Журнал «Вокруг Света» №10 за 1977 год

Вокруг Света

 

Звезды космоса — звезды Земли

Когда взлетел наш первый спутник, еще не все разрушенное войной в стране было восстановлено. Чернели кое-где остовы сожженных зданий, еще таились в перелесках мины, и не заплыли окопы Великой Отечественной войны. А над планетой уже разносилось победное «бип-бип»!

Великую мечту человечества о выходе в космос первым осуществил народ, у которого недавняя война отняла более двадцати миллионов жизней. В истории много героического и удивительного. Но такого она еще не знала.

Космонавт Г. Гречко, тогда молодой, занятый расчётом орбиты первого спутника инженер, вспоминает, как в те осенние дни 1957 года, чтобы сберечь время, он сам и его товарищи ночевали тут же на столах, подле аппаратуры. Это походило на штурм, да и было штурмом, казалось, недостижимого.

Первый спутник стал тем космическим семенем, из которого выросло все остальное. И когда в космос поднялся Юрий Гагарин, кто-то из журналистов удачно назвал его «звездным пахарем». Сегодня не составляет труда, подняв взгляд к ночному небу, сыскать в нем подвижную звездочку, что чертит свой путь над планетой. Сколько таких звездочек сегодня? Тысячи (более точную цифру назовет лишь специалист). Не одна Земля окружена ими: в ночном небе Луны, Венеры, Марса движутся такие же алмазные пылинки света. Человечество уже рассеяло свои творения по большей части солнечной системы.

Само воображение робеет перед этим фактом. Язык с трудом поворачивается назвать посланные вдаль автоматы «рукой», вытянутой на миллионы и миллиарды километров, к тому же зрячей. Нелепый возникает образ, техника перестала соответствовать привычным представлениям. И дело не только в наглядности. Что есть потомок первого спутника — современный межпланетный автоматический аппарат? Вопрос только кажется наивным. Аппарат движется? Движется. Питается ли он? В некотором смысле, ибо он, как растение, поглощает солнечный свет. Есть у него органы восприятия? Да, и еще какие! Значит, он видит, осязает, улавливает окружающее? Безусловно. Космос все гуще заселяет механический, назовем его так, народец.

Вот что произросло из семени первого спутника.

В начале века нельзя было взглянуть на полюс, не побывав на нем. Сегодня мы сплошь и рядом исследуем другие миры, не двигаясь с места. И, если угодно, можем увидеть полярный пейзаж совсем другой планеты. Сегодня нас это не удивляет, хотя лет двадцать назад то была самая подлинная, беспримесная фантастика.

И уже есть проекты «эфирных городов», о которых мечтал Циолковский, есть и их отдаленные предтечи — советские и американские орбитальные станции, в которых люди подолгу работали и жили. Это еще одна ветвь того космического древа, которое выросло из крохотного семени первого спутника. Шепни кто-нибудь босоногому мальчишке военных лет, что он станет космонавтом, пролетит над Землей, взглянет на немигающие звезды, — не поверил бы. Да и кто бы тогда поверил? Впрочем, были люди, которые верили, — Королев, например. Они мечтали, надеялись и готовились. И вот фантастика стала явью.

Кстати, о фантастике.

По свидетельству Циолковского, его мысль устремилась к звездам под воздействием космических фантазий Жюля Верна. Теория Циолковского увлекла молодого Королева и его сподвижников. Итогом стал выход человека в космос! Ракетное топливо было той материальной силой, которая вывела на орбиту первый спутник. Но искрой зажигания послужили мечта и фантазия. Народ, который шестьдесят лет назад открыл новый этап истории, стал первопроходцем и в космосе.

Годы уносятся назад, как километровые столбы мимо мчащейся машины. Уже двадцатилетний опыт космических полетов принес и разочарования, ибо оказалось, что земная жизнь одинока в солнечной системе. Выяснилось, что Венера — это удручающе раскаленный мир, а вовсе не благодатная «сестра Земли», как думали о ней еще недавно даже астрономы, во всяком случае, некоторые из них. Исчезла всякая надежда встретить на Марсе если не Аэлиту, то хотя бы шелестящую на ветру траву. Меркурий, как и ожидалось, открыл взгляду хаос пламенеющих скал. Мы вышли в космос с надеждой, почти убеждением, что где-то там мы откроем жизнь. Голо, пусто оказалось в космосе, и, хотя темных углов еще много, они мало что обещают в этом смысле. Земля, одна только Земля туманится кислородной атмосферой, светит голубизной океанов, лишь на ней ветер колышет деревья и поют птицы. Больше такой планеты в пределах доступности как сегодняшней, так и завтрашней нет.

И космические полеты, как ничто прежде, показали, насколько Земля мала, одинока, прекрасна и уязвима. Вынесенные в космос приборы все регистрируют точно, даже то, чего сам человек ощутить не в силах, — потоки космических излучений, например. Одного не может передать никакой аппарат: красоту Земли. По свидетельству космонавтов, те пейзажи зорь над планетой, которые запечатлелись на снимках и в фильмах, лишь бледное подобие того, что видит глаз. Эту необыкновенную красоту пленка запечатлеть не может, и все ухищрения операторов тут бессильны. Космические полеты принесли нам не только научные знания. Они открыли новый изумительный мир, дали радость его духовного постижения, доступную, правда, пока еще немногим.

Но это временная недоступность, потому что в дальнейшем и космические полеты вполне могут стать обыденностью. Пассажиры, чтобы скорей перемахнуть с континента на континент, будут пользоваться космическим транспортом, как сегодня пользуются самолетом. Когда-нибудь, не исключено, в космос станут отправляться школьные, для лучшего знакомства с Землей, экскурсии.

А пока что ближний космос напоминает строительную площадку, весьма своеобразную, конечно. Увидеть будущее, которое там закладывается, непросто; это не здание из кирпича и бетона. Поэтому двинемся вслед за фактами.

Скупы и малопонятны короткие строчки такого вот отчета: «Многозональная фотоаппаратура работала на борту орбитальной станции «Салют-4». Космонавты А. Губарев, Г. Гречко, П. Климук, В. Севастьянов выполнили съемку в разных участках спектра на значительных площадях юга нашей страны». Вот и все: уже обычная теперь научно-исследовательская работа в космосе. А результаты ее, между прочим, потребовались более чем тремстам институтам и организациям!

Познанию ведомы свои лавинные, цепные реакции. Пришли изыскатели на юг Узбекской ССР, обследовали район и решили бурить на нефть неизвестные ранее структуры. Все, как и двадцать лет назад, за одним исключением: на след перспективных структур геологов вывели космические снимки! Мелеет Арал, трудно с водой в Средней Азии, она нужна и для полива плантаций, и для питания растущих городов, заводов, ее запасы надо считать и считать. А из космоса можно окинуть взглядом все до последнего ручейка. Оттуда вообще можно следить за всем, что происходит на земной поверхности, — за таянием снега, созреванием хлебов, лесными пожарами, загрязнением вод, развитием эрозии, смещением границ болот или пустынь, заболеваниями растительности — ничто не укроется. И так же точно обозрима вся атмосфера. Просвечивается даже то, что скрыто в толщах земных недр, — подчас незаметные с поверхности структуры.

Так складывается — и во многом уже сложилась — космическая служба Земли. Раньше у нас перед глазами была только модель земного шара — глобус. Теперь на его месте оказалась сама планета.

И вовремя! Воздействие человека все ощутимей сказывается на биосфере, атмосфере, гидросфере, даже на литосфере (заполнение водохранилищ в гористых районах будит подземные толчки). Состояние всей природы нуждается теперь в постоянном контроле, иначе можно не заметить сдвиг к той критической точке, за которой изменения станут необратимыми. Не будь космической техники, столь насущно необходимое видение того, что происходит в земной природе, было бы неполноценным.

Дело не только в экономии расходов. Даже не в прибылях, которые уже приносит освоение космоса, как бы велики они ни были. У будущего свой масштаб оценок. Мы знали, к примеру, что без наблюдения из космоса в принципе невозможна, недостижима желанная точность долгосрочного прогноза погоды. Решение этой задачи представляется нам огромным достижением будущего. Тем не менее это частность. Потому частность, что без освоения космоса, похоже, вообще немыслимо развитие человечества, если не завтра, то послезавтра.

Вот простой расчет. Хозяйственное развитие, удовлетворение человеческих потребностей требуют все большего производства энергии. А тут закон природы, с этим ничего нельзя поделать. Нарастание энергетических расходов уже ощутимо дает о себе знать в крупных городах, где температура воздуха, особенно зимой, на несколько градусов выше, чем в окрестностях. Наши большие города как бы оказались сдвинутыми к югу... Эти островки тепла пока ничтожны и на климат всей планеты влияют неощутимо. Но производство растет, соответственно растет потребление энергии. Что будет дальше? Какой бы годовой процент прироста энергетических трат мы ни приняли за основу, конечный результат будет один: перегрев земной поверхности! Со всеми вытекающими отсюда последствиями — таянием льдов, повышением уровня, океанов, потрясениями климата.

Или катастрофа — или остановка индустриального роста? Ведь даже широкое освоение солнечной энергии, «чистой», ибо ее использование не меняет теплового баланса Земли, даст лишь отсрочку. Как ни огромна величина этой энергии, она все же конечна. Тем более что много ее взять не удается, — за ее счет живет вся планета.

Похоже, что в масштабах земной природы наша задача не имеет удачного решения. Можно избавиться от каких угодно химических загрязнений, переводя всю индустрию на безотходную технологию (трудно, но чего не сделаешь, когда иного выхода нет). Для теплового загрязнения и такого рецепта нет. (Разве что мы научимся фонтаном выбрасывать излишек тепла в космос или превращать рассеянную энергию в вещество...)

Однако безвыходная в масштабах Земли ситуация получает свое естественное разрешение в космосе. Вот там индустрия сможет развиваться, не угрожая Земле перегревом! (И всякими иными загрязнениями тоже...) В воображении возникает образ Земли-сада, Земли-парка, Земли-дома, окруженной космическими промышленными пригородами. Ведь в космосе мы найдем все, что угодно, — и энергию, и вещество, лишь одного мы там не сыщем — благодатной среды обитания, высшей ценности.

Возникшая картина сегодня кажется, безусловно, фантастической, но давно ли и полеты в космос были фантастикой? Речь тем более идет не о ближайшей перспективе. К тому же шаг индустрии в космос вряд ли будет вынужденным. Техника уже сейчас тянется к космическому пространству, где вакуум, невесомость, сверхнизкие температуры обещают невиданное развитие новых и выгодных технологий, которые в условиях Земли дорогостоящи и малоэффективны. Кто внимательно следит за ходом тех планомерных экспериментов, которые велись и ведутся в орбитальных лабораториях, тот, конечно, заметил, что зачатки космической технологии производства возникают уже сейчас.

Ныне, когда силы социализма, мира и прогресса борются за международную разрядку, создаются условия для новых, еще более смелых шагов в освоении космического пространства на благо человечества.

Первая рукотворная звезда зажглась над планетой, когда с горизонта еще не исчезли следы гроз и бурь второй мировой войны. Космические звезды будущего возможны лишь над мирной Землей!

Д. Биленкин

 

На перекрестке цивилизаций

Отгородившаяся от остальной Испании горной цепью Сьерра-Морена, Андалузия начинается сразу же за перевалом Деспеньяперрос. Еще какую-нибудь сотню лет назад здесь приходилось впрягать в дилижансы свежих лошадей, и сопровождавшие почту чиновники нервно ощупывали пистолеты, вглядываясь в густые заросли кустарника, сквозь которые с трудом продиралась дорога. Сегодня, подымаясь по национальной автостраде № 4, путник хватается не за пистолет, а за фотоаппарат: после унылых степей Кастилии и Ламанчи Андалузия встречает его ошеломляющими панорамами скалистых горных отрогов и буйным цветением трав.

Спустившись в долину Гвадалквивира, шоссе у поселка Байлен разветвляется: к югу уходит дорога на Гранаду, на запад продолжается четвертая автострада, щедро орнаментированная рекламами отелей Кордовы и Севильи. Мы едем в Севилью. Нас трое: политический обозреватель Центрального телевидения Владимир Дунаев, кинооператор Алексей Бабаджан и автор этих строк, ведущий машину и потому лишенный возможности реагировать на восторженные восклицания спутников, обильно насыщенные сугубо профессиональной терминологией: «режим», «панорама», «наезд», «передер», «точка». К сожалению, заключительную часть пятисотсорокакилометрового пути от Мадрида мы проезжаем уже ночью, и это лишает нас возможности оценить в полной мере спокойное величие мечети в Кордове, кипение буйных гвадалквивирских вод и безмятежную тишину поселков, рассыпанных в долине реки.

На протяжении многих веков Андалузия была самым оживленным перекрестком коммуникаций, связывающих Европу с Африкой и Ближним Востоком, а затем и с заокеанскими колониями Испании. Через нее прошли финикийцы и карфагеняне, затем она была покорена Римом и превратилась в Бетику — одну из самых процветающих провинций великой империи, родину философа Сенеки и императоров Траяна и Адриана. До сих пор здесь сохранились многочисленные памятники той эпохи: величественные руины Италики под Севильей, бесчисленные мосты, акведуки и дороги.

В V веке нашей эры сюда хлынули орды вандалов, давшие имя этой области (Вандалузия), но не сумевшие совладать с местной, слишком развитой для них культурой. Затем последовало восьмивековое господство арабов, и слава о преуспевающем халифате Аль-Андалуз разносится по всему миру. Со своим знаменитым университетом, богатейшими библиотеками и бурной научной жизнью Кордова становится самым передовым культурным центром Западной Европы. А последний бастион арабского владычества Гранада до сих пор продолжает поражать величием Альгамбры — дворцового комплекса, воздвигнутого незадолго до того, как под могучим напором реконкисты рухнуло последнее мусульманское королевство на Иберийском полуострове.

А потом началась эпоха Великих географических открытий, и порт Кадис стал окном в Новый Свет. Пожалуй, ни в этой стране ни вообще в Европе не найдется другой области, где бы происходило такое поистине вавилонское столпотворение совершенно различных культур, религий, традиций и нравов, взаимное влияние которых создало нынешний неповторимый облик Андалузии.

Наглядным символом этого может послужить история знаменитого, третьего по величине в Европе после римского Святого Петра и лондонского Святого Павла, кафедрального собора в Севилье. Сначала на останках римского акрополя был воздвигнут полтора тысячелетия назад строгий храм вестготов. В XII веке на его руинах выросла арабская мечеть с изящным девяностовосьмиметровым минаретом Хиральдой. А спустя еще триста лет на этом же месте началось продолжавшееся сто четыре года строительство католического собора, одного из самых знаменитых памятников средневековой готики. Мечеть была, естественно, снесена. Но, демонстрируя удивительную для тех суровых времен терпимость, а может быть, руководствуясь соображениями экономии государственных средств, строители сохранили Хиральду, слегка модернизировав ее и превратив в колокольню.

С тех пор Севильский собор стал главной достопримечательностью Андалузии, местом паломничества католиков и обязательной точкой пересечения всех туристских маршрутов, проходящих через испанский Юг. Он поражает и подавляет холодным величием своих теряющихся во мраке сводов, монументальностью необъятных колонн, пронзительным свечением гигантских витражей. Суровый покой храма нарушают лишь непрерывные потоки туристов, восторгающихся импозантным надгробием Христофора Колумба, резной аркой королевской капеллы, бесценной коллекцией полотен Мурильо и прочими сокровищами, собранными здесь святыми отцами за пять веков. Пройдя через темные залы храма, туристы поднимаются на Хиральду, откуда открывается красочная панорама Севильи, рассеченной бурой лентой Гвадалквивира.

К подножию собора сходятся узкие щели переулков квартала Санта-Крус, прогулка по которому тоже входит в обязательный ассортимент туристских развлечений. Санта-Крус — самый аристократический район города, вылизанный и вычищенный прямо-таки до фантастической степени.

Облицованные кафелем разноцветные домики. Уютные, утопающие в цветах внутренние дворики, вымощенные гранитными плитками, в которых аккуратно прорезаны отверстия для апельсиновых деревьев. Мелодичное журчание фонтанов. Медные таблички на дверях.

Улочки столь узки, что увитые жасмином балкончики противостоящих домов почти соприкасаются друг с другом резными перилами. Идиллическая тишина, покой, аптечная чистота, и если бы не заунывные гаммы, доносящиеся из полуприкрытого окошка, и не будоражащий обостренное обоняние изголодавшегося путешественника аромат жареного цыпленка, струящийся из ресторанчика

«Остерия дель Лаурель», можно было бы предположить, что этот уголок законсервирован как музейная реликвия, как памятник невозвратно ушедшего в прошлое тихого благополучия.

— Наш город, конечно, самый красивый в Испании, — категорически заявил алькальд Севильи Фернандо де Парнас Мерри, принявший нас в аюнтамьенто — так именуется в Испании муниципалитет. Над входом в него красуется неприметная латинская надпись, извещающая посетителя: «Каждому, кто входит сюда, мы дадим все то, что следует. Так требует справедливость, которой мы служим».

Вдохновленные этим ободряющим напутствием, мы попросили алькальда рассказать о том, как заботятся местные власти о сохранении бесценных памятников архитектуры города-музея.

Алькальду можно посочувствовать. Строительная лихорадка, гуляющая по городам Испании и вообще западного мира, не привыкла считаться с «сентиментальными» привязанностями и «заклинаниями» ревнителей старины. И если квадратный метр площади в центре города — будь то Париж, Амстердам или Севилья — растет в цене, исторические монументы превращаются в «тормоз прогресса», в досадное препятствие, которое необходимо любой ценой преодолеть. Севилье в этом отношении еще повезло: город в основном растет вширь, и хотя уже более половины его населения живет в домах, построенных в последнее двадцатилетие, исторический центр остался неприкосновенным. Во всяком случае, пока.

Наш собеседник недавно занял свой пост, но уже успел прославиться на всю Испанию. Случилось это во время визита в Севилью короля Хуана Карлоса. Встречая монарха, алькальд обратился к нему с приветствием, неожиданно вышедшим за рамки приличествующего случаю протокола. Изумленная свита услышала взволнованную речь, в которой говорилось о сложных проблемах города, нехватке средств, нуждах населения и претензиях городских властей к центральному правительству. Тот факт, что это выступление не стало последней публичной акцией энергичного алькальда, безусловно, свидетельствует о том, что в стране действительно происходят позитивные перемены.

После беседы с алькальдом мы осматриваем аюнтамьенто. Нас приглашают в увешанный гобеленами капитулярный зал, где заседают отцы города, затем показывают библиотеку: старинные фолианты, пожелтевшие свитки, пыльные карты Испании и ее заморских владений. В зале приемов — громадный, во всю стену, портрет Франко, напоминающий еще об одной странице истории Севильи: именно здесь находилась штаб-квартира мятежников, развязавших в июле тридцать шестого года кровавую гражданскую войну против республиканского правительства.

На прощание алькальд дарит нам солидные путеводители по Севилье, диктует длинный перечень исторических монументов, храмов и достопримечательностей, которые нам обязательно следует посмотреть. Мы благодарим его и говорим, что нас интересуют не только памятники старины, но и жизнь сегодняшней Андалузии.

— Это значит — сельское хозяйство, цитрусовые, виноделие, животноводство, в первую очередь наши знаменитые быки для коррид, — уточняет алькальд.

— Кстати, где можно увидеть самое типичное и хорошо организованное винодельческое хозяйство Андалузии? — спрашиваю я.

— Конечно, в Хересе.

Херес в Хересе

В Хересе нас встретил учтивый и предупредительный Маноэль Франко, заведующий департаментом по связям с общественностью и прессой фирмы «Гонсалес Биасс», на плечи которого возложено ответственное дело пропаганды продукции предприятия — знаменитого хереса.

Даже беглое перечисление сведений, которые обрушил на нас энциклопедически эрудированный Маноэль в ходе многочасовой экскурсии по бодегам — винным погребам «Гонсалес Биасс», заняло бы немало места. С почтением взирая на запорошенные вековой пылью и оплетенные древней паутиной бочки, мы с помощью Маноэля постигали тайны древнего как мир ремесла. Итак, херес — это, разумеется, самое лучшее вино на земле. А из всех разновидностей и типов хереса самые изысканные и утонченные производятся, конечно же, в бодегах «Гонсалес Биасс». Мы прилежно зафиксировали в записных книжках, что восемьсот рабочих фирмы перерабатывают ежедневно до двух миллионов килограммов винограда! А в год предприятие производит до пятидесяти тысяч «ботас» — бочек вина, причем каждая содержит около пятисот литров хереса. Чтобы заполнить ботас этим божественным нектаром, необходимо около 680 килограммов винограда.

— Чем объясняются непревзойденные качества здешнего хереса?

— Особенностями андалузских почв, климата, воздуха, — не задумываясь, отвечает Маноэль. — Ну и мастерством специалистов, хорошо знающих свое дело.

Херес не просто выдерживается в бочках. Молодое вино все время перекачивается из верхних этажей в бочки, занимающие в бодегах самые нижние ряды, приобретая постепенно ту самую, заветную, определяемую опытными дегустаторами степень зрелости, которая и отличает, как заявил Маноэль, настоящий херес от прочих вин, которые, конечно, могут быть неплохими, но, разумеется, не в силах соперничать с «Тио Пепе» или «Нектаром».

Мы заглянули в святая святых «Гонсалес Биасс», когда происходила перекачка вина: в гулкой тишине звенели золотистые струи, меняющие свой цвет в свете ламп.

— Это «Дядюшка Пепе» — самый популярный сорт нашей продукции: так называемое фино — тонкое ароматное вино. Шестнадцать градусов. Вторая из трех основных разновидностей хереса — выдержанное сухое амонтильядо. Третья — сладковатое, чуть вяжущее олоросо.

Но этим наш ассортимент не исчерпывается, — с гордостью продолжает Маноэль. — Мы выпускаем еще и сладкие вина. Они производятся несколько иначе: собранный виноград идет в давильню не сразу, а сначала выдерживается на солнце. Подсушивается дней десять-двенадцать. Концентрация глюкозы увеличивается, а впоследствии, в период ферментации, мы добавляем в него немного виноградного алкоголя, и вы не найдете более отменного десертного вина.

Маноэль ведет нас по длинным проходам между штабелями бочек. И не без гордости демонстрирует оставленные на них автографы именитых визитеров: министров и певцов, футбольных бомбардиров и звезд Голливуда, рыцарей мадридских коррид и заправил нью-йоркской биржи. А поскольку мир все же тесен, мы не без удовлетворения обнаруживаем на одной из бочек имена и фамилии соотечественников — моряков судна «Шота Руставели».

Бодеги «Гонсалес Биасс», безусловно, заслуживают более подробного рассказа. Самая древняя была сооружена еще в начале XIX века и сохраняется в неприкосновенности как символ незыблемости и преемственности традиций фирмы. Здесь покоятся именные бочки, каждая из которых была посвящена в свое время королям, королевам и их многочисленным отпрыскам. «Его величество Альфонс XII», «королева Мерседес», «инфанта Эулалия»... Пожалуй, только в королевской усыпальнице дворца Эскуриал под Мадридом можно более основательно изучить генеалогию испанских монархов.

Самая знаменитая из бодег фирмы — «Конча» («Раковина») —была построена в 1862 году по проекту известного французского инженера Эйфеля. Это круглое сооружение шатрового типа с легкой ажурной крышей. А самая большая бодега фирмы — «Лас Копас» — напоминает ангар, в котором можно было бы провести техническую профилактику одновременно двух-трех крупнейших в мире пассажирских самолетов. Под прозрачным потолком из разноцветного пластика на трудновообразимой площади в двести пятьдесят тысяч квадратных метров раскинулось настоящее винное море: шестьдесят тысяч бочек, в которых дозревает тридцать миллионов литров вина!

Музей тавромахии

На прощание Маноэль одаривает нас еще одним добрым советом: на обратном пути в Севилью рекомендует заехать в поместье своего друга Карлоса Уркихо, занимающегося выведением быков для коррид:

— После виноделия это — самая типичная отрасль андалузского хозяйства. И кроме быков, вы увидите там еще кое-что, совершенно необходимое людям, пытающимся понять Андалузию.

Увы, снять быков дона Уркихо мы все же не успели. Когда наша серая от пыли машина влетела под арку с надписью: «Финка Хуан Гомес», оранжевое, как перезрелый мандарин, солнце уже окунулось в темную массу оливковой рощицы. Черные тени окружающих усадьбу эвкалиптов перечеркнули пастбище, в котором, увязая в глине, раскисшей от недавних ливней, равнодушно пощипывают траву массивные быки.

— Ну как? — с гордостью спрашивает нас сеньор Карлос.

С уважением поглядывая на эти туши, мы одобрительно покачиваем головами, как это должны были бы сделать на нашем месте большие специалисты по части разведения быков. И чтобы не выглядеть совершенным профаном, я решаюсь поддержать беседу и осведомляюсь, как обстоят дела с кормами.

— В каком смысле? — оборачивается явно удивленный сеньор Карлос.

— Ну... так сказать, в смысле калорийности?

— По-моему, все нормально. Травы у нас сочные, питательные. Бык к тому же животное неприхотливое. Круглый год на воздухе, на пастбище.

— И много их у вас?

— Восемьсот с небольшим голов, — отвечает Карлос и приглашает осмотреть дом.

Тут-то мы и поняли энтузиазм Маноэля и его многозначительное упоминание о сюрпризах, которые ждут путника на этой финке. Переступив порог невысокого дома, мы попадаем в настоящий музей.

Водя нас по комнатам, заполненным разнообразным тореадорским реквизитом, сеньор Карлос с нескрываемой гордостью за свою коллекцию открывал нам тайны тавромахии:

— Когда появилась коррида — пятьсот или тысячу лет назад, — этого с точностью никто не знает. Известно лишь, что в эпоху средневековья она была очень популярна. Правда, в те времена коррида еще не стала подлинно народным искусством, а была сугубо аристократическим, даже придворным, развлечением. Тореро тогда работали верхом.

В XVIII веке с приходом к власти Бурбонов, не любивших этого зрелища, аристократия теряет интерес к корриде и бой быков становится любимым зрелищем народа. После этого тореро «спускаются на землю»: на арене появляются простолюдины, причем далеко не каждый из них имел собственного коня.

Сеньор Карлос задумчиво поправляет складки яркого костюма, подаренного ему знаменитым Манолете, стряхивает невидимую пылинку и продолжает:

— Та прежняя коррида была еще совсем непохожа на нынешнюю. Это была озорная и беспорядочная игра с быком. Потом начали появляться правила, традиции. Приемы работы, изобретенные одним тореро, подхватывались другими. Именно тогда, в конце XVIII века, Костильярес придумал «веронику», о которой вы, возможно, читали у Хемингуэя: элегантный прием, когда тореро, стоя боком к быку, пропускает его под эффектно распущенным плащом. А вообще-то первые правила корриды были выработаны у нас, в Андалузии, в поселке Ронда, километрах в ста к востоку отсюда. Их создатель Франсиско Ромеро еще в первой половине XVIII века начал работать с капой и мулетой (1 Капа и мулета — малиновый и красный плащи, с которыми работают во время корриды пеоны и тореро.), заложив основы современной тавромахии. Его сын Хуан организовал куадрилью (2 Куадрилья — руководимая тореро, или, как его иногда называют, матадором, бригада участников корриды, в которую входят пеоны, работающие с плащами, пикадор — тореро на лошади, и бандерильерос, втыкающие быку стрелы с острыми наконечниками — бандерильи в загривок.), а внук — знаменитый Педро Ромеро — уже в начале XIX века изобрел самый трудный и самый красивый прием поражения быка, который называется «эстакада-а-ресибир»: матадор убивает шпагой не неподвижно стоящее животное, как это было до него и как это продолжают делать сейчас менее опытные тореро, а вонзает ее в тот момент, когда животное бросается на матадора.

— Значит, в прошлом веке коррида уже приобрела нынешний вид?

— Нет, это не совсем так. Правила в целом сохранились с тех пор до наших дней. Однако сто, даже пятьдесят лет назад коррида была куда более опасной, чем сейчас. Тореро погибали и получали увечья чаще, чем ныне. Дело в том, что тогда они работали с быками-пятилетками, вес которых достигал шестисот килограммов. Такой гигант утомлялся гораздо меньше, чем нынешние, четырехлетки, которых ввел в корриду Хуан Бельмонте уже в нынешнем веке. Это новшество сделало корриду более артистичной и, я бы сказал, изящной...

Мы рассматриваем плащи и шпаги, пожелтевшие фотографии и муляжи мощных бычьих голов. Эту коллекцию начал собирать еще сто лет назад отец Карлоса, и теперь в Севилье, а может быть, и во всей Испании, не найдется частного собрания, которое могло бы сравниться с сокровищами финки «Хуан Гомес».

Между прошлым и будущим

Эдуардо Саборидо еще молод: ему всего тридцать шесть лет, на вид не дашь и тридцати. А позади у него уже несколько лет подполья, с десяток арестов, полдюжины судебных процессов, по одному из которых — приговор к двадцати годам тюремного заключения. Отсидел он из них четыре с половиной года. «Послужной список», как видите, довольно богатый, но, если учесть, что речь идет об испанском коммунисте и профсоюзном вожаке, такая биография отнюдь не может считаться чем-то из ряда вон выходящим.

Встретиться с Эдуардо нам посоветовал еще в Мадриде Марселино Камачо — член ЦК Компартии Испании и руководитель национального секретариата Рабочих комиссий (1 Рабочие комиссии — появившиеся в конце 50-х годов профсоюзные организации испанских трудящихся. Раздраженные их растущей — в противовес официальным и послушным правительству «вертикальным» профсоюзам — ролью в мобилизации рабочих на борьбу за свои права, франкистские власти запретили Рабочие комиссии в ноябре 1967 года, после чего эта боевая организация трудящихся ушла в подполье и была вновь легализована лишь в 1977 году.). Поэтому в первый же свободный вечер после приезда в Севилью я созвонился с Эдуардо, и он с готовностью согласился встретиться с нами в отеле. Учитывая, что ситуация в стране сложная — ни компартия, ни Рабочие комиссии в те дни еще не были легализованы, а правые силы не прекращали антикоммунистических провокаций, — мы прежде всего показали Эдуардо наши документы. Мы понимали, что друзьям нужно соблюдать максимум осторожности и сохранять бдительность. Эдуардо улыбнулся, отшучиваясь. Заказали бутылку вина, что в Испании является непременным атрибутом задушевной беседы. За окном моросил нудный зимний дождик, омывающий оранжевые мандарины на Пласа Нуэва. Официант долго откупоривал бутылку «Риоха Алта», а потом тер салфеткой идеально чистый стол. Мы молчали, официант топтался возле нас, старательно глядя в сторону, потом отошел. Теперь можно было поговорить. Но сначала тост за дружбу, за успех испанских коммунистов, прошедших через без малого сорок лет подполья и продолжающих сейчас в новых сложных условиях борьбу за демократизацию страны.

Мы расспрашивали Эдуардо о его жизни, о ситуации в Севилье и в Андалузии, ведь он является одним из руководителей Рабочих комиссий этого района, и каждый день, каждый шаг в его жизни связаны с не затихающим ни на минуту рабочим движением, борьбой трудящихся за новую Испанию, за ликвидацию наследия франкистского прошлого.

Он начал свою трудовую жизнь мальчиком на побегушках, в небольшой адвокатской конторе в Севилье. Семнадцати лет пошел работать на авиационный завод. Это было время, когда в Андалузии, как и по всей Испании, резко активизировалась классовая борьба, а внутри контролируемых правительством профсоюзов стали создаваться Рабочие комиссии. Двадцатитрехлетний Эдуардо избирается в руководящий орган «вертикального» профсоюза на своем заводе.

— Мы стремились, как учил в свое время Владимир Ильич Ленин, сочетать подпольную работу с максимальным использованием легальных форм борьбы, продвигая наших людей в официальные синдикаты, — рассказывает Эдуардо. — Именно на нашем заводе была организована первая в Севилье Рабочая комиссия. Чтобы не дразнить власти, ее первые заседания проводились во время разрешенных трудовым законодательством коротких перерывов «на бутерброд»... Естественно, очень скоро имя Эдуардо попадает в полицейские картотеки, ему несколько раз «по-дружески» советуют не заниматься политикой, «не будоражить рабочих», иначе «будут приняты меры». В 1966 году Эдуардо был избран вице-президентом профсоюза металлистов Севильи, и в том же году принимаются обещанные полицией «меры»: его арестовывают, затем заносят в «черные списки», запрещая впредь заниматься профсоюзной деятельностью. Потом было еще много арестов и судебных процессов, в том числе один из самых нашумевших: так называемый «процесс по делу № 1001» в 1973 году, когда франкизм пытался загнать за решетку всех вожаков Рабочих комиссий во главе с Марселино Камачо. И чем больше было репрессий и гонений, тем больше росли авторитет и влияние этих организаций, превращавшихся в боевой штаб испанских трудящихся.

— Мне дали сначала двадцать лет, потом скостили до шести, и я бы сидел до сих пор за решеткой, но пришедший после смерти Франко к власти король Хуан Карлос распорядился об амнистии для большинства политзаключенных, и я оказался на свободе.

Мы спрашиваем, как обстоят дела в Андалузии сейчас. Эдуардо допил рюмку, не спеша закурил, с улыбкой поглядел на опять суетящегося около нашего стола чрезмерно любопытного официанта и, дождавшись, когда тот отошел, сказал:

— Сейчас у нас переходный период: уже не диктатура, но еще и не демократия. Идет ожесточенная борьба между небольшой, но еще достаточно сильной группировкой правых, пытающейся сохранить осколки старого режима, заменив фасад, и громадным большинством народа, требующего перемен. Нарастает движение за легализацию компартии, и есть все основания надеяться, что в самое ближайшее время мы этого добьемся. (Эдуардо оказался прав: в апреле 1977 года, спустя два месяца после нашей беседы, правительство Адольфо Суареса под давлением масс легализовало компартию.)

Судя по тому, что нам говорил Эдуардо, Андалузия по структуре экономики, по характеру социальных отношений и расстановке классовых сил чем-то напоминает португальский Юг в те времена, когда в этой стране господствовал салазаровский режим: в сельском хозяйстве Андалузии, являющемся ведущей отраслью экономики, преобладают крупные латифундии. Полмиллиона безземельных батрадов гарантируют землевладельцам дешевую рабочую силу. Немало здесь и мелких собственников земли, с опаской поглядывающих на окружающую их неспокойную и волнующуюся массу сельского пролетариата.

— Этот страх мелкого собственника перед безземельным батраком — одна из характерных особенностей Андалузии, — заметил Эдуардо. — Нам предстоит развеять этот страх, превратить мелких собственников в союзников беднейшего крестьянства.

Мы долго еще беседовали с Эдуардо. Его рассказ помог нам уяснить, что главная беда Андалузии кроется в острейшем противоречии между потенциальными возможностями этого края и унаследованной от прошлого архаической структурой социально-экономических отношений. Как и прежде, главным бичом трудящегося андалузца остается сезонность рынка труда: в период уборки олив или винограда кортихос (так называются здесь поселки сельскохозяйственных рабочих) оживают. Урожай собран, и батраки возвращаются по домам до следующей весны, когда начнутся посевные работы. Четыре-шесть месяцев труда должны дать андалузскому крестьянину возможность как-то прокормиться в течение остальных месяцев вынужденной безработицы.

Там, где кончается асфальт

— Андалузия — один из тех районов Испании, которые в последние годы развиваются наиболее быстрыми темпами, — говорит нам невысокий полнеющий сеньор с темными усиками на пухлой губе. Его зовут Хесус Фернандес-Монтес-и-де-Диего, он доктор агрономических наук, инженер и руководитель делегации министерства агрикультуры в Андалузии. Вышестоящее мадридское начальство поручило доктору Фернандесу оказать нам помощь в съемке наиболее «типичных и интересных аспектов» андалузского сельского хозяйства. Еще в Мадриде, договариваясь о программе поездки по испанскому Югу, мы неоднократно подчеркивали, что нам очень хотелось бы отразить в фильме жизнь и труд крестьян Андалузии. Нам обещали учесть это, и вот теперь в сопровождении сеньора Фернандеса и нескольких его коллег мы едем в одно из образцовых хозяйств, которое должно продемонстрировать прогресс испанской агрикультуры. Справа и слева тянутся оливковые рощи, мандариновые плантации, поблескивающие тяжелыми оранжевыми плодами, ровные грядки огородов с нежными, чуть показавшимися из сырой земли всходами и, конечно же, виноградники, представляющие собой в это время года весьма безрадостное зрелище: короткие, голые плети без признаков жизни.

— К сожалению, вы приехали в очень неудачное время, — сетует сеньор Фернандес. — Основные культуры уже посеяны, до уборки еще далеко. Только что у нас прошли сильные ливни, поля затоплены, на плантациях почти невозможно работать. Крестьяне выжидают, когда немного подсохнет, и тогда можно будет выводить тракторы и другие машины. Увы, пока снимать нечего.

Мы пытаемся объяснить сеньору Фернандесу, что визы были запрошены нами еще летом прошлого года, но по не зависящим от нас причинам поездка оказалась отложенной до сего времени.

Сеньор Фернандес выражает сочувствие и продолжает рассказывать о переменах, происшедших в сельском хозяйстве Андалузии за последние годы, о развитии ирригации, позволяющей увеличивать урожаи, механизации полевых работ, прогрессе и процветании, приходящих в эти края благодаря «мудрой политике министерства агрикультуры». Я слушаю его и вспоминаю, как Эдуардо Саборидо говорил нам о том, что за последнее десятилетие из Андалузии уехали в другие районы страны и эмигрировали за границу свыше миллиона крестьян. Если Андалузия — рай, то почему из рая бегут?..

— Нельзя ли побеседовать с рядовыми тружениками? — прерывает Дунаев поток слов. — Вон с теми, например, крестьянами, что работают за рощицей?

— Да мы не доберемся туда по этой грязи, — говорит Хоакин Домингес, молодой инженер, помогающий Фернандесу знакомить нас с сокровищами Андалузии.

— Нужно попробовать, — деликатно настаивает Дунаев. — Для фильма просто необходимы кадры большой группы работающих крестьян.

— Но они и не работают вовсе, — озабоченно говорит сеньор Фернандес, вглядываясь из-под ладони и жмурясь от яркого солнца. — У них сейчас, кажется, перерыв на обед...

— Вот и прекрасно, значит, у нас будет возможность побеседовать с ними.

— Но тем самым мы нарушаем программу и опаздываем в кооператив.

— И все-таки нам очень хотелось бы побеседовать с этими людьми, — обезоруживающе улыбается Владимир Павлович.

Ворча, но, сохраняя дипломатичную улыбку, Хоакин месит следом за нами жирную грязь. Сеньор Фернандес, озабоченно поглядывая на часы, остается на шоссе у машины, полагая, видимо, что без него мы быстрее закруглимся и вернемся в прокрустово ложе утвержденной программы.

Скользя и спотыкаясь, мы с трудом добираемся до группы молодых парней, заканчивающих завтрак, представляемся, извиняемся, просим разрешения побеседовать с ними и снять их за работой.

— Подождать надо, — отвечает один из них. — Еще минут двадцать осталось. Сейчас придет капатас, и мы выйдем на работу.

Капатас — это приставленный хозяином надсмотрщик, который наблюдает за качеством работы.

В ожидании капатаса мы беседуем с парнями, выясняем, что работают они по найму. Своей земли ни у кого, разумеется, нет, вот и приходится браться то за сев, то за прополку, то за уборку, то еще за какие-нибудь работы. Чем они занимаются сейчас? Пропалывают сахарную свеклу. Сколько зарабатывают? Семьсот песет в день. За семь часов работы. Много это или мало? Они улыбаются и разводят руками. Хозяин считает, что много, а они не отказались бы получить и побольше. Хотя, конечно, спасибо и за это: безработица в Андалузии большая, желающих занять твое место много, привередничать не приходится.

На тропинке, идущей от шоссе, появляется капатас. Мужчина высокий, представительный, судя по походке, знающий себе цену.

Без пяти два. Капатас подходит, вопросительно смотрит на нас. Мы представляемся, снова просим разрешения снять этих людей за работой. Пожалуйста, он не возражает, если мы не будем мешать. Нет, мешать не будем. Все встают, натягивают резиновые сапоги и выходят на размокшие грядки. Два часа. Парни выстраиваются в цепочку и взмахивают маленькими тяпками. Работа началась. Цепочка медленно, шаг за шагом, движется по плантации, капатас идет сзади, помахивая прутиком и покуривая. От его бдительного взгляда не ускользает ни один пропущенный сорняк. За это ему и платит деньги хозяин. Парни мерно взмахивают тяпками, капатас пускает дымок, жаркое солнце безуспешно пытается подсушить размокшую землю, нежные зеленые стебельки чуть колышутся под легким ветром.

Нам удалось еще несколько раз пробить брешь в нашей строгой программе. Там же, близ поселка Лос-Паласиос, мы познакомились с Антонио, работавшим на своем огороде вместе с шестнадцатилетним сыном и девятнадцатилетней дочерью. Семейство хлопотало на грядках, где зеленели молодые побеги тыквы. Для каждого стебелька они сооружали крошечный навес, предохранявший растение от прохладного северного ветра и открывавший его теплым лучам солнца.

— Если повезет, сможем собрать ранний урожай, — говорил, вытирая пот со лба, Антонио. — За раннюю тыкву сможем взять на рынке в Севилье пять, а то и шесть песет с килограмма. А то потом, недели через полторы, цена упадет до трех песет. Вот и возимся тут в грязи, не дожидаясь, пока подсохнет...

Много ли у него земли? Нет, маловато: полгектара — огород, да еще полтора — виноградник. Кое-как сводит концы с концами. Хорошо — дети помогают. Но вот дочь уже, увы, на выданье. Скоро уйдет в другую семью, парой рук станет меньше.

Учились ли дети? Сын умеет читать и писать. А дочка в школу никогда не ходила.

За спиной вежливо покашливает сеньор Фернандес, напоминая о программе, предусматривающей визит в оранжерею, знакомство с поселком для сельскохозяйственных рабочих, посещение скотоводческой фермы и кооператива по выращиванию цитрусовых.

«Кооператива фрутифера экспортадора» создан совсем недавно: пятьдесят два землевладельца объединили свои усилия и средства с целью наиболее эффективного использования своих земель и получения максимальных прибылей. Урожай в этом году хорош, на плантациях кооператива (в полусотне километрах к северу от Севильи, близ поселка Лос-Росалес) деревья сгибаются под тяжестью плодов. Собранный урожай поступает в сортировочно-упаковочный цех, где полсотни девушек проворно отбирают некондиционные фрукты, сортируют остальные по размеру и упаковывают их в сумки-сетки, наклеивая фирменные этикетки. Теперь продукция «Фрутифера экспортадора» готова к отправке в Мадрид и за границу. Организация труда поистине «фордовская»: размеренно, ползущий сортировочный конвейер прочно приковывает девушек к рабочему месту.

Вечером мы обедаем с сеньором Фернандесом и его коллегами в маленьком поселке Пуэбла-де-Лос-Инфантес. Промокшие ноги гудят от усталости. Разговор витает в высоких сферах международной политики, все собеседники выражают горячую заинтересованность в укреплении дружеских связей между Испанией и Советским Союзом. Мы говорим, что будем очень рады покупать в Москве свежие фрукты из Андалузии, наши гостеприимные хозяева высказывают уверенность, что советская сельскохозяйственная техника могла бы очень пригодиться на здешних плантациях. Мы беседуем о жизни в СССР и в Испании, о прочных симпатиях и взаимном интересе, связывающем народы наших стран, несмотря на различия политических и социально-экономических систем.

Рек и крови и слез, борьба и надежда

Красивая легенда о девушке с табачной фабрики по имени Кармен, приключения неутомимого севильского брадобрея Фигаро и романтические похождения бравого Дон Хуана (превращенного в русских переводах в Дон Жуана) продолжают гипнотизировать всех, кто приезжает в эту страну. Вероятно, именно поэтому среди самых устоявшихся представлений об испанцах вообще и об андалузцах в особенности наиболее каноническим является убеждение в том, что они обладают исключительно веселым, искрометным и горячим темпераментом. Свидетельство тому — карнавал в Кадисе.

Конечно, его нельзя сравнивать с вулканическим карнавалом в Рио-де-Жанейро или с пышным шествием аллегорических колесниц по гаванскому Малекону. Праздник, в Кадисе был тише, скромнее и, я бы сказал, уютнее. Где-то часов около девяти вечера в прилегающих к порту переулках прозвучала дробь барабанов. В черное небо взлетели ракеты, и на деревянной эстраде у городской мэрии появилась первая компарса — группа веселых ряженых мальчишек с гитарами в руках. В ритмичных и задорных куплетах они весьма нелицеприятно поругивали городские власти за бюрократизм, за грязь на улицах и плохо работающий водопровод, за беспорядки на городском транспорте и нехватку школьных зданий. Частушки не ограничивались критикой сильных мира сего. Мальчишки пародировали столичных королей эстрады, высмеивали кажущиеся им ветхозаветными предрассудки, подтрунивали над железобетонными канонами морали и этики. Все это было бесхитростно и весело, как всегда бывает раскованной и непринужденной молодежная самодеятельность, освобожденная от родительских или педагогических пут.

Праздник продолжался всю ночь. Десятки компарс, пританцовывая, носились по городу, останавливаясь в скверах и на площадях, чтобы спеть свои куплеты, и бежали дальше, приветствуемые одобрительным гулом веселящейся толпы. Чинно маршировали оркестры моряков и пожарников, раздвигая, словно дредноуты, неорганизованные потоки. Пронзительно кричали торговцы сладостями и карнавальной мишурой. Посвистывали полицейские, безуспешно пытающиеся регулировать этот беззаботный и шумный хаос. Моросил легкий дождик, на который никто не обращал внимания, чиновники из местного секретариата по туризму хватали нас за руки, настойчиво увлекая к муниципальному театру, где начиналось главное событие карнавала: бал-маскарад. Все подходы к храму искусств были затоплены лавиной любопытствующих зевак. Из мокрых лимузинов высаживались представители местного совета, преобразившиеся в пиратов, тореадоров и севильских цирюльников. Размахивали веерами бесчисленные Кармен. Изнемогавшие от столь несвойственной им вежливости шеренги гвардейцев сдерживали толпу и сдерживали себя. И то и другое было для них одинаково сложной задачей.

А внутри театра гремела музыка, взвивались ленты серпантина, и на забитой до отказа фоторепортерами сцене проходили выборы королевы карнавала. Сияющую победительницу увлек за локоток затянутый в смокинг алькальд, открывая первым танцем бал. Снова грянул оркестр, вздрогнула люстра, затрепетали стены, мы с трудом протолкались за кулисы, где нам обещали организовать интервью с алькальдом. Этот жизнерадостный толстяк уже успел переоблачиться в белый шелковый халат шейха.

Он сказал, что карнавалы в Кадисе проводятся вот уже около четырехсот лет, что они всегда столь же веселы и жизнерадостны, что истоки их уходят куда-то в карнавальные традиции Италии и Кубы.

Алькальд не сказал, правда, что последние тридцать лет карнавалы в Кадисе не проводились. Видно, власти не хотели выслушивать критику даже в форме куплетов. Теперь обычай возрожден.

Да, праздник в Кадисе нам понравился, но зато разочаровало знаменитое андалузское фламенко, которое мы услышали через несколько дней в Гранаде. В узком и длинном сарае с тщательно выбеленными стенами, которые ради туристов были завешены медными кастрюлями и сковородами, усталые цыганки без всякого энтузиазма притопывали каблуками, прищелкивали кастаньетами и вели душераздирающие речитативы о всеиспепеляющей страсти и неукротимой ревности. Вероятно, нам просто не повезло с исполнителями, и, может быть, именно это имел в виду знаменитый сын Гранады поэт Федерико Гарсиа Лорка, когда предостерегал: «Нельзя допустить, чтобы нить, связывающая нас с загадочным Востоком, была натянута на гриф кабацкой гитары».

Мы слушали фламенко в Албайсине — арабском квартале Гранады, расположившемся на склоне холма у речки Дардо. Здесь, словно в срезе геологического пласта, окаменел зримый образ халифата Аль-Андалуз: узкие кривые улочки, глинобитные белые домики-сараи, окруженные глухими стенами. Все окна открываются только внутрь дворика. Тяжелые засовы и плотные ставни ревниво оберегают от постороннего ока гордую бедность обитателей Албайсина, вопиюще контрастирующую с ослепительным великолепием дворцов Альгамбры, высящихся на другом берегу реки.

Четыре десятилетия назад — в июле тридцать шестого года — Албайсин стал местом первой кровопролитной схватки гражданской войны, предвестием трагедий Герники и Овьедо. В лабиринте этих переулков и тупиков три дня отбивались безоружные рабочие Гранады от франкистских мятежников, обрушивших на беззащитный Албайсин авиабомбы и снаряды. И когда отчаянное в своей обреченности сопротивление было сломлено, фашисты учинили здесь чудовищную резню, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.

В кудрях у Гвадалквивира пламенеют цветы граната.

Одна — кровью, другая — слезами льются реки твои, Гранада, — писал Лорка.

Он был расстрелян фашистами месяц спустя на опушке оливковой рощи, близ дороги, ведущей из Гранады в поселок Визнар. Палачи убили поэта-антифашиста, но не смогли убить память о нем.

В селении Фуэнтевакерос — километрах в двадцати от Гранады — каждый год у подъезда маленького домика, где родился Лорка, появляются букеты цветов. И еще при жизни Франко в кафе «Требол», в двух шагах от этой улочки, названной теперь именем поэта, появилось панно с его портретом.

В прошлом году в Фуэнтевакеросе была открыта мемориальная доска. Тысячи людей собрались сюда, чтобы почтить память великого сына гранадской земли. Я видел кадры хроники, запечатлевшие этот митинг: суровые лица рабочих и студентов, застывшие, словно в ожидании команды, жандармы. «Уже не диктатура, но еще и не демократия...» Уже открыто чествуется память Лорки, но еще стоят за трибуной солдаты с дубинками.

— Триста человек вступили в прошлом году в организацию ком» партии в Фуэнтевакеросе, — сказал нам Фернандес Гарсия, владелец таверны «Требол». — Триста новых бойцов партии, ставшей символом и боевым штабом антифашистского Сопротивления.

...Мы возвращаемся из Фуэнтевакероса в Гранаду поздно вечером. Солнце уже опустилось за горизонт, а ночь все медлит, собирается с силами и никак не может хлынуть в долину Дардо — «реки крови и слез». Слишком уж ослепительно продолжают сверкать все еще залитые солнечным светом снежные вершины Сьерра-Невады.

Игорь Фесуненко

 

Входим в облако

По аэродромному раздолью метался, хлестал наотмашь по лицу промозглый ветер. Тоскливо шуршал дождь по фюзеляжу Ил-14, и мне казалось, что озябший, понуро съежившийся самолет вот-вот встряхнется, как промокшая собака, и загремят в его дюралевом нутре наши приборы и датчики...

В выстуженной, лишенной пассажирского уюта, загроможденной багажом и снаряжением летающей лаборатории возились хмурые техники; в резких движениях, отрывистых словах сквозила торопливость — какие тут разговоры, когда окоченевшие пальцы не гнутся, последний провод не ложится в жгут, последний винт не попадает в гайку, а вылет через полчаса. Уже сидит в кабине экипаж, а под крылом, спасаясь от дождя, нетерпеливо топчется «наука».

«Наука» мужественно дрогла под крылом и, как умела, коротала время. Что-то весело рассказывал Сергей Скачков, и в явной досаде отворачивался от него насупившийся Виктор Афанасьев. Свела их судьба в одной упряжке — не знаю, скучно ли им врозь, но вместе тесно. Это точно. Чуть в стороне курили два наших молодых техника, два Саши, — этим ребятам вместе тесно не бывает... Засунув руки глубоко в карманы, уткнувшись носом в воротник плаща, зажав в зубах сырую сигарету, невозмутимым монументом стоял начальник экспедиции Серегин.

— Ну что ежишься? — насмешливо спросил он у меня. — Замерз? Терпи, в Молдавии погреемся, там тридцать градусов и никаких дождей.

...«И никаких дождей!»

Предсказание не сбывалось. Дождь неотвязно провожал нас от Москвы все пять часов нелегкого полета и встретил перед Кишиневом вспышками молний в надвигающейся тьме.

На земле нас ждал Зонтов, заместитель начальника экспедиции.

Серегин мрачно оглядел мокрый аэродром, поднял воротник плаща.

— Так... Здесь все ясно. Что в Сороках?

— В Сороках сухо и тепло, — ответил Зонтов, улыбаясь несколько смущенно, будто это он был виноват в том, что и в Молдавии испортилась погода. — Здесь тоже, в общем, сушь стояла, за две недели первый дождь. Это уж вы с собой приволокли.

Утром следующего дня мы заходили на посадку над Сороками — древним городком на севере Молдавии. К иллюминаторам липли облака. Мы приземлились, вылезли из самолета и по колено утонули в густой, мокрой от дождя траве...

— Как быть с погодой-то? — заволновался кинооператор Борис Крамаренко. — Что снимешь под таким дождем?

Серегин сморщился, как от зубной боли:

— Ждать.

По утрам, до завтрака, мы с Борисом пополняем свои знания по части краеведения, почитывая путеводитель по Сорокам.

Маленький городок на берегу Днестра красочен и приветлив. Окружающие его возвышенности величают, конечно, «Молдавской Швейцарией». Он не сыграл в истории заметной роли, хотя и видел колонистов-эллинов, татар Батыя и турецких янычар, казачью вольницу Хмельницкого, солдат Петра и самого Петра, ночевавшего как-то в палатке на холме у Сорокской крепости.

Надо сказать, что наша работа пока что не привлекает внимания краеведов. Но думаю, когда-нибудь в путеводителе напишут и такое: «В семидесятых годах двадцатого столетия на базе Сорокского отряда Молдавской противоградовой экспедиции проводились эксперименты по активному воздействию на грозовые и градоопасные облака...» К тому времени в метеорологии все станет на свои места, и никому не нужно будет объяснять, что целью опытов было научиться управлять погодой. Так что Сороки, может быть, еще блеснут в истории цивилизации...

— Съемочной группе срочно явиться на командный пункт! «Четырнадцатый» на связи, — прерывает наши размышления голос из хриплого динамика.

Через минуту мы на плоской крыше лабораторно-производственного корпуса, у «аквариумной» стены командного пункта. Глянуть мельком на экспонометр, сдернуть с «Зенита» кожаный футляр, тронуть рычаг взведенного затвора — еще минута. Крамаренко уже установил штатив, приник к нацеленному в небо киноаппарату. Группа к съемке готова.

Исподволь нарастает слабый гул. С юга к Сорокам приближается «четырнадцатый» — еле заметный серый крестик в блеклой бездонной синеве. Из наушников радиста, который держит связь с самолетом, звучит буднично-деловитый голос Серегина:

— Значит, так... Сейчас пройдем над вами... Сообщите, как видите нас... Удобно ли снимать, откуда лучше заходить... Если все нормально, произведем первый сброс...

Рев усиливается, самолет, разрастаясь в объеме, мчится, кажется, прямо на нас.

— Десять секунд! — кричит радист. — Пять... Три... Одна... Сброс!

Под сверкающим фюзеляжем самолета резко вспыхивает облачко реагента-аэрозоля. Оно похоже на разрыв зенитного снаряда — разрыв, стремительно растянутый вслед самолету. И это плохо, значит, не сразу развернулась упаковка... Впрочем, сейчас об этом думать некогда, нужно отснять как можно больше кадров. Потом мы спокойно разберемся в деталях опыта, проявим пленки, отпечатаем сотни фотографий, сведем полученные данные в таблицы, вычертим графики...

Все это мы уже проделывали не единожды — в лаборатории и на натуре. Сыпали реагент в закрытой комнате, сбрасывали с шаров-пилотов, с неторопливых поршневых и с реактивных самолетов. И кое-что выяснили. Установили, например, что скорость падающего аэрозоля может в ничтожный промежуток времени достичь шести-семи метров в секунду, и скорость эта не зависит ни от количества и веса реагента, ни от химической его природы, ни от физических характеристик. Определили, что параметры аэрозоля никак не связаны и с формой облачка — он летит компактной массой, «единым телом», одну лишь первую секунду после сброса, затем вытягивается по вертикали и рассыпается на тающие струи. Выяснили наконец — и это главный результат экспериментов, — что оседающее облачко создает нисходящий поток воздуха, который устремляется к земле с той же скоростью, что и реагент. Этот поток «живет» в режиме падающего реагента очень недолго, краткое мгновенье...

Узнали, короче говоря, немало. Но много меньше, чем хотелось бы. И потому снова сбрасываем реагент. Сбрасываем пока что в относительно чистом спокойном небе. Утро над Сороками — самая тихая пора, и ситуация натурного эксперимента близка к лабораторной.

— Внимание! — снова предупреждает радист с КП. — Десять секунд! Пять... Три... Одна...

Второй заход — второе облачко пылит, плывет и размывается в голубизне. Третий заход. Четвертый. Пятый. Восьмой. Двенадцатый...

— Все! — объявляет голосом радиста умчавшийся за горизонт Серегин. — На фоторегистрацию работать кончили. Переходим на локатор. Давайте Зимина на связь.

Все мы свободны, можем отправляться завтракать, хотя по времени уже обед. У рации теперь Борис Зимин, представляющий в Сороках отдел активных воздействий ЦАО — Центральной аэрологической обсерватории, и самолет подчиняется сейчас его указаниям. Впрочем, особых изменений в ходе эксперимента не произойдет: увеличится расстояние до «четырнадцатого» — так удобнее работать локаторщикам, да к реагенту подмешают микроотражатели, которые четким облачком засветятся на экране индикатора кругового обзора, и по тому, как это облачко поведет себя, можно будет судить о поведении аэрозоля.

С Зиминым мы слегка конкурируем. Не всерьез, разумеется, — цель-то одна, хоть методы и разные. И все-таки самолет у нас один, а результаты спросят с каждого. Поэтому Зимин не очень огорчается, когда однажды мы получаем от Серегина радиограмму: «К вам ушел вертолет. Съемочной группе перебазироваться в Корнешты».

Года два-три назад в Корнештах было весело и шумно. Каждое лето приезжали москвичи из ЦАО, ленинградцы из ГГО (Главной геофизической обсерватории), новосибирцы из Сибирского отделения Академии наук, наведывались гости из-за рубежа, в лабораториях толкались бойкие студенты-практиканты из Одесского гидрометеорологического. По вечерам на каменном крыльце главного корпуса звенели струны, а в вестибюле до полуночи не затихали азартные сражения в пинг-понг. Корнешты были «стольным градом» — здесь находилась центральная база Молдавской противоградовой экспедиции.

Ныне в Корнештах работает противоградовый отряд (в числе семи на территории республики). Старый поселок уступил свой титул молодому городку — новую базу выстроили под Котовском, на поляне в дубовом лесу. Зарубежные гости, ленинградцы и москвичи потянулись в Котовск, а в Корнештах повеяло сельской идиллией.

...В одной из комнат лабораторно-производственного корпуса за столом у окна, отрешившись от царящей вокруг суеты, что-то сосредоточенно писал Женя Потапов. В прошлом Женя, а ныне Евгений Иванович; в прошлом начальник Корнештского противоградового отряда, а ныне заведующий аэрозольно-химической лабораторией Молдавской экспериментальной базы ЦАО. Мы не виделись четыре года, и нам было о чем поговорить, но Женя сказал:

— Только вернулся, три месяца работал в Венгрии. К вечеру должен сдать отчет.

Черновик, испещренный поправками, лежал на столе.

«...За время командировки обсуждены с венгерскими специалистами результаты противоградовой защиты в СССР, проведено сравнение статистических данных о грозоградовых процессах в Венгрии и Молдавии. Разработаны практические рекомендации по планированию, учету и документированию противоградовых работ. Проведены проверка готовности к оперативной работе и имитационные воздействия с участием всех подразделений Венгерской службы борьбы с градом.

...В настоящее время в Венгрии полностью завершена подготовка к противоградовой защите на производственном уровне».

Четко, сухо и по существу отчитывается Потапоц, Позже, в Москве, я ознакомился с письмом, которое пришло в Главное управление гидрометслужбы СССР, подписанное президентом Метеорологической службы Венгрии.

«Разрешите выразить искреннюю благодарность за большую и самоотверженную работу, проведенную Вашими специалистами Е. Потаповым и В. Мурлиным в связи с организацией Венгерской службы борьбы с градом... Выдающаяся работа Е. Потапова и В. Мурлина отмечена почетным дипломом... С глубоким уважением проф. Р. Целнаи, член-корр. АН ВНР».

— И все-таки, Женя, почему ты перековал свой ракетный меч на колбы и пробирки?

— Пришла пора заняться явлениями, которые сопутствуют градозащите. Выяснить, отражается ли это на воде, почвах и так далее. Впрочем, это долгий разговор... — Он глянул на неоконченный отчет. — Заходи-ка лучше вечером. Чайку попьем, поговорим спокойно.

Но чайку попить не удалось.

Прилетели долгожданные Ил-18, оснащенный приборами, как хорошая наземная лаборатория, и скоростной Ил-28, предназначенный для воздействия на облака. Мы перебазировались в Кишинев.

Кишиневское утро начинается для нас с запуска двигателей. Все, что до запуска, — это не утро, а всего лишь надоевший, но неизбежный ритуал: жаркий автобус от гостиницы до аэропорта, спешный завтрак в попутном кафе, жирные бархатные гусеницы, осыпающиеся с дерева на колченогий столик около диспетчерской. По-настоящему нас «будит» голос из динамиков внутренней связи, голос ведущего авиаинженера, нашего «бортпроводника» Валерия Владимирова:

— Внимание! Всем находиться на своих местах, пристегнуть привязные ремни, приготовиться к взлету!

Мы летаем второй месяц, ходим в небо, как в учреждение. Каждый вылет — шесть-восемь часов рева двигателей, нудной вибрации, изматывающей болтанки...

В первом и во втором салонах «восемнадцатого» уже вовсю кипит работа, щелкают тумблеры, мигают лампочки, мечутся перья самописцев. Здесь все записывается: .скорость, высота, влажность, давление, координаты, перегрузки... Народу полный самолет — сотрудники из нескольких отделов ЦАО, и каждый со своим прибором, со своей исследовательской программой.

В нашем распоряжении третий салон. С левого борта фотосъемка, с правого кино. Здесь же работает бортаэролог Григорий Яников. А рядом с ним кресло Серегина, руководителя полета. Он забегает иногда передохнуть, перекурить, хлебнуть чайку из термоса.

Аппаратура наша в полной боевой готовности. Все под рукой — сменная оптика, кассеты, экспонометр. Захрипел, откашлялся, вздохнул динамик. Серегин, находящийся сейчас в кабине у пилотов, начинает:

— Ну, значит, так... Находимся в рабочей зоне. Азимут сто девяносто, удаление шестьдесят, высота семь тысяч. Впереди, ниже нас, облако с двумя вершинами, поработаем около него. Разворачиваемся на курс...

Трудно понять, какое облако выбрано, я лично вижу их почти десяток. Живые, развивающиеся, растущие, похожие на кочаны цветной капусты, и мертвые, умирающие, разрушающиеся, с кристаллизованной вершиной вроде раздерганной по ветру ваты.

— Да вот оно... вот, — показывает Яников. — Вроде верблюда, видишь?

— Облако, выбранное для воздействия, с левого борта, — продолжает Серегин. — Правая вершина у него уже кристаллизуется, слева идет развитие. После разворота пойдем над развивающейся частью... Проведем локационные наблюдения... Бортаэрологов прошу рисовать облако в плане, обе части. Мы над краем облака, внимание на бортовом локаторе... Над вершиной!

Самолет ощутимо подбрасывает.

— Облако прямо по курсу, — говорит Серегин. — Локационную картиночку, пожалуйста. И перегрузочки!

Странные ласковые нотки слышатся в голосе Серегина, руководителя полета. А между прочим, это «облачко» — чудовище в восемь километров, может запросто «проглотить» самолет.

— Та-ак... Уже образовалось целое поле облаков, они слились тыловыми частями и выбросили общую наковальню. Попробуем-ка завести сюда «двадцать восьмой» и обработать всю гряду. «Двадцать восьмой» уже взлетел, готовьтесь к встрече. Гряда сейчас просматривается слева, прошу снимать и рисовать.

В иллюминаторе полнеба закрывает мохнатый выброс наковальни. Яников быстро зарисовывает облако и тут же скрупулезно фиксирует мою работу: «Фотокамера «Зенит», пленка № 1, кадры с 8-го по 12-й, 14 часов 29 минут» — это понадобится потом, при расшифровке.

— Внимание! «Двадцать восьмой» впереди нас... Сброс! Проходим над грядой... Нет, к сожалению, уверенности, что это место сброса... Еще разок пройдемся...

Ситуация в иллюминаторе меняется ежесекундно, одно и то же кучевое облако с двух разных точек не узнать.

Снова слышится голос Серегина:

— Километрах в десяти по курсу — мощное, бурно развивающееся облако. У него несколько вершин, будем работать на центральную. «Двадцать восьмой» заходит для воздействия... Сброс! Еще сброс! Продолжаем наблюдение... Обратите внимание: лохматящаяся наклонная часть облака — место сброса, виден четкий просвет... Входим в наше облако... Все спокойно, развитие прекратилось... Вышли из облака, идем к соседнему, оно развивалось одновременно с нашим. Развитие в контрольном облаке бурно продолжается, обозначаются новые вершины... Еще раз развернемся на сто восемьдесят, глянем на дело наших рук... Ну вот, смотрите, наше облако рассеивается. Вершина выровнялась, стала плоской, приобрела волокнистую структуру. Нижняя часть вся развалилась, ясно просматривается земля. И все соседние вершинки прекратили рост, тоже лохматятся. Прошу отснять еще раз. Кончили съемку... Идем домой.

...В один из августовских дней мы засиделись в диспетчерской до знойного полудня. Вылет откладывали по неизвестным причинам. Спросить, в чем дело, было не у кого. Серегин с первым пилотом «восемнадцатого» пропадал у авиационного начальства. Потом примчался, крикнул на бегу:

— Всем в самолет!

Как-то тревожно было на аэродроме. Небо на западе заволокло чернотой, грозно вздымавшейся к зениту. Влажно и тяжко навалилась духота... Гулко заполнил пространство голос:

— Внимание! Всем службам. В районе аэропорта мощная грозовая деятельность. Усиление ветра до четырнадцати-шестнадцати метров в секунду. Аэропорт для выпуска и приема самолетов закрыт. Повторяю. Всем службам! Штормовое предупреждение!

— Кажется, отлетались на сегодня, — сказал Серегин, устраиваясь в самолетном кресле. — Отдыхайте...

— Юрий Алексеевич, а как родилась идея воздействия на облака? — спросил кто-то, воспользовавшись неожиданной передышкой.

— В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году во Внукове, — начал Серегин, — мы попытались красить облака...

В салоне кто-то засмеялся, кто-то недоуменно хмыкнул. Заулыбался и Серегин.

— Уточняю. Красить не в полном смысле слова, а как-то метить выбранное облако, чтобы не потерять его среди других...

Они вели тогда эксперимент по вызыванию осадков из облаков кучево-дождевой формации. Руководил работами Иван Иванович Гайворонский, а «на воздействие» летал Серегин с группой инженеров. Им предстояло найти надежный способ наблюдения за предназначенным для обработки облаком. Задача, прямо скажем, не из легких. Облако — сложная система, оно живет никем не понятой, таинственной и многогранной жизнью: где-то растет, где-то разваливается, непредсказуемо меняет форму, делится пополам или сливается с другими облаками, плывет в клубящемся гигантском хороводе, неразличимое среди себе подобных... Так иногда и хочется мазнуть по нему краской, брызнуть чернилами, пометить, как деревенские хозяйки метят кур, чтобы не спутать их с соседскими.

В какой-то день им показалось, что это в принципе возможно. Облако, рассуждал Серегин, в процессе роста должно уплотнять тонкий слой воздуха, подпираемый развивающейся вершиной. И если в этот уплотненный слой ввести какой-нибудь краситель в виде пыли, то он зависнет над вершиной или начнет стекать по ее склонам. Во всяком случае, на белом фоне появится, пусть ненадолго, яркое, видное издалека пятно и самолет, идущий на «воздействие», уже не спутает нужное облако с соседним.

Первую порцию обычной синьки Серегин высыпал собственноручно над облюбованной для опыта вершиной. Потом они ходили вокруг облака и все искали на нем цветовое пятно. Но на слепящем белоснежном фоне даже намека не было на синеву. Облако между тем стало разваливаться, и очень скоро от него остались тихо дрейфующие по ветру полупрозрачные лохмотья.

Когда Серегин доложил о необычных результатах Гайворонскому, тот с присущим ему скептицизмом сказал:

— Чепуха!

Однако вскоре сам пришел к Серегину, хмурясь и кисло улыбаясь, словно оправдываясь в том, что почему-то продолжает думать о «чепухе».

— Слушайте, Юра... Это, по-моему, курьез какой-то. Может быть, просто совпадение. Надо, наверное, проверить, как вы думаете?

Серегин повторил все заново и получил тот же результат. Это уже не походило на курьез или случайное совпадение...

Теперь все это позади — сотни полетов, сотни опытов, годы радостей и огорчений. Что они только не испытывали: синьку, цемент, печную сажу, толченый мел, речной песок и просто глиняную пыль с дороги — нужен был очень мелкий порошок.

— Сейчас мы можем подвести итоги, сделать кое-какие выводы, — сказал, заканчивая разговор, Серегин. — Главное, пожалуй, то, что введение в вершину развивающегося кучево-дождевого облака порошкообразного реагента приводит к рассеиванию облака. Этот эффект мы наблюдали минимум в девяноста случаях из ста.

— А что происходит в облаке после сброса реагента? — послышалось из угла салона.

Серегин пристально вгляделся в сгустившийся в салоне полумрак:

— Я отвечу, если вы мне скажете, что такое облако. Впрочем, гипотеза-объяснение, конечно, существует. Но пока только гипотеза. Проверкой ее мы сейчас и занимаемся. Возможностей у нас гораздо больше, чем было двадцать лет назад, когда только начинались исследования. Разработаны новые методы радиолокации, новые комплексы приборов... Параллельно будем решать, — продолжал Серегин, — более близкие и более практические задачи. Ликвидация гроз в целях обеспечения безопасности полетов авиации и защита лесов от пожаров. Подавление катастрофических ливней и предотвращение связанных с ними наводнений и селей. И еще многое и многое другое, о чем сейчас пишут лишь фантасты...

Перспективы, как принято говорить, открывались захватывающие. А мы тем временем сидели в темной, затихшей летающей лаборатории и ничего не могли сделать, чтобы приблизить их хоть на десяток опытов. Гроза прижала нас к земле, и, видно, накрепко. Над мокрым полем опустевшего аэродрома грохотал гром. В иллюминаторах отсвечивали вспышки молний. По фюзеляжу самолета лупил, как из брандспойта, дождь.

— Скажите, Юрий Алексеевич, могли бы мы сейчас взлететь и разогнать грозу?

— Всякому овощу... — нахмурился Серегин. — Кто же нас выпустит сейчас? Вот дождь пройдет...

Но дождь прошел нескоро. В этот день мы так и не взлетели.

Л. Филимонов

 

Моя Хевсуретия

Несколько лет хожу я по Хевсуретии. Сначала интересовался старинным хевсурским оружием и национальной одеждой, потом изучал народную медицину, теперь меня занимает хевсурская архитектура. И каждое новое путешествие по краю приоткрывало его жизнь с какой-то иной стороны...

Хевсуретия — одна из горных частей Грузии, она лежит слева от Военно-Грузинской дороги, если ехать по ней из Орджоникидзе в Тбилиси. И лежит она по обе стороны Главного Кавказского хребта, как седло на лошади: на юг — Хевсуретия Пиракетская; на север, за Шатильским «перевалом, — Пирикитская. Ныне это административный район с тремя сельсоветами: Барисахо, Гудани и Шатили. И живет сейчас в Хевсуретии около 360 семей. В Москве нетрудно найти дом на 360 квартир, а тут целая страна с большой территорией, страна самобытная, со своей историей и культурой. Стойкость, живучесть старинных обычаев хевсуров во многом объясняется географической изоляцией этого уголка Грузии. Виктор Шкловский писал в 1930 году: «Как лежит доисторический лед на дне Ладожского озера, так живут на горах Кавказа... хевсуры». Но это было почти пятьдесят лет назад, теперь тут многое изменилось, меняется на глазах и сейчас...

Архоти, которого скоро не будет

Что такое Барисахо, Гудани или Шатили? В ведении каждого сельсовета — несколько ущелий с разбросанными по горам маленькими селениями, сторожевыми башнями и древними крепостями. Архоти административно включено в Гудани. Долина Архоти отгорожена со всех сторон горами, в ее огромную чашу сходятся, если не ошибаюсь, пять ущелий, пять рек. Попасть в Архоти можно только через перевалы: со стороны Казбеги — через перевал Архоти, со стороны Шатили — через перевал Ухрали и со стороны Барисахо — через перевал Рошка. Перевалы высотой в три тысячи метров и выше. В самый разгар лета здесь лежит снег.

Реки, которые сходятся в долину Архоти, сливаются в полноводную Осу, и она течет в Чечено-Ингушетию. Но никто из хевсуров никогда в прошлом не спускался туда, ибо там лежал край неизвестный и в старые времена опасный. Тут кончался христианский мир и начинался мусульманский. Но и сейчас здесь всякая связь отсутствует, естественно, уже по другой, более простой причине: ущелье непроходимо. Пройти тут можно только в суровую зиму, когда частично замерзает и закрывается снегом лавин река. Но лавины делают опасным зимний путь.

Земля Архоти красива необыкновенно. Сочная зелень субальпийских лугов, леса, бурные реки, снежные вершины, нагромождения скал... Все лето цветут поля рододендронов. Сначала их желтые и белые бутоны появляются внизу, а затем цветение идет вверх. Последние рододендроны распускаются в конце лета возле снежных пятен у перевалов. Вся эта красота почти не тронута человеком. Простор, тишина, покой...

Когда-то Архоти было довольно плотно заселено, у каждого хевсурского селения была своя крепость, своя башня, свои земли. Перед войной здесь проживало восемьдесят семей. Ныне в Архоти всего три селения. В селении Ахиели живет семь семей, в селении Амга — три, в селении Чимга — одна. Урбанизация делает свое дело, и, похоже, особенно велики ее успехи на высокогорье. Люди не хотят больше жить без электричества, без телевидения, клуба, магазина... А какой же магазин, если продукты нужно завозить вьюком, да и то только летом? На зиму пути через перевалы закрываются, и Архоти на полгода оказывается отрезанным от мира.

Одно из главных богатств Архоти — пастбища. Этот кусочек Кавказских гор может прокормить на своих склонах десятки, сотни тысяч овец и коров. Овцеводство здесь отгонное: зимуют овцы в низинных местах, летом их перегоняют на высокогорье. Но стада надо кому-то пасти. И вот происходит любопытнейшее явление. Всегда люди ехали на заработок из села в город, теперь же наоборот — горожане едут летом в Хевсуретию работать пастухами. Почти все пастухи-хевсуры, которых я встречал, были или тбилисскими студентами (почему-то в основном университетскими филологами), или приехавшими подзаработать в отпуск специалистами самых разных профессий.

Архоти теперь не удивишь высшим образованием. Единственный сохранившийся в селении Ахиели старинный дом-крепость принадлежит семье Очиаури. Из одного только поколения этой семьи вышли: Ираклий Очиаури — известный художник, один из основателей советской чеканки; Георгий Очиаури — знаменитый скульптор; Дедика Очиаури — ботаник, кандидат наук, и Тина Очиаури — доктор исторических наук, этнограф. Всего одна семья из Архоти.

В селении Ахиели стоит хорошо сохранившаяся боевая башня. Она имеет несколько этажей, метра в три высотою каждый. В полах-потолках, в углу, — отверстия, и к ним ведут выступающие из внутренней стены башни камни. Под башней — большое подземелье. Сюда из селения вел подземный ход, начинавшийся как раз в доме Очиаури. В случае наступления врагов по этому ходу проводили под землей в башню все население Ахиели и даже скот. Там бил родник и хранилась еда, заготовленная на случай длительной осады. Все это хорошо сохранилось, обвалился только подземный ход. Получив разрешение (хевсуры ревниво берегут предметы своей старины), я залез внутрь башни и обнаружил там в сундуках позеленевшие медные и, как мне показалось, серебряные кубки, чаши и кувшины. Я держал в руках эти свидетельства прошлой устойчивой жизни, а мысль возвращалась к пустеющим ныне домам хевсуров...

Двадцать—двадцать пять лет назад считалось, что хевсурам лучше жить не в горах, а в предгорьях, и не пасти скот, а разводить виноград. Теперь же в этом районе Грузии делается все, чтобы привлечь население в горы. Сейчас здесь усиленно развивается отгонное овцеводство (в старые времена каждая семья держала коров и овец, заготавливая для них на зиму сено и другие корма). Проложена автомобильная дорога через Шатильский перевал, давно уже работают больница и школа-интернат, в которую собираются на зиму ребята из отдаленных селений, построены новые дома. Земля богата и обильна, нельзя дать ей пустовать. Но как много предстоит еще сделать, чтобы человек смог жить в горах сегодня, не чувствуя себя отрезанным от мира, лишенным благ цивилизации...

В селении Гудани я встретился с архитектором Ираклием Георгиевичем Маргишвили. Мы сидим на бревне перед строящимся домом и ведем неспешный разговор. Ираклий Георгиевич в ковбойке с закатанными рукавами, в старых джинсах. Загорелый, подтянутый, он выглядит гораздо моложе своих пятидесяти лет. Особенно молодят Маргишвили его живые и умные глаза. Человек он увлеченный, работящий и к тому же бессребреник. Архитектору, казалось бы, не положено сваривать металлические конструкции и орудовать лопатой, а Ираклий Георгиевич выполняет здесь любую работу, даже ездит на машине за хлебом. С рабочей силой трудно, а стройка-то необыкновенная. Я бывал тут и раньше, писал об этом строительстве (1 «Вокруг света», 1975, № 1.), когда начинали возводить первый дом.

— Здесь, в Хевсуретии, нет ни гравия, ни песка. Даже их приходится привозить, — рассказывает Ираклий Георгиевич. — Сланцы, кругом одни сланцы, а при современном строительстве ими уже не обойдешься.

— Как родился этот проект? — спрашиваю я.

Маргишвили задумался, помолчал, потом сказал:

— Только хорошим жильем мы можем привлечь хевсуров в родные места и сделать так, чтобы молодежь отсюда не уезжала. Нужны дома, в которых были бы все удобства — электричество, водопровод, газ, ванная, центральное отопление, а с другой стороны, они должны быть по своему устройству традиционными. Мы сохраняем деление на три этажа. В нижнем по-прежнему будет хлев; в среднем этаже, где когда-то горел очаг, разместятся жилые комнаты и гостевая. Ну а наверху будет храниться различная утварь и зерно. Каждый дом получит большой хозяйственный двор. Вот посмотрите. — Маргишвили протягивает мне альбом с описанием нового селения и множеством схем, чертежей и фотографий.

Внешний облик отдельных зданий, так же как и всего селения, сохраняет характерный для Хевсуретии рисунок. Дома выглядят как несколько стилизованные башни. Хевсуры в прежние времена беспрерывно вели войну со своими соседями, и естественно, что еще со средних веков горцы строили свои жилища в виде крепостей. Эти дома башенного типа назывались «квиткири». Они выкладывались только из камня; вместо окон делались узкие бойницы, в верхней части квиткири наружу выходили каменные балкончики — чардахи с отверстиями для наблюдения и стрельбы...

На фотографии проекта я вижу комплекс жилых домов с хорошим подъездом к каждому из них, магазин, сельсовет и даже маленькую гостиницу. В сторонке еще с десяток домов. Это резерв. Пока их строить не будут, они могут понадобиться тогда, когда селение начнет расти.

— Здесь, — показывает архитектор на самое крупное здание -проекта, — мы разместим комбинат бытового обслуживания. Вот для чего, — отвечает он на мой вопросительный взгляд, — зимой у хевсуров много свободного времени. Женщины зимними вечерами сидят и вышивают национальную одежду...

— Неужели вы хотите сказать, — перебиваю я его, — что на этом комбинате будут изготавливаться настоящие чохи (мужская одежда) и садиацо (женская одежда)?!

— Вот именно. Все будут делать. Талавари.

(Талавари — это весь комплекс хевсурскои национальной одежды от обуви до шапки.)

— Послушайте, это же замечательно! — обрадовался я.

— Я тоже так думаю, — сказал Маргишвили.

— А как эти дома будут передаваться хевсурам, Ираклий Георгиевич? — спросил я. — За какую стоимость?

— Многодетным семьям (а здесь все семьи такие, по шесть-восемь детей) эти дома будут отданы бесплатно, безвозмездно. Получайте, живите, работайте, — улыбнулся Маргишвили.

И я понял, почему этот человек бросил на долгое время Тбилиси, семью и сам, собственными руками строит новое хевсурское селение. Это дело его жизни, то доброе дело, которое должен сделать каждый из нас...

Я закрываю глаза и вижу новое Архоти. Прежде всего это железнодорожная станция.

В этом месте поезд, идущий из Тбилиси в Орджоникидзе, выходит из длинного туннеля на свет божий. Станция Архоти. Старое селение Ахиели стало музеем. В его башне, в его квиткири расположены экспозиции по истории Грузии, Хевсуретии, Архоти. В сторонке новое селение. Неподалеку высокогорный отель для спортсменов и туристов, канатно-кресельная дорога для горнолыжников, санная трасса, большой каток.

Открываю глаза и вижу сегодняшнее Архоти. Честно говоря, оно мне милее. Но жизнь идет вперед, и тут уж ничего не поделаешь. Ушло средневековое Архоти, кончает свое существование Архоти с нетронутой природой. К красоте природы, к ее чистоте и величию мы приходим теперь иным путем, путем сохранения, сбережения, понимания. Так же, как к истории и памятникам культуры.

Последний дастакари

В отдаленных горных селениях я много раз слышал рассказы о хевсурских лекарях — дастакари. Разговаривал с людьми, которых лечили дастакари, и даже приобрел среди них хороших друзей. Хевсурские дастакари пользовались в народе величайшим уважением. Они были хирургами, лечили пулевые и сабельные ранения, переломы и различные травмы. Терапевтов, если так можно сказать, среди них не встречалось. Большинство же хирургических операций дастакари проводили на черепе.

Дело в том, что у хевсуров до недавнего времени существовали дуэльные поединки на саблях — кечнаоба. Было несколько вариантов таких поединков. Если случался тавметавеоба, бой кровников, то тут удары прямыми хевсурскими саблями — палашами наносились с полной силой. Противоположностью этой жестокой дуэли была парикаоба, поединок дружеский и бескровный, что-то вроде игры или танца. Если сражение возникало из-за взаимных оскорблений, мелких ссор на свадьбах, поминках или даже в пути, то такая дуэль называлась чрачрилоба, или просто чроба. Они случались наиболее часто. В этих поединках для того, чтобы не убить противника и не навлечь на свою семью кровную месть, требовались выдержка и осторожность. Удар клинком полагалось наносить только по голове, от верхней части лба и до макушки.

Дастакари с удивительной смелостью брались за сложные черепные операции. Сейчас нас просто поражает их решительность и уверенность в благополучном исходе. Причем решение ведь принималось в одиночку, без всякого консилиума. Врач Георгий Тедорадзе в 1941 году описывал работу девяностолетнего дастакари Мчелико Ликокели, который сделал за свою жизнь 440 хирургических операций, и 98 процентов из них прошли удачно. Старик один, без помощников, делал трепанацию черепа за четыре часа.

Интересно, что никакого обезболивания хевсуры во время операции не применяли. Только в крайнем случае разрешалось больному выпить водки. Хевсуры — мужественные люди, выдать свою боль считается у них большим позором. Дастакари изготовляли лекарства из известных только им трав. Иногда в ход шли листья деревьев, минералы, яйца, мед, масло и даже живые черви, которых помещали в рану для ее очищения. Наиболее распространенной была мазь из яичного белка, масла и меда, но чаще всего раны очищали и дезинфицировали просто соленой водой. В каждом ущелье был свой дастакари, своя знаменитость: нести раненого через перевал в соседнее ущелье трудно, а зимой просто невозможно.

Мне очень хотелось повидать настоящего дастакари, поговорить с ним, посмотреть его инструменты, а если повезет, и операцию. К тому времени, когда я попал в Хевсуретию, Мчелико Ликокели умер, дастакари из селения Шатили переехал жить в другое место, с лекарем из Гудани — Гадуа я встречался, но не знал, что он дастакари. Тогда меня интересовало старинное хевсурское оружие, о чем мы с ним и поговорили. Сейчас же Гадуа тоже не было в Хевсуретии. Оставался только один дастакари — Бедзина Арабули, но он был стар и, по слухам, болен. К тому же Бедзина жил в селении Джута, стало быть, к нему нужно было добираться через перевал высотою в три тысячи метров. Но поскольку он был единственным и последним дастакари, я решил идти в Джуту.

Селение это находится в Казбегском районе и лежит высоко в горах под остроконечными вершинами горного массива Чаухи. Мне очень повезло: неожиданно я застал в селении Джута сына Бедзины, учителя русского языка Кобу Арабули, своего старого и доброго знакомого. Без его помощи мне вряд ли удалось бы увидеть и узнать все то, о чем я хочу рассказать. Коба, молчаливый, скромный человек, лет тридцати с небольшим, живет и работает в школе-интернате Барисахо, а в Джуту пришел помочь немного по хозяйству. В семье он самый младший.

Его отец Бедзина Арабули с черным лицом, ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами сидел, укутанный в одеяло, на кровати и курил, едва поддерживая ослабевшей рукой мундштук с сигаретой. Под его стеганые сапоги была заботливо подставлена скамеечка. Вид у старого лекаря был скорбный и отрешенный» Коба рассказал мне, что отец его заболел недавно, после того, как брат Кобы и сын Бедзины — Михаил погиб в снежной лавине. Мы присели возле горячей железной печурки и, как полагается, начали разговор издалека: погода, здоровье, состояние снега на перевале...

— Уважаемый Бедзина, — приступил я наконец к делу (Коба переводил мои слова), — мне известно, что вы знаменитый дастакари, что вы спасли и вылечили многих людей. Я прошу вас рассказать о своем искусстве.

Старик что-то медленно проговорил.

— Он сказал: «Пусть спрашивает», — перевел Коба.

— Сохранились ли у вас инструменты, которыми вы делали операции, и нельзя ли их посмотреть?

Слабый жест рукой, несколько негромких слов — и Коба достает из шкафа старую деревянную коробку. Он раскладывает содержимое ящичка на стуле, старый лекарь что-то говорит. Ножичек из пожелтевшей, ставшей даже коричневой кости. «Для очистки ран», —переводит Коба. Слегка согнутая костяная лопаточка. «Чтобы кожу поднимать на голове. Сделана из ребра быка». Деревянная палочка для зондирования пулевых ран. Металлический скребок. «Кость соскребать». Сфотографировать инструмент не удалось, было слишком темно. Пришлось зарисовать его.

— Очень прошу вас, расскажите, пожалуйста, уважаемый Бедзина, как вы делали операции. Все с самого начала и до конца, — говорю я.

Старик молчит, думает, потом начинает медленно говорить. Коба переводит:

— Если рана видна, ее надо почистить, подготовить к операции. Если раны нет, но у человека болит голова, нужно найти больное место. Для этого на голову клали тесто. На больном месте оно высыхает скорее. Здесь и надо было разрезать кожу крестом, лопаточкой отделить ее, отогнув от черепа, и чистить кость железным скребком. Иногда приходилось соскребать до самого мозга.

— И сколько времени занимала эта операция? — спрашиваю я.

— Иногда несколько часов, а иногда несколько дней, — отвечает Коба. — Затем дезинфекция соленой водой. Кость на больном месте всегда мягкая, скрести ее надо осторожно, чтобы не удалить много здоровой кости. Потом на очищенное место клали лекарство и рану зашивали. Головная боль обязательно проходила.

— Какие же применяли лекарства?

— Травы были специальные, отец их собирал, варил. Мед и масло тоже. В последнее время отец брал лекарства и из аптеки, стрептоцид покупал.

Коба рассказывает, что когда он был мальчиком, то не раз видел эти операции. Его погибший брат Михаил учился у отца, помогал ему. Бедзина принимал раненых здесь, в этой самой комнате, и что бы у них ни было: сабельный удар, переломы или черепная рана — все уходили отсюда на своих ногах. Смертельных случаев у Бедзины не бывало. Если он видел, что человека вылечить нельзя, то не брался за дело...

Печальные глаза старика, освещаемые пламенем из открытой дверцы печки, обратились на меня. Он слегка поднял руку, в которой был зажат мундштук с потухшей сигаретой, и что-то произнес.

— Отец говорит, — перевел Коба, — что он лечил больше двухсот человек с больной головой и что теперь уже больше никого не вылечит...

Наверное, в моем рассказе кое-что может показаться маловероятным, неправдоподобным. Ведь трепанация черепа непростая операция... У меня поначалу «легенды» о дастакари тоже вызывали некоторые сомнения, и пришлось обратиться к специальной литературе. Я узнал, что подобные операции делаются до сих пор и точно такими же методами во многих азиатских, африканских и южноамериканских странах. В книге Генриха Шурца «Первобытная культура» я нашел фотографию трижды трепанированного (!!!) черепа древнего перуанца. И уже совсем невероятные на первый взгляд вещи прочел в немецком журнале «Раскопки и находки». Оказывается, трепанацию черепа делали друг другу доисторические люди! Причем это было вполне обычным явлением. Попала в голову стрела с каменным наконечником, пробила череп, сейчас же другой человек приступал к операции: убирал осколки кости, очищал рану, не повреждая при этом оболочку мозга. Отверстие заживлялось и зарастало — у молодых быстрее, у старых дольше. Но без всяких осложнений.

А вот что пишет врач Д. Г. Рохлин в книге «Болезни древних людей»: «Не подлежит сомнению, что некоторые колдуны, волхвы, шаманы и жрецы пользовались не только магическими движениями, плясками, ударами бубна, заклинаниями, упрашиваниями и запугиваниями для изгнания злых духов или демонов, якобы внедрившихся в человека и тем самым вызвавших его заболевание. С большой осторожностью, долго и старательно делалось отверстие в черепе не только для того, чтобы выпроводить через эту дырку злого духа. Они знали, как трудно и опасно делать такое отверстие, особенно при помощи каменного инструмента. После операции они прилагали много старания и умения, чтобы оградить раневую поверхность от осложнений, пользуясь разными известными им снадобьями, травами, другими растительными веществами и иными средствами, причем нередко достаточно эффективно.

Наша сотрудница Н. П. Маклецова изучила 11 прижизненно выполненных трепанаций с полным или частичным заживлением».

Эти черепа принадлежали людям эпохи мезолита и неолита!

Как-то я рассказал обо всем этом главному врачу больницы имени С. П. Боткина — Александру Михайловичу Ботвинову.

— Ну что же... — сказал он, — определенная логика тут есть. Головные раны заживают хорошо. Инфекция здесь тоже не самое страшное, с ней можно бороться и в таких условиях. Непонятно другое.

— Что именно?

— Я могу понять необходимость таких операций при травме черепа, осколки кости могут давить на мозг, и удаление их, безусловно, принесет облегчение. Но трепанация черепа при общих головных болях мне непонятна. Ведь головная боль — это часто лишь симптом другой болезни... Словом, я предпочел бы воздержаться от каких-либо утверждений в пользу дастакари. Поговорите с нейрохирургами, специалистами по черепной хирургии..

Можно было бы, конечно, побеседовать и с нейрохирургами, но тогда это был бы совсем иной очерк. Я же хотел только рассказать о хевсурском дастакари, которого мне посчастливилось увидеть.

Таинственная Муцо

Есть в Хевсуретии старинная крепость Муцо. Стоит она вдалеке от дорог и туристских маршрутов, глубоко в горах, на высокой скале. Я слышал о ней от хевсуров, несколько раз встречал ее название в старых книгах, где она иногда именовалась не Муцо, а Муцу, но это были лишь одни упоминания, без каких-либо достоверных сведений о ней. И легенды. Древние легенды, обычно связанные с временем царицы Тамары и с еще более ранними временами. Мне хотелось увидеть Муцо...

И вот я бегу со своими студентами-альпинистами вверх по ущелью Ардоти вдоль бешено скачущей навстречу нам реки. Внизу, в селении Шатили, ждет машина, которая должна увезти нас сегодня через перевал в базовый лагерь.

Проскакав по камням километров пять, останавливаюсь и поджидаю студентов.

— Ребята, — говорю я, — вернуться к машине мы не успеем. Кто хочет уехать, а не тащиться через перевал пешком, должен идти обратно. Иначе придется ночевать без палатки и спальных мешков. Еды у нас тоже нет. Я пойду, мне надо.

Кому я это говорю? Людям, для которых приключение превыше всего. И кто это им говорит?! Человек, до сих пор учивший их правильно рассчитывать время и свои возможности, никогда не рисковать и не принимать в горах непродуманных решений. Теперь он, как мальчишка, несется сломя голову в неизвестность, к какой-то таинственной крепости, заранее обрекая себя и их на холодную и голодную ночевку где-нибудь под скалой...

— Мы идем, Сан Саныч, — отвечает за всех белобрысый жилистый Гена Попов.

Разве можно было ожидать от них другого? Но надо сохранить хоть какое-то благоразумие.

— Не все, — говорю я, — не все... Значит, так...

Приходится оставить расстроенных, огорченных донельзя девушек и двух парней со стертыми во время восхождения ногами. Назначаю старшего, забираем у возвращающихся почти всю одежду. День солнечный, и кое-кто идет теперь вниз в пляжном костюме. А мы, повязав на пояс чужие свитера и рубахи, уже спокойным шагом продолжаем путь вверх по ущелью.

Ардотское ущелье становится все уже и уже. На дне его, вдоль реки, не растут больше деревья и кустарники, склоны делаются все более отвесными. Тропа пролегает по дну ущелья, другого пути нет. А когда она переходит на вырубленную в скалах полочку, впереди возникает первая боевая башня. Для врага, для конного войска путь закрыт: внизу — река, по бокам — каменные стены, впереди — бойницы сторожевой башни. Это место само по себе неприступная крепость, созданная природой. А когда мы проходим башню и поднимаемся выше, нам открывается целый город на вершине скалы. К мертвому городу-крепости можно подобраться лишь по извилистой, выбитой в камне тропе.

Для того чтобы посмотреть на Муцо, мы поднялись сначала на противоположный склон. Открылось зрелище, ради которого стоило провести ночь без сна и отказаться на сутки от еды. Ребята притихли, молча смотрели на мрачный средневековый замок. Стены, выросшие из скал; боевые башни; дома-башни с бойницами вместо окон; сложенные из сланцевых плит крыши; древние могильники... Муцо построена так, что представляет собой, с одной стороны, единый комплекс — крепость, служившую защитой всем ее жителям, но в то же время внутри ее, как отдельные ячейки, расположены жилые дома. И каждый из этих домов также выглядит крепостью. Маленькие укрепления в большом замке, обнесенном стеной с крепостными башнями. И стоит этот замок-крепость на высокой, неприступной скале. Трудно сказать, учитывали ли строители Муцо то эмоциональное воздействие, которое невольно испытывает человек при виде крепости. Впечатление мрачности и неприступности сочетается здесь с удивительной красотой пейзажа. Серые стены и башни гармонично сливаются с такого же цвета скалами, а далее — кулисы гор, острые изломы горных хребтов со снежными вершинами...

На Кавказе строилось множество подобных военных укреплений и селений-крепостей. Время и бесконечные войны прошлых времен постепенно разрушали их. Сохранились они только глубоко в горах, в отдаленных и труднодоступных местах.

Бродя по крепости, мы обнаружили довольно много могильников, расположенных как в самом замке, так и у его подножия. Эти могильники имеют вид небольших каменных домиков с одним окном, без дверей. Если заглянуть в такое окно, увидишь человеческие скелеты, сложенные на полу и на выступающих вдоль стен каменных лежанках. Много легенд ходит об этих могильниках. Обычно рассказывают про эпидемии чумы или черной оспы, о традиции, по которой заболевший во время эпидемии должен был сам приходить сюда, ложиться на лежанку и дожидаться смерти. Трудно сказать, так ли это было. Подобные могильники видел я и в Осетии, и в Чечено-Ингушетии. Скорее всего таков был способ захоронения, хотя совсем рядом с крепостью — старое кладбище с поставленными вертикально на каждой могиле большими сланцевыми плитами. Все в этой крепости таинственно и неизведанно...

На следующий день в Шатили я встретился с этнографом Вахтангом Чиковани и архитектором Анзором Калдани, изучавшими древнюю архитектуру Хевсуретии. Они большие знатоки и энтузиасты своего дела, все летние месяцы проводят высоко в горах, изучая развалины хевсурских крепостей. Я спросил у них, где можно хоть что-нибудь узнать о Муцо, прочесть об этой крепости. Ученые назвали мне несколько старинных книг, с которыми я был знаком.

— А нет ли чего-нибудь нового, последнего?

— Пока нет, — ответил Вахтанг Михайлович Чиковани. — Камни неохотно раскрывают тайны истории...

Можно предположить, что замок возведен в «золотой век» Грузии при царе Георгии III и царице Тамаре (XII—XIII века). Однако некоторые ученые датируют сохранившиеся в горных районах Грузии селения-крепости XVI—XVIII столетиями. Одна из наиболее старых легенд рассказывает, что основателем крепости Муцо был знаменитый герой Торквай, непобедимый хевсурский воин. О нем сложено немало легенд, каждому хевсуру он известен своей волшебной кольчугой, которую не могли пробить ни кинжал, ни пуля. Как только пуля подлетала к кольчуге Торквая, кольца ее мгновенно собирались — и пуля, отскакивая от воина, падала к его ногам. Торквай решил построить крепость, чтобы навсегда закрыть Ардоти от врагов. Для этого он собрал людей возле селения Анатори, что стояло при впадении реки Ардоти в реку Аргун. Хевсуров пришло так много, что они стали в ряд от Анатори до Муцо. Торквай взял большой камень и передал его стоящему рядом хевсуру, тот передал другому. Так, передавая камни из рук в руки, они построили крепость за один день...

Легенда легендой, а крепость Муцо действительно четко определяла северную границу Грузии.

Какова же дальнейшая судьба крепости? Об этом известно очень мало. Мы знаем, что люди продолжали жить тут до самого недавнего времени, в нашем веке и даже при Советской власти. Однако как военное укрепление замок давно утратил свое назначение, поскольку не от кого было обороняться, не с кем было воевать. И люди постепенно покинули Муцо, поселились в новых, более удобных домах.

Время шло, одно поколение людей сменяло другое, а крепость Муцо как стояла на скале, так и стоит. Она сделалась частью этих пустынных гор, этих суровых скал и даже этого темно-синего неба. Придя сюда, стоишь лицом к лицу с веками, в сравнении с которыми твоя собственная жизнь — маленький камешек в этих горах, травинка на их склонах, капля в мгновенном брызге реки, стремительно бегущей вперед.

Александр Кузнецов

 

Необъявленная война природе

Многие американцы, живущие в штате Северная Каролина, до сих пор с содроганием вспоминают 24 января 1961 года. Этот день мог войти в историю США и всего человечества как одно из самых величайших бедствий XX века. А было так. Поднятый по тревоге с авиабазы Сеймур-Джонсон стратегический бомбардировщик В-52, на борту которого находились две ядерные бомбы мощностью по 24 мегатонны, разбился в 15 милях севернее города Голдсборо. Прибывшие в район аварии эксперты министерства обороны были поражены. Из шести предохранительных механизмов, которые последовательно вводятся в действие, чтобы вызвать цепную реакцию в смертоносном заряде, пять (!) сработало при взрыве самолета. Лишь чудо спасло жителей штата от ужаса Хиросимы.

...На много лет нарушена нормальная жизнь населения в районе итальянского городка Севезо к северу от Милана. 10 июня 1976 года на химическом предприятии, принадлежащем многонациональной корпорации, произошел взрыв. В атмосферу вырвалось около двух килограммов химического вещества — дефолианта, близкого по составу к тем, что применяла американская военщина в Южном Вьетнаме. По подсчетам экспертов, оказавшегося в воздухе химического вещества было достаточно для того, чтобы вызвать смерть ста тысяч человек. Но жителям итальянской провинции «повезло»! Дефолиант рассеялся в атмосфере... Однако и при этом пострадали десятки людей, среди которых особенно много детей. С ожогами лица, экземой, язвами они были доставлены в больницу. Погибли сотни собак, кошек, кроликов, кур, ласточек, много других животных и птиц. Район аварии оцепили войска. Население эвакуировали.

Итак, случай за случаем... А ведь на Земле сейчас немало таких районов, где зреют предпосылки для экологических катастроф самого разного масштаба! И условия эти шаг за шагом создает само человечество, вернее, те его представители, которые сделали основным мотивом своей деятельности прибыль и вмешательство в дела других стран и народов, чтобы обеспечить эту прибыль.

Общеизвестно, что одним из главных инструментов политики империализма было и остается оружие. Общеизвестно и то, что мощь его растет. И хотя уже ясно, что решиться на применение современного оружия в политическом противоборстве равносильно безумству, империализм продолжает гонку вооружений. А в оправдание этому процессу на Западе даже возникла теория, что именно губительная мощь современного оружия, страх перед ней сдерживают развязывание войны. Сама эта мощь, ее наращивание, выходит, — гарантия мира на Земле... Абсурдность подобной теории давно доказана. А вот вероятность того, что само наращивание оружия, сама гонка вооружений чреваты экологическими катастрофами, заслуживает пристального рассмотрения.

Два случая, о которых мы рассказали, уже позволяют видеть ту опасность, которой и в условиях мира по вине военно-промышленных комплексов подвергается биосфера планеты. Опасность, возникающая на различных этапах разработки и производства новых видов оружия, а также в ходе их испытаний, транспортировки и хранения...

Как выглядит «экологическая война»

Последнее десятилетие пополнило печальный опыт войн еще одним «нововведением». Передо мной фотографии некоторых районов Южного Вьетнама, сделанные в самом начале 70-х годов. Поверхность земли испещрена кратерами и напоминает лунный ландшафт, на больших пространствах уничтожена растительность... Создается впечатление, что на Индокитайском полуострове произошло тяжелое стихийное бедствие. Однако это впечатление ошибочно.

Только в период 1965—1973 годов на территорию Южного Вьетнама было сброшено 17 миллионов авиационных бомб, здесь было взорвано 217 миллионов артиллерийских снарядов. По подсчетам американского ученого А. Уэстинга, общий вес взрывчатых веществ, которые использовались для обстрелов, нарушения растительного покрова, поражения ирригационных систем, составил свыше 7 миллионов тонн. Однако эти цифры и факты далеко не исчерпывают картину общего ущерба природе, равно как и не дают полной характеристики арсенала примененных средств воздействия на окружающую среду.

Территория, испещренная бомбовыми воронками и ставшая непригодной для хозяйственного использования, составила 365 700 акров. Не менее 4 миллионов акров, то есть около одной десятой части всей территории Южного Вьетнама, подверглись неоднократной «обработке» дефолиантами — оружием поражения растительности. Была объявлена тактическая цель операции — снятие лесного покрова, чтобы партизанам труднее было прятаться и перемещаться. Но факты показывают, что за этой объявленной задачей скрывалась и некая сверхзадача — попытаться нарушить равновесие природной среды, и отработать приемы и средства «экологической войны».

Вот далеко не полный перечень средств и приемов использования экологического оружия: применение химических веществ для уничтожения листвы деревьев и растительного покрова; использование авиабомб в джунглях; применение «связок» 33-тонных бульдозеров для снятия поверхностного слоя, после чего почва становится непригодной для земледелия (так называемый «римский плуг»); искусственное облакообразование и вызывание дождей путем «засева» облаков химическими веществами; закисление атмосферы распылением в ней веществ, вызывающих дождь с кислотной реакцией; огненные бури — распыление химических веществ, вызывающих сильные пожары в джунглях; разрушение дамб и ирригационных сооружений. Таким образом велась преднамеренная война против природы другой страны, шло подлинное разрушение среды обитания нынешних и будущих поколений целого народа.

Следует напомнить, что лишь одна только вырубка лесов на территории Польши фашистскими войсками в годы второй мировой войны была квалифицирована Нюрнбергским трибуналом как военное преступление. Стоит вспомнить и другое. В начале 50-х годов английские колониальные войска применяли химические вещества для уничтожения посевов в Малайе; португальские колонизаторы пользовались такими же приемами в Анголе; известны случаи воздействия на природную среду в период военных кампаний на Ближнем Востоке. Бывший сотрудник Пентагона Л. Понт сообщил недавно о том, что в 1969—1970 годах США предпринимали попытки воздействия на облака, движущиеся в сторону Кубы, с тем чтобы лишить плантации сахарного тростника на острове Свободы необходимого количества влаги, вызвать засуху и тем самым причинить соседнему государству экономический ущерб.

Тут не мешает отметить обстоятельства, которые делают ситуацию более запутанной и более опасной. Во Вьетнаме шло преднамеренное уничтожение природы. Но ядохимикаты, как известно, рассеиваются! И, примененные во Вьетнаме, они затем попали в атмосферу, с текучими водами ушли в Мировой океан. Где и каким эхом это отзовется? Неизвестно. Но вполне возможно, что дальние последствия этой локальной «экологической войны» будут вполне ощутимы для других народов, быть может, даже и для американского.

И еще одно обстоятельство. В конце 1975 года правительство Норвегии заявило решительный протест странам «Общего рынка» в связи с продолжающимся отравлением воздушного бассейна над норвежской территорией продуктами индустриальной деятельности государств «Общего рынка», прежде всего Англии. Переносимые через Северное море дымы и газы уже нанесли значительный ущерб лесному и рыбному хозяйству юга Норвегии, угрожают они и здоровью населения.

Новый тип агрессии, который вроде бы и агрессией нельзя назвать... Конечно, страны-соседи не собирались губить природу своего союзника по НАТО. Но не открывается ли тут заманчивая для военщины возможность замаскированного воздействия на природную среду других стран? Упомянутый опыт «геофизической агрессии» против Кубы говорит о реальности подобного варианта. Дальнейшее совершенствование военной науки могло бы усилить эту опасность.

На грани катастрофы

Американская атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, обладала разрушительной мощью, эквивалентной 20 тысячам тонн обычного взрывчатого вещества (тротила). Ее взрыв уничтожил 78 тысяч человек, еще 84 тысячи мирных жителей было ранено. Эксперты Центра оборонной информации оценивают мощность ядерного потенциала США по состоянию на середину 1975 года в 8 тысяч мегатонн. Это в 400 000 раз больше, чем заряд бомбы, сброшенной на Хиросиму.

Есть поговорка о ружье, которое раз в год само стреляет. И опасность такого самопроизвольного «выстрела» растет с накоплением оружия.

Еще в 1956 году бомбардировщик В-36, взлетевший с авиабазы Киртланд, штат Нью-Мексико, неожиданно сбросил атомную бомбу на равнину недалеко от мест старта. Обошлось, бомба не взорвалась...

17 января 1966 года в районе Паломареса в Испании во время заправки в воздухе столкнулись американские самолеты В-52 и К-135. Бомбардировщик В-52 имел на борту четыре водородные бомбы. Две из них при падении вызвали радиоактивное заражение в районе с большой численностью населения.

В январе 1968 года авария со стратегическим бомбардировщиком произошла в районе Туле, Гренландия: было потеряно четыре водородные бомбы.

Когда президент Кеннеди отдал распоряжение провести расследование обстоятельств очередной катастрофы, ему доложили, что до этого уже было зарегистрировано более шестидесяти «аварийных случаев» при обращении с атомным оружием, в том числе два случайных запуска ракет с ядерными зарядами.

21 апреля 1964 года на авиабазе Вандернберг был произведен запуск искусственного спутника Земли по проекту «Транзит», который находится в ведении военно-морских сил США. На борту спутника, помимо приборов и оборудования, находилась радиоизотопная энергетическая установка СНЭП-9а, работавшая на плутонии-238. Запуск оказался неудачным: спутник не вышел на орбиту и сгорел в плотных слоях атмосферы. В результате на большой высоте образовалось облако из мельчайших частиц радиоактивного вещества. Появилась угроза заражения ряда районов Африки. Хотя цель проекта «Транзит» не создание космического оружия, а только обеспечение навигации кораблей, Последствия этой аварии обернулись опасностью реального ущерба населению и природной среде.

Увы, и это не все.

«Бомбы замедленного действия»

«Под Ирландию подложена радиоактивная бомба замедленного действия» — так писала газета «Айриш индепендент», характеризуя положение, складывающееся в Северной Атлантике, в каких-то сотнях километров от берега страны. Дело в том, что в течение ряда лет государства — члены Европейского агентства по атомной энергии используют эту акваторию для «ядерной свалки». Только в 1976 году с кораблей Англии, Бельгии, Голландии, Швейцарии было сброшено свыше 6 тысяч тонн смертоносных радиоактивных отходов. На словах эти государства принимают меры предосторожности: мол, радиоактивные отходы затопляются в специальных контейнерах. Однако, как подчеркивает другая ирландская газета, «Айриш таймс, срок службы контейнеров не превышает и десяти лет. А для естественной нейтрализации радиоактивных веществ требуется более продолжительное время. Это означает, что «ядерная свалка» у берегов Ирландии со временем может стать источником радиоактивного заражения морской среды, причинить непоправимый ущерб флоре и фауне, сказаться на экономике целого ряда государств.

Отметим мимоходом, что за все время использования атомной энергии в США производство бомб дало в 700 раз больше радиоактивных отходов, чем все атомные электростанции.

Но «радиоактивная мина» далеко не единственная.

Несколько десятков человеческих жизней унесла вспыхнувшая в американском штате Пенсильвания эпидемия неизвестной болезни. Надо же было так случиться, что жертвами этой эпидемии стали участники традиционного съезда ультраправой организации «Американский легион», состоявшегося в конце 1975 года в Филадельфии. Американские журналисты окрестили таинственную болезнь «легионерской лихорадкой». Сопоставляя имеющиеся данные, медики склоняются к мнению, что наиболее вероятной ее причиной стали микробы лихорадки Ласса, которые, по всей вероятности, «вырвались» из лаборатории по производству бактериологического оружия в форте Детрик, находящемся в соседнем штате Мэриленд.

Более тысячи овец погибло за одну ночь в январе 1971 года на ранчо в 150 милях к юго-востоку or американского городка Скалл-Вэлли. Этот район уже был местом трагедии в 1968 году, когда в результате утечки нервного газа с секретного полигона Пентагона погибло 6400 овец. Хотя военное ведомство впоследствии прекратило испытание сильнодействующих газов в этом районе, смертельная доза этих веществ все еще содержится в растительности. Именно это и стало причиной второго случая гибели животных.

Не менее опасный эпизод произошел в декабре 1970 года на полигоне в штате Невада, где военное ведомство США ведет подземные испытания ядерного оружия. Неожиданно над одним из участков полигона взметнулось радиоактивное облако. Под действием ветра оно стало двигаться на север. Были приняты меры — эвакуированы 600 человек. Однако впоследствии была обнаружена радиоактивность в штате Миннесота и еще в двадцати американских штатах. Как вынужден был признать директор юго-западной радиологической лаборатории Мелвил Картер, если бы радиоактивная пыль пересекла границу с Канадой, то США оказались бы нарушителями Московского договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах.

Гневные протесты вызвали сообщение об операциях министерства обороны по затоплению контейнеров с нервно-паралитическим газом в 250 милях от побережья Флориды. Таким же образом пытались «избавиться» от 13 тысяч тонн отравляющих веществ, которые были накоплены на военной базе, расположенной на японском острове Окинава. Их предполагалось доставить на атолл Джонстон в 700 милях от Гонолулу. Не говоря уже о том, что подобные захоронения представляют угрозу флоре и фауне Мирового океана, являющегося достоянием всего человечества, сама транспортировка таких грузов по железной дороге, погрузка их на корабли в морских портах чреваты смертельной опасностью для населения, животного мира и растительности государства, располагающего отравляющими веществами.

Еще одну «бомбу замедленного действия» обнаружили в штате Аляска в январе 1971 года. Как выяснилось, две сотни баллонов с сильнодействующим нервно-паралитическим газом были свалены зимой 1966 года на лед небольшого озера. По преступной халатности военных властей США о смертоносных баллонах забыли, и в мае, когда сошел снег, они оказались на дне. Приказа об уничтожении газа не последовало, поскольку он числился «пропавшим», А лишь одной капли содержимого баллонов было достаточно, чтобы вызвать смерть человека. Тем не менее представители военного ведомства даже не взяли на себя труд оповестить жителей северных районов Аляски о нависшей над ними угрозе...

Другого пути нет

Женева. Дворец наций. 18 мая 1977 года. Представители 33 государств ставят свои подписи под конвенцией о запрещении военного или любого иного враждебного использования средств воздействия на природную среду. Конвенция объявляет вне закона средства и методы разрушительного воздействия на погоду и климат, использование технических методов создания землетрясений и цунами, воздействия на атмосферные процессы, почву, растительность на обширных пространствах.

Значение конвенции, открывшей новое направление в области разоружения, именно в том и состоит, что она является реальным шагом к недопущению намеренного ущерба ..биосфере. Теперь совершенно очевидным представляется вывод, что сохранение природной среды, пригодной для нормальной жизни и труда живущих и будущих поколений, в значительной степени вообще зависит от того, насколько успешно будет развиваться широкий и всеобъемлющий процесс ограничения вооружений и разоружения.

Сейчас охрана и приумножение природных богатств на благо нынешних и будущих поколений советского народа провозглашены проектом Конституции нашей страны среди важнейших задач и обязанностей гражданина СССР. Но мы делим нашу единственную планету с другими народами и государствами. Поэтому нам далеко не безразличны не только проблемы мира, но и отношение к природе других государств. Международное сотрудничество на принципах равенства и взаимной выгоды, бережное отношение к окружающей среде, ограничение всех форм ущерба, которые ей причиняет милитаризм, — актуальная задача сегодняшнего дня. Природа едина, невозместима, и даже зачехленные дула орудий для нее все более и более опасны.

Г. Хозин, кандидат исторических наук

 

Албастру из Фэгэраша

В центре Бухареста за просторной площадью, где высится памятник советским воинам, выстроен павильон, в котором можно увидеть изделия сотен умельцев со всей Румынии. Это экспозиция Центрального союза промысловых кооперативов, объединяющего десятки специальных хозяйств и мастерских. Корни народного прикладного искусства уходят в глубину истории крестьянских промыслов, когда каждая семья производила для своего дома кувшины, одежду, обувь, разную утварь, а остатки продавала на сторону. И сейчас тысячи мастеров, часто на дому, изготовляют посуду из глины, ткани и вышивки, изделия из дерева и кожи, сохраняя цвет, орнамент, ритм традиционного рисунка... У стенда с яркими национальными костюмами в глаза вдруг бросилась темно-синяя ткань. Среди выставочной пестроты она выделялась спокойствием глубокого необычного тона. Сразу удалось лишь выяснить, что такой оттенок синего цвета называется «албастру»; красили так в старину, и сейчас секрет этот известен немногим.

Пожалуй, всякий, кто приезжает в Брязу, невольно попадает под ее очарование и не торопится трогаться дальше.

Мимо нашей «Волги» проплывают чистенькие бело-серые домики. Спрятанные за коваными оградами и воротами в орнаментах из листьев и цветов, домики, будто любопытные, выглядывают из зелени садов: показывают то крутые скаты крыш, крытые черепицей или цинком, то балкончики и башенки, забранные узорными решетками, увитые цветущим плющом.

Мы только что вышли из такого домика, где нас принимала Виктория Василеску, председатель брязинского кооператива «Арта касникэ», что по-русски значит «Домашнее искусство». За восемнадцать лет работы Виктория досконально изучила ткацкое ремесло и его историю. Доброжелательно глядя на нас темными, широко расставленными глазами, прохаживаясь между ткацкими станками, она рассказывала, как в маленьком пастушеском селении еще сотни лет назад женщины ткали и вышивали. Теперь в кооперативе две тысячи мастериц — большинство из них трудятся дома, управляясь одновременно со своим хозяйством. К одной из таких рукодельниц мы и держим сейчас путь.

Машина свернула в узенький проулочек и мягко приткнулась к украшенной узорами металлической калитке. Смолк мотор, и наступает глубокая тишина. В ухоженном дворике астры и георгины кажутся вырезанными из самоцветов — такие они неподвижные в этом безветрии; лишь высокая лилия, с которой тяжело поднялась пчела, груженная нектаром, закачалась, нарушив покой. В зеленых шапках деревьев дробились лучи, гася жар июньского солнца, и в тени невозможно было оторваться от запотевшей глиняной кружки с колодезной водой, поднесенной хозяйкой.

Худенькая женщина по имени Виктория Алдя пригласила в дом, где в окнах с голубыми наличниками кудрявилась пышная герань.

В прохладной горнице хозяйка проворно расстилает на столе ослепительно белую скатерть с каймой, ставит перед нами по стопке ароматной цуйки — сливовой водки.

— Посмотрите сюда, — показывает она на строгий орнамент скатерти , — две нитки, черная и красная, — издавна на них держался узор. Лишь спустя много времени вошла в рисунок желтая, зеленая, даже коричневая нитка. Я эту скатерть девочкой вышивала, пятнадцать лет тогда было. Вот и блузку тоже храню...

Виктория достает из глубокого шкафа блузку «ию», на момент прикидывает ее к себе, неуловимым движением развернув в воздухе. Взметнулись красные шнурочки у ворота, сверкнули металлические блестки-«паете», расправились пышные рукава. Слегка раскрасневшаяся от смущения, повеселевшая, она объясняет рисунок:

— Видите, цветок, вышитый крестиком, — «лаля» называется, старинный брязинский рисунок, ему от роду лет сто будет. Нынче я принялась за новую «ию», но иначе делать буду. Вышиваю на ней другой рисунок; тоже для женской блузки, но еще древнее — «старичком» его прозвали в народе.

Беспокойная, как птица, Виктория легко движется по комнате, что-то переставляет, достает, убирает. Вот она кладет на колени блузку: взлетают руки, мелькает черная нить, ложится на полотно рисунок, который родился вместе с селом Бряза...

...На пастбище брязинские пастухи гонят стада. Идут крестьяне за дедовской сохой, настегивают ленивых волов, торопясь засветло убрать сено. А их жены и дочери, не теряя дорогого в хозяйстве времени, кладут на ткань узор за узором. Вышивают то, что видят, выдумывают свое, фантазируют. Вырастает на полотенцах и скатертях цветок «лаля», похожий на мальву, появляются рисунки «борона», «рога», «грабли», «колеса». На полотно переносятся знакомые с детства образы сельской жизни.

— Наши мастерицы и сейчас придумывают рисунки, изменяют старые, — говорит Виктория, прислушиваясь к квохтанью кур.

Предупредив наш вопрос, она улыбается:

— Хватает, хватает дел и по дому. Набегаешься, бывало, за день, а все равно тянет к рукоделию. Привычка тут многолетняя, конечно, но для меня это не в труд, отдыхаю за вышиванием, даже после сплю вроде лучше. Просто за удовольствие считаю, словно страсть это какая. У нас все, считай, женщины трудятся в кооперативе и по домашнему хозяйству. Мария, моя дочь, как ни устанет в поле — агрономом работает, — почти каждый день забегает. Не успеет раздеться, перекусить, а уж просит повышивать.

Негромко стукает входная дверь, на пороге появляется девочка-подросток.

— Пришла ко мне гостья дорогая. Знакомьтесь, Лили Фокшеняну. Заглядывает ко мне тоже порукодельничать. У них в школе с первого класса обучают вышиванию, а после восьмого можно заниматься на специальных курсах: там постигают все сложности нашего ремесла. Смотри, какие подрастают нам, старушкам, помощницы. Образованные! — смеется хозяйка, обнимая худенькие плечи Лили.

Но о ткани цвета албастру Виктория может сообщить очень немного:

— Албастру... Такой цвет любят около Сибиу. Когда через Брашов поедете, там в кооперативе точнее скажут, как добираться.

Действительно, в Брашове нам повезло. Зайдя в кооперативные мастерские, мы нерешительно топтались среди высоких ткацких станков — рэзбоев, не зная, к кому обратиться. Глухо хлопали доски — бырглэ, мелькали в тонких девичьих руках грубые челноки — су-вейки: вверх-вниз, вверх-вниз. Время от времен! то одна, то другая мастерица бросала на нас украдкой взгляд, прыская от смеха в ладошку.

— Вы случайно не к Сумедре Эуфросине? — выручает нас одна девушка.

Мы слышали о народной мастерице Сумедре из Брашова, видели ее покрывала, праздничное белое ажурное шитье. Но сейчас нам нужна была не она.

— Нас очень интересует албастру, — извинившись, что отрываем от дела, пустились мы в объяснения.

— Не тут ищете, — покачала головой девушка, — за албастру надо ехать в Карпаты, к горам Фэгэраш. Только у тамошних мастериц встречается еще такой редкий цвет. Там в селе Авриг живет Мария Спиридон...

Длинные аллеи дорог в уезде Сибиу. Ближе к обочине не спеша катят телеги-каруцы с бородатыми румынами в шляпах, повозки, набитые цыганскими детьми. Вдоль петляющей, ныряющей в зеленых разливах лугов дороги неторопливо, словно в замедленной киносъемке, взмахивают косами крестьяне. Их великаньи тени все ближе подползают к шоссе. В низинах, будто над гейзерами, начинает клубиться туман. Он вспухает, обволакивает поля тонкой пеленой, течет дымчатыми полосами между копен сена, смыкаясь вдали, у гор, с облаками. А из голубой чаши гор, прорезая облака и туман, прямо на нас падают воды реки Олт — темно-синее, манящее своей глубиной полотно. Албастру, свитое из водяных струй и туманных потоков!

Село Авриг основали еще даки. Они занимались здесь скотоводством, земледелием. Римляне построили крепость, потом пришли немцы, затем — венгры. А село с дакским именем Авриг продолжало жить, и жители его по-прежнему ткали ковры и полотна, мяли и красили кожи, вырезали из дерева посуду и украшения.

Менялись, усложнялись старинные рисунки, появлялись новые, блекли или становились ярче старинные цвета, но все тем же оставался глубокий и спокойный цвет албастру.

С Марией Спиридон мы встретились в мастерской, где за ткацкими станками сидели школьницы. Нам доброжелательно улыбалась по-крестьянски плотная женщина.

...В музее народных промыслов села Авриг, напоминавшем своим убранством старый крестьянский дом, где под бревенчатым потолком висели по стег нам кувшины, тарелки и качалась на, гибком шесте плетеная детская люлька, было множество ее изделий: коврики, полотенца, скатерти, половики, блузки, покрывала. Объяснительная надпись гласила, что эти работы побывали на национальных выставках и часть из них удостоена премий, что в 80 странах мира люди любовались яркими красками и узорами, читали короткую подпись: «Авриг. Мария Спиридон».