Журнал «Вокруг Света» №09 за 1981 год

Вокруг Света

 

Белые ласточки

Земля хлеба

На границе Толбухинского округа стоит у шоссе белокаменная фигура крестьянки с караваем в высоко поднятых руках. Название первого же села на пути — Стожер — говорит о том, что здесь издавна живут хлеборобы: так называют болгары столб посреди тока. На карте округа множество названий, напоминающих о крестьянском труде: Сноп, Житен, Житница, Овчарово, Пчеларово, Пчелник, Медово...

Обычный облик болгарского села определяют горы: белые домики с красными черепичными кровлями лепятся к склонам друг над дружкой, словно ласточкины гнезда. А здесь пейзаж — горизонтальный, одноэтажные дома привольно раскинулись на широких пространствах. В непривычно просторных для Болгарии палисадниках видишь не только виноград, черешни или яблони, но и бесполезные, казалось бы, с хозяйственной точки зрения, пушистые сосенки...

Сразу же за Стожером начинается необъятное поле пшеницы, размеченное на правильные квадраты четкими линиями полезащитных лесных посадок. Это Добруджа — обширный степной район, лежащий между нижним течением Дуная и Черноморским побережьем. С незапамятных времен — фракийских, а возможно, и более ранних — люди сеяли в Добрудже злаки и пекли хлеб, о чем свидетельствуют многочисленные находки. Например, при раскопках порта древнегреческой колонии близ курортного городка Каварна археологи обнаружили большой зерновой склад. В амфорах — пшеница из урожая IV века до нашей эры! Склад велик даже по нынешним меркам — его длина около километра.

Было время, когда здесь обитали скифские племена: в начале нашей эры территория Добруджи, включенная в состав Римской империи, именовалась «Скития Минор» — «Малая Скифия». В начале VI века здесь обосновались славяне, а 1300 лет назад появились племена кочевников-протоболгар во главе с ханом Аспарухом. В союзе со славянами они сокрушили византийскую рать, и на Балканском полуострове появилось государство, в котором постепенно сформировалась болгарская нация.

Ни один другой район Болгарии не может похвастаться столь богатым черноземом. Добруджа занимает всего лишь четыре с небольшим процента территории страны, но дает Болгарии пятую часть хлебного и фуражного зерна, почти треть подсолнечника, около половины фасоли...

Эти цифры я услышал от заведующего сельскохозяйственным отделом окружного комитета партии Николы Петрова.

В 1944 году здесь насчитывалось более 35 тысяч единоличных хозяйств, а уже к 1950 году они объединились в 260 трудовых кооперативных земледельческих хозяйств — ТКЗХ. Сейчас в Толбухинском округе восемь аграрно-промышленных комплексов (АПК).

У большой, во всю стену, рельефной карты округа Никола Петров, разумеется, не мог обойтись без сравнения прошлых времен с нынешними:

— В дореволюционные времена в Добрудже, когда везло с осадками, собирали чуть более десяти центнеров пшеницы с гектара, а вот в прошлой пятилетке у нас было три года со средней урожайностью более 50 центнеров.

Нельзя забывать, что совсем недавно дефицитным товаром здесь была... простая питьевая вода. Подпочвенные воды у нас расположены на глубине 60— 90 метров, а по осадкам Толбухинский округ — беднейший в Болгарии. И вот, представьте себе, в нашем городе женщины еще до рассвета отправлялись к немногочисленным водоемам и часами простаивали в очередях. Воду возили по городу в бочках и торговали ею в розницу. В дореволюционные времена здесь не знали, что такое электричество на весь Толбухинский округ приходилось лишь сто больничных коек, не было ни одного километра асфальтированных дорог...

Два даскала

В этом бедняцком краю не хватало школ. Вот почему «даскал» — сельский учитель — издавна пользовался в Добрудже почетом. Для образованной болгарской молодежи ехать сюда, на край страны, работать в школу почиталось за благородное подвижничество. Именно с поприща даскалов начался на рубеже XIX—XX веков трудовой путь двух болгар, чьи имена впоследствии стали широко известны как на родине, так и далеко за ее пределами,— Йордана Йовкова и Ивана Загубанского. Йовков прославился как выдающийся болгарский прозаик. Загубанский стал с профессиональным революционером; этот бесстрашный курьер ленинской «Искры» пять раз нелегально перевозил марксистскую литературу в Россию, пока не был схвачен царской охранкой...

Что такое боль дореволюционной Добруджи, можно представить по новеллам Йовкова. Они рассказывают о том, как под гнетом непосильного труда изнемогают батраки с черными от мелкой пыли лицами, как бедняки колесят с семьями от села к селу в надежде увидеть «приносящую счастье белую ласточку».

А чтобы понять, что такое гнев Добруджи, надо взглянуть на нее глазами Загубанского, который лично участвовал в Дуранкулакском сельском бунте 1900 года...

Ранним утром 8 сентября 1944 года советские войска вступили на болгарскую землю; командир поручик П. Димов, встречая подразделения 276-го стрелкового полка, выстроил своих солдат и провозгласил: «Да здравствуют Болгария и Советский Союз! За союз с братским русским народом!» А когда советские войска дошли до города Добрича, они увидели поручика П. Димова, передающего через громкоговорящую установку обращение Военного совета 3-го Украинского фронта к трудящимся Болгарии.

Тщетно искать город Добрич на современной карте: с 1949 года он переименован в Толбухин. Болгария бережно хранит память о советском маршале, который возглавлял войска освободителей. Его имя носят проспекты Софии и других городов. В Русенском музее транспорта почетное место занимает штабной вагон маршала. В селе Суворове, неподалеку от Варны, комната, где в сентябре 1944 года останавливался Толбухин, превращена в музей.

Недавно в Толбухине появился «маленький Добрич» — этнографический комплекс. Это небольшая улочка, где можно посидеть в кофейне, отведать в пекарне свежеиспеченных бубликов. Есть здесь мастерские каретника и обувщика, столяра и ювелира. А побродив по улочке, окунувшись в старинный быт, с удовольствием возвращаешься на широкий проспект современного города, недавно отметившего рождение своего стотысячного гражданина...

Модельная бригада

Трудно представить что-либо более радостное для хлебороба, нежели ливневые облака, появляющиеся на небосклоне в то самое время когда сев яровых завершен, а у озимых настала пора колошения. «Дождь в этот день — злата ценней».— издавна говорили болгары.

— Чудесный, исключительно своевременный дождь! — Такими словами встретил меня Иван Христов, руководитель прославившейся на всю страну комплексной молодежной бригады по промышленному выращиванию зерна, когда я в начале мая приехал к нему в АПК «Толбухин-Восток». Иван радовался дождю как долгожданному гостю и старинному другу.

В феврале, в дни работы XIV молодежного слета плодородия в Варне, Христову присвоили звание Героя Социалистического Труда, и товарищ Т. Живков вручил бригадиру орден Георгия Димитрова и Золотую Звезду.

Полтора месяца спустя Христов прибыл в Софию как делегат XII съезда Болгарской коммунистической партии.

Достижения бригады Христова действительно внушительны. Средняя урожайность пшеницы на ее поле — 58,2 центнера с гектара за пятилетку. И это при том, что был год, когда «черный ветер» — так называют в Болгарии суховей — обрушился на землю Добруджи. Кукурузного зерна бригада в неполивных условиях берет по 60 центнеров с гектара. За пятилетку она сдала государству сверх плана более семи тысяч тонн первоклассного зерна.

Неудивительно, что коллективу Христова одному из первых в Болгарии был предоставлен статут образцовой, как здесь называют, «модельной бригады».

Именно интерес к работе модельных бригад, которые призваны на практике реализовать новые принципы организации труда в земледелии, и привел меня в село Методиево, где расположен штаб хозяйства Христова.

Не дожидаясь, пока прояснится погода, мы в бригадирском «уазике» отправились смотреть хлеба. Мне вспомнилась услышанная в Толбухине шутка: «Когда есть дождь — нет нужды в агрономе». Христов шутку принял, улыбнулся, но ответил всерьез:

— Нет, теперь земледелие не лотерея, оно превратилось в науку. И оценки агронома важны в любую погоду: где и каких веществ не хватает, не надо ли добавить микроэлементов, какие болезни грозят возникнуть... Добруджанец «генетически» любит землю, чувствует ее, но этого теперь недостаточно. Необходима постоянная связь с учеными...

Неизменные контакты с наукой — один из главных доводов Христова.

— Год за годом мы сеем сорта-новинки, предлагаемые селекционерами, и результаты налицо...

...В институте пшеницы и подсолнечника, расположенном близ города Генерал-Тошево, я уже был года три назад.

Пшеницы, вымахавшей, как поется в одной болгарской песне, «по гриву коня», я, однако, не увидел. Но золотистое поле нового сорта «Юбилей» радовало глаз, и колосья были как на подбор — крупные, налитые, хотя стебли поднимались чуть выше колен.

— Мы так и называем эти сорта — карликовыми,— подтвердил директор института Тодор Рачинский.— Именно короткий стебель — гарантия от полегания. Мы долго этого добивались. И почти в каждом из наших сортов течет кровь советской пшеницы «Безостая-1». Большинство злаков, увы, подчинены неприятной закономерности: урожайность обратно пропорциональна процентному содержанию белка. «Безостая» впервые обеспечила гармонию количества и качества. Недаром ей зарезервировано постоянное участие в испытаниях ФАО (ФАО — Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН. (Примеч. авт.)), как стандарту для сравнительной оценки новых сортов. Есть в институте лаборатория-пекарня: ученым небезразлично, хороший ли хлеб получится из новых сортов. Имеются и холодильные камеры, где зерно проверяют на зимоустойчивость, и просторная теплица: в обход законов природы там выращивают растения ускоренно, в любое время года. И все-таки проходит целое пятилетие, пока новый образец с удачно подобранными свойствами предъявляется государственной комиссии для официального утверждения.

...Христов — потомственный земледелец, сын одного из основателей ТКЗХ в их родном селе. И потому после окончания средней школы его путь лежал прямиком в сельскохозяйственный институт.

Сейчас в Методиеве строится современный бригадный центр, где предусмотрены не только помещения для ухода за техникой, не только механизированный ток, но и место отдыха, библиотека, спортивные площадки.

— В бригаде все умеют все! — говорил мне бригадир.

По этой ли причине, или в совокупности всех причин, но бригада стала «хлебным чемпионом». Этот удивительный коллектив в течение прошлой пятилетки ежегодно был лучшим в Толбухинском округе и четырежды — лучшим в Болгарии.

Иван пожал плечами, когда я спросил его, не трудно ли «командовать» чемпионами.

— Просто стараемся хорошо работать — вот и все. Человеческая теплота, взаимная помощь позволяют ежедневно проверять каждую личность. А это очень важно для людей труда. Вспомните, как остро волновали стороны человеческого бытия героев рассказов Йовкова...

Кузнец Сали Яшар делал для людей «поющие» телеги. А другой бедняк искал в степи «белую ласточку» — фантастическую птицу, приносящую счастье, чтобы, посмотрев на нее, исцелилась его больная дочь.

...В сорока минутах езды от поля Ивана Христова, на берегу Черного моря, расположен курортный комплекс «Албена» — так он назван по имени одной из героинь Йовкова.

И когда любуешься «Албеной» со стороны моря или от шоссе, бегущего по высоким холмам, многоэтажные дома представляются большими белыми ласточками.

Этот символ, подумалось мне, можно отнести не только к «Албене». Белые ласточки, вестники сбывшихся надежд, вьются над полями «хлебного чемпиона» Ивана Христова, над опытными делянками его соседей — ученых института пшеницы и подсолнечника, над всей Добруджей...

 

Зерна света

В южной части Болгарии, по течению Марицы, лежит Фракийская равнина, или, если быть географически точным, Верхнефракийская низменность. На юге высятся плавные лесистые вершины Родоп, похожие на развевающиеся гривы скачущих лошадей, на севере раскинулись гайдукские леса Средна Горы. Трудным потом крестьян и воинов пропитаны эти земли... И сейчас в почве рядом с полусгнившей сохой можно найти иззубренное, проржавевшее лезвие боевого меча.

Несмотря на все превратности истории и судьбы, люди равнины всегда носили в своих душах «зерна света, павшие с огромного и голубого фракийского неба»,— такой поэтический образ национального духа можно встретить в легендах. Эти зерна, озарявшие дни и ночи повседневной жизни, давали чудные ростки — народные песни и танцы. В хрониках прошлого века часто встречается имя гайдука Ангела — атамана, который в первой половине XIX столетия водил дружину — человек десять — по этим местам и защищал население от произвола поработителей-турков. Те же хроники отмечают, что он был не только самым метким стрелком, но и известнейшим гайдарджия (Гайдарджия—музыкант, играющий на гайде. Гайда — болгарский национальный духовой инструмент, похожий на волынку. (Примеч. авт.)) . Когда однажды у него спросили, кого он любит превыше всех, он улыбнулся и, показав на пеструю торбу, в которой носил свою гайду, произнес: «Вот эту зазнобу». А людей в дружину атаман подбирал таких, чтобы не только метко стреляли и отважно саблей рубили, но и отлично играли и пели. Не раз он доставал гайду в самый яростный момент боя и начинал свою любимую песню, от которой замирало дыхание у врагов. До сих пор народные певцы помнят ее и исполняют:

...У Ангела нет старой матушки,

его матушка — Стара Планина.

У Ангела нет молодой невестушки,

его невестушка — меткое ружье.

У Ангела нет маленьких детей,

его дети — мелкие пули,

куда он их пошлет, все дело делают,

дело делают — никогда не обманут.

Время шло, время проходило, много песка и камней, много слез скорби и слез радости унесла вниз Марица. Исчезли с дорог разрисованные телеги, соха прочно заняла свое место в музее, в Болгарии победила социалистическая революция, из отсталой аграрной страны республика превратилась в государство с быстро развивающейся промышленностью. В язык проникли «покупные» слова — «мелиорация», «механизация», «агрохимия»; ученые задумываются над проблемами миграции населения, охраны среды обитания. Время не пощадило и национальные костюмы — исчезли обшитые галунами абы и потури, пестрые футы (Аба, потури — национальная мужская одежда, фута — передник с яркой вышивкой, который надевается поверх сарафана. (Примеч. авт.)) : их заменила универсальная «среднеевропейская» одежда. Но песни и танцы — зерна света в душах людей — дошли до наших дней в первозданном виде. Доказательство этому — фольклорные праздники «Сто гайд» в Родопах, «Пирин поет» на перевале Предел между горными массивами Рила и Пирин, «Китна Тракия пее и танцува» («Цветущая Фракия поет и танцует»),— последний с 1961 года проводится в городе Хаскове.

В прошлом году на фестивале «Пирин поет-80» собрались сто тысяч гостей, а шесть тысяч участников коллективов художественной самодеятельности показали более 1500 народных песен, плясок и обрядов. Предел — живописнейшее место: изумрудная поляна в цветах, окруженная горами, где сверкают снежными шапками вершины Вихрен и Джангола; мелодично журчит вода, изливающаяся из чучуров — рукотворных каменных источников. А над поляной с зари до зари звучали напевы гайд и гадулок, кавалов и тамбуров...  (Гадулки, кавалы, тамбуры — болгарские национальные музыкальные инструменты. (Примеч. авт.)) Множество этнографов и фольклористов — не только из Болгарии, но и из зарубежных стран — съехались на праздник, чтобы записать песни, сказки и предания. В этом и заключается главная цель фестиваля — сохранять и популяризировать народные традиции. А вечером, когда солнце скрылось за горами, на перевале вспыхнули костры. На цветных скатертях, между зажженных свечей, горянки расставили угощения, привезенные из всех уголков Пиринского края,— «бабек» (мясное филе) из Банско, арбузы и дыни из Брежани, «баницы» — слоеные пироги с брынзой — из Разлога. Песни и танцы продолжались уже под звездами...

В середине мая тысячи любителей фольклора и народного творчества направляются к окружному центру — Хасково. Из расписных комодов достают самые красивые костюмы и украшения — семейное наследие, в садах собирают самые пышные и яркие розы и пионы. Люди собираются в «Кенане» — любимом парке хасковцев. С давних времен здесь проводятся народные гулянья. Ныне в «Кенане» построены четыре эстрады, где под открытым небом выступают танцоры, певцы, музыканты. Калятся угли, над ними, на решетках, мастера жарят кебабчета. Народные умельцы расставили прилавки, на которых можно найти самые разные изделия — от музыкальных инструментов до резных деревянных ложек.

Старики в колпаках, украшенных розами, с закрученными усами, сидят в тени и рассказывают были и небылицы. Например, быль о том, как техника победила бай-Ивана. Жил-был бай-Иван, любитель народной песни и мастер кавала. Когда появились первые транзисторные радиоприемники, купил и он себе это чудо техники. По дороге в родное село решил завести «радио», и как раз в это время передавали его любимую песню. Решил бай-Иван: сейчас остановит песню в приемнике, а как придет домой, так и дослушает ее, чтобы больше удовольствия себе доставить. Пришел он домой, поставил на стол бутылочку ракии, салат нарезал, созвал соседей и включил приемник. А оттуда — надо же! — доносятся сообщения о ходе жатвы. Осерчал бай-Иван, разбил «обманщика» об пол и поклялся: больше с такой техникой дела не иметь. Но прошло время, и сам он оказался перед микрофонами на радиостудии — играл на кавале на всю Болгарию. Потом даже по телевидению его показывали...

На эстрадах исполнители сменяют друг друга. Среди них юноши и девушки, почтенные» отцы семейств, седовласые старцы, дети... Например, детский сад из деревни Желти-Бряг вот уже несколько лет в числе непременных участников праздника. Воспитатели собрали полузабытые детские песни, и дети поют их с удовольствием.

— В празднике принимают участие только непрофессиональные коллективы и исполнители,— рассказывал мне Стефан Милев, представитель окружного центра художественной самодеятельности.— Перед зрителями каждой весной выступают около 3500 участников. Вся программа снимается на кинопленку, записывается на магнитофон. Материалы поступают в научно-исследовательские институты. Уже изданы две части сборника «Народные песни Хасковского края».

Особый интерес вызывает эстрада, где исполняют народные обряды: колядование, сурвакане — новогодний обычай, когда мальчики и парни ходят по домам односельчан, ударяют хозяев по спинам кизиловыми веточками и приговаривают при этом: «Сурва, сурва, весела година».

...День близится к концу, программа праздника заканчивается, в города и села направляются вереницы автобусов, грузовиков, легковых машин. Те, кто сегодня играл, пел и танцевал, завтра опять будут на своих трудовых местах. Школьники займут места за партами, дети будут слушать в детских садах сказки — новые и старинные, «открытые» только что, на фольклорном празднике.

И зерна света навсегда останутся в их душах.

Червенко Крумов, болгарский журналист

Перевела с болгарского Нелли Пигулева

 

Гергов день в Рибариште

Рибариште — деревушка не большая и не маленькая, таких много разбросано по пологим склонам Родоп. И люди здесь живут обычные, и песни поют, и табак тот же сажают, и виноград, и пшеницу. Разве что больше здесь пастухов — охрестные горные луга с сочной травой самой природой созданы, чтобы овцы набирали вес. Деревня — чабанская, и самый главный здесь праздник — пастуший, Гергов день.

Приходится он на начало мая, и празднуют его на широком лугу прямо за околицей. Над лугом встает дуга гор, поросших лесами, а вместе все это напоминает античный театр с амфитеатром и сценой.

На этой сцене и разыгрывается главное действо Гергова дня.

Затемно идут девушки и парни в лес, чтобы нарвать цветов для венков, нарезать гибких прутьев. С восходом они возвращаются и привязывают к яблоне на лугу качели, а на них сажают самую красивую девушку селения. Честь быть избранной первой красавицей Гергова дня столь велика, что память о ней сохраняется на всю жизнь.

И столетний дядо Христо Арнаудов, похваляясь перед юным правнуком, говорит:

— Бабку твою, бабу Лиляну, на Гергов день на качелях качали. Ее бы каждый взял, да только стала моей.

А правнук глядит на высохшую бабу Лиляну и впрямь видит стройный стан, русые косы и белозубую улыбку: на Гергов день зря не выберут...

Взлетит красавица повыше — так, чтобы ее увидели стоящие за стогами сена люди,— зазвучит «топан», большой барабан. Ему вторят барабаны поменьше и гайды — пронзительные волынки. На луг выходят музыканты, многократно опоясанные красными кушаками, а за ними — вся деревня от младенцев до старцев.

С гор спускается овечье стадо, ведомое чабаном с посохом в руках. Этот чабан — главное действующее лицо Гергова дня. Молодые его помощники — актеры. А зрители... А зрителей на Гергов день нет: весь рибариштский люд участвует в празднике.

Два пастуха кладут на плечи жердь, на ней огромные овечьи весы. Сегодня на их чаши становятся парни-женихи. Дело очень важное: кто перетянет — будет в браке главой семьи. Побежденному же придется туго — жена им будет крутить-вертеть как ей вздумается.

Дядо Христо Арнаудов, между нами, на этих весах легковат в свое время оказался. Потому, наверное, и случилось, что баба Лиляна ему лишний часок посидеть, поболтать не давала. Это уж всей деревне известно.

Соседи переглядывались-перемигивались: вот, мол, что такое на первых красавицах жениться. А дядо Христо опять за работу, так всю жизнь и проработал. Может, потому он и дожил до ста лет?..

Овцу, которую первой доят на Гергов день, чабаны выбрали из стада за высокую продуктивность и примерное поведение. Она в венке из полевых цветов, и из ее молока сделают брынзу, которой хватит на весь год (если есть, конечно, понемножку). Такая брынза — самая вкусная и, считается, даже целебна.

Еще вчера уважаемые старики — чабаны с многолетней практикой — наметили в горах несколько маршрутов, трудных и запутанных. Молодые пастухи должны прогнать свои стада в одиночку, только с овчаркой-помощницей. На каждом из этапов сидит комиссия — по два деда-чабана. Не то чтобы они не доверяли молодежи — в такой праздник никто правил не нарушит, углов не срежет, пойдет где положено,— но приятно посидеть, потолковать о былых временах. А главное — к советам, на которые старики, ох, как не скупы! — в Гергов день все прислушиваются.

На пастуха, пригнавшего стадо первым, надевают венок, а на поляне начинается состязание стригалей. Никаких электрических машинок для стрижки в этот день не допускают, только огромные, деревенским ковалем кованные ножницы.

Победителю достается венок и вся шерсть с сегодняшнего настрига.

Между тем женщины расстелили на траве длиннющее белое полотно и уставили его яствами. Старейшему пастуху — место около самого большого барашка, зажаренного целиком на рожне. Барашек украшен колосьями, а у головы его стоит солонка с крупной белой солью — символы пожелания удачи на весь год.

Поют за столом, наверное, больше, чем едят, хотя с Гергова дня в Рибариште голодным еще никто не уходил. «Ой, Родопе наш, хубави»,— несется над лугом, эхом отзывается в горах.

Здешний луг похож на античный театр не только горным склоном-амфитеатром, а и всем, что на нем происходит. Болгарский народ соединил в себе три начала: древнее фракийское, славянское — самое сильное — и протоболгарское, от тех своих предков, что пришли тысячу триста лет назад с берегов далекой Волги. И все три слились воедино — тесно и органично.

С незапамятных времен праздновали вот так же родопские пастухи победу весны над зимою. И весенний этот обряд связывал человека с землей, с природой.

Пусть утратили ритуалы свой древний магический смысл — они стали незаменимой частью богатейшего культурного наследия болгар.

Совсем недавно появилось в Рибариште еще одно соревнование: по выучке овчарок. Занесли его парни, служившие на границе, а потому и образование у собак куда шире, чем нужно при стаде.

На лугу осталась молодежь. А пожилых людей почтительно отвели по домам отдыхать.

Перед входом в дом дядя Христо задерживает правнука:

— Невестку в дом приведешь ту, что на качелях первая была. Понял?

П. Мартынов

 

14 дней в штормовом море

Наша страна, как известно, располагает самым протяженным в мире континентальным шельфом. По предварительным прогнозам, около семидесяти процентов его площади перспективны для поисков нефти и газа. В первую очередь акватории Каспийского, Японского и Охотского морей. Освоение нефтяных и газовых ресурсов шельфа острова Сахалин уже начато. Далеко в море шагнули буровые вышки. В районе порта Москалева строится база по изготовлению железобетонных ледостойких оснований для бурения и эксплуатации скважин на глубинах моря до 30 метров. Проектируются намывные острова для месторождения Чайво. В заливе Набиль построен искусственный остров с дамбой и пробурена первая эксплуатационная скважина. Действует нефтепровод Монги-Погиби. Разведка морских месторождений продолжается. Она, естественно, сопряжена с большими трудностями. Вот что случилось осенью прошлого года в Охотском море...

25 октября на самоподъемной плавучей буровой установке «Оха» все шло как обычно. Работала дежурная вахта, остальные люди готовились ко сну. Заканчивала передачу радиостанция «Тихий океан», желая всем спокойного моря и хорошего настроения.

Вчера «Оху», эту стальную громаду в десять тысяч тонн, плавно опустили на воду. Неуклюжий «утюг» с тремя ажурными ногами-опорами — сейчас, во время плавания, они подняты на стометровую высь — медленно плыл вдоль восточного берега острова Сахалин, перебираясь с севера на юг.

Первый сезон работала «Оха» на шельфе Сахалина. Она пробурила двухкилометровую скважину в заливе Чайцо: пласт дал большой приток нефти. И вот теперь установку должны были переправить в район города Холмска, туда, где обычно не бывает больших льдов. Была создана перегонная команда во главе с капитаном буровой Григорием Ивановичем Милютиным. Он как руководитель транспортных операций перешел на буксирное судно. Обязанности капитана на «Охе» стал исполнять старший помощник Эдуард Самченко, недавний выпускник Сахалинского мореходного училища.

Радиостанция «Охи» приняла метеосводку на ближайшие часы и прогноз на трое суток — обещали тихую, безветренную погоду. Бывалые моряки удивились: в Охотском море вообще работать сложно — штормы, циклоны, тайфуны... А уж во второй половине октября и говорить нечего. Трое суток нормальной погоды, обещанных метеорологами, с лихвой хватало на всю операцию.

На борту «Охи» находился тридцать один человек.

Чуть поодаль шли судно-снабженец и небольшое аварийно-спасательное судно — АСС-3. Справа по борту медленно и величаво проплывал остров. Зеленели долины, перемежавшиеся с желто-серыми сопками. Караван делал узла четыре — четыре с половиной. Часов через пятнадцать-семнадцать должны были прибыть на место.

26-го, в полдень, ветер на море стал крепчать. Небо, еще недавно такое голубое и приветливое, заволокло тяжелыми грозовыми тучами. К месту следования каравана неожиданно подошел огромный «паук» — два циклона, закрутившиеся с бешеной силой, образовали в центре зону низкого давления. Слабый и теплый юго-восточный ветерок сменился порывистым восточным. Потом задул холодный северо-восточный. Началась качка. Вода за бортом налилась чернотой.

Люди на буровой были готовы к встрече со штормом. На «Охе», как на корабле,— железная дисциплина, каждый на своем месте, каждый занят делом. Укрепляли перегородки, оборудование на палубе. Задраили боковые вентиляторы. Знали, что не так давно китайская плавучая буровая затонула оттого, что на ней сорвало трубы вентиляторов и через отверстия в помещения ринулась вода.

Ветер уже не свищет, забираясь в переплетения поднятых опор, а гудит, сотрясая воздух. К полуночи он достиг скорости 21 метра в секунду. Волны пенистыми холодными стенами вырастают перед буровой, водяные валы в шесть, а то и в восемь метров захлестывают платформу...

Капитан Григорий Иванович Милютин, плавающий уже два десятка лет и знающий нрав дальневосточных стихий, решил уходить от скалистых берегов в открытое море. Установку раскачивало на волнах, и она, тяжелая и неуклюжая, зарывалась в них, не в силах подняться на гребень. Корма буксировщика, напротив, поднималась высоко над волной, и винт судна оголялся, рубил воздух.

Неожиданно все закрылось белой пеленой: мокрый снег бил в лицо, облеплял все кругом. Милютин всматривался туда, где, захлестываемая волнами, маячила «Оха».

Люди на буровой заметили новую опасность. Вертолетная площадка, смонтированная на носу установки и нависшая козырьком над разбушевавшимся морем, иногда ударялась о гребни волн. И эти удары отдавались гулом в теле плавучего острова. Площадка находилась в транспортировочном положении — были убраны плиты настила, и вся конструкция представляла собой огромную ячеистую раму, сквозь которую свободно проходила вода. И все же скелет «вер-то летки» весил около сорока тонн.

От капитана Милютина поступил приказ: выровнять крен приемом балласта. Два танка приняли забортную воду. Нос вместе с вертолетной площадкой чуть приподнялся, но волны все-таки доставали ее.

Ночь на 27-е прошла без сна. Море толкало буровую из стороны в сторону, заливало потоками ледяной воды. В шесть часов утра было темно как ночью, а снежные заряды шли и шли стеной. Находиться на палубе было невозможно. Иллюминаторы накрепко задраили изнутри стальными щитами. Но на камбузе «Охи» все шло своим чередом: повара Нина Константиновна Лагунова и Астра Ивановна Гамаюнова, балансируя на кренящемся полу, готовили еду.

В шесть часов двадцать минут море нанесло главный удар. Мощный вал накрыл плавучую установку: Милютин заметил, как буксировщик резко дернулся и расстояние между ним и платформой стало быстро увеличиваться.

— Буксир! — крикнул капитан.— Что с буксиром?

В грохоте волн люди на «Охе» не слышали скрежета металла. Это, ломая последние стальные опоры, скручивая трубы в штопор, рухнула вертолетная площадка. Падая, она обрубила толстый буксирный трос, и неуправляемая платформа с людьми осталась беспомощно болтаться среди бушующих волн.

Радиосвязь была единственной нитью, соединявшей людей на буровой с буксиром. И нитью, надо сказать, надежной. Через каждые пять минут выходил в эфир радиооператор Валерий Котельников. Лаконичные, четкие сведения докладывались спокойно. Но неспокойным было их содержание: сильный ветер гнал «Оху» к берегу. Надо было срочно заводить новый буксир. А как это сделать, если остатки искореженной вертолетной площадки загнулись и закрыли буксирные лебедки?

Вода, как бы почувствовав свою силу, стала разворачивать плавучую буровую. Ветер, казалось, еще усилился. Опытный яхтсмен, Эдуард Самченко понимал, что при такой парусности «Охи» ветер может натворить много бед. Дорога была каждая минута, отвоеванная у стихии. От начальника каравана поступило распоряжение взять на борт еще балласта, чтобы придать установке большую остойчивость. Открыты заборные клапаны — «Оха» быстро набирает воду, опускаясь все ниже.

А в это время, привязав себя канатом к металлическим стойкам, сварщик Виктор Смоляков по грудь в воде срезает куски искореженной вертолетной площадки. Каждую минуту водяные валы накрывают Смолякова, но он продолжает работу. Успеть освободить буксирные лебедки. Только бы успеть!..

В этот ранний час в Южно-Сахалинске, в помещении радиостанции Дальневосточной морской нефтегазоразведочной экспедиции глубокого бурения, собрались руководители всех служб во главе с начальником экспедиции Иваном Михайловичем Сидоренко. Обсуждали: как спасти людей и установку? Какие меры принять прежде всего? Каждые пять минут слышали они голос далекой буровой...

Буксирное судно приблизилось к дрейфующей установке. Скалистая серая береговая гряда совсем рядом. Нацелена линеметательная пушка. Выстрел. Гарпун просвистел мимо. Поправили прицел. Опять выстрел. Кажется, поймали. Принимая на себя шквал воды, несколько человек на буровой выбирают проводник — тонкий стальной трос, к которому закреплен основной буксир. Но от чрезмерного натяжения и рывков проводник лопнул: над головами просвистел обрывок стального троса. Буксир пытались завести еще и еще раз; попытки прекратили только тогда, когда стало ясно, что буксировщик сам рискует оказаться на камнях.

Десять часов утра. До берега остается около километра. Больше медлить нельзя. Люди на плавучей буровой сделали все, что было в их силах.

Милютин сжал в руке микрофон, молча всматриваясь туда, где раскачивалась на волнах стальная громада буровой.

— Если через пять минут не заведем буксир, надо принимать решение...

Он не стал уточнять, о каком решении идет речь. Все, кто вслушивался в эфир,— и на буровой, и на берегу,— поняли, о чем говорил капитан. Ударившись об отмель, установка могла перевернуться. Совсем недавно погибла плавучая буровая «Боргетен Долфин» в Карибском море. Тогда ситуация была примерно такая же...

Пять минут пролетели мгновенно.

Трос завести не удалось. Самченко приказал всем покинуть буровую. Первыми шли женщины...

В эфире звучал спокойный голос радиста:

— ...Продолжают посадку. Восемь... Двенадцать... Двадцать два человека в мотоботе.— А через несколько минут Валерий сообщил: — Ну, вроде все. Мне машут. Связь прекращена. До встречи! Домой поехали.

«Домой поехали» — легко сказать. Волны накатывали с правого борта, поэтому решили спустить только левый мотобот. А он, зависнув на двадцатиметровой высоте, никак не хотел опускаться на воду: шторм повредил лебедочное устройство на одной из шлюпбалок. Двигатель завели еще на высоте, да так и застряли, раскачиваясь на тросах. Боцман Федор Кириллович Дехтяр забрался на бот и вручную освободил трос.

Десять часов сорок минут. «Оху» выбрасывает на прибрежную отмель. Лишь правильное размещение балласта и грузов удержало «Оху» от падения. Сигналы «SOS», включенные Котельниковым перед уходом с буровой, идут в эфир.

Пробираясь среди волн, спасательный бот подошел к буксировщику. Небольшое пластмассовое суденышко плясало на воде и билось об обшивку корабля. Здесь их ждали. На борту в несколько слоев навешены стоп-сетки. Весь экипаж на палубе. Последние переговоры по радио. Причалить не удается. Надо выбирать момент и прыгать. Прыгать через черную бездну воды. Так и сделали. Как только бот возносило на гребень волны, с него прыгал человек. На буксировщике его ловило множество рук. Едва последний из спасенных оказался на палубе, как мотобот унесло от буксирного судна и закружило в водовороте. Потом его нашли на скалистом берегу.

Встретили потерпевших бедствие радушно. Поделились сухой одеждой, потеснились, выделив несколько кают.

Около терпящей бедствие «Охи» штормовал, ведя визуальные наблюдения, АСС-3...

К месту аварии спешили ледоколы «Георгий Седов» и «Федор Литке», буксировщики, геофизические суда и суда снабжения. Сюда были вызваны группы водолазов и взрывников.

Шторм продолжался. 29 октября, как только волны стали немного меньше, к площадке «Охи» подошел мотобот. Первый десант возглавлял Милютин. Люди с немалым риском высадились на полузатопленную буровую. Еще на земле, как запасной вариант, была разработана высадка на «Оху» с воздуха. Эту аварийную группу возглавил главный инженер экспедиции Анатолий Торчинов. То, что предстояло сделать им, походило бы скорее на головокружительный трюк, чем на работу инженеров: надо было, повиснув на веревочном трапе, спущенном с вертолета, уцепиться за лестницу, приваренную внутри каждой опоры. Хотя спуститься вниз со стометровой ажурной конструкции даже в нормальных условиях может не каждый...

К счастью, запасной вариант не потребовался.

Предварительный осмотр установки показал, что шторм сильно повредил оборудование, в первую очередь палубное. Огромный водолазный колокол — четырехтонный «колобок» — был сорван с места и, катаясь по палубе, крушил все подряд, сбивая запоры с люков, корежа заграждения. Подхваченный волной колокол был выброшен за борт. Но очередная волна снова забросила его на корму установки...

Начались подготовительные работы по спасению буровой. На скалистом безлюдном берегу разбили временный палаточный лагерь — с запасом продовольствия, спецодеждой, площадкой для приема вертолетов Ми-8. Была организована аварийная связь с берегом. При помощи вертолета с «Охи» протянули канат. Теперь на надувном плоту, перебирая руками канат над головой, можно было в случае внезапно начавшегося шторма выбраться на сушу. Так же доставлялись люди и необходимые материалы на борт «Охи». Летчики обеспечили надежную связь лагеря спасателей со столицей острова. Дорога над сопками была единственной, не считая долгой морской, соединяющей палаточный городок с миром.

Из Холмска и Корсакова на «Оху» доставили мощные насосы и помпы. Начали откачивать воду из трюмов. Параллельно работали электрики. В промерзшем, неотапливаемом помещении люди сбрасывали ватники: работа была жаркой. Вскоре загорелись первые лампы аварийного освещения. Стала действовать радиостанция, и Котельников начал давать радиограммы, вселявшие надежду в тех, кто слушал его на берегу.

Валерий не выходил из своей рубки — через него шли и шли запросы, рекомендации, доклады... Котельников не мог покинуть свой пост. По его просьбе повара сварили термос крепчайшего кофе, но к концу вторых суток и кофе не помогал. В короткие минуты затишья, как только Валерий прикрыл веки, чтобы хоть немного снять боль в глазах, рация заработала вновь: тревожно будоражили эфир сведения о наступающем шторме.

Аварийная группа вновь покинула установку и перешла на судно-буксировщик. Людям предлагали сойти на берег, предоставляли отдых, планировали замену. Но все отказались. Кто, как не они, проработавшие на «Охе» не один день, смогут лучше разобраться во всех повреждениях и быстрее устранить их?

Шторм утих во второй половине дня 3 ноября. И вновь к буровой, потерпевшей бедствие, поплыли боты, полетели вертолеты. Вдвое увеличена аварийная бригада, начат водолазный осмотр корпуса и опор буровой, заведены буксирные тросы со спасательных судов и ледоколов, запущены два дизель-генератора. Откачено 5200 кубометров воды. Установка, освободившись от лишнего веса, приподнялась на три с половиной метра. Практически к б ноября «Оха» была готова вновь выйти в море, но это в том случае, если бы ее удалось снять с мели. А это-то как раз и не удавалось.

Водолазы установили, что под платформой проходит извилистая скалистая гряда, в расщелине которой и застряла одна из ног установки. Две другие были покрыты толстым слоем песка, намытым во время шторма.

И опять инженеры, капитаны судов, специалисты-нефтяники, представители обкома, руководители Мингазпрома держали совет. Была разработана необычная операция. Выполняя ее, один из теплоходов подошел близко к буровой, встал к ней кормой и пустил двигатель на полные обороты. Водяной буран, поднятый винтом судна, смыл песок с обеих опор. С расщелиной обстояло сложнее. Как раз сейчас и нужны стали волны, пусть небольшие, чтобы раскачать и приподнять платформу, выдернуть смятую стальную ногу из каменного капкана. Но на море установился штиль.

Специалисты, изучив дно, предложили рвать гряду. Подрывники были наготове. Но к ночи 7 ноября штиль сменился зыбью, потом поднялись и двухметровые волны. На полный ход заработали буксиры. Милютин не отходил от рации, управляя действиями судов. «Оха», чуть приподнимаясь на волнах, стала со скрежетом разворачиваться вправо, носовой частью к морю. Опора с трудом ворочалась в каменном гнезде.

8 ноября «Оха» была снята с мели. Ее вывели в заранее обследованный и подготовленный квадрат на глубину в тридцать метров, где и установили на опоры. И вновь радиостанция «Тихий океан» желала своим слушателям спокойного моря и хорошего настроения.

Так была проведена уникальная операция по спасению плавучей буровой.

А. Трутнев Охотское море — остров Сахалин

 

Берега реки Шико

Официально эта река называется Сан-Франсиско. Так ее окрестили четыреста лет назад в честь святого Франциска набожные конкистадоры. Но лодочники и живущие на ее берегах крестьяне предпочитают ласковое уменьшительное Ши-ко, как обычно по-дружески обращаются к тезкам упомянутого святого в Бразилии. Уступая Амазонке по протяженности, Сан-Франсиско в сердце бразильца занимает, по крайней мере, такое же место.

Берега Шико не слишком плотно заселены, и нет на них больших городов: население в силу исторических особенностей развития Бразилии тяготеет к океану. Зато в отличие от Амазонки или Параны все течение Сан-Франсиско находится в пределах бразильской территории.

В свое время вдоль Сан-Франсиско жили многочисленные индейские племена, потомки которых так основательно перемешались с пришлым европейским населением, что теперь в бассейне реки можно встретить почти одних лишь метисов или, как говорят бразильцы, «кабокло». Еще в начальный период колонизации Бразилии здесь возникли огромные скотоводческие поместья, откуда перегоняли большие партии быков за многие сотни километров, в города, к океану.

Хозяйственное значение сохраняет Шико и теперь. Но любят его бразильцы более всего за то место, которое он занимает в национальной культуре, традициях и обычаях народа, его легендах и песнях. В торжественных случаях Шико принято именовать «рекой национального единения».

— Самая большая река в мире,— уверял меня Нелсон Карнейро, неотрывно глядя на быстро бегущие мутные воды и чуть щурясь от режущих глаза солнечных бликов.

Мы сидели на толстом обрубке ствола, ушедшем наполовину в мокрый песок, который приятно холодил босые ноги. Нелсон оставался только в шортах, самой популярной одежде трудового бразильского люда, и самым приметным в его фигуре было разительное несоответствие между крепким торсом с блестящей шоколадной кожей и морщинистой шеей. Прожив на свете шесть десятков лет, Нелсон другой реки, судя по всему, не видел, что никак не влияло на его убежденность в громадности Шико:

— Смотри,— он протянул руку вперед,— на том берегу бык кажется козленком!

По всей ширине Шико пенился, проскальзывая над обширными мелями и облизывая камни — остатки древних хребтов, которые ему приходится преодолевать на пути к океану. Из-за них все еще невозможно сквозное плавание по реке, а самый длинный из пригодных для навигации отрезков —тысяча семьсот километров — лежит между городами Пирапора в штате Минас-Жерайс и Жуазейро в Баии. Именно на этом участке Сан-Франсиско пересекает «полигон засухи» (как говорят бразильцы), представляя собой единственный выход во внешний мир для жителей сотен глухих поселков и бесчисленных одиноких хибар, разбросанных по островам. Шико принес сейчас и перемены в их существование, которое до последнего времени текло по заведенному столетия назад кругу. Проносившаяся прежде почти без всякой пользы мимо них вода теперь будет проведена в глубь полигона для борьбы с засухой и, кроме того, обеспечит его энергией. К югу от Пирапоры построена гидростанция «Трес-Мариас», а чуть выше Жуазейро завершается сооружение другой ГЭС — «Собрадиньо».

— Старый Шико совсем другим становится,— сказал Нелсон с грустью: из-за наступающих перемен он оказался лишенным привычного с детства дела. А он и поныне хотел бы оставаться сан-франсисским лодочником — баркейро.

— «Каза Нова — дороговизна, Сенто Се — великодушье, Ремансо — мужество и удаль, а в Пилан Аркадо — горе...»

Нелсон пел древнюю «Балладу баркейро» надтреснутым и бесцветным голосом, но с необыкновенной силой чувства. Вся эта длиннейшая, а может быть, и бесконечная песня вот так же и дальше перечисляет прибрежные поселки, давая им краткие характеристики. Она, словно лоция, подсказывает лодочнику, чего ему следует ожидать, если он выйдет на берег в Каза Нова или Сенто Се.

Казалось, что эта лоция ведет не по берегам реки, а сквозь тайны души Нелсона, сквозь годы его жизни. И казалось так не напрасно: главное занятие лодочников — развозить товары из Жуазейро вверх по Шико для обитателей полигона засухи, так что баллада имела, видимо, и какую-то практическую ценность в их работе. Я подозревал, что какие-то материальные преимущества по сравнению с суровой скудостью полигона засухи должны были компенсировать неудобства постоянной жизни на воде. Но оказался не прав.

— Когда вы были баркейро, дома часто приходилось бывать?

— Почти и не приходилось. Месяц вверх по течению да столько же вниз. Поднимаясь — раздаем товары, спускаясь — собираем плату. В Жуазейро разгрузились, погрузились и снова вверх-вниз.

— Семью с собой брать было нельзя?

— Смотрите: последнее время я ходил на стотонной барке с дизелем. Экипаж небольшой: хозяин, моторист, три матроса и кухарка. Для матросов никакого помещения не было, спали, где место найдешь. Куда же брать еще семью? А прежде, на парусниках, было и того теснее.

— Ну хоть торговля прибыльная у вас?

— Для хозяина — может быть. Но точно не скажу, деньгами мало кто рассчитывался, больше натурой: кожами да шкурами. А у простых баркейро какие доходы? Я уж взрослым стал, когда ввели минимальную зарплату. И теперь только узнал, что бывают сверхурочные, хотя мы на барке проводили дни и ночи. Слыхал еще об отпусках и пенсии. Но это не для баркейро. Меня вот списали на берег — и живи как знаешь.

На лицо Нелсона легла тень, но ненадолго, и взгляд его не отрывался от текучих вод. Я поспешил перевести разговор на более приятные воспоминания — о давних подвигах, например, о которых как будто свидетельствовали глубокие шрамы на груди Нелсона. Я спросил:

— Ягуар или пираньи?

— Это? — Нелсон склонил голову.— От шеста. Дизели у нас появились недавно, а под парусом по реке все время не пойдешь. Если нет попутного ветра, против течения приходится толкаться шестами. Как это делается? Заходишь с носа, втыкаешь шест в дно, упираешься в другой конец грудью и перебираешь ногами до кормы. А потом снова на нос. Прежде баркейро узнавали сразу по ранам да по мозолям на груди.

— Парусники вроде бы есть на Шико и теперь?

— Много еще,— подтвердил Нелсон.

Ну как не любить беседы со старожилами! Не встреть я Нелсона, что мог бы узнать о навигации на Сан-Франсиско? Я узнал о парусниках с двумя косыми парусами, установленными на одной мачте, как крылья бабочки. О плотах и катамаранах, столь ценимых за малую осадку и остойчивость при прохождении перекатов. Хотя, конечно, такие типы судов теперь вымирают: технический прогресс завоевывает и Сан-Франсиско, вытесняя оригинальные модели, загоняя мысль здешних корабелов в рамки стандартов. Своими глазами я лишь однажды увидел нечто любопытное: перед нами прополз двухпалубный пароход, шлепая плицами кормового колеса и нещадно дымя.

— «Венсеслау Браз»,— прокомментировал Нелсон.— Американской постройки 1864 года. Их тут несколько штук, и всем за сто лет. Топятся дровами. Теперь только туристов и возят.

— А я заметил — карранки нет и на нем. Отчего это?

Еще недавно у каждого судна на Шико, от самых малых до самых больших, нос непременно украшала деревянная резная фигура — чаще всего стилизованная львиная голова с разинутой пастью. Теперь баркейро обходятся без них, хотя производство фигур продолжается — для туристов.

— Вообще-то, сказал Нелсон,— с мотором перекат проходить безопаснее, так что карранки стали как будто и не нужны.

— Они что же, предохраняли от дурного глаза?

— Если судну грозит гибель, карранка издает три стона,— пояснил баркейро.

— Значит, лодки на Шико никогда не гибли?

— Ну, пока в реке есть камни, когда-нибудь на них да налетишь. Но нашим лодочникам это не страшно — у нас есть проверенный способ, как спастись, если получишь пробоину.

Нелсон оживился и, жестикулируя, принялся рассказывать и показывать, как однажды его лодка налетела на скалу, как вода фонтаном била сквозь пробоину, как кренилась лодка, погружаясь, как затягивают водовороты и бьет струя о камни — словом, рядом скорая и неминучая смерть.

— Что делать? — баркейро посмотрел на меня с удалым блеском в глазах.— Очень просто. Быстро хватаю топор, пробиваю в корме вторую дыру, и через минуту в лодке сухо — вода, которая влилась через первую пробоину, вытекла через другую.

Нелсон с достоинством ждет, когда я воздам должное юмору баркейро, и так же серьезно завершает:

— Как не биться, бьются. А я вот разбился не о камни. О волны реки. Был баркейро, стал барранкейро.

Барранкейро — значит житель речного берега — барранки. Так его называют в отличие от каатингейро — обитателя безводных просторов полигона засухи, покрытых каатингой — зарослями кактусов и низких колючих кустов с редкими листьями. Собственно, различия здесь очень невелики. Ни внешне, ни в образе жизни. Хижина Нелсона над обрывом — такая же мазанка под крышей из пальмового листа, что разбросаны по полигону. Каатингейро сажает маниоку и сеет рис, как и барранкейро, только не ловит рыбу, а разводит коз и свиней. Кажется странным, почему при очевидном изобилии воды барранкейро живут в такой же нищете, как и страдающие от ее недостатка каатингейро. Попав в гости к Нелсону, я получил шанс найти ответ и на этот вопрос. Вопрос не праздный. В каатинге скоро будут орошены сотни тысяч гектаров благодаря плотине «Собрадиньо», но даст ли это что-нибудь крестьянам?

— За плотиной образуется целое море, самое большое в мире,— сообщил мне Нелсон.

Информации на этот счет он теперь получал много, потому что устроился работать на строительстве ГЭС, и познакомились мы с ним неподалеку от управления стройки, где он стриг газон. Здесь Нелсон получал TV же минимальную зарплату, но, как мне казалось, жизнь его стала спокойнее и упорядоченное, что немаловажно в его годы. И во всяком случае, он мог лучше представить себе картину перемен в долине Сан-Франсиско.

— Вода зальет и Ремансо, и Сенто Се, и Каза Нова — все окажется на дне. Сколько народу стронули с места, а устроиться заново нелегко,— продолжал Нелсон.

— Но я слышал, на новом берегу землю дают всем желающим?

— Все равно, тяжело бросать обжитое место, дом, посевы.

— А разве компенсацию не выплачивают?

— Выплачивают тем, у кого бумаги в порядке. Но документы на землю есть только у богатых. Барранкейро живет там, где всегда жили его предки, сеет на речных наносах. Его волнует подъем и спад воды, а не бумаги. Чтобы их выправить, надо ехать в город, ходить по конторам, связываться с адвокатами. Без крайней нужды на такое не решишься, а при бедности где деньги найдешь? Теперь уже поздно.

— И все же мне кажется, если перебиться как-нибудь первое время, дальше будет лучше. Скажем, урожаи на поливе должны быть устойчивее, не так ли?

— Это верно. Я видел, что в каатинге опять появились стаи черных ассунов. Вы, может быть, знаете, эта птица первой чувствует приход засухи и улетает туда, где есть вода. А раз она возвратилась, значит, и крестьянин может чувствовать себя увереннее: будет урожай.

Разговор о сельском хозяйстве мы завели, когда солнце стало клониться к закату, и Нелсон решил предложить гостю ужин. Мы отправились на его огород — грядки у воды, где он выкопал несколько клубней сладкого маниока и сорвал четыре початка кукурузы. Пока овощи варились, я поинтересовался, почему плантации такие крохотные — не у Нелсона: понятно, что он не привык возделывать землю, да и сейчас был занят на стройке — у других барранкейро.

— Повыше, куда не достав! разлив, много не посеешь, потому что поливать — воды не натаскаешься,— объяснил он.— А на заливных землях и участки малы, и сажать рискованно: вода поднимется, и пропадут все труды вместе с семенами. Да и вообще, сколько можно наработать руками и мотыгой? Те, у кого есть осел, распахивают побольше. Нужны машины, удобрения, а они барранкейро не по карману. Нужен кредит на долгий срок и под такой процент, чтобы не съел весь доход от продажи урожая, если останется, что продавать. А получить его непросто. И из этого круга крестьянину одному не выбиться.

Все эти соображения имели значение для оценки перемен на берегах Шико. Нелсон понимал, что прогресс технический необязательно влечет за собой прогресс социальный. Но ему лично разве не стало лучше в нынешнем положении?

— Хозяин меня уволил потому, что старые наши барки не годятся для плавания по морю. У них плоское дно, чтобы не застревали на мелях и перекатах. А на водохранилище ветер будет разгонять волны до четырех метров высотой. Кроме того, к Жуазейро теперь не будет подхода, и торговля на берегах Шико станет не такой доходной. Лишь немногие хозяева решили продолжить это дело, а большинство отказалось, потому что компания согласилась выплатить им в компенсацию полную стоимость судов. Ну а баркейро, конечно, ничего не получили, и новых барок пока нет. Даже если они появятся, стариков на службу не возьмут.

Ассунов, вернувшихся в каатингу, я видел тоже. Не только черные, но и желтые и разноцветные птицы стаями взлетали над поспевающим рисом, когда к ним приближались мы с Фернандо Араужо.

Потомственный каатингейро и арендатор, Фернандо менее года назад получил в свое распоряжение пять гектаров земли, ставшей пригодной к обработке, когда к ней по бетонным желобам провели воду от Сан-Франсиско. Желоба, насосы и счетчики воды с их современными индустриальными формами и еще новой окраской выглядели непривычно рядом с глинобитной хижиной семейства Араужо, окруженной кактусами и колючим кустарником.

Эти приметы двадцатого века постоянно напоминали Фернандо о долгах. Все новое хозяйство было заведено в кредит, в том числе и мышастый мул, приученный ходить в плуге. Мулу предназначено было и перевозить урожай к зернохранилищу. Урожая Фернандо ждал с надеждой и тревогой: ведь кредит он получил как раз под залог будущего намолота.

— Рискованная операция! — заметил я.

— Для бразильского банка? Не думаю — при поливе да с нашим солнцем урожай гарантирован.

— Ну разве не могут случиться неожиданности вроде того же черного ассуна?

— От ассуна не только потери: вредитель не нападет на посевы. Да еще, глядишь, и сам он принесет доход, если пустить его на продажу.— Фернандо шутил и улыбался — он верил в удачу. Если и раньше каатингейро ухитрялся заставить родить каменистую почву полигона засухи, теперь, имея в достатке. воду, он мог надеяться на лучшее.— Почему бы не разводить и птицу, если рыбу в рисовых чеках мы уже разводим?

Рыба на столе — прежде привилегия барранкейро — вместе с другими приметами его быта входила в привычки Араужо, хотя они по-прежнему жили вдали от Сан-Франсиско. Так много теперь зависело от Шико для Фернандо, что он с присущей лишь барранкейро чуткостью следил за тем, что происходит на реке, как идет строительство «Собрадиньо».

— Там русские машины,— заметил он и поспешил меня порадовать: — Все их очень хвалят, электричества, говорят, у нас всегда будет хватать.

Он меня действительно порадовал. Года за два до встречи с ним мне пришлось как-то беседовать с группой каатингейро. Они меня сначала приняли за американца. Услышав, что я из Советского Союза, мои собеседники переглянулись недоуменно.

Неведение каатингейро кажется анекдотичным, но примерно в то же время мне довелось прочесть в газете «Жорнал до Бразил» такой вопрос: «Являются ли советские турбины коммунистическими?» Газета солидная, дорожит своей репутацией, и потому вопрос был задан с заметной долей иронии. Но уже сам по себе он свидетельствует, что пути советского гидроэнергетического оборудования в Бразилию были непросты.

Прежде чем заключить контракт, бразильские инженеры решили посмотреть на советское оборудование своими глазами и проверить, как оно работает в разных странах, в том числе и в СССР. Посещение крупнейших сибирских ГЭС позволило не только составить лестное мнение об их оборудовании, но и навело на очевидные сравнения. Идея о сотрудничестве советских и бразильских гидростроителей стала выглядеть еще привлекательнее в силу сходства стоящих перед ними задач: огромные пространства страны, в значительной части еще не освоенные, размах строительства на могучих реках и в отдаленных от обжитых мест районах, необходимость перебрасывать энергию на большие расстояния и так далее. Так в начале 70-х годов советское оборудование начало поступать на электростанцию «Капивара», строившуюся в южном штате Сан-Пауло. После «Капивары» появился контракт о поставках для «Собрадиньо».

Что же касается проблем, возникших в ходе сооружения этой станции, то они, конечно, не имеют никакого отношения к советским энергоблокам. В иных социальных условиях жители долины Сан-Франсиско могли бы получить несравненно больше в результате наступающих перемен, но все же их жизнь заметно изменяется к лучшему. Поскольку «Собрадиньо» сооружала государственная компания и она же координировала преобразования в долине, в этот процесс было внесено разумное начало, и интересы большей части населения не оказались забыты. Открылись новые возможности для безработных и безземельных, понадобилось множество грамотных людей. Бразилия ввозила только тяжелое оборудование, а плотину и станцию строила по собственным чертежам и своими силами.

На строительстве я встречал каатингейро и барранкейро, которые споро и толково выполняли непривычное для них дело. И с завершением строительства этот процесс не должен был остановиться. В создаваемых на берегах нового моря поселках с самого начала предусматривалось сооружение школ. Зарождались новые отношения между жителями долины Шико. Но непросто оказалось поделить орошаемые земли, на которые имели право каатингейро и барранкейро: эти земли разожгли аппетиты крупных собственников. От плодородия и местоположения участков очень менялась и их ценность.

В общем, после того, как снесли шаткие строения поселков, поименованных в «Балладе баркейро», началась ломка всего уклада жизни на полигоне засухи. Но она, разумеется, не могла пройти безболезненно. Нелегко перенесли люди и переселение с родных мест, прав был Нелсон. Сам он просто объяснил, почему ему тяжело расставаться с Шико:

— В нем моя молодость, да и вся моя жизнь. Это она течет мимо меня, когда я смотрю на волны реки.

Но и Нелсон уверен, что не переведутся баркейро на Сан-Франсиско. Их древняя баллада сохранит память об ушедших на дно Ремансо и Сенто Се: повалив стены домов, нож бульдозера не стер строки песни. Сохранили воспетые ею великодушие, мужество и удаль жители долины Сан-Франсиско. А кому, как не им, покорять волны набравшего силу старого Шико и сложить о нем новые баллады?

Виталий Соболев р. Сан-Франсиско — Москва

 

Птичьи облака

Более ста лет назад хранитель зоологического музея Тартуского университета Валериан Руссов стал первым орнитологом, посетившим Матсалуский залив и его окрестности. Ученого встретили разноцветные птичьи облака: они неслись на него со всех сторон. Видовой состав пернатых тоже поразил орнитолога. Буквально на каждом шагу ему попадались обитатели северных островов, тайги, болот, тундры, широколиственных лесов, лугов...

Край этот и сейчас называют птичьим раем. Здесь во владении пернатых — тростниковые заросли, топкие болота, прибрежные луга, лесные рощи, неглубокие заливы, морские острова. Для одних Матсалуский заповедник стал домом, для других — временным пристанищем, стежкой в долгих странствиях по свету.

Ранней весной, когда на ледяных полях Балтийского моря появляются первые окна, на них опускаются белоснежные птицы. Прилетели лебеди. Теперь уже никто не сомневается, что морозу конец. С каждым днем лебедей становится все больше, и вот уже Матсалуский залив похож на громадный аэродром. Он гудит и шумит от птичьих разговоров, от свиста крыльев, от топота разбегающихся по воде для взлета и тормозящих во время посадки белокрылых караванов. Ученые полагают, что в весеннюю пору здесь бывает не менее ста тысяч лебедей.

Но, пожалуй, не пересчитать всех пернатых транзитников, которые отдыхают, набираются сил в Матсалуском заповеднике. В это время сюда прилетают и редкие птицы — гуси, журавли, казарки.

Весна перевалила за половину, недолго осталось ей шагать по земле. И птицы уносятся дальше на север. Но не все. В Матсалуском заповеднике остаются уроженцы здешних мест, задержались и многие новоселы — больно уж здесь привольно.

...Долго петляет среди полей и лесов полноводная Казари, но перед впадением в море выпрямляется и стрелой несет свои воды в Балтику. Вместе с орнитологами заповедника я плыву в лодке вниз по реке. Вначале берега зажаты стенами высокого тростника, потом они раздвигаются — и вот мы на просторе синего моря.

Берем курс на остров Анемаа: там огромная птичья колония. Чем ближе земля, тем больше пернатых встречает нашу лодку. Едва ступили на берег, как сразу поднялись и надвинулись на нас тучи чаек. Более смелые птицы, задрав темные головы, смотрят из травы. Неожиданно для себя обнаруживаю, что остров буквально весь в нехитрых архитектурных сооружениях: сломанные тростники небрежно сложены на земле. Это гнезда чаек. В иных по нескольку крапчатых яиц, в других кричат только что вылупившиеся пятнистые птенцы, третьи пустые. Малыши покинули их и уже бегают среди травы, не обращая на нас ни малейшего внимания. Зато их родители никак не хотят умолкать, они все время кричат, сложив крылья, с лёта бросаются на нас, но, не долетев считанные сантиметры, замирают в воздухе и снова взмывают вверх.

Такое большое поселение птицам удобно. Лунь или другой хищник стороной облетает чаячий город. Ну а если вдруг и заглянет сюда, то все население бросается на врага...

Но сегодня орнитологи на острове не ради чаек, они должны найти гнезда уток, проверить, в каком те состоянии, и отметить их на специальной карте.

Растянувшись цепочкой, идем по острову. Среди чаячьих гнезд находим утиные. С них при нашем приближении, громко хлопая крыльями, слетают хозяйки. Считаю яйца: восемь, десять, двенадцать... И вдруг — двадцать пять! По внешнему виду и цвету яиц орнитологи легко определяют родителей: крякв, чирков, крохалей, чернетей. Из некоторых гнезд ученые берут яйца и опускают их в ведро с водой: по тому, насколько погружается яйцо, орнитологи определяют степень насиживания и тут же вычисляют, когда затрещит скорлупа и на свет явится птенец.

Поиски утиных гнезд принесли сюрприз: в одном из них лежали разные по цвету яйца, явно принадлежащие крякве и чернети. То ли по рассеянности, то ли каким другим причинам чернеть положила их в гнездо соседки. Хотя сама тоже построила себе жилище, обжила его и высиживает потомство. Вскоре я понял, что это не единичный случай: мы нашли еще несколько подобных гнезд. Придется этим кряквам воспитывать не только своих малышей, но и птенцов чернетей. Обмана они не заметят, ко всем будут относиться заботливо.

Во время поисков и подсчета утиных гнезд орнитологи кольцевали птенцов чаек.

История кольцевания уходит в прошлые века, жизнь птиц издавна интересовала людей. В 1710 году в Германии поймали серую цаплю, на ноге ее было серебряное кольцо. Птица получила его в Турции. Началом научного кольцевания ученые считают конец прошлого века, когда датский учитель Мартенсон сделал алюминиевые колечки с порядковыми номерами и надел их на лапки птицам, чтобы проследить пути перелетов. Результаты не заставили ждать: из ста двух побывавших в руках Мартенсона чирков десять было обнаружено в разных странах Европы. Метод оправдал себя и получил широкое распространение.

Птиц кольцуют не только из-за простой любознательности. Ведь с их перелетами многое связано в жизни человека. Известно, например, что они могут быть переносчиками опасных болезней. Поэтому необходимо знать, в каком состоянии места зимовок и гнездовий. Где, когда и на какой высоте летят птицы, важно знать и авиаторам: столкновение с ними не раз кончалось для самолета трагически.

В Матсалуском заповеднике ежегодно метят десятки тысяч птиц разного возраста. Поймать птенца несложно, со взрослой же птицей труднее. Поэтому в заповеднике используют специальные автоматические лучки-ловушки, которые ставят на гнездо. И едва птица садится, как марлевая сетка накрывает ее. Отлавливают здесь и линяющих птиц, которые в это время теряют способность летать. Ну а во время пролетов устанавливают громадные сети-ловушки. В них попадают целые стаи.

Птицы, помеченные в Матсалуском заповеднике, зимуют в самых разных уголках света: кольца присылают из Дании и Южной Африки, Англии и Марокко, Алжира и Италии, Франции и Анголы. Любопытна история одной коноплянки — уроженки Матсалуского заповедника. Ее поймали птицеловы-контрабандисты в Африке, оттуда ее перевезли в ФРГ и продали для содержания в клетке.

...Несколько часов не умолкал крик чаек на острове, и за это время здесь вырос лес из колышков с номерами: все утиные гнезда были помечены.

И снова гудит мотор. Скачет по волнам лодка. Несколько раз мимо нас, будто купаясь в соленых брызгах моря, пролетели стайки темных птиц. Это гаги. А вот их пристанище — остров Папилайд. Он весь сложен из громадных камней, отшлифованных морем и ветром. Лучшего места для гаги не найти. Птица связала свою жизнь с морем, даже в глубь материка старается не залетать. На сушу выходит лишь в период гнездования.

Несколько дней назад на Папилайд приезжали сотрудники заповедника, метили гагачьи гнезда, описывали их. Мы идем от колышка к колышку. Гагачий пух, яйца. И вдруг — не мигая смотрит на нас большая коричневая птица. Гаги порой так крепко сидят на гнездах, что подпускают человека вплотную. Но обычно они все-таки срываются с гнезда, бросаются в море и пережидают там опасность.

Морская синь впереди обрывается темной полоской. Там дельта Казари. Когда лодка подошла к устью реки, из зарослей на открытую воду, будто парусные фрегаты, выплыли лебеди. Но что это? На одном из них ожерелье. Оказывается, помимо колец, лебедям надевают на шеи синие ожерелья с номером. Это нужно для того, чтобы с большого расстояния наблюдать за птицей и не путать ее с другими. Сейчас всюду в мире орнитологи так метят лебедей.

Лодка нырнула в речной коридор и пошла к дому. Над нами скользили аисты, с берега смотрело несколько лосей. Не торопясь, пролетел гусиный клин. Матсалуский заповедник сейчас располагает большим поселением этих нелюдимых и очень осторожных птиц, хотя тут немало бывает экскурсантов. Сотрудники заповедника настолько хорошо организовали визиты людей, что птицам они абсолютно не мешают.

Вот, кстати, большая лодка с гостями подплыла к берегу, где стоит высокая вышка. Люди поочередно начали подниматься на ее этажи. Сверху заповедник был как на ладони. Видны чаячьи острова, болотистые луга, заросли тростника, и всюду птичьи облака...

И. Константинов Фото автора Эстонская ССР, Матсалуский заповедник

 

Ожившие призраки

Как только на свет была извлечена кинокамера, началась самая настоящая слежка. То и дело я ловил устремленный на нас из толпы чей-то настороженный взгляд. Кто-то все время следовал но пятам, отдавая чуть слышные команды замаскированным «топтунам». Наконец эта игра в кошки-мышки им надоела. Передо мной и кинооператором Леонидом Придорогиным вдруг выросли пятеро молодчиков в синих рубахах, красных беретах и черных кожаных перчатках — фалангисты при полном параде. Один грубо осведомился, для чего и по какому праву мы ведем съемки. Бумаги официальных властей, оформленные в строгом соответствии с испанскими законами, не произвели на парней никакого впечатления.

— Вам придется поговорить с шефом безопасности нашей организации сеньором Альваресом! — отрезал вожак. Оператор остался под бдительной охраной, а я пошел знакомиться с таинственным Альваресом. Он оказался человеком лет 35, вполне интеллигентного вида, в безукоризненном сером костюме, на лацкане которого поблескивала маленькая золотая свастика.

— Русский журналист? Странно... Ну что же, снимайте, нам скрывать нечего. Мы открыто говорим, что выступаем против марксистов, против той политической вседозволенности, которую сейчас кое-кто в Испании называет демократией. Будущее за нами, хотя пока сил у нас немного.— Интервью, которого я вовсе не просил, грозило затянуться. Впрочем, словоохотливый шеф безопасности по моему лицу понял всю бесполезность его теоретических рассуждений.

Лекция была закончена. Съемки продолжались. Мимо нас по улице Алкала, одной из самых шумных и оживленных в Мадриде, шли колонны со знаменами всех цветов и оттенков, с эмблемами различных правых организаций и групп. Большинство мужчин и женщин, простых мадридцев, наблюдали за шествием, напоминающим о мрачном периоде франкистской диктатуры, с плохо скрываемым презрением.

Испанский народ на самых первых после смердя Франко выборах — 15 июня 1977 года — решительно отверг франкизм и как господствующую систему, и как идеологию. Те, кто мечтал вернуть страну к прошлому, жестоко просчитались: за них голосовало ничтожное количество избирателей. И все же крайне правые силы не смирились, не оставили надежду на реставрацию ненавистного миллионам испанцев режима. Их приводит в ярость, что на родине великого Сервантеса происходят перемены демократического характера: политическая амнистия, участие коммунистов в выборах в кортесы (парламент) и местные органы власти, легализация левых партий и профсоюзов, роспуск «Национального движения», созданного на базе фаланги. Не случайно в канун важных для страны политических событий весь неофашистский сброд становится особенно агрессивным. Уже не раз на улицах гремели выстрелы, раздавались взрывы, совершались нападения на мирные демонстрации трудящихся. Фашисты специально насаждали «черный террор», чтобы запугать рядового испанца, посеять в его душе страх и неуверенность в завтрашнем дне. За спиной тех, кто совершал бандитские акции, писал мадридский еженедельник «Камбио-16», стоят старые лидеры ультраправых, возможно, даже связанных с полицией. Кроме того, не надо забывать, что на протяжении долгих лет Испания являлась базой европейского фашизма, пригревая недобитых гитлеровцев, сторонников рухнувших диктатур в Латинской Америке и Европе. Особенно крупная волна насилия прокатилась по Испании в 1977 году. Складывалось впечатление, что команды отдаются из одного штаба, а действия ультра строго скоординированы.

Преступление на улице Аточа

Эта длинная узкая улица — одна из самых старых в столице. Именно на ней когда-то находилась скромная типография, где в самом начале XVII века впервые была напечатана книга никому в ту пору не известного автора Мигеля Сервантеса. А повествовала книга о похождениях рыцаря Дон-Кихота, взявшего на себя нелегкую задачу — бороться за справедливость и карать человеческую низость. Сегодня Аточа превратилась в оживленную магистраль, на которой сосредоточены магазины, кафе, театры. И пожалуй, мало кто из прохожих обращал внимание на старинный дом под номером 55, с узорчатыми балкончиками и темными подъездами. На одном из этажей этого дома находилась адвокатская контора. Здесь работали люди, которые посвятили жизнь борьбе против фашизма, защите интересов рабочего класса. Сегодня этот адрес и имена адвокатов известны всей Испании. К сожалению, известность эта родилась после кровавой трагедии, которая произошла 24 января 1977 года.

Холодный дождливый вечер. На Аточе стало меньше машин и прохожих. В такую погоду мадридец, закончив работу, спешит поскорее добраться к теплому домашнему очагу. Однако в конторе адвокатов жизнь кипит вовсю. Хозяева и зашедшие на огонек рабочие-активисты горячо обсуждают последние события, в том числе участившиеся террористические акции. Но настроение у всех бодрое: новый год обещает перемены, становление демократии, несмотря ни на что, продолжается.

В это же самое время в небольшом баре по соседству с конторой тоже идет серьезный разговор. Трое, согнувшись за стойкой, потягивают коньяк, то и дело поглядывая на окно дома № 55.

— Еще рано, подождем, когда там станет поменьше народу. И тогда... Предателей родины надо уничтожать! — Хосе Серра, низкорослый, смуглый, решительно опрокидывает в рот рюмку «Фундадора».

— Стрелять как собак! — вторит молодой Карлос Хулиа. Он трясется от страха, но старается не показать это. Ему крупно не везет последнее время. Из школы выгнали за неуспеваемость, так что прощай карьера военного — мечта родителей. Вечно сидит на мели. Спасибо, фаланга поддерживает. Он ощупывает в кармане пистолет — все в порядке, только бы рука не дрогнула.

Третий в их компании Фернандо Лерда. Он высокомерен и заносчив: еще бы, его отец богат. Лидеры «новой силы», в том числе сам дон Блас Пиньяр,— друзья дома. Лерда не чувствует страха, лишь возбуждающее нетерпение. Через полчаса он докажет, насколько предан идеалам своей партии.

Трое переступили порог конторы с гнусными ухмылками подвыпивших гуляк, заглянувших поразвлечься в «дом свиданий». Угрожая оружием, оттеснили всех присутствующих в угол, приказали поднять руки вверх. Адвокаты спокойны, они даже не предполагают, что сейчас произойдет.

— Где этот ваш «товарищ Наварро»? — кривляясь, спрашивает Лерда о руководителе профсоюза транспортников.

— Мы такого не знаем...

Наварро ушел отсюда совсем недавно, но товарища выдавать нельзя даже в такую минуту.

Серра неожиданно вскидывает пистолет — и тут же гремит первый выстрел. А потом начинается бессмысленная расправа над беззащитными людьми. Автоматные очереди заглушают стоны умирающих. К трем убийцам присоединяется еще один их дружок — Франсиско Альбаделехо. Именно он тщательно обыскивает все помещение конторы: вдруг Хоакин Наварро прячется где-то здесь? Так же внезапно, как начались, смолкают выстрелы на притихшей улице Аточа. Пятеро убиты, четверо на всю жизнь останутся с тяжелыми увечьями...

Между тем убийцы и не думали скрываться. Выполнив приказ, поступивший сверху, они были в полной уверенности, что находятся под покровительством влиятельных особ. Поэтому веселились напропалую, благо денег были полны карманы: «мокрое» дело оплатили щедро. Лерда даже принял участие в партийном митинге «новой силы» в городе Мурсия, где выступал Блас Пиньяр. Впрочем, их никто и не думал арестовывать, хотя один из чудом выживших адвокатов опознал Серра на фотографии.

Секрет «неприкосновенности» убийц разъяснялся просто: их опекал пока еще существовавший аппарат бывшего диктаторского режима — засевшие в полиции и прокуратуре франкисты.

Однако Испания была уже не та, что два года назад. Перед судами и полицейскими участками по всей стране начались мощные демонстрации. Миллионы испанцев требовали прекращения правого террора, настаивали на том, чтобы преступники с Аточи были найдены и преданы суду. И сыщики оказались вынуждены взяться за расследование. Вскоре все замешанные в заговоре находились в одиночных камерах.

300 толстых томов заняло нашумевшее «дело Аточа». Вот они лежат на судейских столах. Здание, где проходил суд, окружено усиленными нарядами полиции, поскольку «новая сила» и другие правые организации стянули сюда своих молодчиков. Они устраивали демонстрации, требуя амнистии для убийц, цинично оскорбляли оставшихся в живых адвокатов, угрожали свидетелям. Напрасно главный обвинитель просил, чтобы судили не только непосредственных исполнителей, но и тех, кто стоял за их спиной, ссужал деньгами, снабдил оружием. И хотя сами преступники, пусть с запозданием, все же получили длительные сроки тюремного заключения, их шефы могли спать спокойно. Сгустившиеся было тучи прошли стороной. «По приказу свыше» уже новые молодчики ультра устраивают сегодня провокации, творят всяческие безобразия, совершают убийства. «Подлинным проявлением патриотизма» назвал эти действия Блас Пиньяр, о котором пришло время рассказать несколько подробнее.

Почерк нового Каудильо

Трудно отыскать в современной Испании более одиозную политическую фигуру, чем Блас Пиньяр, президент партии «новая сила», за которым стоят самые реакционные группировки, страдающие ностальгией по старым временам франкизма, и незрелые юнцы. Во время последних выборов правым удалось протащить этого богатого мадридского нотариуса в парламент. Впрочем, круг его деятельности не ограничивается одной Испанией. У Пиньяра давно налажены постоянные контакты с членами так называемого «черного интернационала» — неонацистскими группировками и организациями в Италии, Португалии, Франции, Бельгии, ФРГ. Он часто ездит в эти страны, произносит там подстрекательские речи, кликушествует. В Лиссабоне, например, этот «провидец» в свое время пообещал: «1980 год откроет эру всеобщей гражданской войны». К войне у него вообще особое пристрастие: этим словом густо пересыпана каждая речь. Зато слова «мир» и «разрядка» Пиньяру просто ненавистны. Поэтому он ратует за то, чтобы Испания как можно скорее стала членом НАТО, наращивала военный потенциал и выступала единым фронтом во главе с США против СССР и стран социализма. Не случайно Пиньяр до небес превозносит президента Рейгана за то, что он «объявил крестовый поход против коммунизма». Что касается митингов «новой силы», то они обставляются, словно дешевый спектакль. Молитвы сменяются военными маршами, речи — скандированием угроз в адрес левых сил. Заполняя паузы, словно дежурный коверный, Блас Пиньяр лобызает красоток, которые держат в руках фашистские эмблемы, или прочувствованно приветствует дряхлых ветеранов «голубой дивизии», воевавших вместе с гитлеровцами в России.

— Сильный человек,— говорят о Бласе Пиньяре его сторонники, отводящие ему роль «нового каудильо».

— Сумасшедший фанатик,— таково мнение обывателя.

— Ему бы побольше такта, хороших манер, уж слишком откровенен,— сожалеют лидеры правых буржуазных партий, которые при всем сочувствии идеям Пиньяра все же опасаются вступать с ним в прямые контакты: это сулит верную потерю избирателей.

— Оголтелый враг, с которым нужно бороться,— так считают демократы и не упускают случая дать отпор фашистским молодчикам, которые то и дело переходят в наступление...

Можно только посочувствовать жителям улицы Мехиа Лекерика и вообще всем обитателям мадридского квартала Маласанья. С тех пор как здесь обосновался центральный штаб «новой силы», они не знают ни дня покоя. Молодчики Пиньяра обклеили все окрестные улицы и переулки своими воззваниями и плакатами, расписали фасады старинных зданий н омывающейся черной краской. Пьяные дебоши в окрестных барах и кафе, постоянное приставание к прохожим, поджоги киосков, где продается левая пресса,— все это создало Маласанье дурную славу. Люди просто боятся там появляться. Ведь для ультра избить подростка, оскорбить женщину, унизить старика — обычное развлечение. Повод может быть любой. Например, коммунистическая газета в руках. Или отказ прохожего петь с ними франкистский гимн.

Впрочем, от молодчиков Пиньяра страдают жители не только Маласаньи и других районов столицы, но и других городов. Вот только небольшая часть хроники их преступлений за последние годы.

В Аликанте кирпичом, брошенным из окна, убит молодой коммунист Мигель Грау, расклеивавший листовки по случаю национального праздника провинции Валенсия. Убийца — Мигель Панадеро, активист «новой силы».

Член коммунистической молодежной организации Андрее Гарсиа скончался от ножевых ран, которые нанесла ему группа неонацистов в самом центре Мадрида.

В небольшом городке Арганда фашистские молодчики зверски убили 44-летнего Хосе Гарсиа за «симпатии» к левым.

Банда ультра до смерти избила профсоюзного активиста Луиса Алькасо в мадридском парке «Ретиро».

Во время празднования Дня Андалузии в Кордове боевики-террористы во главе с руководителем провинциального отделения «новой силы» открыли огонь по мирной демонстрации жителей города, в результате чего несколько человек получили серьезные ранения.

«Никакой диалектики не нужно, кроме диалектики кулака и пистолета», —писал в свое время один из столпов испанского фашизма, X. А. Примо де Ривера. «Кто против «новой силы», тот против бога, а это наказуемо»,— вторит ему нынешний «каудильо» Блас Пиньяр. С его благословения ультраправые продолжают свои преступления. Одно из них особенно потрясло испанскую общественность.

За что убили Иоланду

3 февраля прошлого года на первых полосах всех испанских газет появился портрет очаровательной 19-летней девушки Иоланды Гонсалес, члена руководства Социалистической партии трудящихся. Рано утром еду по Эстрема-дурскому шоссе по направлению к поселку Вальдеиглесиас. Точное место расправы искать не нужно. Кто-то уже успел установить возле автострады большой фанерный щит с надписью «Здесь убили нашу Иоланду». Под щитом — букеты скромных цветов. На этот раз полиция действовала без промедления. Убийцы — активные члены «новой силы» — инженер Эмилио Эльин и студент-недоучка Игнасио Абад.

Об инженере нужно рассказать чуть подробнее. До своего ареста он пользовался репутацией хорошего специалиста, был владельцем и директором технической школы, слыл за душевного человека. Правда, потом вспомнили, что он часто цитировал Гитлера, ходил на митинги, где выступал Блас Пиньяр. При обыске в его школе нашли настоящий арсенал: автоматы, пистолеты, снаряды, патроны, ручные гранаты и такое количество взрывчатки, которого хватало, чтобы поднять на воздух целый городской квартал. Причем сам Эльин цинично поведал журналистам о деталях своего преступления...

Поздним вечером возле одного из домов, в рабочем пригороде Мадрида, Алуче, остановился «Фиат-124». Двое мужчин быстро взбежали по лестнице на четвертый этаж, нажали кнопку звонка. Не спросив, кто пришел, Иоланда распахнула дверь. Увидев хмурые, не сулящие ничего хорошего лица, инстинктивно попыталась захлопнуть ее, но было поздно: на нее смотрели дула двух автоматов.

— Ага, попалась, красная! Такие, как ты, позорят нашу Испанию. Живо собирайся! Прогуляемся немного...

Девушку затолкали в машину, которая покатила по шоссе в кромешной темноте. Когда она остановилась, Иоланду Гонсалес заставили выйти. Иоланда подумала, что будет просто допрос, что с ней поговорят и бросят на пустынном шоссе: так порой поступают ультра. Но едва девушка ступила на землю, как Эльин хладнокровно выстрелил ей в висок.

— Добей!— командует он сообщнику. Тому повторять не надо. С садистским наслаждением второй подонок разряжает свой пистолет в уже безжизненное тело.

Разразился скандал: ведь оба убийцы носили с собой членские билеты «новой силы», на которых стояла четкая подпись Пиньяра. Тут же поспешил скрыться от полиции начальник службы безопасности партии некто Давид. Оказывается, именно он дал задание расправиться с Иоландой. Больше того, в день гибели девушки в провинции Гипускуа фашистами убит еще один молодой человек левых убеждений — Хесус Субикарай. Приговор ему был вынесен все тем же Давидом.

Представители левых партий в кортесах заявили протест против серии покушений и в который раз потребовали роспуска «новой силы» и других преступных группировок, тщательного расследования обстоятельств всех последних убийств.

«Не хотим демократии!»

Ясным и теплым июльским вечером в самом центре Мадрида вдруг зазвучали военные марши, затарахтели мотоциклы, замелькали синие блузы фалангистов. Все предвещало очередное сборище правых. Так и случилось. На сей раз они созывали под свои знамена единомышленников для того, чтобы внушительной колонной пройти по одной из центральных магистралей города — проспекту Генералиссимуса. Зачем? Дело в том, что это был последний день существования магистрали с таким названием. По решению демократического муниципалитета столицы целому ряду площадей и улиц, носивших имена ярых франкистов, в том числе и бывшего диктатора, возвращались прежние названия. Так что сегодня в Мадриде уже нет проспекта, напоминающего о Франко,— есть проспект Кастельяна.

Но мощной манифестации, на которую рассчитывали организаторы фашистского марша, не получилось, хотя они и объявили всеобщий сбор самых различных правых групп и группировок. Я видел, как на смежные улицы подкатывали автобусы, из которых высаживали школьников. Куцыми колоннами подходили молодчики в фашистской униформе. Съезжались на дорогих машинах сеньоры. Но простой житель Мадрида на эту пропагандистскую приманку не клюнул, массовость обеспечить не удалось. Шествие долго не начиналось, все ждали: вдруг подойдет еще несколько сотен человек.

Под тенистым деревом изнывал от жары и от тяжести фалангистской эмблемы на длинном древке десятилетний мальчуган. Я подошел к нему:

— Как тебя зовут?

— Хавьер...

— Ты живешь в Мадриде?

— Нет, я из Парлы.

— Что ты здесь будешь делать?

— Не знаю, отец привез весь наш класс...

Недалеко от нас невысокий краснолицый мужчина что-то объяснял группе ребят, которые должны были нести белое полотнище со словами: «Не хотим демократии! С Франко жилось лучше!» Мне стало очень жалко Хавьера и его товарищей. Взрослые дяди втягивали их в нездоровую и опасную политическую игру.

Демонстрация прошла быстро и скучно. Не кричалось, не пелось. На митинге говорилось до странности мало. Блас Пиньяр вообще предпочел отмолчаться. Ведь подобным деятелям нужны зрители, аудитория. А если пусты кресла, если не слышно аплодисментов и криков, спектакль неизбежно обречен на провал. Ничего не поделаешь: не желает большинство испанцев возвращаться к ненавистному прошлому, не хотят люди новых каудильо, которых им кое-кто хочет навязать.

Это лишний раз показали события нынешнего февраля. Попытка государственного переворота вызвала в Испании всеобщую волну негодования. Почти три миллиона человек в крупных городах и небольших поселках вышли на улицы под лозунгом «Конституция! Свобода! Демократия!»

Напомню, что 23 февраля в 18 часов 25 минут подполковник гражданской гвардии Антонио Техеро со своими людьми ворвался в парламент, где в течение 18 часов держал в качестве заложников 350 депутатов и все правительство Испании. В тот же вечер по заранее разработанному плану командующий военным округом Валенсия генерал-лейтенант Хайме Милане дель Боек, ветеран «голубой дивизии», кавалер гитлеровского Железного креста, вывел на улицы этого третьего по величине города страны танки и установил там комендантский час.

Путч зрел загодя. Не случайно откровенно профашистская газета «Алькасар» с первых же дней февраля публиковала провокационные материалы с целью подготовить общественное мнение к возможному военному перевороту. Всякий раз под статьями такого рода стояла подпись «Альмендрос» («Миндаль»). Теперь уже известно, что за этим коллективным псевдонимом скрывалась группа реакционных военных, политиков, занимавших высокие посты при диктатуре, главари ультраправых организаций. Мятежники намеревались образовать военно-гражданскую хунту, отменить конституцию, учинить расправу над своими политическими противниками. Я уверен, будь обнародован список членов этой предполагаемой хунты, в нем можно было бы найти хорошо знакомые испанцам имена: Бласа Пиньяра, главаря фаланги Раймундо Куэсты, лидера конфедерации бойцов-франкистов Хосе Антонио Хирона.

Сразу же после захвата парламента мятежниками на прилегающие к старинному зданию улочки начали стекаться фашистские молодчики. Они размахивали флагами, кричали: «Техеро, поставь депутатов к стенке!» А после провала заговора ультра стали создавать «комитеты солидарности» с арестованными путчистами, требуя для них амнистии. На стенах мадридских домов за одну ночь явно по команде сверху появились зловещие надписи: «Техеро, ты герой!», «Свободу Техеро!»

Между прочим, являясь депутатом парламента, сам Блас Пиньяр вынужден был просидеть 18 часов под дулами автоматов. Он видел, как гвардейцы палили в потолок, как занимались рукоприкладством, крушили старинную мебель и новейшую телевизионную аппаратуру. «Каудильо» вынужден был подчиниться унизительной команде и лежал на полу, под скамьей, на которой до этого так горделиво восседал. Однако через несколько дней дон Блас отправился в поездку по стране и в своих речах неизменно подчеркивал, что Техеро — «благородный испанский рыцарь», на деле- показавший, что такое патриотизм. Конечно же, лидер «новой силы» не говорил о том, как его молодчики 23—24 февраля были приведены в состояние боевой готовности, чтобы приступить к расправе над подлинными патриотами и демократами. Им на подмогу поспешила группа головорезов из соседней Португалии, перешедшая границу и только ожидавшая условного сигнала. Сигнала не последовало, ибо заговор провалился.

«У них нет будущего»

Несомненно, неонацистам действовать сегодня все труднее, особенно мелким разрозненным группкам. Как ни стараются они привлечь к себе сторонников с помощью громких названий, крикливых лозунгов, ярких эмблем, желающих встать под их черные знамена мало. В борьбе за влияние главари различных организаций правого толка постоянно грызутся, обливают друг друга грязью, одновременно рекламируя свое собственное болото. Никак не могут найти общий язык фалангистские группировки, с пеной у рта выясняющие, кто же из них является подлинным продолжателем дела X. А. Примо де Ривера, носителем его бредовых идей.

Многие ли испанцы знают о «группе действий Адольф Гитлер» или о «Команде Бенито Муссолини»? Почти никто. На сборищах этих фанатиков не бывает даже любопытных, разве что напишет о них несколько строк правая пресса. Более известны «Партизаны Христова воинства» и «Антикоммунистический апостолический альянс». Члены этих банд совершают преступления, а главари тем временем обеляют своих головорезов, ссылаясь на бога, спекулируя на религиозных чувствах католиков. Однако испанская церковь решительно отмежевалась от этих организаций, причем главаря «партизан» Санчеса Ковису священнослужители прямо назвали бандитом и самозванцем. В последнее время все чаще стало мелькать в прессе название «баско-испанского батальона», члены которого также совершают убийства, устраивают взрывы, организуют провокации. Специалисты считают, что «батальон» не что иное, как специальное подразделение «новой силы». Действительно, почерк их действий одинаково гнусен и грязен. В своих воззваниях они категоричны, в угрозах выражаются недвусмысленно.

В канун Первомая угрожающее письмо от этой группы получил генеральный секретарь Конфедерации рабочих комиссий — влиятельнейшего профобъединения Испании,— Марселино Камачо. Вместе с ним мы шли в огромной праздничной колонне трудящихся по улице Алкала, и речь зашла об этом письме.

— Они мне дали неделю срока: или я устранюсь от борьбы за интересы рабочего класса, или они меня уничтожают,— спокойно говорил товарищ Камачо.— Но нас такими ультиматумами не возьмешь. Страх перед фашизмом мы не испытывали даже в самые тяжелые времена...

Народ Испании не хочет иметь ничего общего с последышами фашизма. Конечно, от ультраправых нельзя просто отмахнуться. С ними нужно постоянно бороться. Вот почему сегодня улицы Мадрида, Бильбао, Барселоны, Севильи сотрясают массовые антифашистские демонстрации трудящихся. Прогрессивные силы страны, прежде всего партии коммунистов и социалистов, призывают рабочий класс и трудовое крестьянство сохранять бдительность. Только в этом случае можно будет с уверенностью сказать, что у оголтелого фашизма, у неонацистов всех мастей и оттенков нет будущего на прекрасной земле Испании.

И. Кудрин Мадрид

 

Город выше гор

Невероятные истории

Утренний туман еще наступал с океана рваными лохмами стеклянной ваты. Пройдет немного времени, солнце растопит туман, и часам к двенадцати падет жара. А мы в это время будем в Куско...

Полет в Куско — столицу древнего государства инков — сулил много интересного. Понимая, что сразу на все вопросы ответа не получить, я избрал осевую тему — камни. Иными словами — строительство, работа инков с камнем, то, что могли эти камни рассказать.

Выбор темы был связан с тремя историями. Одну из них мне рассказали в Эквадоре. Как-то при раскопках могилы индейского касика рабочие нашли кожаные мешки с некой жидкостью. Их небрежно бросили на камни, мешки прорвались, а наутро камни оказались как бы оплавленными... Следует ли из этого, что инки владели особым секретом обработки камня и без лишнего труда могли придавать ему любую форму?

Вторую историю я услышал здесь, в Перу: говорили, что инки узнали секрет размягчения камня, подсмотрев, чем питается птица Киличу-Пито, или Кокачо, то бишь тукан. А помет тукана, мол, размягчает камень.

И наконец, третья история... Не история даже, а кадры из нашумевшего в свое время фильма Дэникена «Воспоминание о будущем». Фильм этот прямо адресовал в Куско. На экране — крупным планом — появились огромные камни стены, сложенной инками, рука с ножом. Запомнилось, как рука пыталась просунуть стальное лезвие меж камней, но даже кончик его не входил в щель. Камни были подогнаны с ювелирной точностью. Могли ли древние строить так без помощи инопланетян? — спрашивал Дэникен.

Ненаучность фильма очевидна: строгой критики эта лента не выдерживает. Без сомнения, древние инки САМИ достигли вершины строительного искусства. Но все-таки КАК они работали с камнем?..

После Лимы в Куско дышится легко. Воздух сухой, прохладный, разреженный — высота больше трех тысяч метров над уровнем моря. По опыту поездок в горы знаю, что к вечеру начнет побаливать голова. Начнется «сороче» — так перуанцы называют высотную болезнь. Знаю и способ избавиться от нее: лучшее лекарство — работа, движение. Часа через полтора после приземления я уже шагаю по улицам Куско в сопровождении Фиделя Рамиреса — молодого археолога, занимавшегося в то время раскопками в Храме Солнца.

Невероятные истории о камнях Фидель выслушал с улыбкой человека, которому приходилось слышать басни и похлестче. Слушал, однако, внимательно. А потом сказал:

— Государство инков было велико. Сегодня по его территории от столицы Эквадора Кито до Консепсьона в Чили проходят границы шести южноамериканских стран. И население было не маленьким. Одиннадцать миллионов — даже по нынешним меркам серьезная цифра. А сколько разных племен и народов обнимало то государство?! И у каждого были свои секреты и свои удивительные достижения. Что же касается невероятных историй... Зайдемте. Вот ключ к разгадке одной из них...

Мы остановились около церкви, каких много в Куско. Вслед за Фиделем я вошел внутрь. Он показал на стену церкви и, понизив голос, произнес:

— Посмотрите, с этой картины все и началось. Вы когда-нибудь слышали о ней? Видели репродукции? Обращали внимание на орнамент женского платья?

Я взглянул на картину и сразу узнал ее. Фотографию этой стены в церкви «Компания дель Куско» мне показывала в Лиме Виктория де ла Хара (Подробнее о работах Виктории де ла Хара см. в материале Л. Мартынова «Инки вовсе не молчали» («Вокруг света», № 11, 1972).)...

Платье невесты

В государстве инков любили порядок. В Куско аккуратно поступали подати. Пышно отмечались праздники. На случай войны или неурожая создавались большие запасы продовольствия, одежды, оружия. На средства казны содержалась огромная армия, которой управлял разветвленный бюрократический аппарат, дух «империи» поддерживал сонм священнослужителей. Была здесь и своя система «социального обеспечения». Семьям погибших воинов соседи помогали возделывать участки земли. Заботой окружали инвалидов, калек... Непростые, многоступенчатые отношения складывались в землепользовании — между касиками подчиненных племен и центральной властью — Инкой.

Я прочел о сложной организации общества инков в «Королевских комментариях» перуанского историка Инки Гарсиласо де ла Веги и поразился, когда узнал, что гигантская иерархическая структура держалась, так сказать, на... «честном слове», без писаных законов. Поскольку, как утверждали видные ученые, инки не знали письменности.

Вокруг проблемы письменности велись и идеологические баталии. «Если письменность была, то, значит, испанцы разрушили высокоразвитую культуру»,— говорили одни. «А если письменности не было, то испанцы выступили даже как цивилизаторы, и их жестокость вполне оправдана»,— говорили другие.

Подобные споры сводились к одному. Те, кто защищал жестокость испанских завоевателей и доказывал варварство инков, по существу, оправдывали современный неоколониализм, представляя его как цивилизаторскую миссию по отношению к «еще недавно варварским народам».

Но вернемся к сути. Как же все-таки управлялось государство без письменности? В Перу находились ученые, которые говорили: письменность была! И приводили доказательства, правда, косвенные. Например, записи хрониста Бласа Валера, который свидетельствовал, что Инка «приказал, чтобы каждый (лунный) месяц устанавливались три ярмарочных дня, чтобы каждый житель деревни мог прийти после восьми дней работы в Куско и там мог бы видеть и слышать то, что приказал за это время Инка и его Совет».

Что это значит — «ВИДЕТЬ»? — спрашивали ученые. Значит, были писаные приказы, и, получаем я, письменность существовала! Но если существовала, то куда девалась?! Неужели уничтожена, как кодексы майя?

Многие перуанские ученые искали ответ на этот вопрос. Искала их и Виктория де ла Хара. В десятилетних поисках ей помогла картина в церкви «Компания дель Куско», запечатлевшая трагический момент заката инков.

Как раз церемония свадьбы между дочерью индейского вождя Сайри Тупака «пустой» (принцессой) Беатрис и испанцем Мартином де Лойолой — акт, с помощью которого Испания хотела придать видимость законности своего владычества,— и запечатлена на картине. Беатрис стоит рядом с женихом. На платье невесты скрупулезно выписан необычный орнамент: ровные прямоугольники с полосами, квадратами, ступенчатыми линиями разного цвета. Подобные прямоугольники встречались на некоторых деревянных кубках индейцев — «керос». Но орнамент был все-таки странный. Фигуры в квадратах повторялись без видимой последовательности, в то время как на традиционных орнаментах они или не повторяются вовсе, или повторяются «логично» — по правилам симметрии.

Что толкало художников на нарушение законов орнаментировки? Почему фигуры на керос, найденных в разных концах огромного государства, точно совпадали? Что вдохновляло мастеров вписывать их с такой настойчивостью в узоры кубков и даже вышить на подоле платья Беатрис?

Хронист Кабельо Бальбоа писал, например, что один из знатных инков перед смертью попросил принести ему доску и краски. Он изобразил несколько знаков и сказал, что таким образом оставил потомкам свои последние пожелания...

Виктория не только вчитывалась в хроники и мемуары, она собирала керос, срисовывала значки, изучала их сочетания и расставляла в таблицы.

Виктория стремилась максимально использовать логику. У инков Куско был столицей. В хрониках говорилось, что красный цвет инки считали священным. Из Куско выходят четыре «правительственные» дороги, ведущие к четырем пунктам. Среди знаков часто встречался красный прямоугольник с четырьмя белыми квадратиками по сторонам. Можно было предположить, что так обозначается «Куско». Вскоре удалось расшифровать слова «город», «инка» и несколько прилагательных — «большой», «излучающий свет». И вот прочитана первая фраза: «Куско хатунь джакта» — «Куско — большой город». Это уже успех! Многократная проверка подтвердила правильность расшифровки.

— Орнаменты — это письмена!— заявила де ла Хара.

Крупный конгресс латиноамериканских археологов выслушал сообщение Виктории де ла Хара с огромным интересом. Но Виктория знала, что работа далеко не закончена. Например, известно, что по какой-то причине задолго до прихода испанцев индейцы заменили таблички с надписями чем-то другим. Может быть, они полностью перешли на «кипу» — «узелковое письмо», которое служило для докладов управителей провинций, приказов Инки своим военачальникам, для «бухгалтерии» сборщиков податей...

Обо всем этом я рассказывал Рамиресу.

Камни-«скобы» и камни-«гвозди»

— Завидую... Я вот незнаком с Викторией де ла Хара,— сказал Фидель Рамирес.— О работе ее читал, а лично встречаться не приходилось. Раз уж вы начали знакомство с инками с их «заката», давайте пройдем в обратном порядке и посмотрим, что из былого величия можно разглядеть в этом городе, построенном на развалинах...

Фидель был неутомимый ходок: к концу дня мы успели обойти всю бывшую столицу, побывать в соборах, в храме Кориканча, где Рамирес участвовал в раскопках...

В городе, кажется, не найдешь здания, в котором нет хотя бы одного камня из тех, что использовали в строительстве инки. Некоторые дома просто пристроены к стенам, воздвигнутым пятьсот, шестьсот, а может быть и более, лет назад. Мы видели целые улицы, где здания как бы опираются на стены каких-то построек инков. Я попробовал просунуть в щель между камнями лезвие перочинного ножа. Ничего не получилось. Глыбы объемом полтора-два кубических метра так точно подогнаны друг к другу, что веками держатся без раствора. Симметрия кладки не соблюдалась — это, видимо, не интересовало строителей. Они укладывали большой камень, делали на нем едва заметные скосы по полградуса вправо и влево от середины и на каждый скос клали по камню, который выступал над первым и, в свою очередь, становился опорой для следующих глыб. Ни в горизонтальные, ни в вертикальные щели не проходило даже лезвие бритвы.

— Вот так была построена вся столица инков,— сказал Фидель.— И испанцы не смогли разрушить ее до конца, а ведь хотели. Сил недостало...

Мы подошли к храму Кориканча, и Рамирес начал показывать мне чудеса строительства. Во дворе археологи собрали самые удивительные камни из различных зданий города.

— Камень-«скоба», камень-«гвоздь»,— объяснял Фидель.— Так назывались камни по их назначению в строительстве. На вид они ничего общего ни с гвоздем, ни со скобой не имеют... Вот в этом камне 32 угла. Он держит угол здания. Отдельные его грани выходят по разные стороны строения несколько раз. Настоящая головоломка! Если не знаешь, что это один и тот же камень, никогда угол не разберешь. Можно только взорвать или разбить... Так и поступали испанцы. Верхние этажи они еще смогли разломать, а когда дошли до нижних, выдохлись. И поэтому основание Кориканча осталось старое — от Храма Солнца.

Фидель повел меня по внутренним залам церкви.

— От алтаря Солнца не осталось и следа,— сказал он.— Но каким он был, можно догадаться по алтарю Луны. Его, конечно, разграбили сразу.— Рамирес показал мне глубокие отверстия в мраморной облицовке. Сюда вставляли деревянные крепления, и на них навешивались серебряные и золотые изображения богов.

— Говорят,— продолжал он,— самое драгоценное изображение в этом храме — бога Солнца — досталось испанскому капитану, и тот в пьяном угаре проиграл его в карты прямо здесь. Долго потом плакал. А священную фигуру переплавили на слитки и отправили королю Испании... Во время раскопок мы обнаружили, что полы в храме многослойные. Сначала были земляные, потом мозаичные, выше — те, что настилали монахи, когда здесь был уже католический храм. Сразу видно: монахи в поисках сокровищ перевернули все и вся. Наверное, что-то находили. Но даже и мы обнаруживаем кое-какие предметы доиспанского периода. А искать после монахов — задача нелегкая. Тем не менее недавно раскопали небольшую золотую фигурку...

— А что вы можете сказать о методах обработки камня? Есть ли какие-нибудь подтверждения того, что инки владели особым секретом? — спросил я.

— Если вы имеете в виду таинственную и всемогущую жидкость, то я в нее, пожалуй, не верю. Хотя не исключено, что жидкость или нечто подобное было, но только у жрецов: они показывали чудеса простым людям, колдовали над камнем. Ведь камень инки считали священным даром земли. Там, где пласты твердых пород выходили на поверхность, ставили храмы. Однако в массовом строительстве рабочие не пользовались никакими магическими средствами— это совершенно ясно. Во-первых, камень обрабатывали очень экономно: точно подгоняли только края глыб. Они словно отполированы на два сантиметра в глубину — но не больше,— а остальная часть глыбы обтесана грубо. Если бы инки владели каким-то секретом, что им стоило отполировать весь камень? Не знали они и «метода скрипки» — так резали камень в Колумбии. Глыбы распиливали с помощью веревки, песка и воды. Вода — «смазка» и «хладоагент», песок и веревка — «пила». Может быть, как раз этот метод лег в основу легенды о «плавящей» жидкости. Но в Куско камни обрабатывали постукиванием. Да-да,

постукиванием. Для строительства выбирали особый камень — андезит, это изверженная вулканическая порода,— слои откалываются, как страницы окаменевшей книги. Глыбу с помощью деревянных клиньев выламывали из скалы (места добычи известны), а потом обрубали с помощью других камней — очень твердых. Вокруг храма мы нашли множество таких «молотков» и «зубил». Причем многие орудия изношены в работе. Значит, у инков был один секрет: трудолюбие и упорство. А точность обработки, которая так поражает людей, впервые сталкивающихся с творениями наших предков, говорит об умелости, точном расчете и высокой организации строительства. Но возведение храмов и стен, обработка камня, на мой взгляд, не самое большое достижение инков. Если хотите, завтра я провожу вас к Сак-сауаману — крепости, охраняющей подходы к Куско, и вы увезете с собой еще более удивительные легенды...

Прощаясь в этот день со мной, Фидель нарисовал в моем блокноте схему древнего Куско. Храм Солнца — Кориканча — находился на перекрестке главных дорог государства. Куско, перестроенный, как гласит легенда, при Инке Пачакути, имел в плане контур пумы — священного животного инков и охранителя города. Тело пумы сверху и снизу очерчивали реки Туллу и Гуатанай.

— Интересно,— заметил Фидель, заканчивая набросок плана,— современные жители Куско, даже не знающие истории города, некоторые его кварталы называют частями тела пумы. Вот этот, например, квартал именуется Пумакчуку — «хвост пумы», здесь священное место Гуакайпата — «тело пумы». А голова расположена вот где.— Рамирес показал на волнообразные линии, нарисованные за пределами города.— Это территория Саксауамана, стены ее сделаны в виде зубов. Вот сюда мы и поедем завтра...

Саксауаман — зубы пумы

Десять утра. День солнечный. От Куско до Саксауамана рукой подать. По прямой, если крутой склон брать «в лоб», километра два. А по дороге, наверное, все десять. Машина, одолевая зигзаги пыльной грунтовки, медленно везет нас к крепости.

...Если исходить из данных истории Куско, до конца пока неясных, то город здесь был основан в конце одиннадцатого — начале двенадцатого века. Основателем Куско и всего государства считают Инку Манко Капака. Развалины его дворца Колкампата можно видеть на полпути от Куско до Саксауамана. Есть данные, свидетельствующие о том, что Пачакути — великий преобразователь Куско — перестроил город.

При нем же была воздвигнута и крепость Саксауаман. Для работ в городе этот всемогущий Инка собрал в долине пятьдесят тысяч индейцев со всех концов государства...

— Приехали! — воскликнул Фидель.— А теперь смотрите! — Он первым выскочил из машины и, повернувшись лицом к стенам Саксауамана, раскинул в стороны руки...

Я читал о Саксауамане у Инки Гарсиласо де ла Веги:

«В той части, где гора имеет большой пологий склон и где враги могли войти в крепость, построили три стены, одну за другой, по наклонной, как поднимается гора... Первая стена демонстрировала мощь власти инков, и хотя две другие стены не меньше первой, но первая поражает величиной каменных глыб, из которых она состоит; тот, кто не видел этого сам, не поверит, что из таких камней можно что-то строить; внушают ужас они тому, кто рассмотрит их внимательно...»

Стена не внушала мне ужаса, поскольку мы не собирались брать Саксауаман штурмом. Обстановка была вполне мирная. Под огромной стеной паслись ламы, рядом с ними сидели индейцы-пастухи, они что-то ели и пили, весело разговаривали. Две девочки в юбках колоколом и черных фетровых шляпах приплясывали в отдалении.

Камни крепости вызывали в памяти образы пирамид Египта, каменных истуканов острова Пасхи... Мы с Фиделем ходили вдоль стен Саксауамана, огибали их острые выступы, действительно похожие на гигантские зубы, поднимались на бастионы, рассматривали солнечные часы и лестницы, водопровод, искусно сложенный из камней. Как выяснилось, крестьяне в этих местах до сих пор используют водоводную систему, построенную еще инками. Фидель рассказывал:

— Судя по методам обработки камня, селение на этом месте находилось задолго до образования государства инков. Различные племена приходили и уходили, но каждое оставляло память о себе: стены, хранилища для продовольствия, жилые постройки. Археологические раскопки велись здесь довольно долго, в частности и силами университета Куско. Однако ответов на многие вопросы мы еще не получили. Например, до сих пор не найден лабиринт, о котором писал в своей хронике Гарсиласо де ла Вега. А ведь историк прямо указывал, что любил играть в Саксауамане и спускался в лабиринт под крепостью — ходы, которые соединяли отдельные башни и бастионы. Там легко можно было заблудиться, и воины-инки использовали для прохода по ним длинные разноцветные нити... Интересно было бы с точностью установить, кто и что именно построил в крепости? Каким племенам принадлежат храмы, построенные вокруг Саксауамана и Куско? Кто обожествлял вырезанных на камне обезьян, птиц, змей? Хотелось бы поточнее знать и технику, которой пользовались инки для подъема на такую высоту гигантских камней...

Фидель показал мне камень размером с трехэтажный дом. Позднее, уже в Лиме, я прочел в научном докладе, составленном экспедицией университета Куско, что самый большой камень крепости имеет объем более 60 кубических метров и весит 150 тонн. А ведь инки не знали ни колеса, ни вьючных животных, кроме слабосильной ламы. И каменные глыбы они перемещали не на сотни метров, как было с истуканами острова Пасхи, а на десятки километров. В транспортировке участвовало до двадцати тысяч человек. Они тянули камни на длинных канатах. Представить себе такую работу трудно, но еще труднее было ее организовать, скомандовать так, чтобы все эти тысячи людей тянули одновременно...

— Вы обещали мне легенду о камне...— сказал я Фиделю.

— Значит, вас не очень удивили стены Саксауамана, если вы еще об этом помните,— улыбнулся он.

Рамирес поднял небольшой камень и, размахнувшись, бросил его в каменный куб, возвышавшийся над входом в крепость. Раздался звук, похожий на удар колокола. «Бам-м-м-м»,— понеслось вдоль стены крепости... Фидель рассмеялся как ребенок.

— Этот камень местные жители так и называют — «колокол»,— сказал Рамирес.— Хотел бы я знать, что это: случайное открытие наших дней, странный камень, по прихоти судьбы попавший на самую высокую точку над входом, или же еще инки знали секрет этой глыбы и нарочно доставили ее сюда?..

Поезд набирает высоту

«Поезд набирает высоту!» — без тени юмора, привычно объявил по трансляции молодой женский голос. Поезд действительно поднимался по крутому склону. Выбравшись из долины, еще спящей в тени гор, на яркое солнце, паровозик бодро свистнул, перевалил через гребень и резво побежал, как бы подталкиваемый двумя вагончиками с пассажирами, по едва заметному уклону вниз, к городу легенд — Мачу-Пикчу.

По свидетельствам первых испанских поселенцев, этот город называли по-разному. Бальтасар Окампо называл его Питкос, монахи, которым позволили побывать в окрестностях Мачу-Пикчу, именовали его Вилькабамба Бьеха, Биткос и Витикос. Известно, что здесь находился храм Солнца и дома для его служительниц, девственниц-эскохидас. Этот город часто навещали верховные Инки, и поэтому он был построен с особой пышностью — из белого мрамора...

Проскочив несколько тоннелей, поезд остановился. Со станции к Мачу-Пикчу минут десять-пятнадцать медленного подъема на автобусе по серпантину дороги, и мы перед городом. Древние умели хранить тайны. Они спрятали прекрасный город в горах, и в течение пяти веков никто не мог найти его. А город искали, и, конечно, не только археологи. Ходили легенды, что именно здесь было сокрыто золотое сокровище инков.

Я поднимаюсь на Мачу-Пикчу — вершину горы на севере города — и, держа в руках план, сравниваю его с тем, что вижу внизу. Город был спланирован так, как планировались все города, построенные при Пачакути — великом Инке, воине и архитекторе. По левую руку я вижу на площадке священный камень «интихуатана», ниже — ритуальную площадь, храм и казармы, тюрьму и кладбище...

Я пытался представить себе, что чувствовал Хирам Бингам, в начале нашего века впервые вошедший в город. Экспедиция Бингама работала в Мачу-Пикчу несколько лет. Сам Бингам опубликовал несколько работ о раскопках, а все найденное здесь отвез в Соединенные Штаты. Это впоследствии бросило тень на подлинность его научного интереса. Бингама заподозрили в том, что он вел раскопки исключительно ради личного обогащения. И поэтому заявления участников экспедиции, будто в ходе раскопок никаких ценных золотых предметов найдено не было, вызвали сомнения.

А что же все-таки нашел Бингам в Мачу-Пикчу? Многое: керамику, утварь, около двухсот различных предметов из бронзы. Нашел ножи, топоры, стилеты, зеркала, кольца, иголки, браслеты, украшения из серебра... Большое количество каменных молотков без ручек — без сомнения, они принадлежали строителям города.

Самый большой интерес, однако, вызвали исследования захоронений. На кладбище были обнаружены 109 скелетов женщин и только 22 скелета мужчин. Показалось странным: большинство умерших женщин были молодыми, в возрасте до тридцати лет. Исследователи вспомнили записи Гаспара де Карбахаля, исследователя Амазонки, который пишет, что его извещали о существовании в горах целой провинции женщин — якобы они «живут в каменных домах и одеваются в платья из тонкой шерсти»... Все это напоминало, конечно, миф об амазонках, но, возможно, речь шла о девственницах Мачу-Пикчу? Этот город-крепость был секретной столицей империи, ее священной тайной. Небо и камень здесь сходились так близко, что только отсюда инки могли разговаривать с богами, принимать решения...

Я спустился с горы Мачу-Пикчу в город и еще раз обошел его постройки, постоял возле священного камня «интихуатана», на наблюдательной башне. Солнце садилось, его лучи еще озаряли белые ледники далеких вершин, а от шумящей внизу реки Урубамбы поднималась сиреневая ночь. Постепенно она заполнила ущелье, окутала крутые склоны. На фиолетовом небе зажглись звезды, и город показался мне сказочным кораблем, летящим в пространстве. Я подумал, что, наверное, архитекторы и строители этого города не могли не испытывать такого же удивительного чувства полета. Это была вершина их творчества — каменный город летел меж звезд...

В. Весенский

 

Проклятие засухи

Слева от дороги появилась небольшая рощица. Табличка у опушки гордо гласила: «Булонский лес», значит, вольтийская столица Уагадугу недалеко. Чуть позже справа засверкало озеро, а потом — цепь водохранилищ, разделенных тремя плотинами. С изумлением я увидел, что шоссе взбегает на плотину, через которую переливаются потоки воды. Автомобили, мотоциклы, велосипеды, прохожие движутся по этой странной дороге. Вода несется поперек асфальтового шоссе и отвесно падает в водохранилище.

День клонится к вечеру. У плотины скопилось множество людей: купаются, стирают, моют машины, ловят рыбу. Вдруг издалека донесся шум и рев, и по плотине промчался мотоциклист, а за ним, несколько отстав, полицейская машина. Мчащиеся на огромной скорости, они, подняв фонтаны брызг, залили прохожих с ног до головы. Толпа хохотала, люди в мокрой одежде прыгали, ныряли в озеро, танцевали, пели. Потом все стихло. Через десять минут одни снова спокойно ловили рыбу, другие мыли машины.

Прекрасная страна Верхняя Вольта — там, где есть вода. Если есть...

Доктор Конате

Но большая часть страны совсем другая: бедная, неразвитая, с нездоровым климатом.

Широкая авеню Независимости ведет к президентскому дворцу и комплексу министерских зданий. Здесь чисто, ухоженные деревца. В боковых улочках — открытые сточные канавы, птицы-стервятники смотрят с крыш мазанок. Едва кончается столица, начинается мертвое пространство: выжженная безжалостным солнцем красноватая пустая земля. Земля, привыкшая к жажде. И все же такой многолетней засухи, какая обрушилась на прилегающие к Сахаре страны — их называют страны Сахеля — в 1972—1976 годах, даже здесь еще не бывало.

Сложности усугубляются еще и тем, что во всей Верхней Вольте всего шесть собственных врачей, два архитектора и двести инженеров, из которых лишь у одного высшее образование.

Иностранные специалисты — а международные организации послали их немало — считают, что засуха в Сахеле имеет черты бесконечной катастрофы. Нужно как можно скорее переходить к новым формам помощи. Недаром говорят в Африке: «Если дашь голодному рыбу, он проживет день. Если научишь его ловить рыбу — научишь жить».

Международным комитетом по борьбе с засухой в странах Сахеля руководит доктор Ибрахима Конате. Резиденция этой организации находится в Уагадугу. Шесть государств подписали совместную конвенцию: Верхняя Вольта, Мали, Мавритания, Нигер, Сенегал и Чад. Позднее к ним добавилась Гамбия.

Доктор Конате — малиец. Он один из тех немногих образованных, интеллигентных и деятельных людей, которые так нужны Африке.

— Пять лет прошло с тех пор, но последствия засухи только-только начали ликвидироваться. Людские потери огромны, хотя, вообще-то, зарубежная печать их несколько преувеличивала. Нам еще не обойтись без иностранной помощи, но лучше как можно быстрее становиться на собственные ноги. Люди не должны привыкать к тому, что можно жить не работая и получать пайки. Впрочем, к счастью, мы не привыкли нахлебничать: здесь, в Сахеле, манна никогда не падала с неба. Необходимо повышать культуру обработки земли, сажать леса. У нас говорят: «Сажаешь дерево — притягиваешь дождь». Одна беда — все знают эту поговорку, но, к сожалению, мало кто ею руководствуется. Поэтому наша организация прежде всего внимательно следит за проведением в жизнь алжирского проекта «зеленой плотины». Не слышали? В северной части Сахары должна возникнуть — в двадцать километров шириной — полоса леса. Она протянется на полторы тысячи километров.

У затянувшейся катастрофы страшные социальные последствия. Разрушились семьи: мужчины ушли в поисках пищи или работы, и часть их не вернулась. В итоге легион покинутых жен, десятки тысяч сирот.

Доктор Конате задумывается.

— Не забывайте еще одну из тяжелейших проблем — кочевников. Во всех наших государствах. Их нужно вовлечь в общественную жизнь. Они должны начать производить, перестав быть только потребителями. И тут нам надо использовать всякую возможность, ведь речь идет об очень важном деле. Иногда говорят, что, если туареги и другие кочевники осядут, Сахара опустеет. Но ведь когда их скот уничтожает растительность, наступает пустыня. Мы считаем, что включение кочевников в общество — это прежде всего просвещение. Мы посылаем к ним учителей. Случается, что ночью, когда учитель заснет, кочевники потихоньку сворачивают палатки и уходят. Поэтому мы стали готовить учителей-туарегов. Выход один — пусть школа кочует вместе с учениками.

Засуха была везде страшной, но больше всех пострадали Мавритания, Чад и Нигер. Ведь большая часть их территории покрыта песком. Я вам советую: посмотрите на нашу работу в Нигере, там скопилось больше всего кочевников, а потом вернитесь в Вольту.

Засыпанные песком

Нельзя сказать об этой стране, что она превратилась в пустыню. Она всегда была пустыней. Каждый пятый житель Нигера — кочевник. Наверное, ни в одной столице Сахеля — разве что в Нуакшоте, в Мавритании — не ощущается так остро дыхание пустыни, как в Ниамее. При северном ветре песок засыпает глаза, солнце скрывается в непрозрачном мареве, и день превращается в ночь.

В столице Нигера и ее окрестностях собрались тысячи туарегов. Их пригнали сюда голод и жажда.

О кочевниках не скажешь, что они похожи на беженцев. Они не утратили ни достоинства, ни гордой осанки. Их присутствие превратило Ниамей в уголок Сахары.

Столица — небольшой город, тысяч сто жителей. В один прекрасный день — точнее, несколько дней — в город группами и поодиночке стали въезжать туареги на конях и верблюдах. Это были всего лишь передовые отряды многотысячной армии кочевников Сахары. Всадники были голодны, измучены дорогой, угнетены и подавлены. Те, что послабее, женщины и дети, брели за ними, останавливаясь на пути в специально созданных для них лагерях, которые здесь стыдливо назвали лазаретами.

Вскоре туареги образовали в Ниамее группу самой низко оплачиваемой рабочей силы. Многие пошли в ночные сторожа. Они жгли костры перед домами и виллами, неподвижно лежа в темноте и время от времени переговариваясь на непонятном своем языке.

Жилые палатки разбили на окраине. Впервые за сотни лет повелители пустыни, спокон веку наводившие ужас на Северную Африку, перешли на оседлый образ жизни.

Нигерские власти отнеслись к проблеме кочевников серьезно, оказывали им помощь. Но настал момент, когда государство не смогло больше тащить на себе столь тяжкий груз.

После нескольких лет ожидания наконец-то выпали дожди. Началась кампания под девизом «Назад в деревню!». Правительство выдало беженцам грузовики и снабдило небольшим количеством продовольствия. Волна переселенцев покатилась обратно — в родные места. Для кочевников это означало возвращение в пустыню. Но проблему усложняло то, что кочевники могут возвратиться к прежнему образу жизни, только если у них снова будет скот. Большая часть туарегов осталось в Ниамее. Одни боялись возвращаться на север, другие — прежде всего молодежь — решили порвать с пустыней и остаться в городе. Пришлось сохранять несколько лагерей, в частности, большой лазарет в сорока километрах к северу от Ниамея.

...За городком Филинге нужно свернуть на красную проселочную дорогу. Через несколько минут езды по бездорожью появляются первые палатки из полотна и шкур. Дальше — больше, словно дети вылепили бесчисленные куличики из песка. В центре несколько бараков, на мачте вьется флаг Красного Креста. Никакой проволоки, ограждений, ворот. Огромное, разбросанное среди кустарников и бурелома селение.

Воды нет. Между лагерем и оазисом Хамдалла курсируют четыре цистерны. Они доставляют в лагерь по три литра воды на человека в день.

В лагере есть пункт раздачи продовольствия, небольшая больница. Желающие могут обрабатывать землю — часть полей засеяна. Школьного здания нет, и юные кочевники учатся на открытом воздухе, под редкими деревьями.

Этот лагерь фигурирует под номером 2 в отличие от прежнего, недавно еще разбитого в нескольких километрах от столицы. К чему такое перемещение с места на место? Говорят, это сделано для того, чтобы освободить землю для владельца, снова пожелавшего ее обрабатывать. А может быть, хотели изолировать беженцев от города — двух случаев холеры было бы достаточно, чтобы в Ниамее вспыхнула эпидемия.

Переселенцы не хотели покидать лагерь.

— Мы уже начали привыкать, — говорят они,— городская жизнь не такая уж плохая.

Кто-то добавил, что первый раз в жизни был в кино...

Голода жители лазарета-2 сейчас не испытывают.

В лесу, который окружает палатки, видны солдатские мундиры. Лагерь находится под опекой армии.

Лейтенант, командир роты, хорошо знает туарегов:

— Главная беда в том, что людям нечем себя занять. Неправда, что кочевники не хотят работать. В лагере строят дорогу, но для всех работы все равно не хватит. Я думаю, что они прекрасно бы трудились на юге страны, на лесопосадках.

Туареги пришли в Ниамей по необходимости, от отчаяния. Выдержав в песках четыре, даже пять, абсолютно сухих лет, на шестой год они сдались. Уровень грунтовых вод настолько снизился, что вода стала недоступна. Большинство известных им колодцев высохло. И они признали себя побежденными.

Туареги оказались в чуждом мире, где существует абсурдная, с их точки зрения, денежная система, где они должны подчиняться нелепым, непонятным, суровым и часто смешным законам.

Когда я спросил, где легче жить, в городе или в пустыне, туареги громко рассмеялись:

— Ясно, в Сахаре. Оседлых людей трудно понять.

Во время нашего разговора один из туарегов (тот, что работает сторожем в городе) обращается к своему соплеменнику и что-то ему приказывает.

— В чем дело?

— А, этот человек — бузу, невольник. Его господин приказал ему принести воды...

В Ниамее душно. Солнце зашло, но земля и воздух не остывают. Поднимается ветер, он дует сильными и горячими порывами. Собирается песчаная буря.

Старый туарег, поплотнее закутавшийся в плащ-тагильмуст, говорит:

— Песок. Я всегда дышал им, ел его и пил. Сейчас он все чаще добирается сюда. Это потому, что мы сюда пришли. Со временем он засыплет все...

Первые деревья

Верхняя Вольта — одна из самых густонаселенных стран Африки. Но население ее живет не там, где климат наиболее благоприятен и земля плодородна: эти места зачастую поражены речной слепотой, мухой цеце. Люди борются, пока могут, с этими бедствиями, но чаще предпочитают спасаться бегством. На десятки километров вокруг Уагадугу тянется блекло-желтая саванна, кое-где виднеются островки леса. Вдоль главных дорог время от времени попадаются кучки хибар, гордо именующие себя деревнями, а то и городами. Основной вид строения в Верхней Вольте, как и в соседних странах,— глиняное островерхие хижины без окон.

Я еду в деревню Салоне; здесь на площади в пятьдесят гектаров сажают по проекту лес. Лесополоса должна протянуться от Сапоне до Линогхина.

Мы долго шли сквозь хилую рощицу акаций. Некоторые деревца вытянулись на высоту человеческого роста, другие едва дышат. С момента начала посадок прошло всего два года. За это время посажено тридцать тысяч деревьев. Работа тяжелая и трудоемкая. Прежде чем начать сажать деревья, нужно было уничтожить траву и сорняки. Молодые деревца необходимо неустанно поливать и защищать от вредителей. Всем этим в Сапоне занимаются пятьдесят человек.

На первый взгляд масштабы работ пока скромны. Но для здешних людей нет ничего более важного, чем лес, земля и вода, потому что речь идет о жизни. Деревенька Сапоне выглядит точно так же, как тысячи других в Верхней Вольте: редко разбросанные домики-ульи с нахлобученными островерхими крышами, несколько загонов для скота, обнесенных заборами, с козами и овцами, среди которых возятся голые ребятишки. По всем углам во дворе и в домах стоят пузатые глиняные горшки и кувшины — местные кладовые и амбары. Сколько я ни заглядывал внутрь — пусто.

Засуха!

В Линогхине бывает много специалистов-иностранцев. Деревню построили недавно. Здесь живут люди, ушедшие из перенаселенных мест. Неподалеку расположена деревня, в которой живут люди, бежавшие из района, пораженного речной слепотой. В других местах выросли селения для кочевников, покинувших районы засухи, пограничные с Мали.

Молодой староста деревеньки Линогхин, по имени Робер, у которого мы спросили, хорошо ли уживаются между собой беженцы из разных концов страны, сказал:

— Люди всюду одинаковы. Бывают трудности с языком. И все. Земля, вот беда...

Недавно в районе Ку, расположенном неподалеку от города Бобо-Диулассо, построили канал длиной в пятнадцать километров, оросивший тысячу двести гектаров земли. Впервые в истории страны правительство разделило эти земли между крестьянами из различных племен. Проживающие в Ку девятьсот семей — десять тысяч человек — начали выращивать рис.

Робер знает об этом. И все же дело обстоит гораздо серьезнее, чем это кажется на первый взгляд.

— Люди у нас скорее научатся ездить на мотоцикле, чем пахать землю на волах.

— А на чем здесь пашут?

— На чем придется.

— Волов не хватает?

— Люди их боятся.

— А кто занимается коровами и овцами, ведь в Верхней Вольте много скота?

— Кочевники-фульбе. Крестьяне отдают им своих животных в обмен на молоко и мясо. Треть переходит в собственность того, кто пасет и доит скот. Две трети остаются собственностью их владельца, а фульбе пасет их.

Единственный сельскохозяйственный инструмент, который здесь используют для полевых работ,— короткая мотыга. Обрабатывается лишь самый верхний слой земли. Пара волов и плуг — и каждая семья могла бы возделать по пять гектаров. Земли хватает. Но люди не привыкли запрягать волов. А с одного гектара десять ртов прокормить трудно.

— Лес мы сажаем, потому что нам помогают и армия с машинами, и специалисты,— говорит Робер.— Люди у нас трудолюбивы, земля хорошая. Если бы у нас было достаточно воды и техники, если бы мы еще умели с ней обращаться...

Да, в стране еще мало современных орудий производства, не используются тягловые животные, не применяются искусственные удобрения, и, что хуже всего, на нее то и дело обрушиваются стихийные бедствия. Вот почему вольтийцы так часто эмигрируют. Их всюду ценят за трудолюбие и честность, охотно берут на работу — на плантациях и в городах. Сто тысяч людей ежегодно покидают родину и уходят на заработки. Только часть из них возвращается через несколько лет.

Страшные стихийные бедствия последних лет: засуха, голод, болезни — вызвали невиданное ранее перемещение населения.

Деревня Линогхин и возникла-то из-за этих бедствий. Но традиционных вождей здесь заменил молодой староста Робер. В этом поселении нет «сукала» — обособленных и огороженных крестьянских дворов, в которых живут большие семьи. Здесь разместилось единое сообщество, к которому принадлежат члены разных племен и семей.

А вокруг тянутся к небу молодые рощи акаций.

Ольгерд Будревич Перевела с польского Д. Гальперина

 

Ветер заметал следы

Экипаж летающей лодки в тот день собирался идти в увольнение. Хотя незадолго до перевода эскадрильи под Астрахань морских летчиков переодели в сухопутное обмундирование, порядки в ней оставались флотские. Да и командир эскадрильи, подполковник Евдокимов, отпускал своих подопечных в город только во флотском. Может, за этим скрывалась какая-то заковырка военного времени, но он говорил, что на берегу каждый член экипажа должен чувствовать себя морским летчиком. Все в эскадрилье любили своего командира, в прошлом известного летчика-испытателя морских самолетов. Может, потому он пользовался каким-то особым авторитетом у подчиненных, каждому из которых было едва девятнадцать лет.

Стрелок-бомбардир Иван Зюзь быстро намазал свои клеши специально приготовленной мыльной пастой и взялся за ручку утюга, в утробе которого тлели красные угольки.

— Что ни говорите, а наше село самое авиационное — только до войны из него вышло семь десятков летчиков. А сколько еще добавилось? — Это продолжался давний спор между членами экипажа о том, кто, как и почему пошел в авиацию.

— Да ведь и с нашего Дона летчиков немало,— протянул старший сержант Павел Заруднев.— Тоже нашел, чем хвастаться. Своим селом... Был бы ты сам знаменитостью...

Стрелок-радист Гриша Латун, слушая разговор друзей, только неопределенно хмыкнул.

На улице прозвучал протяжный удар о подвешенный рельс. Отправляясь на обед, во дворе ребята встретили пожилого капитана с петлицами железнодорожника:

— Вы не подскажете, как найти вашего командира?

Павел Заруднев кивнул головой Зюзю:

— Проводи капитана к подполковнику.

Только летчики поели, как в столовую вошел дежурный по эскадрилье:

— Ребята, вас срочно вызывает командир.

Подполковник Евдокимов был один. Выслушав доклад Заруднева о том, что экипаж «тройки» по его приказанию прибыл, он показал на лавку:

— Садитесь, товарищи...

Раздвинув занавески, за которыми висела крупномасштабная карта, склеенная из нескольких листов, комэска задал летчикам несколько неожиданный вопрос:

— Если я не ошибаюсь, вы все трое родом из казаков и в прошлом сельские жители?

— Так точно, товарищ комэска!

— Вот и хорошо. А теперь расскажите мне, человеку несведущему, какие бывают овцы и что нужно для их содержания?

Все три старших сержанта несколько опешили: «Чудит, что ли, наш командир?» Но после минутного замешательства охотно выложили все, что знали об овцах, их породах, содержании. Когда же Павел Заруднев сказал, что главное для овец — хорошая, чистая вода, подполковник оживился:

— Это просто чудесно, что овцы не могут обойтись без чистой воды.— Комэска обратился к Зарудневу:— Вы вместе с Зюзем подберите карты на перелет по маршруту Астрахань — Кизляр и сразу приходите с ними ко мне. Радист пусть готовит данные к полету.

Минут через двадцать Заруднев и Зюзь с рулоном карт зашли в кабинет комэска. На штабной карте простым карандашом был проложен довольно замысловатый маршрут перелета.

— Перенесите это на свои карты, да побыстрее!.. Учтите, времени в обрез. Через полчаса вылет.

— Товарищ комэска, какое задание будет на вылет?

— Разве вам непонятно? Придется искать овец.

— Искать овец? — удивился командир летающей лодки Заруднев, лицо которого моментально приняло пунцовый оттенок.

— Товарищ комэска! Мы же боевые летчики...— не выдержал он.

— Вот я поэтому вам и доверяю это задание, что вы боевые летчики. Кстати, если вы не будете возражать, я полечу вместе с вами...

Комэска пока не мог сообщить экипажу о своем разговоре с капитаном. Дело в том, что для снабжения участников обороны Кавказа железнодорожники проложили ветку в направлении Кизляр — Астрахань. По этой новой линии нужно было перегнать несколько десятков тысяч вагонов порожняка — обратно они должны были вернуться с боеприпасами.

Гитлеровцы сразу поняли значение новой коммуникации и предприняли ряд воздушных налетов, от которых, правда, дорога почти не пострадала. А потом воздушные налеты неожиданно прекратились. Но зато после этого начались загадочные происшествия: по ночам на некоторых участках — дорога в основном проходила по песку — стала исчезать насыпь, рельсы повисали в воздухе. Таинственные диверсанты не оставляли ни малейших следов. И это несмотря на то, что охрану ветки Кизляр — Астрахань несли две кавалерийские дивизии, три дивизиона бронепоездов, усиленных пехотными десантами и подвижными отрядами, действующими вдоль полотна. Железнодорожники буквально сбились с ног в поисках диверсантов...

Краснофлотцы осторожно скатили на перекатном шасси по дощатому гидропуску летающую лодку. Течение подтащило самолет к месту, где положено проверять исправность бортового оружия. Короткая команда Павла Заруднева: «Огонь!» — и оба пулемета ШКАС, именуемые летным составом просто «кнутами», исправно хлестнули двумя короткими очередями.

Прогрев мотор, летчик дал полный газ, и летающая лодка после небольшого пробега по воде поднялась в воздух.

Очень уж непривычной была для морских летчиков желтая пустыня под крылом. Правда, картина оказалась несколько красочнее, чем на карте: берега озер расцвечены густым бордюром из зарослей камыша и осоки. Стрелок-бомбардир Зюзь, устроившись поудобнее в своей турели, внимательно рассматривает в бинокль проплывающую под лодкой земную поверхность. Там же сидит и стрелок-радист Латун. Командир эскадрильи, встав на сиденье правого летчика, открыл фонарь и тоже наблюдает за обстановкой.

В глазах у всего экипажа добило от мелькания синих, желтых, зеленых и коричневых пятен... Иван Зюзь уже обратил внимание, что маршрут летающей лодки был проложен на карте с учетом местонахождения колодцев с питьевой водой. Первым он обнаружил и гурт овец — их гнали по дороге конные пастухи.

Развернувшись в Кизляре, летающая лодка продолжала полет, держась на этот раз вдоль правой стороны дороги. Картина под самолетом стала совсем безрадостной. Кругом одни пески, местами глина и солончаки. У наблюдателей давно слезятся глаза от напряжения и обдувающего их в открытых кабинах воздуха. Прошло уже порядочно времени, когда Иван Зюзь в одном месте заприметил, что песок чуть вроде темнее окружающего фона — словно бы дорожку кто-то проложил посреди барханов. Он поднес микрофон переговорного устройства к губам:

— Командир, сделайте левый вираж. Похоже, тут что-то есть.

Гидросамолет оказался над балкой, в которой стоял большой гурт овец.

— Вот они! Только чего затаились? — раздался в переговорном устройстве голос Зюзя. И действительно, овцы не двигались, словно их в балке кто-то спрятал. Иван отметил на карте место и обвел его кружком, проставив рядом время обнаружения гурта.

Морской разведчик продолжал следовать ломаным маршрутом, проложенным от одного колодца к другому. В одном месте Зюзь разглядел слева под крылом углубления в песчаном грунте. Что такое? Снизились. Полетели над следом и в ближайшей балке обнаружили гурт посолидней, голов эдак тысяч в пять или шесть. И эти овцы вели себя очень смирно.

Солнце садилось все ниже, а морской разведчик продолжал, как громадный шмель, кружить над песками. К тому времени, когда солнце было готово исчезнуть за горизонтом, экипаж летающей лодки обнаружил еще два гурта, которые так же смирненько отстаивались в степных балках.

Когда наконец впереди уже показалась Астрахань, подполковник Евдокимов уселся на сиденье, расстегнул шлем и, пользуясь тем, что на малой скорости с летчиком можно разговаривать без переговорного устройства, обратился к командиру экипажа:

— Павел Иванович, работа закончена, пора к дому. Давайте полный газ, может, еще успеете получить увольнение и попасть на последний сеанс в кино.

Зюзь быстро рассчитал курс к гидроаэродрому, и летающая лодка устремилась к своей базе, благо, до нее было рукой подать...

Через несколько дней в эскадрилью на катере прибыл тот самый капитан-железнодорожник. С катера солдаты вытащили на берег двух живых овец со связанными ногами.

— Зачем это? — спросил железнодорожника командир эскадрильи.

— Как зачем? Доставили к вам виновников диверсий. Приговорены к съедению летчиками.

Вскоре командир эскадрильи приказал всему летному составу собраться у катера. Перед летчиками с коротким словом выступил капитан железнодорожных войск.

— Большое вам спасибо, товарищи. Трудно сказать, что было бы, если бы не вы... Мы обращались к армейским летчикам; те, вероятно, из-за того, что у их машин скорость большая, ничего подозрительного не обнаружили. Лишь только после того, как слетал ваш гидросамолет, мы убедились в истинной причине исчезновения насыпи. Оказывается, диверсантами были овцы. Правда, их направляла опытная рука врага. Стоило на небольшом участке пути перегнать три-пять тысяч голов овец, как песчаная насыпь быстро осыпалась, да так, что рельсы зависали в воздухе, Потом ветер моментально заметал все следы...

А. Григорьев

 

Кунсткамера музеев

На страницах «Вокруг света» появлялись заметки о необычных музеях в разных странах мира. Соблазнительно собрать подобные музеи воедино — так лучше можно представить их разнообразие. Но ограничимся пока Германской Демократической Республикой, весьма богатой на музеи, связанные с традиционными занятиями населения.

...Есть на юго-востоке ГДР гористый район, именуемый Саксонской Швейцарией. Он славится не только красотами природы, не только прекрасными городами — Дрезденом, Лейпцигом, Карл-Маркс-Штадтом, не только мейсенским (саксонским) фарфором, но известен еще и тем, что здесь когда-то зарождалось производство пряников. В городке Пульсниц уже в конце XVI века существовала пекарня по выпечке пряников. Она, к сожалению, не сохранилась, зато дожила до наших дней старинная пекарня в крохотном городке Вейсенберге (здесь всего-то 1250 жителей), и именно в ней расположен Музей пряников — единственный в своем роде и уж точно единственный в стране. Вейсенбергская пекарня всегда выпускала пряники и, только пряники, но в огромном количестве и в широчайшем ассортименте. Сейчас здесь можно увидеть все стадии технологического процесса, когда-то секретного,— от ручного замеса теста в огромных чанах и до раскраски и глазуровки выпеченных изделий. Особое место в музее занимают пряничные доски — на них резчики изобразили людей, рыб, зверей, небесные светила, сказочных персонажей, героев фольклора... Пряники хранятся довольно долго, их развозили по всей Саксонии: на любой ярмарке можно было отведать несравненную вейсенбергскую выпечку.

Двухэтажное фахверковое здание на торговой площади, которому уже больше трехсот лет, узнается сразу — хотя бы по кованым решеткам на окнах, изображающим все те же фигурные пряники...

Тоже на юге страны, в тюрингенском городе Вейсензе (округ Эрфурт), существует Музей молока. Перерабатывать этот древнейший продукт питания в масло, сыр, творог, сметану человек начал, наверное, сразу же, как надумал доить коров и овец. Экспозицию разместили в цехах старенькой (конечно, отреставрированной) молокоперерабатывающей фабрики. Впрочем, «фабрика» для этого бывшего полукустарного производства слишком громкое слово. Это собрание не претендует на охват всей истории молокоделия, но заглянуть с его помощью в глубь столетий можно. Здесь и маслобойки, и прессы, и формы для сыров, сепараторы, центрифуги, всевозможные чаны для скисания и брожения — вся молочная «алхимия» перед глазами.

Нас окружает множество привычных, даже тривиальных, предметов. Но когда подобные предметы люди рассматривают в координатах географии и истории, каждая вещичка обретает значительность и может раскрыть удивительные тайны.

Музей обуви расположен в городе Вейсенфельсе, который в республике недаром называют «главным городом сапожников». Четыреста лет назад в Вейсенфельсе существовала сапожная мастерская на потребу немногочисленному тогда населению. Сейчас Вейсенфельс с населением всего 43 тысячи человек попал в современные энциклопедические словари. Музей обуви занимает Новый замок Августа. Экспонатов здесь около трех тысяч: античные котурны и современные туфли, обувь знати и простолюдинов, купцов и крестьян, обувь вычурная и простенькая, изящная и грубая... Бальные туфельки соседствуют с тяжелыми башмаками рабочего люда, сапоги — с сандалиями... Сабо, кломпе, тэта, мокасины... — всякая обувь, со всех концов света.

Следующий экспонат нашего «Музея музеев» — Музей стульев в небольшом городе Рабенау под Дрезденом. Почему именно здесь? Дело в том, что с начала XVII века этот город и его окрестности были в Германии центром производства стульев. Из множества мастерских выходили стулья различнейших стилей и разновидностей: с прямыми и гнутыми ножками, мягкие — обитые дорогой материей, кресла, банкетки, пуфики, табуретки, скамьи... Все подобные предметы начал собирать в начале нынешнего века пастор местного прихода. Сейчас гордость коллекции (и ее старейшие экспонаты) — простые крестьянские стулья, сколоченные ремесленниками в середине далекого XVII века...

Для множества людей очки — предмет не менее необходимый, чем стулья или обувь. Истории очков всего-то около 1000 лет. В труде «Сокровище оптики» арабского ученого Ибн аль-Хайсама, жившего в X—XI столетиях, говорится: «Если перед объектом наблюдения близко и прямо держать стеклянный сегмент, то объект будет представляться увеличенным». Правда, еще у Нерона была изумрудная «чечевица», с помощью которой император рассматривал мелкие предметы, но это все же штучное изделие античных времен, а толчок к массовому появлению очков в Европе нового времени дал именно труд Ибн аль-Хайсама. Лет через двести этот трактат был переведен на латинский язык и стал доступен европейским мудрецам. Лишь в XI11 веке были изготовлены первые «камни для улучшения чтения». Далее дело пошло быстро. Спустя век люди научились получать стеклянные линзы и отлично их шлифовать. И наконец, родилось приспособление, которое с долей условности можно назвать очками,— лорнет.

Очки с дужками были созданы... лишь в XIX столетии. В Германии первыми обладателями столь ценного новшества были поэт Фридрих Гёльдерлин и знаменитые ученые — один из основоположников бактериологии, Роберт Кох, и основатель клеточной патологии Рудольф Вирхов. Именно их очки сейчас на почетном месте в экспозиции Музея очков в Йене. Очки, оптические стекла, театральные и полевые бинокли, лорнеты, пенсне — более 4 тысяч экспонатов подобного рода со всего мира собрано в Йенском музее. Витрины уже не в состоянии вместить коллекцию, как не в состоянии даже самая полная экспозиция охватить всю историю оптики, историю человеческого прозревания.

Городок Демиц-Тумиц, близ Дрездена, известен своим Музеем гранита. Здесь экспонируются образцы камня, инструменты, использовавшиеся при добыче и отделке камня в прошлые времена, а также показаны современные методы обработки. Музей дает представление о деятельности крупного народного предприятия «Лаузитцер-Гранит», которое выпускает более 100 наименований гранитных изделий.

28 июля прошлого года было знаменательным днем для Айзенхюттен-штадта. Праздновалось 30-летие этого молодого города и торжественно открывался... Музей пожарного дела. По улицам двигался автомобильный парад: «старички» пожарные машины и насосы совершали почетный круг, прежде чем занять места в просторных залах музея. Здесь был и насос 1903 года, когда-то влекомый быстроногими лошадьми, и насос 1922 года, удивлявший в свое время публику могучей производительностью — тысяча литров воды в минуту. Пожарные рукава, брандспойты, лестницы, надраенные медные каски пожарников прошлого — для всего нашлось место в доме № 103 по Губенерштрассе молодого города Айзенхюттен-штадта.

О необычных музеях можно писать много. В ГДР есть еще музеи игрушек, гончарного дела, аистов... Но для первого раза достаточно. Кунсткамера временно закрывается.

А. Глебов

 

Древнее легенды