В центре Бухареста за просторной площадью, где высится памятник советским воинам, выстроен павильон, в котором можно увидеть изделия сотен умельцев со всей Румынии. Это экспозиция Центрального союза промысловых кооперативов, объединяющего десятки специальных хозяйств и мастерских. Корни народного прикладного искусства уходят в глубину истории крестьянских промыслов, когда каждая семья производила для своего дома кувшины, одежду, обувь, разную утварь, а остатки продавала на сторону. И сейчас тысячи мастеров, часто на дому, изготовляют посуду из глины, ткани и вышивки, изделия из дерева и кожи, сохраняя цвет, орнамент, ритм традиционного рисунка... У стенда с яркими национальными костюмами в глаза вдруг бросилась темно-синяя ткань. Среди выставочной пестроты она выделялась спокойствием глубокого необычного тона. Сразу удалось лишь выяснить, что такой оттенок синего цвета называется «албастру»; красили так в старину, и сейчас секрет этот известен немногим.

Пожалуй, всякий, кто приезжает в Брязу, невольно попадает под ее очарование и не торопится трогаться дальше.

Мимо нашей «Волги» проплывают чистенькие бело-серые домики. Спрятанные за коваными оградами и воротами в орнаментах из листьев и цветов, домики, будто любопытные, выглядывают из зелени садов: показывают то крутые скаты крыш, крытые черепицей или цинком, то балкончики и башенки, забранные узорными решетками, увитые цветущим плющом.

Мы только что вышли из такого домика, где нас принимала Виктория Василеску, председатель брязинского кооператива «Арта касникэ», что по-русски значит «Домашнее искусство». За восемнадцать лет работы Виктория досконально изучила ткацкое ремесло и его историю. Доброжелательно глядя на нас темными, широко расставленными глазами, прохаживаясь между ткацкими станками, она рассказывала, как в маленьком пастушеском селении еще сотни лет назад женщины ткали и вышивали. Теперь в кооперативе две тысячи мастериц — большинство из них трудятся дома, управляясь одновременно со своим хозяйством. К одной из таких рукодельниц мы и держим сейчас путь.

Машина свернула в узенький проулочек и мягко приткнулась к украшенной узорами металлической калитке. Смолк мотор, и наступает глубокая тишина. В ухоженном дворике астры и георгины кажутся вырезанными из самоцветов — такие они неподвижные в этом безветрии; лишь высокая лилия, с которой тяжело поднялась пчела, груженная нектаром, закачалась, нарушив покой. В зеленых шапках деревьев дробились лучи, гася жар июньского солнца, и в тени невозможно было оторваться от запотевшей глиняной кружки с колодезной водой, поднесенной хозяйкой.

Худенькая женщина по имени Виктория Алдя пригласила в дом, где в окнах с голубыми наличниками кудрявилась пышная герань.

В прохладной горнице хозяйка проворно расстилает на столе ослепительно белую скатерть с каймой, ставит перед нами по стопке ароматной цуйки — сливовой водки.

— Посмотрите сюда, — показывает она на строгий орнамент скатерти , — две нитки, черная и красная, — издавна на них держался узор. Лишь спустя много времени вошла в рисунок желтая, зеленая, даже коричневая нитка. Я эту скатерть девочкой вышивала, пятнадцать лет тогда было. Вот и блузку тоже храню...

Виктория достает из глубокого шкафа блузку «ию», на момент прикидывает ее к себе, неуловимым движением развернув в воздухе. Взметнулись красные шнурочки у ворота, сверкнули металлические блестки-«паете», расправились пышные рукава. Слегка раскрасневшаяся от смущения, повеселевшая, она объясняет рисунок:

— Видите, цветок, вышитый крестиком, — «лаля» называется, старинный брязинский рисунок, ему от роду лет сто будет. Нынче я принялась за новую «ию», но иначе делать буду. Вышиваю на ней другой рисунок; тоже для женской блузки, но еще древнее — «старичком» его прозвали в народе.

Беспокойная, как птица, Виктория легко движется по комнате, что-то переставляет, достает, убирает. Вот она кладет на колени блузку: взлетают руки, мелькает черная нить, ложится на полотно рисунок, который родился вместе с селом Бряза...

...На пастбище брязинские пастухи гонят стада. Идут крестьяне за дедовской сохой, настегивают ленивых волов, торопясь засветло убрать сено. А их жены и дочери, не теряя дорогого в хозяйстве времени, кладут на ткань узор за узором. Вышивают то, что видят, выдумывают свое, фантазируют. Вырастает на полотенцах и скатертях цветок «лаля», похожий на мальву, появляются рисунки «борона», «рога», «грабли», «колеса». На полотно переносятся знакомые с детства образы сельской жизни.

— Наши мастерицы и сейчас придумывают рисунки, изменяют старые, — говорит Виктория, прислушиваясь к квохтанью кур.

Предупредив наш вопрос, она улыбается:

— Хватает, хватает дел и по дому. Набегаешься, бывало, за день, а все равно тянет к рукоделию. Привычка тут многолетняя, конечно, но для меня это не в труд, отдыхаю за вышиванием, даже после сплю вроде лучше. Просто за удовольствие считаю, словно страсть это какая. У нас все, считай, женщины трудятся в кооперативе и по домашнему хозяйству. Мария, моя дочь, как ни устанет в поле — агрономом работает, — почти каждый день забегает. Не успеет раздеться, перекусить, а уж просит повышивать.

Негромко стукает входная дверь, на пороге появляется девочка-подросток.

— Пришла ко мне гостья дорогая. Знакомьтесь, Лили Фокшеняну. Заглядывает ко мне тоже порукодельничать. У них в школе с первого класса обучают вышиванию, а после восьмого можно заниматься на специальных курсах: там постигают все сложности нашего ремесла. Смотри, какие подрастают нам, старушкам, помощницы. Образованные! — смеется хозяйка, обнимая худенькие плечи Лили.

Но о ткани цвета албастру Виктория может сообщить очень немного:

— Албастру... Такой цвет любят около Сибиу. Когда через Брашов поедете, там в кооперативе точнее скажут, как добираться.

Действительно, в Брашове нам повезло. Зайдя в кооперативные мастерские, мы нерешительно топтались среди высоких ткацких станков — рэзбоев, не зная, к кому обратиться. Глухо хлопали доски — бырглэ, мелькали в тонких девичьих руках грубые челноки — су-вейки: вверх-вниз, вверх-вниз. Время от времен! то одна, то другая мастерица бросала на нас украдкой взгляд, прыская от смеха в ладошку.

— Вы случайно не к Сумедре Эуфросине? — выручает нас одна девушка.

Мы слышали о народной мастерице Сумедре из Брашова, видели ее покрывала, праздничное белое ажурное шитье. Но сейчас нам нужна была не она.

— Нас очень интересует албастру, — извинившись, что отрываем от дела, пустились мы в объяснения.

— Не тут ищете, — покачала головой девушка, — за албастру надо ехать в Карпаты, к горам Фэгэраш. Только у тамошних мастериц встречается еще такой редкий цвет. Там в селе Авриг живет Мария Спиридон...

Длинные аллеи дорог в уезде Сибиу. Ближе к обочине не спеша катят телеги-каруцы с бородатыми румынами в шляпах, повозки, набитые цыганскими детьми. Вдоль петляющей, ныряющей в зеленых разливах лугов дороги неторопливо, словно в замедленной киносъемке, взмахивают косами крестьяне. Их великаньи тени все ближе подползают к шоссе. В низинах, будто над гейзерами, начинает клубиться туман. Он вспухает, обволакивает поля тонкой пеленой, течет дымчатыми полосами между копен сена, смыкаясь вдали, у гор, с облаками. А из голубой чаши гор, прорезая облака и туман, прямо на нас падают воды реки Олт — темно-синее, манящее своей глубиной полотно. Албастру, свитое из водяных струй и туманных потоков!

Село Авриг основали еще даки. Они занимались здесь скотоводством, земледелием. Римляне построили крепость, потом пришли немцы, затем — венгры. А село с дакским именем Авриг продолжало жить, и жители его по-прежнему ткали ковры и полотна, мяли и красили кожи, вырезали из дерева посуду и украшения.

Менялись, усложнялись старинные рисунки, появлялись новые, блекли или становились ярче старинные цвета, но все тем же оставался глубокий и спокойный цвет албастру.

С Марией Спиридон мы встретились в мастерской, где за ткацкими станками сидели школьницы. Нам доброжелательно улыбалась по-крестьянски плотная женщина.

...В музее народных промыслов села Авриг, напоминавшем своим убранством старый крестьянский дом, где под бревенчатым потолком висели по стег нам кувшины, тарелки и качалась на, гибком шесте плетеная детская люлька, было множество ее изделий: коврики, полотенца, скатерти, половики, блузки, покрывала. Объяснительная надпись гласила, что эти работы побывали на национальных выставках и часть из них удостоена премий, что в 80 странах мира люди любовались яркими красками и узорами, читали короткую подпись: «Авриг. Мария Спиридон».

...Кивнув нам, Мария продолжала урок, объясняя тридцати ученицам, как управляться со станком.

После урока тоненькая Анука Спиридон, темноглазая и русоволосая, в расшитой блузке «ия», подарила нам салфетку со своей вышивкой — традиционным черно-красным узором. Другая девочка, Елена Стойка, преподнесла букет роз.

Хотя значение дакского слова «авриг» нам не могли объяснить, но показалось мне, что его стоило бы перевести как «сад роз». Будь у села герб — на нем красовались бы белая и красная розы. Эти цветы росли повсюду, куда ни глянь — вдоль палисадников, где на скамейках сидят старушки и девочки с прялками, за вязаньем или вышивкой; розы полыхали в чистеньких двориках; ими увиты стены, и они же красовались на подоконниках. А когда мы зашли в один из крайних домов на улице Аврама Янку, Мария Спиридон протянула нам у рукомойника полотенце, тоже расшитое розами — красный цветок, вплетенный в черный узор.

Мария выросла в этом доме, в семье потомственных мастеров, среди которых самым известным был художник Георге Лазэр. Затем она окончила Народную школу искусств в Сибиу, а сейчас сама в ней обучает ткацкому мастерству. Беседуя с нами, Мария уселась как раз под своей свадебной фотографией, повешенной среди ковриков. То же круглое доброе лицо в венце тяжелых кос, только глаза смотрят беспечально и задорно.

— В ту пору, — кивает Мария на снимок, — я все глаза проглядела ночами — приданое справляла, вот эти полотенца да покрывала.

В прежние времена девушка должна была все приданое сама приготовить; считалось, чем наряднее рукоделье, тем домовитее молодая хозяйка входит в дом жениха.

Мария показывает нам вышивки, от которых просто пестрит в глазах. Черно-красно-белая палитра тонов, изящный и строгий ритм растительных орнаментов, часто встречается рисунок «рога», один из любимых у художницы.

Мария подходит к высокому, окованному медными полосами сундуку в углу комнаты, снимает с него цветастый половик, откидывает крышку.

— Албастру интересовались? — улыбается она и достает сверток, завернутый в белое.

Вначале появляется тяжелый моток ниток, крашенных в глубокий синий цвет, а затем, развернув на руках, она подносит широкое полотнище. Это юбка, по подолу которой бежит узкий красно-золотой поясок тонкого орнамента. Комната словно озаряется темно-синим, почти лиловым светом...

За окном переливается под ветром хлебное поле, теряясь у горизонта, где синеет у голубого Олта горная гряда Фэгэраша с уходящей в темно-синие облака вершиной Суру.

Родина албастру...

В. Лебедев, наш. спец. корр.

Бухарест — Брашов — Сибиу