Некоторые из их учеников, став военными летчиками, начиная с 1939 года сражались с бошами, как и их учителя в годы первой мировой войны...»

Вот и здесь живая связь времен — вклад русских летчиков в подготовку защитников Франции от гитлеровского нашествия.

Имена этих людей, их судьбы мой корреспондент выясняет.

Пополняя его коллекцию, я отправил в Париж книгу Героя Советского Союза Натальи Кравцовой с дарственной надписью автора — рассказ о подвиге советских летчиц, фронтовые фотографии уникального женского полка — материалы, о которых так давно мечтал доктор Фосье.

Подключился к поискам и старый инженер Георгий Отфиновски, некогда работавший в авиационной фирме «Кодрон», участник Сопротивления. Недавно посетив Москву, он привез мне фотокопию одного материала, который я не успел отыскать в Париже.

Поиски продолжаются, но уже сейчас собрался материал, который позволяет более подробно рассказать о некоторых из героев наших соотечественников.

...Вернувшись в Москву, принимаюсь за детальное изучение документов, привезенных из Франции, продолжаю поиски в Государственном военно-историческом архиве. Невольно вспоминается Маяковский: «Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды». Иногда пересмотришь толстенную папку в сотни страниц и вообще ничего не обнаружишь. Но как не изучить «Донесения офицеров об авиации во Франции», где могут упоминаться наши земляки, или пухлые папки с донесениями русского военного агента во Франции (военного атташе), бывшего графа Игнатьева, впоследствии генерал-лейтенанта Советской Армии, автора знаменитой книги «50 лет в строю». Это ведь он помог многим из тех, кого я разыскиваю, вступить во французскую армию. Вот даже цифра названа в донесении: «За 1916 год 115 человек русских определено». Это во все рода войск. Или телеграмма из Парижа, где Игнатьев сообщает, что «подпоручик Орлов хочет с механиком Янченко лететь в Одессу». А я ничего не знаю об этом летчике. Значит, и, он воевал во Франции?

День, другой перелистываю бумажку за бумажкой в томах переписки командующего русской авиацией действующей армии (Авиадарма), его канцелярии (Авиаканц). Есть ответ Авиадарма! «Считаю перелет несвоевременным. Орлов должен обязательно вернуться к первому февраля в Армию». Другая телеграмма из Парижа: «...Капитан Крутень и подпоручик Орлов цитированы приказом по армии, что дает им право носить военный крест с пальмой».

Так вот оно что! Замечательный русский летчик-истребитель Крутень и Орлов были во Франции на боевой стажировке и за участие в боях награждены военным крестом, а отличившись еще, удостоились быть названными в приказе — за это пальма к ордену. Скорее всего был сбит вражеский самолет. О Крутене я еще расскажу, а вот судьба Орлова? К счастью, сохранились почти все регистрационные карточки русских авиаторов, где можно найти краткие сведения. Снова рыщу по архивным папкам и в конце концов узнаю: Иван Александрович Орлов, студент Петроградского университета, родившийся 6 января 1895 года, в самом начале войны вступил добровольцем в армию. Солдат, ефрейтор, награжден за отвагу и храбрость в боях тремя Георгиевскими крестами, орденами, произведен в офицеры. В 1916 году за сбитый в неравном бою самолет удостоен Георгиевского оружия. Командует 7-м истребительным авиаотрядом. Вернувшись из Франции, продолжает сражаться неистово. И вот летом 1917 года скорбное донесение в Ставку Авиадарма: «17 июня в бою с четырьмя германскими самолетами погиб доблестный летчик, командир 7-го истребительного авиаотряда подпоручик Орлов». Рядом подшита другая депеша: «Прошу сообщить Петроград. Пушкинская 11 Орловой подробности гибели внука моего... Орлова».

Может быть, и теперь кто-то приносит цветы на могилу Ивана Орлова, похороненного в бывшем Царском Селе, ныне городе Пушкине...

Вот так постепенно, по крупицам, и вырисовывается картина теснейших боевых контактов авиаторов России и Франции, их участия в защите неба Франции более полувека назад. Попутно — а как пройти мимо — узнаешь имена и других россиян, достойно представлявших свое отечество на чужбине. В Управлении военных беспроволочных телеграфов служил, конечно, добровольно вступивший во французскую армию, су-лейтенант Кучевский (или Кущевский), «выдающийся ученый и практик по вопросам беспроволочной телеграфии и телефонии». К сожалению, ничего, кроме этой прекрасной характеристики, пока найти не удалось. Зато об одном из героев этого повествования можно уже рассказать довольно подробно...

Русского летчика Виктора Федорова французы прозвали «воздушный казак Вердена». Один из документов сообщает: «...Федоров родился в Verny — (французская транскрипция не позволяет догадаться, что это за город или местность. — Ю. Г.). Учился в Харьковском университете, где стал членом социал-демократической

партии. Революционные идеи заставили его в 1908 году перебраться сначала в Бельгию, а затем во Францию, где и находился в августе 1914 года...»

Уже 21 августа Федоров вступает в русский батальон, а через три дня лежит за пулеметом в траншее на передовой. Воюет Федоров отважно, и через месяц его производят в капралы пулеметной роты.

23 февраля 1915 года осколками разорвавшегося близко снаряда Федоров тяжело ранен: пробита голова, осколок врезался в ногу. Выписавшись спустя три с лишним месяца из госпиталя, Федоров обращается к русскому военному атташе полковнику Игнатьеву с просьбой направить его в авиационную школу. Четыре месяца идет обучение в Дижоне. Освоив самолет «Кодрон», Федоров получает звание военного летчика, но его направляют для службы в тылу — доставка почты, специальных грузов, затем испытание новых самолетов и даже перегонка машин на фронт. В самом начале 1916 года, когда развернулись особенно напряженные бои под Верденом, Федоров добивается перевода в действующую армию.

Молодому пилоту очень повезло — он попадает в эскадрилью знаменитых «Аистов», созданную тем самым майором Брокером, который так высоко оценил русских летчиков.

Семья «Аистов» прославила себя на всю Францию целым созвездием асов: Гюинемер, Брокар, Герто, Дорм, Деллэн, Ведрин, Наварр, Гарро... И рядом с этими героями предстояло проявить себя Федорову. Ему было с кого брать пример. Прошло много лет, но даже сегодня каждый приходящий в парижский Пантеон, где покоятся тела самых прославленных сынов Франции, где высечены имена героев, отдавших свою жизнь за отчизну, увидит имя «первого метеора» Франции Жоржа Гюинемера, командира эскадрильи «Аистов» СПА-3. Оно высечено отдельно на одной из арок Пантеона как «...пример мужества и бесконечного героизма для всех воинов».

Конечно, Федоров знал все, что сообщалось о каждом из асов не только во Франции, но и о подвигах русских авиаторов, английских пилотов, даже о действиях вражеских летчиков.

«Всего несколько лет назад только смелый полет фантазии романистов мог представить себе сражение в воздухе, — читаем в брошюре, выпущенной вскоре после начала военных действий. — Теперь стальные птицы, управляемые героями-летчиками... устраивают поразительные поединки высоко над землей, среди облаков.

Как раз теперь в этой ужасной общеевропейской войне авиация держит экзамен, и, надо сказать, держит блестяще... И нет ничего удивительного в предположении, что аэропланам суждено даже положить предел сухопутной и морской войне вообще ( выделено мной. — Ю. Г.) , так как сотни тысяч пуль и тысячи ужасных бомб, падающих откуда-то из облаков, сделают ведение войны на земле и море почти невозможным...»

Вот какое будущее сулили авиации опьяненные ее первыми успехами наивные стратеги. Имена штабс-капитана Нестерова, совершившего первый таран, французского летчика Гарро, уничтожившего ценой своей жизни небывалый воздушный дредноут — немецкий дирижабль «Цеппелин», известны всему миру. Героический подвиг Нестерова описан многократно, жизни и деятельности этого замечательного летчика—реформатора авиации посвящено несколько книг. Что же касается Гарро...

Как только были получены сведения о том, что над Брюсселем прошли три немецких дирижабля и взяли курс на Францию, им навстречу вылетел Гарро. Можно представить себе, как выглядела эта встреча в воздухе: хрупкий моноплан «Моран-Солнье» и двадцатитрехметровые громады «Цеппелинов». На верхней боевой площадке дирижаблей, в гондолах — пулеметы, скорострельные орудия. Гарро решает атаковать один из дирижаблей сбоку и смело идет на таран. Из прорванной оболочки вырывается водород, он мгновенно воспламеняется, и охваченный огнем дирижабль взрывается в воздухе. Вместе с ним погиб и отважный пилот... Так газеты всех стран описывали первый победный бой самолета с дирижаблем. Но через несколько дней русские газеты сообщали: «...К счастью для Франции и для нас, русских, Гарро остался жив. Его извлекли из-под обломков, и герой-летчик на пути к выздоровлению».

Стиль этого отрывка очень характерен для тех времен, когда «Рыцари воздуха» пользовались огромной популярностью. Публику умиляли малейшие детали жизни и поведения героев, их появление в тылу вызывало восторг толпы.

Однажды попалась мне на глаза папка с газетными вырезками периода первой мировой войны. Тощенькая папочка — видно, не очень усердному военному чиновнику (была и такая должность) поручили ее собирать, но все же... Вот сводки Ставки Верховного Главнокомандующего русской армии — что тут о воздушной войне? Очень скоро обнаружил знакомое имя: «Севернее озера Мядзиол прапорщик Томсон на аппарате «Ньюпор» преследовал немецкий «Альбатрос» и гнал его до М. Кобыльники. «Альбатрос» ушел по направлению на северо-запад, а Томсон, обстреляв из пулемета лагерь на аэродроме в районе Кобыльники, благополучно возвратился». Датировано 16 июля 1916 года. Неужели это об Эдуарде Мартыновиче Томсоне, который тоже вступил добровольно во французскую службу? Значит, он сумел возвратиться в Россию? Интересно! Если это он, то должна быть и его учетная карточка. Я знаю, что авиационный спортсмен Эдуард Томсон, родившийся в городе Пярну, был в августе 1914 года на соревнованиях в Германии. С началом войны его, как русского подданного, интернировали. Томсон совершил дерзкий побег, добрался до Франции, там участвовал в сражении при Бельфоре, был тяжело ранен...

Отложив одну папку, обращаюсь к другим, уже знакомым мне донесениям Авиадарму, благо они под рукой. Учетные карточки Нужно еще выписать, а здесь тоже могут быть упоминания о нем.

Копаюсь до вечера, нет ничего. Вот уже собирает свои материалы сосед, изучающий схемы расположения тыловых лазаретов, складывает диафильмы седой артиллерист, пора и мне. Автоматически перевертываю страницу, чтобы вложить листок, и... «Служивший в авиационном батальоне во Франции и представивший свидетельства командира батальона Бертена и нашего Военного Агента, русский подданный авиатор Томсон, возвратившийся в Россию для поступления на русскую службу, ходатайствует о приеме его в авиационный отряд действующей армии. Томсон летает на «Моране»...» Он!

Юрий Гальперин

Окончание следует

 

Зеленый поезд

Поляр

Нырнув под облачное одеяло, наш самолет спланировал на крохотную площадку перед поляром. Только что под крылом были тундра и море, а над нами — скупые линии сполохов. Тундра в застругах, море в торосах, редкие маяки на прибрежных сопках, первые срубы поселка... Там кончалась дорога. У поляра — города под крышей — она начиналась.

Нитка магистрали еще не отмечена светофорами, бегом сверкающих локомотивов, пока молчат струны ее стальных стрелок, и синие глаза фонарей еще не встречают вереницы вагонов у станционных околиц.

Но кто знает, может быть, через месяц-два мы вернемся в поляр уже «а поезде. Сегодня мы испытывали один из последних участков дорога. Самый южный участок почти готов. Размышляя об этом, мы выбираемся из самолета навстречу ветру и морозу. Снег покалывает щеки до самого порога нашего большого дома. Мы не спешим. Жаль расставаться с лиственницами и кедрами, с прозрачными березами, с оленьей тропой и первым неожиданным запахом талого снега. Мы ждем — пусть улетит самолет. Звука мотора не слышно — белокрылая машина так тихо унеслась в небо над зубчатым гребнем тайги, что кто-то пошутил:

— ...как зеленый поезд.

— А какой он, зеленый поезд? Может быть, это сказка? — спрашивает Лена Ругоева, и я запоминаю глаза ее — такими, как я вижу их в этот вечер: они у нее темные, прозрачные и чуть лукавые, а в глубине их, если всмотреться, можно открыть неожиданно сверкающий огонь радости.

Ахво Лиес, мечтатель и выдумщик из далекой Карелии, не моргнув глазом, отвечает:

— Я видел его, и мой отец тоже.

— Ну и что же — зеленый?..

— Когда как. Летом — зеленый. Зимой — голубой. Его не за цвет ведь так называют. Если поезду не нужен ни зеленый светофор, ни зеленая улица и если он может пробежать кое-где и по недостроенным дорогам, без стрелок, без путевых огней — ночью, днем ли, в пургу или в бурю, — спрашивается, как его назвать еще?..

И Ахво начинает рассказ о зеленом поезде: как не однажды проносился он мимо, стремительный и почти невидимый, но он, Ахво, хорошо видел его и заметил даже людей в просветах окошек...

Кто знает, может, и вправду легенда о зеленом поезде будет кочевать вместе с нами. Когда-нибудь ее услышит Чукотка, потом — Новосибирские острова, Северная Земля. И пусть горизонт скрывается за торосами, дорога все равно пройдет у Ледовитого океана. И мы будем возвращаться со смены вот так же, как сегодня, оставляя за плечами новые и новые километры магистрали...

Нас четырнадцать человек. Бригада. Перед нами распахиваются двери поляра.

...Отъезд Лены был неожиданностью для всех. И в минуты неизбежного разговора во мне затеплилась слабая искра надежды: а вдруг она останется с нами? (Рано или поздно мы все вместе переберемся в Нижнеянск и дальше — туда тоже протянется дорога, так стоит ли спешить?)

— Да, там сейчас трудно, — соглашается она, — но зато интересно.

— А здесь?

— Тоже. Но поймите! — горячо восклицает она. — Многим хорошо работается на одном месте, другим... да что я говорю, разве вы этого не знаете?

...У Лены ладони большие, теплые, движения всегда спокойные, плавные — разливает ли чай, собирает ли ягоды, устанавливает ли приборы на трассе в снег или дождь. А тут я с некоторым удивлением отметил про себя, что пальцы ее подрагивают, а голос стал чуть резким и порывистым — и это не вязалась с моими представлениями, сложившимися за полтора таежных года. Неужели она сомневается, что я смогу понять? И только я подумал это, как уловил нежданную перемену. Она точно прочла мои мысли, и руки ее стали прежними — спокойными, надежными, чуть медлительными.

— Странница вы, Лена, вот что. Подождали бы нас. Думаете, мне не хочется на север?.. В общем-то я завидую. Но мы догоним вас.

— Конечно, догоните, — радуется Лена. — Я буду вас ждать. Примете меня?

Я вопросительно смотрю на нее.

— Ой, я не то сказала? Давайте считать, что я от вас и не ухожу, просто в командировку уезжаю, что ли.

— Давайте так считать, — соглашаюсь я. — Скажите, что вы думаете о зеленом поезде?

Этот вопрос слетел с моих губ случайно, сам не знаю почему. На мгновенье, на одно лишь мгновенье, красивые пальцы Лениных рук словно потеряли точку опоры и метнулись вверх. Она опустила голову, а когда подняла ее, темные прозрачные глаза были по-прежнему спокойны, а жесты неторопливы.

— Я пойду. Я зайду к вам попрощаться. — Она словно догадалась о том, что мой вопрос был случайным и вовсе не требовал ответа.

...Еще на трассе мы настреляли кедровок. Промороженными насквозь птицами, точно палицами или дубинками, можно было бы вооружить целое племя. Зато нельма была свежая, она лишь уснула, эта огромная рыбина, пока летела с нами в самолете, и даже не успела по-настоящему остыть в холодильнике из-за обоих сказочных размеров. Виновница прощального торжества раздобыла облепихового вина — стол был готов. Мы провожали ее по-таежному: нам и на трассе доводилось готовить кедровок на вертеле и варивать уху с тайманьими хвостами.

Прогулка

Синий цвет — предвестник северной весны. Синий снег, синий воздух, синее небо... Однажды вдруг все двинется и поплывет в бесконечную синь под гулкие звуки птичьих крыльев. Но ветер по-прежнему леденящий, а по ночам под ясными звездами потрескивает от жгучего мороза тайга.

И вот мы идем в этот синеющий простор — Ахво и я.

Не видать бы мне самого первого дня весны, не слышать бы полуденного перезвона, не вдохнуть бы первого вешнего воздуха, если бы не Ахво. Это он научил меня внимательности. Теперь я знаю: у весны есть еще один спутник. Его можно назвать одним словом: движение. Если вдруг захотелось в дорогу, если факел зари вечерней был ярок, как никогда, а сон тревожен — значит, и пришла весна.

Вот почему наши лыжи скользят все быстрее, и мы не устаем. Только на крутых подъемах ноги и руки как-то сами по себе замедляют движения, точно попав в невидимое силовое поле. Зеленоглазый Ахво оглядывается: не отстал ли я?

— Вперед, Ахво! — кричу я. И становится вдруг смешно, потому что усталости я совсем не чувствую, но и идти быстрее не могу, не пускает упругость невидимого поля.

Насвистывая «Фиалку», Ахво взлетел на гребень сопки, где ветер соорудил метровую снежную станку. Из-под нее выкатились живые комки — куропатки и рассекли воздух крыльями. Но прежде чем они поравнялись со мной, Ахво успел сорвать с плеча малокалиберку и, почти не целясь, выстрелить. Сбитая птица упала к моим ногам.

— Наш обед! — крикнул Ахво. — Теперь вперед!

Мы выбрали место в узком распадке, залитом полуденным светом. Хрупкие ветки лиственниц полетели в огонь.

— Подожди, Валя, я сейчас...

Ахво пробежал вверх по распадку, остановился, поворошил снег палкой, потом раскидал его руками. Он, казалось, чувствовал, где прятались под настом стебельки, семена, ягоды, спрятанные в тонкие ледяные чехлы до теплых дней, до праздника летнего первоцветвния. Он набрал горсть брусники. Ягоды были крупные, твердые, похожие на цветные камешки, но, когда я бросил их в горячий чай, они всплыли, и я уловил их потаенный аромат.

Мы поднялись на плоскую безглавую сопку и вышли к магистрали — полотно тянулось по долине, под нашими ногами. Работы здесь были почти закончены, стояла воскресная тишина. Ни шороха. Пустынна и просторна была долина.

— Поезд!

Я точно ждал восклицания Ахво. Пронеслось голубое облачко. Поезд?

Полоса дороги выбегала из-за пятнистого, коричневого с белым склона. Тишина. И лишь взметнулся легкий вихрь и возникла светлая полоса на фоне предвечерних теней. Ни звука. Качнулся воздух от невидимого толчка. И еще дальше пронесся светлый луч, прочертив снега и камни молниеносным, почти неуловимым росчерком.

— Зеленый поезд!

Я оборачиваюсь. Совсем рядом глаза Ахво, и в них я вдруг вижу отражение склона и стремительной ленты поезда. Быть может, мне показалось это? Но откуда тогда пришло видение серебристых вагонов, мелькающих как в калейдоскопе окон, испускающих мягкий зеленый свет? Может быть, человеческий глаз так устроен, что видимое им становится заметным и для других, как отражение, как мгновенная фотография... Или, еще вероятней, только у Ахво такие глаза. Поймать исчезающе малый миг, наверное, немногим дано, и уж, во всяком случае, не мне.

Так вот он какой, зеленый поезд! Быстрый, как стрела, окна светятся даже днем, а рассмотреть его можно разве только как отражение в глазах человека с необычайно острым зрением.

— Ты видел поезд? — спросил Ахво, когда мы возвращались в поляр.

Я понял подлинный смысл этого вопроса: речь шла о том, верю ли я теперь ему. Я кивнул, отвечая сразу и ему и себе: да, я знал теперь о зеленом поезде больше, чем из всех рассказов о нем.

— Да, я видел зеленый поезд.

Мы с Ахво соседи. Наши окна рядом. Трехдневная оттепель наполнила воздух запахом влажной хвои и свежестью. А окна, к счастью, открываются прямо в тайгу. Долог вечерний разговор.

— ...точно знаю, что такие приборы есть, а принцип известен с незапамятных времен, — Ахво рассказывает мне об усилителях света. Я тоже слышал про них, но Ахво, оказывается, даже работал с ними. Мысль его проста.

— Я буду в пяти-десяти километрах от тебя, у самой дороги, и дам сигнал. У тебя будет прибор, ты увидишь поезд и сфотографируешь его, ведь прибор легко дополняется фотоаппаратом. Отсюда найдем скорость поезда, не говоря уж о том, что ты наконец окончательно убедишься во всем. Я напишу. Нам пришлют приборы.

В другой раз по пути на работу мы размышляли: что же он такое — зеленый поезд? И почему он появляется на недостроенных дорогах, уж не мираж ли это, а если да, то наблюдатели из двух пунктов как раз и смогут убедиться в этом, ведь мираж нельзя «зарегистрировать» тем способом, о котором мы с Ахво говорили.

Впрочем, мы отыскали с ним, кажется, тоненькую ниточку: поезд появляется почти всегда в безлюдных просторах тайги и тундры. И это не казалось нам случайностью. Тем, кто управлял движением зеленого поезда, нужны были два условия: огромные пространства и безлюдность.

Сокровища звездного неба

Как-то я смотрел фильм о космосе, где ракеты взмывали вверх так легко и свободно, как будто не было мучительно трудной космической прелюдии, долгих поисков, блистательных находок и трагических неудач. Корабли совершенствовались на глазах с той скоростью, с какой позволял кинематограф, и в заключение возникал неизбежный вопрос: а завтра?.. «Сокровища звездного неба» — так назывался фильм. К этим-то сокровищам как бы устремлялись корабли. Что же это за сокровища?

С некоторым удивлением узнал я, что даже довольно близкие созвездия хранят тайны так ревностно, что и просто перечислить их пока трудно. Радиогалактики, магнитопеременные звезды, двойные пульсары, тройные и кратные звезды, скопления галактик... Почему неразлучны три светила Регула? И почему так схожи многие пульсары и радиогалактики? За этими вопросами следовали другие, их было бесконечно много, гораздо больше, чем слов в древних преданиях и мифах.

Размышляя об этом, я сделал для себя, маленькое открытие. Антенна радиотелескопа подобна чаше, в которой мир отражается тем отчетливее, чем больше зеркало воды. Чем дальше друг от друга точки приема звездных сигналов, тем лучше. Иногда антенны расположены даже на разных континентах, а космические радиоголоса записываются на магнитную ленту, и потом все записи сравниваются. Межконтинентальные телескопы — самые точные. Но, может быть, всю поверхность Земли использовать для приема сигналов?.. Установить побольше антенн, объединить их в одну сеть? Почему бы нет?

Просмотрев книги по астрономии, мы с Ахво пришли к выводу: такая всеобщая сеть ненамного полезней одного или двух межконтинентальных радиотелескопов. Все зависит от предельного расстояния: чем больше расстояние между антеннами, тем лучше и точней работает прибор, тем ясней слышны звездные сигналы, и раз уж многие объекты вселенной испускают радиоволны — тем полней общая картина.

Антенны на ракетах — вот к чему можно было бы стремиться. Целое созвездие исследовательских ракет, летящих на таких расстояниях друг от друга," что пеленгация едва слышимых источников была бы идеальной. И уж конечно, карта неба стала бы гораздо подробней. Пока же космические корабли и радиотелескопы существовали отдельно, и мы с Ахво могли лишь помечтать о том времени, когда они будут объединены. Проект был мой, но Ахво его тут же усовершенствовал:

— Зачем же корабли? Установить антенны на разных планетах — вот и все. Действительно, зачем ракеты? Планеты — отличные опорные пункты для наблюдения.

...Поляр уже спал, а мне захотелось помечтать, и я попытался представить необычную эстафету: корабли несли на себе антенные зеркала, они стремились как можно дальше доставить их — к звездам, к далеким планетам, обращающимся вокруг звезд. И оставляли их там; точно эстафетные палочки, чтобы потом другие корабли, гораздо более мощные, быть может, пронесли их еще дальше. Я приближаюсь к главному в наших рассуждениях (должен признаться, что нам помогли и видеотелефонные консультации специалистов одного из сибирских исследовательских центров).

Чем дальше смогли бы проникать наши корабли, тем больше мы узнали бы о сокровищах звездного неба. Невидимая, но реальная граница познания, стартовав с Земли еще в древности, расширялась бы, охватывая все новые миры. Но это была, если только так можно сказать, геоцентрическая система изучения вселенной.

Почему бы не предположить, что такие исследования уже начаты, но совсем в другом районе Галактики? Автоматические корабли уже стартовали, первые антенны уже доставлены на расширяющееся кольцо межзвездных радиотелескопов. И на Землю тоже. На первых порах исследователи будут соблюдать известную осторожность, особенно на обитаемых планетах (ведь последствия любого вмешательства, влияния, на первый взгляд даже положительного, оценить практически невозможно). Значит, и на Земле они будут следовать этому правилу. Они постараются использовать и наши достижения: ведь им нужны платформы для перемещения антенн, положение которых выверено с точностью до метров. Железнодорожное полотно — идеальная опора для подвижного радиотелескопа.

Так мы придумали зеленый поезд.

Но ранним утром, когда я умылся, оделся, открыл окно и увидел сумрачные деревья в серой полумгле, тусклое предрассветное свечение и уловил дыхание холодной земли, наша выдумка показалась нереальной и неправдоподобной. И все-таки хотелось поверить в нее. Я нажал клавишу телевизора, по выпуклому серебристому пузырю пробежали изогнутые линии, сжались в жгут, который задрожал, как пучок струн, и пропал. Еще две клавиши: «ПОЛЯР» и «БИБЛИОТЕКА»... Возникло знакомое лицо.

— Библиотека. Говорите...

— Что-нибудь по радиоастрономии...

— Принципы, история, применение?

— Фильм. Обо всем сразу.

Экран залился голубым сиянием, словно олицетворял вспышку энергии телевизионного робота.

С высоты птичьего полета открылись ущелья и каньоны, перегороженные парусами антенн. Высоко в горах, на фоне острых пиков сверкали их чаши, смотрящие поверх снегов. На склонах зеленых холмов змеилась паутина антенн. Планета была основательно радиофицирована, и этот второй, звездный, этап радиофикации только начинался. Вместе с телескопами-гигантами еще выслушивали эфир первенцы радиоразведки — двадцатиметровый Серпуховской, стометровый американский, Крымский, Пуэрто-Риканский, Большой австралийский...

Еще одна клавиша: «КОНСУЛЬТАНТ»...

— Действуют ли межпланетные радиотелескопы?

— Нет.

— Есть ли проекты?

— Да. Первый проект: Земля — Луна; второй: Марс — Земля — Луна.

— Могут ли другие цивилизации использовать Землю для установки радиотелескопов?

— Не исключено... (Молчание.) Вряд ли: велик уровень радиопомех.

— Можно ли связать феномен зеленого поезда с исследованием космоса?

— Нет данных... (Длительная пауза.) Феномен зеленого поезда неизвестен... Вопрос не по теме.

«Останки мамонта найдены...»

Мы идем на лыжах по только что выпавшему снегу, мягкому и легкому, а с лиственниц беззвучно слетают их новые белые шапки, и голоса звучат тише и глуше. Нас четверо — Ахво, я, Глеб Киселев, следопыт из Русского Устья, потомок землепроходцев и якутских охотников, прирожденный строитель и путешественник, исколесивший Крайний Север вдоль и поперек, и Дмитрий Василевский, кинооператор и ученый (это он прислал усилители света, а потом и сам прилетел в поляр, чтобы сделать фильм). Можно ли встретить на Севере людей, которые бы не любили его? Вряд ли. Мне эта земля кажется гитан ток им естественным заповедникам: выпуклы и величавы ее реки, быстры ветры, пространны и медлительны зимние ночи и летние дни.

Если бы мне сказали: тебе сегодня посчастливится, но ты должен выбрать — встретиться ли тебе с мамонтом, с настоящим мамонтом, шерсть которого рыжа, уши лохматы и бивни желты, торчат из промороженного глинистого обрыва, или с зеленым поездом, который ты, впрочем, уже видел, — я бы, пожалуй, ответил не сразу. Глеб-то уж наверняка выбрал бы мамонта, Ахво — поезд, Дмитрий...

— Что бы ты выбрал, Дмитрий, — крикнул я, — мамонта или поезд?

Он даже не переспросил, сразу понял.

— Мамонта.

— Почему?

— Сам не видел и с очевидцами незнаком. Так... Чучела, картинки. Встретить настоящего зверя — все равно что машину времени изобрести, а ты — поезд...

«Вот и Дмитрий влюблен в Север, — думал я. — Камера, усилители изображения — это все не то... Может быть, он и в самом деле пошел с нами только затем, чтобы набрести на мамонта или хотя бы на медведя, «а сохатого, на лешего?..»

...Сначала мы думали остановиться у разъезда, хотя у нас были палатки. Потом подумали и решили: нет, не стоит этого делать, ведь не видел же зеленого поезда дежурный по разъезду (а он уже месяц тут жил) — чем же мы лучше... Мы вышли к дороге южнее разъезда. Ахво и Глеб пошли к югу, как было условлено, мы с Дмитрием остановились и разбили палатку. У нас было три дня. Кто-то из нас всегда дежурил у рации.

Дмитрий относился скептически к нашей затее, и я плохо понимал, зачем он приехал. На третий день, когда рация ожила, Дмитрий первым бросился к приборам, значит, он тоже ждал, просто не баловал себя надеждой.

Заранее было условлено: слово «поезд» не должно выйти в эфир, как и все относящееся к железной дороге, ведь, судя по всему, речь шла о тайне, которую кто-то ревностно хранил. Значит, тайным же должен быть и условный сигнал, когда Ахво и Глеб заметят поезд. Они остановились в двадцати километрах от нас. За час до сигнала Ахво говорил с нами, это была проверка рации. Шал последний день, и мы уж было разуверились в успехе. Через полчаса Дмитрий развел костер и стал готовить обед — в этот день он дежурил. Еще через пятнадцать минут рация ожила, но это был не сигнал. Ахво сказал: «Вижу людей», и через минуту: «Люди исчезли». Я спросил, что это значит. Он ответил: «Будьте готовы!» И вот прозвучал сигнал: «Найдены останки мамонта...» Эта условная фраза была повторена дважды, значит, и Глеб и Ахво видели поезд.

Как только я услышал их, пустил секундомер. Мне казалось, что пройдет от шести до двенадцати минут, пока зеленый поезд поравняется с нами. На всякий случай Дмитрий тут же бросил котелок, чайник, консервы и немедленно установил камеру. Механизм сработал не сразу: от мороза, наверное. Но потеряны были всего несколько секунд, и поезд не мог опередить нас. Я наблюдал полотно через объектив усилителя изображений, потому что никак не рассчитывал обнаружить что-нибудь невооруженным глазом. Рядом были приготовлены два фотоаппарата — и тоже с оптическими усилителями, один аппарат — мой, другой — Дмитрия. Когда истекала шестая минута, я вдруг нечаянно нажал спуск своего фотоаппарата. Дмитрий услышал щелчок и обернулся ко мне. Я растерялся, на одно лишь мгновение, и оторвал глаза от прибора. Кажется, я начал объяснять Дмитрию, что мой аппарат случайно сработал, и он с явным неодобрением слушал меня. В ту же минуту легкое облачко снежной пыли взвилось над полотном и быстро пролетело вдоль него. Дунул ветерок, снежинки медленно опускались на мое лицо. «Смотри!» — крикнул я. Но было поздно. Или, быть может, слишком рано? Я припал к окуляру и замер на несколько минут. Стрелка секундомера много раз обошла круг, и у маня стали мерзнуть щеки. «Хватит! — сказал я. — Если облачко и было поездом, то мы уже знаем его скорость — сто девяносто километров в час, а если нет, то оставь камеру, и пойдем пить чай, а то замерзнем».

Когда совсем стемнело, мы подложили в костер дров, пламя поднялось чадящими языками, потом сникло, открыв переливающиеся розовые каменья углей под теплой подушкой воздуха. В небе проступили звезды. Желтые огни кропили нас легкими искрами, и мы уж было задремали, как вдруг два знакомых голоса прогремели в лад над костром. Ахво и Глеб приблизили лица к теплу и свету, иней на их шапках засеребрился и растаял. Мы торопливо собрались и двинулись в поляр.

На рассвете я забежал к Василевскому. Он работал с кинолентой и попросту отмахнулся от меня, как от назойливой мухи. Пришли Глеб и Ахво. Трое — уже сила. Дмитрий оглядел нас, сказал спокойно:

— Лента испорчена, засвечена. Ни одного кадра не вытянуть. Вот сейчас, на ваших глазах, сделал последнюю попытку. И с пленкой из аппарата то же самое.

— Что же ты... — протянул Ахво. — Поезд-то был.

— Это не я, братцы. Делал все как надо и даже много лучше.

— Сама засветилась, что ли?.. Так не бывает.

— Я тоже думаю, нет...

— Понятно. Теперь уедешь?

— Что делать... Пора.

Но Дмитрий остался еще на два дня. Думаю, он сделал прекрасный фильм о поляре, о людях его, об их нелегкой дороге в завтрашний день. Жаль только, что не было в фильме зеленого поезда.

Песня о зеленом поезде

Полдень. Солнце. Первые прогалины на каменных лбах сопок. Совсем незаметно я добежал до железной дороги. Струя теплого воздуха висела над ней, гранитная насыпь была нагрета, рельсы пахли железом. Вдоль насыпи вела лыжня. Возникло чувство, что за мной следят. Но никого не было видно. Я пошел медленнее, оглядываясь. Далекая фигурка замаячила за моей спиной. Я пошел быстрее, но фигурка росла и росла. По другую сторону насыпи бежал на лыжах человек... Женщина.

Как будто бы что-то неуловимо знакомое открылось мне в ней. Присмотрелся: Лена Ругоева. Откуда она здесь, подумал я, ведь улетела же на Север?

— Здравствуйте, Валентин Николаевич! — крикнула Лена.

— Здравствуйте, Лена! Уж не вернулись ли вы к нам?

— Нет, Валентин Николаевич, я еще не вернулась к вам. Я хочу рассказать вам о поезде...

Ее голос звучал отчетливо, хотя она была еще далеко. Я подождал ее, она продолжала бежать по другой стороне насыпи. Глаза ее сияли, она была похожа в эти минуты на девушку из северной легенды, чей голос звонче песен весны.

День был радостным, необычным, хотя я не мог отделаться от сознания своей беспомощности. Все мои вопросы казались лишними, я и без них получал ответы, и смысл слов Лены доходил так явственно, как будто бы она излучала свои мысли и я ловил их.

...Нелегко осознать, что кажущаяся пустота пространства заключает в себе так много, что нужно изучать ее годы, десятилетия. Но и это не все — радиоволны лишь малая часть сокрытого в ней. За ними выстраивается бесконечный ряд взаимопревращающихся волн и частиц — и медленных и быстрых, таких быстрых, что они обгоняют сеет, словно прочерчивая своими лучами путь из настоящего в будущее. И, следуя этим мгновенным росчеркам, выстраиваются в пространстве бесчисленные хороводы звезд, парящих планет с голубыми газовыми оболочками, сияющих комет и быстрых метеоров — это лишь следы, отблески того движения, которое и есть причина всего. Все, что наблюдаемо, может быть понято. Но где истоки неведомых «мгновенных лучей»? Они не нашли их. Они искали. И знали, что в тот момент, когда эти истоки будут найдены, отыщется и причина становления целой галактики. Вот почему уже много лет путешествовал с планеты на планету звездный поезд.

Я подумал: зачем это вечное движение? И понял: отыскать источник лучей можно, лишь «поймав» их из нескольких точек пространства.

Возникла мысль: трудно, наверное, сделать поезд невидимкой? — ив голове сложился ответ: вовсе нет, на вагонах трансляторы света, они ловят лучи с одной стороны поезда и передают их на другую, создается иллюзия, что вагоны прозрачны, невидимы.

Лена словно угадала и другую мою мысль:

— Да, я работала с вами. Поезд стоял до поры до времени. И дел срочных не было. Но у нас ведь только поезд-невидимка, а не люди. Лучший способ не выделяться, не бросаться в глаза — это быть вместе с вами. И потом это нужно. Разве вы не заметили, что все измерения я выполняла намного точнее, чем требовалось? И потом, позже придется еще выверять координаты дороги до миллиметра. Даже такая ошибка вырастает в парсеки на большом удалении от точки наблюдения... Только вот что, Валентин Николаевич, вы должны забыть все, что связано со мной лично. Это долго объяснять, но это нужно. Мы ведь еще будем работать вместе. Я помогу вам. Вы забудете наш разговор, а поезд... о нем можно знать все. Помните, как ваш фотоаппарат случайно сработал и как у вас с Дмитрием ничего не получилось?.. Так вот, сегодня вечером вы проявите пленку. Как только вы увидите на снимке поезд, в вашей памяти возникнет словно провал. Временно, конечно. Ваши специалисты потом без труда поймут, что такое зеленый поезд. Вы и Ахво вспомните наши встречи через полгода, когда нас уже не будет здесь. А теперь мне пора...

Я понимал: нелегко работать долгие годы на чужой планете, а сейчас у них, быть может, остаются считанные недели, и нельзя отвлекаться, и все на исходе, на пределе — нервы, аппаратура... И не решились ли они открыть секрет поезда только потому, что это даст им лишнюю энергию, чтобы хоть на немного дней продлить обнадеживающие наблюдения (ведь поезд невидим только тогда, когда работают очень непростые по нашим понятиям приборы)?..

— Хорошо, — сказал я, — пусть будет так. Желаю удачи, Лена!

...Вдруг солнечные лучи сошлись, как в призме. Из светлого огня вылетела тень. Эта тень была поездом — я наконец увидел его рядом. Когда он пронесся мимо, разлив мягкое сияние, Лены уже не было. Откуда-то издалека донесся ее голос: «Послушайте нашу песню, Валентин Николаевич!..»

Это была скорее земная песня. Иначе и быть не могло: ведь они любили Землю и работали здесь. О чем пелось в песне?

В ней пелось о красном восходе первого дня весны и синих чистых днях ее, о запахах гроз и лесном колдовстве зеленого возрождения под звоны дождей. Пелось в ней о золотых коврах осенних трав и стаях диких серебристых птиц, кричавших на камнях и скалах, о таинственных огнях таежных, что расплывались, как виденья, вблизи, а издали сверкали, как глаза зверей, волков и рысей, и пелось о жестоких штормах вдоль восточных побережий, причудливо изогнутых краях планеты, о летних красках северных фьордов и обо воем пространстве, где пробегал их поезд.

Владимир Щербаков

 

К возвращению Афо-а-Кома

В № 9 нашего журнала за 1974 год мы рассказывали о «Злоключениях Афо-а-Кома» — бога-покровителя племени ком в Камеруне. Похищенный и проданный за океан, он в конце концов вернулся к своему народу. Возвращение Афо-а-Кома стало многодневным праздником племени...

Весной прошлого года полиция африканского города Л. арестовала молодого американского художника Айзека Карху. Карху приехал в Западную Африку год назад, указав целью своего приезда «работу по изучению современного африканского искусства и занятия живописью». Правда, можно было бы обратить внимание на то, что в вещах «собирающегося заниматься живописью» человека не было ни мольберта, ни альбома, ни красок, ни палитры, но все это заметили позже, когда полиция устроила на квартире Карху обыск. Произведений современной африканской живописи тоже не оказалось. Зато квартира была набита скульптурой: богами и божками, вырезанными из эбенового дерева и слоновой кости.

На первый взгляд ничего криминального в этом нет: ну любит человек африканское искусство, вот и покупает разные статуэтки, благо в любом африканском городе с избытком хватает резчиков, предлагающих свои изделия прямо на улицах. Но скульптуры в чуланчике мистера Карху не были приобретены на улицах. Нельзя их было купить и в магазинах, даже самых шикарных, самых дорогих. Их вообще нельзя было купить законным путем.