Журнал «Вокруг Света» №11 за 1992 год

Вокруг Света

 

Айдитород — великая гонка

5 марта, приземлившись в селении Макграт, мы с Джоном окаались в эпицентре собачьих страстей. «Великая гонка» головной своей частью — восемь упряжек — была уже здесь. Остальные шестьдесят с лишним машеров (гонщиков) были кто где. Наиболее сильные, наступая на пятки лидерам, под вечер врывались в поселок — от собак пар, языки высунуты, машеры смертельно усталые, в поселке счастливая суета. Прибывших регистрируют и немедля ведут на постой. Двери в домах Макграта в эти дни гостеприимно открыты.

Мы с Джоном направляемся к дому Джорджа и Джуди Маяковских. Хозяин с хозяйкой, выходцы из Польши, ходят от счастья на цыпочках. Еще бы, у них останется на ночь Сьюзен Батчер! — самый известный человек на Аляске, уже четырежды побеждавшая в гонке и явная фаворитка в этом году. И нас Маяковские приглашают: «Из Москвы? Господи! Заходите, места всем хватит, окажите нам честь!» Бросаем в доме пожитки. И скорее — во двор.

Сьюзен Батчер распрягает собак. Они свалились от смертельной усталости. Лапы каждой собаки обуты в мягкие теплые чулки-сапожки с «репейной» застежкой, иначе лед меж когтей выводит собак из строя. Сьюзен спешит любимцев разуть. Собаки подают лапы, не открывая глаз. Помятые обледенелые «бутсы» — отличные сувениры для ребятишек, наблюдающих за женщиной, которую много раз видели по «тиви».

Первая заповедь машера — сначала позаботиться о собаках, а потом уже, сколько останется времени, гонщик отдохнет сам. Под бок каждой собаке — плоский брикет соломы, по таблетке витаминов на язык каждой, и скорее — горячей еды! Ножом Сьюзен вспарывает мешки, высыпает в кипящую над походной печкой посуду гранулы корма, отдельно — мелко нарубленную баранину. Миска с едой заставляет каждую из собак шевельнуть носом. Но не все спешат утолить голод. Многие спят, приходится их ласково расшевеливать. Они жадно глотают еду и, свернувшись калачиком, засыпают. Некоторые повизгивают, вздрагивают. Как и люди, псы видят сны. Пятьсот километров, оставленные позади, «проигрываются» в возбужденном собачьем мозгу...

Все в порядке с собаками. Можно разогнуться, улыбнуться прилетевшим сюда и почтительно ожидающим репортерам. Помахать рукой любопытным. Сьюзен в красном меховом комбинезоне, облепленном пестрым узором рекламных нашивок, на голове шапка с фонариком — гонка идет круглые сутки. Лицо усталое. Скорее в тепло, к столу.

Четыре предыдущих победы в гонках сделали из Сьюзен балованную звезду — говорит излишне отрывисто, категорично. В своей победе не сомневается. Намекнула: возможно, пройдет дистанцию не за одиннадцать суток — прежний ее рекорд, а за десять. Рядом с Сьюзен ее муж Дэвид — адвокат по профессии и тоже известный машер. Но сейчас он следует по маршруту Сьюзен на специально нанятом самолете — поддерживает, помогает советами.

Многие из аляскинцев по традиции держат собак. Тан выглядит собачий лагерь у дома одного из жителей Нома.

Сьюзен, попрощавшись, ушла спать. Мы сидим беседуем с Дэвидом и его летчиком.

— У Сьюзен стопроцентные шансы?

— Думаю, да, — говорит муж.

— Ни минуты не сомневаюсь, — соглашается летчик.

И тогда я, как мог, сказал по-английски нашу пословицу о цыплятах, которых считают по осени. Поняли. Снисходительно улыбнулись.

— Сьюзен  подготовлена как никогда, — сказал летчик.

Мы не знали в тот вечер, что в Номе на финише будет у нас продолжение разговора об осени и цыплятах...

Между тем Макграт облетела новость: прибыл Джо Редингтон — вторая, а может, и первая знаменитость гонки. Гостеприимные Маяковские и этого гостя залучили к себе. Гонщик был уже очень не молод — движения медлительны, глаза слезятся. Так же, как и Сьюзен, он отстегнул собак от упряжки, разул, накормил и уже тогда, смахнув замерзшие слезы, вошел в дом. Тут при свете я сразу узнал знаменитость. Летом я видел старика в Номе, он продавал свои портреты с автографом, а в журнале «Аляска» только что напечатаны большая его фотография и статья с заголовком «Великий Старый Лис». На снимке в журнале старик и вправду в красной своей одежке походил на матерого хитрого лисовина. Сейчас «Лис» изрядно потрепан дорогой, откашливается, говорит тихо. Но, пожевав что-то из своего «бортпайка» и выпив кофе, старик, к удивлению нашему, не пошел немедленно спать, а сел к столу и более двух часов рассказывал о собаках, о людях, о жизни, об истории этой гонки, о том, что в свои семьдесят три года он семнадцатый раз участвует в ней.

«Приз — хорошо! Но главный приз — участвовать и не сойти». Призовое первое место Джо ни разу не доставалось, но имя его известно тут, на Аляске, не меньше, чем имя Сьюзен или главного ее соперника Рика Свенсона. (Радио сообщило, что он тоже благополучно прибыл и заночует в Макграте.) Джо Редингтона называют отцом «Айдитород» — так именуется Великая Аляскинская гонка — 1700 километров по бездорожью от Анкориджа в Ном. И журналисты осветили все закоулки жизни знаменитого человека.

Джо говорит о себе охотно и откровенно. «Я износил много разных шляп в жизни... Отец был человеком добрым, а мать — отпетая авантюристка. В годы Великой депрессии она в Оклахоме, несомненно, участвовала в грабежах и бандитских налетах. Нас с братом мать бросила, я думаю, в момент, когда ей угрожала тюрьма. Отец даже говорить о ней не хотел, а я был от матери в восхищении... В драматические для Америки годы брат и я бродяжничали с отцом по железным дорогам, исколесили всю страну. В 1934 году я как-то бросил взгляд на карту и увидел Аляску. Денег — тридцать семь долларов — хватило только до Сиэтла. Тут я застрял на одиннадцать лет и попал в объятия Аляски лишь после войны. Со мной были отец, брат Рей и жена брата Ви. Когда Рей куда-то смотался, я предложил Ви выйти за меня замуж... В первый год жизни здесь мне подарили щенка — сибирскую лайку. И с той поры моя жизнь связана с собаками непрерывно».

Джо прерывает рассказ — «сходить проверить: как там собаки?». Возвращается, просит еще одну кружку кофе...

На Аляске Джо Редингтон был летчиком, инструктором парашютизма, проводником туристов, спасателем — на собаках вывозил багаж потерпевших аварию самолетов. «Тут у нас постоянно кто-нибудь теряется, разбивается, тонет». Джо был свидетелем и участником многочисленных собачьих гонок на скорость и на расстояние. Эти гонки есть и сейчас. Но ему хотелось чего-то особенного, такого, чтобы этим недели две жила вся Аляска, чтобы о гонках говорили за пределами штата и чтобы участие в состязаниях стало бы частью биографии человека.

Идея Великой гонки возникла в 60-х годах, когда моторные снегоходы стали быстро вытеснять собачьи упряжки. «Весь колорит Аляски, ее история могут исчезнуть! Я настойчиво стал звонить в этот колокол, вызывая насмешки газет, которые сейчас меня превозносят»» Несколько лет Джо Редингтон втолковывал аляскинцам необходимость Великой гонки. «Это будет уникальное состязание в мужестве, мастерстве, выносливости, это будет выражением духа Аляски. Гонка попадет на телеэкраны Америки, люди увидят: оказывается, есть в мире Аляска. Ну и к собакам мы воскресим уважение».

Джо своего добился. Нашел деньги на главный приз. Уговорил военных пометить трассу по дикому аляскинскому бездорожью — леса, тундра, два горных хребта, русло Юкона, морское побережье с ураганным арктическим ветром.

Выбору трассы способствовала известная на Аляске история (1925 год), когда в Номе вспыхнула эпидемия дифтерии и возникла опасность, что от детей она перекинется в поселения аборигенов. Доставить лечебную сыворотку в Ном можно было только на собаках. Легендарная гонка шла при жестоких морозах. Собак на трассе меняли. Сыворотка замерзла, однако не потеряла лечебных качеств. Погонщик упряжки Леонард Сепалла стал знаменитостью. И сегодня имя его превозносят с прибавкой «Великий машер».

Еще один повод проложить трассу между городами Анкоридж и Ном состоял в том, что примерно на середине пути лежит местечко Айдитород (в переводе с языка атапасков — «далекое место»). В начале века в Айдитороде добывали золото и на собаках везли его в незамерзающий порт Анкоридж... Трудный и длинный, овеянный легендами путь как нельзя лучше подходил для великого состязания, получившего название по названию поселка, ныне не обитаемого — Айди-тород. А что такое 1700 километров по дикой Аляске, Джо Редингтон хорошо знает на своем опыте — «сломано несколько ребер, обмораживался, тонул, лежал с воспалением легких».

Джо непременный участник всех гонок. Десять раз был в числе двадцати первых, четыре раза из-за травмы или несчастий с упряжкой сходил с дистанции. «Я всегда хотел добиться главного приза. Но победа любого соперника меня радовала. Все удачи работали на Великую гонку. Популярность ее растет. И я счастлив. Спасибо, что слушали, я пошел спать». Кряхтя, старик поднялся по лестнице в отведенную ему комнату. А мы еще долго гоняли чаи и говорили о гонке.

Первый раз она состоялась в 1973 году. Победитель прошел дистанцию за 20 суток 49 минут. Рекорд установила Сьюзен Батчер в 1990 году — 11 суток 1 час 53 минуты. Победителей было много. По четыре раза первыми в Ном приходили Рик Свенсон и Сьюзен Батчер. И в этот раз — они главные фавориты. Число участников по сравнению с первой гонкой выросло вдвое. Есть иностранцы: японец, француз, двое наших — Александр Резник и Николай Эттоне. Джо Редингтон, живущий в поселке вблизи Анкориджа, специально пригласил их с Чукотки, дал приют, полгода тренировал, из своего богатства — 500 собак! — подобрал в упряжку каждому самых надежных и сейчас все время следит: «Ну как там русские?» Они в репортажах по радио и на телеэкранах проходят по именам Николай и Саша. Более всего журналисты пишут и говорят о лидерах, о Джо Редингтоне, о Саше и Николае, прочно утвердившихся в самой середине. Говорят также о замыкающем гонку журналисте из Фэрбенкса Брауне Даньхю. Он, кажется, специально не хочет уступать привилегию быть в хвосте — это место заметное.

Призовой фонд гонки — 300 тысяч долларов — распределяется так: победителю — 50 тысяч, по тысяче выдается каждому, кто добрался до финиша. Остальное — по степени успеха — делится между двадцатью лучшими. Конечно, главная битва идет за первое место — почет, известность и, кроме призовых денег, немалые средства от тех, чьи товары рекламирует фаворит, от продавцов одежды и собачьего корма в первую очередь.

В 1976 году трассу гонки утвердили в конгрессе США. И она теперь так же известна в Америке, как знаменитая Аппалачская тропа, а гонка по ней (начало — в первую субботу марта) стала ярким и главным событием каждого года в штате Аляска.

Отец гонки Джо Редингтон похрапывал, накапливая силы в дорогу, когда мы встали из-за стола в домике Маяковских. Ночное радио передавало сводку событий: сначала — гонка, а потом уже — война в Персидском заливе. Последняя новость: русские Саша и Николай тоже прибыли в Мак-грат, а Сьюзен Батчер завтра стартует.

Мы видели ее старт. Отдохнувшие собаки повизгивали от нетерпения. «Сюзан...» — сделал знак кинорежиссер. Сьюзен чмокнула мужа перед камерой, и упряжка собак побежала между шпалерами нарядных людей, потом, скользнув на реку, рванулась по белизне, помеченной оранжевыми вешками.

«Марш! Марш!..» — по этому крику стоящего на запятках саней погонщика и зовут машером. В состязаниях 1991 года их участвует семьдесят пять. Четыре сошли с дистанции сразу — «кишка тонка», остальные на трассе.

Все долгие километры трассы помечены оранжевыми колышками с флажками, отражающими электрический свет. Даже в пургу чутье собак и вешки не дают машеру сбиться с пути. Ночью движение интенсивней, чем днем. Снег подмерзает, и нарты лучше скользят.

Фонарик, укрепленный на шапке машера, лучиком света достает очередной столбик. «Марш! Марш!» — покрикивает человек, стоящий на запятках легких саней. Скорость в равнинных местах достигает иногда двадцати километров. Если надо остановиться, машер нажимает на педаль тормоза, надо отойти от саней — вбивает в снег металлический якорь.

Твое дело — сколько времени отдыхать и сколько бежать. Но проверена формула «4 х 4». Четыре часа бег, четыре — отдых. В расчет принимаются в первую очередь возможности собак. За четыре часа непрерывного бега они изнемогают. И за четыре часа отдыха — восстанавливают силы. Чтобы в азарте или по неопытности машер не истощил себя и собак, в правилах есть условие: в каком-нибудь месте (по своему выбору) гонщик обязан сделать остановку на полные сутки — сам отоспись и собакам дай хорошо отдохнуть. Новички, оглушенные трудностями, этот тайм-аут берут в самом начале пути. Искушенные это делают, одолев примерно треть трассы.

На пути гонщиков несколько деревень. В основном же — стоянки в диких местах. И потому в нартах у машера — топор, оружие, ножик, отвертка, батарейки для фонаря, печка, спички, термос, спальный мешок. Из медикаментов — антибиотики, слабительное, что-нибудь от простуды, витамины и все необходимое на случай травмы. Еда — печенье, абрикосы, сухое молоко, кофе (еду для собак забрасывают на самолетах в обозначенные точки трассы). Все необходимое и ничего лишнего (радиостанция не полагается!). Весь груз вместе с санями и самим машером должен быть облегчен максимально. Вес на старте саней и груза около двухсот килограммов.

 

В пути машер не может пользоваться ничьей помощью. За нарушение — дисквалификация. Все сам — разбивка лагеря, уход за собаками, ремонт саней, упряжки и поклажи. Если осталось немного времени — скорее в нарты, в спальный мешок. Палатку не ставят. Ее заменяет полог саней. Напряжение в гонке громадное, «сплошной стресс» — говорит Джо Редингтон. И самая главная трудность — дефицит сна. «За трое суток в начале гонки я спала в общей сложности пять минут», — сказала Сьюзен Батчер. Слабому в этих состязаниях делать нечего. А что касается возраста, то в 1990 году всех изумил Норман Ваугыхн.Все думали: сойдет с дистанции. Нет, не сошел, одолел все 1700 километров. Норману было 84 года!

О трудностях гонки я говорил с нашими Сашей и Николаем. Чукча Николай Эттоне, с детства привыкший к собакам в своей деревне, чувствовал себя равным со всеми. Сидит на нартах, толкует о чем-то с японцем. Меня узнал: «Откуда вы тут?!» Собак нахваливает, обнимается с ними. Нарты иронично называет «салазки». А Саша Резник из Провидения, получивший первые уроки «собаковождения» тут, на Аляске, у Старого Лиса, на вопрос «Ну как?» сокрушенно покачал головой: «Чувствую себя как после нокаута в боксе. Глянул сегодня на свое личико в зеркальце и не узнал». Рассказывал Саша о страшных спусках в горах, о переездах через незамерзшие речки, о пути в монотонных горелых лесах. Я подумал: Саша сойдет. Нет, каждый день радио извещает: Саша и Николай по-прежнему в середине. Конечно, на такой трассе может случиться всякое — обморозился, ногу сломал, потерялся в метели. «Но, постучим по дереву, — сказал Джо Редингтон, — за восемнадцать лет, несмотря на трудности и опасности, ни одного смертельного случая».

Но бывают тут происшествия, о которых много и долго потом говорят. В конце 1985 года Сьюзен Батчер победы лишил громадный строптивый лось — не хотел сойти с трассы. Собаки лося атаковали, но зверь принял бой — одну убил и трех покалечил. Такие случаи, красочно описанные репортерами, придают аромат Великим Аляскинским состязаниям, где славу с людьми по праву делят собаки.

Вот они, отдохнувшие и накормленные, бегут по тропе. С самолета глянешь — бисер на нитке. Рядом с трассой стоишь — несутся возбужденные, с высунутыми языками... Кажется, ничто на свете не может сравниться по азартности в беге с этими существами...

Собаки — важная часть аляскинской истории. Для эскимоса в ледяном крае собака была тем же, чем олень для арктических его соседей, верблюд — для пустыни и лошадь — для умеренной климатической зоны Большой земли. Неприхотливые, стойкие к холоду существа служили человеку

преданно, получая чаще побои, чем ласку, всего лишь за скудное пропитание — собаке бросали сушеную рыбину. Лютый мороз и метели были родной стихией для этих тружеников. Эскимос, застигнутый непогодой, полагался на чутье псов, и они приводили его в селение. Нельзя было двигаться — человек ложился среди собак, и это спасало его от гибели. Рану эскимосы давали вылизывать собакам — это ее обеззараживало.

Белые люди в этих краях для зимнего транспорта могли использовать только собак. Обычно в упряжке было пять-семь рослых кряжистых псов ме-ламутов, опять же за рыбину в день тянувших нарты с поклажей золотоискателей, охотников, почтальонов, военных, священников, лесорубов, строителей. (Любопытно: индейцы глубинной Аляски использовать собак стали с появлением на этом транспорте русских торговцев.) На рыхлом снегу погонщик становился на лыжи-«лапки» и уминал путь упряжке. По речной накатанной трассе можно было становиться на нарты и хлопать бичом — при легком грузе собаки пробегали за день более ста километров.

Читая Джека Лондона, все время видишь перед собой собак. «Езда на севере — тяжкий убийственный труд». «Пока собака может идти, ее не пристреливают, у нее остается последний шанс на жизнь: дотащиться до стоянки, а там, может быть, люди убьют лося». Часто этого шанса не было, собаку убивали и бросали на съедение другим. На другой день все повторялось. Хорошая ездовая собака в те годы, однако, стоила дорого — тысячу долларов (двадцатилетний Джек Лондон в Сан-Франциско зарабатывал один доллар в день).

Собак на Аляске сначала потеснили аэропланы. Почту и срочные грузы стали возить на них. Но сделали собак совершенно ненужными «снежные мотоциклы», скорость возросла в пять-семь раз. Полтонны груза снегоход берет на прицепе. Никаких особых хлопот — дернул за шнур, садись и поехал. И не просит еды, когда не в работе. Собаке же, хочешь не хочешь, килограмм пищи надо давать. Десять собак — десять килограммов ежедневно.

Угрозу исчезновения собак предотвратили спортивные гонки и чувство долга у человека перед этим животным. Гонки стали проводиться давно, еще во времена золотоискателей, когда они развлечения ради на пари мчались в упряжках по Юкону. Сегодня много малых и больших состязаний. Среди них выделяются два: гонка Айдитород и гонка из Фэрбенкса в канадский город Уайт Хоре (Белая Лошадь). Но если гонка в Канаду — всего лишь спорт, то бег на собаках в Ном из Анкориджа — всеобщий праздник, о котором даже газеты «нижних» штатов пишут под большими заголовками «Великая гонка».

Для состязания сначала использовали две породы собак. Статных и резвых с бирюзовыми глазами сибирских лаек и более сильных, но медлительных меламутов. Для спортивного марафона Анкоридж — Ном выведена смесь меламута с лайкой — собака и сильная и быстрая одновременно. В селекции ведется беспощадный отбор по признаку — рвется бегать или не рвется. Выращивают лишь тех щенят, что прошли специальные строгие испытания.

На Аляске собаки раньше нередко «венчались» с волком. Считалось: это улучшает породу. Сейчас так не считают — «волчья кровь» делает пса строптивым и своевольным. В лес собака не убегает, но гонщик она неважный. Сьюзен Батчер для тщательного отбора держит двести собак, из них формирует упряжку для состязаний. То же самое делают все гонщики, ставшие фактически профессионалами.

Решающую роль играет вожак-коренник. От его ума, чутья, послушности, преданности хозяину и авторитета у всех остальных псов в упряжке зависит половина успеха в гонке. Он является как бы посредником между собратьями и человеком. Его ошибка или непослушание лишают гонщика всяких шансов. О своем поражении в 1989 году Сьюзен Батчер сказала кратко: «Подвел коренник».

Коренники-лидеры в истории гонок известны так же, как и машеры-чемпионы. За коренника по кличке Медведь давали семь тысяч долларов. Но и рядовая собака, показавшая себя в гонке, стоит примерно тысячу. Бывшие в деле собаки ценятся по тому, что чутье их и память хранят все подробности трасс. Опытный машер две трети упряжки составляет из собак, уже «нюхавших» трассу. Они — глаза и компас упряжки. Если собаки почему-то внезапно остановились, погонщик не будет их понуждать, не проверив, в чем дело — опасность собаки чувствуют лучше, чем человек.

Первенство в гонке — победа не только человека, но и собак. И все пересекающие победный финиш первую фразу говорят об упряжке: «Собаки... Герои — они». Или, наоборот, жалуются на собак: «Подкузьмили...»

Упряжка должна быть послушна, должна хорошо понимать команды: «Марш!», «Стой!», «Хо!» — влево, «Джи!» — вправо. Собаки не должны отвлекаться, иначе аляскинский заяц или какая-нибудь дворняга в течке смогут заставить упряжку забыть обо всем на свете. Чтобы исключить это, собак тренируют непрерывно в течение всего года (летом собаки возят тележку).

Джо Редингтон и Сьюзен Батчер четверку собак воспитали не боящимися высоты и в 1979 году на упряжке достигли вершины Денали, самой высокой горы Аляски, доступной лишь альпинистам. За это Сьюзен была приглашена в Белый дом к президенту как очень почетный гость.

Гонка для собак — изнурительный труд. Их не подводят сердце и мускулы. Слабое место — лапы. Каждый гонщик на всех маршрутах расходует до тысячи мягких собачьих чулок-сапожек. И все-таки лапы у псов в крови.

На трассе за собаками следит не только машер. Их проверяют ветеринары: берут на пробу мочу, дают лекарства, если какой-нибудь пес занедужил. На вопрос «Ну как гонка?» один из машеров пошутил: «Она была бы совсем хороша, если бы о погонщиках заботились так же, как о собаках».

По правилам состязаний в упряжке может быть максимум двадцать, минимум — пять собак. Оптимально — около двадцати. Менять собак на дистанции нельзя, «прийти должен с кем вышел». Уставшему или заболевшему псу можно дать отдохнуть — прокатиться на нартах либо удалить из упряжки, оставив ветеринарам...

«Великая гонка спасла на Аляске уважение к собаке», — говорит Джо Редингтон. Это верно. Во многих местах видишь сейчас ездовых собак (их много особенно в Номе), правда, часто изнывающих от безделья. Собачий лагерь на 15 — 20 персон — это деревянные будки и столбики возле них. На столбики безбоязненно, не вызывая никакого интереса собак, садятся вороны-иждивенцы. Аккуратно собаки получают отменный корм (его реклама — на одежде гонщиков!), но мало им этого, они хотят бега, гонки, пусть не Великой. Когда подходишь, собаки, чтобы развлечься хоть чем-нибудь, подымают отчаянный гвалт, он достигает неистовства, когда псы видят: из сарая хозяин вытащил нарты — можно будет побегать. И надо видеть, с каким старанием, с какой радостью мчатся они по аляскинской целине, увлекая нарты со стоящим на них повелителем. Они соревнуются, рвутся изо всех сил, чтобы ему угодить. Такова их природа, предназначение в жизни.

Побывав в эпицентре собачьих страстей, мы с Джоном Бинклей слетали в Фэрбенкс, провели там несколько дней, продолжая следить за всеми перипетиями гонки — газеты, радио, телевидение в любое время суток сообщали последние новости с трассы. А 13 марта наш самолетик направился в сторону Нома, где лидеры гонки завтра должны схлестнуться в борьбе за победу.

Был солнечный, очень морозный день. Все на лежавшей внизу Аляске отбрасывало длинные мартовские тени. По теням на отливавшем лазурью побережье Берингова моря мы обнаружили две упряжки, державшие курс к деревне Головин. Рядом с нами крутились еще два самолета и вертолет, из которого велась киносъемка. Шла охота за лидерами. Ими были, как и следовало ожидать, традиционные соперники — Сьюзен Батчер и Рик Свенсон.

В Головине мы закутали потеплее моторы у самолета и, закрыв носы варежками, побежали к центру деревни, где гонщиков уже ждали. В забытой богом деревне не было никаких приветственных знаков, но вся она была по-праздничному расцвечена одеждами жителей. Яркие ситцевые камлейки старухи надели поверх меховых телогреек; нарядными были дети, молодые матери с малышами, укутанными в яркие одеяльца, стояли на главной улице; визжали от восторга мальчишки, старики выползли из домов и, протирая глаза, глядели в бинокли на мыс, белым утюжком выступавший в замерзшее море.

Это был праздник. Начавшись пышным зрелищем старта в Анкоридже, гонка катилась по аляскинским дебрям и редким глухим ее поселениям красочным возбуждающим шаром. Телекамеры со всех участков пути круглые сутки приносили в каждый дом перипетии гонки: бегущие или лежащие в смертельной усталости собаки, в заиндевевших капюшонах погонщики, картины дикой природы, костерки на привалах. Если человек, встречая другого, говорил: «Какие новости?», это означало только одно: «Что нового в гонке?» Уже две недели Аляска только ею жила — особый случай превращения спортивных соревнований в яркий всеобщий праздник. Он утвердился в марте потому, что как раз в это время Аляска стряхивает дремоту долгой полярной ночи и пробуждается к жизни. «Этот мартовский марафон стал частью нашей северной жизни», — говорит с телеэкрана директор музея «Путешествие на собаках», в котором прослежена роль собаки в жизни людей на Аляске. Говорит по телевидению губернатор — тоже делится впечатлениями о гонке. А в деревне Ра-шен Мишен мы видели школьный урок, посвященный -соревнованиям — по видику крутили прошлогоднюю съемку, вктючали текущие новости, и учитель еще пояснял, что к чему...

Очень холодно в деревне Головин. Но никто не прячется по домам, ждут. И вот кто-то первый закричал: «Вижу!»

 

Давние соперники — Сьюзен Батчер и Рик Свенсон.

Действительно, из-за мыса показалось красное пятнышко. Те, кто с биноклями, говорят: «Сюзан!..» Через двадцать минут Сьюзен Батчер под ликование жителей деревеньки пронеслась по улице на упряжке. Она задерживается только на полминуты — отметиться в книге контроля гонки и — «марш, марш!».

Через полчаса в деревню влетает еще упряжка — Рик Свенсон! Разница — всего полчаса...

Мы с Джоном бежим к самолету и держим курс на деревню Уайт-Маунт (Белая Гора). Лететь до нее — минут двадцать. Собачьего бега — часа четыре.

Уйат-Маунт — особая точка. Тут по правилам каждый машер перед броском до финиша в Номе должен шесть часов отдохнуть. На сколько раньше прибыл в деревню, на столько же раньше имеешь право из нее выехать. В этой точке уже бывает приблизительно ясно, кто победит. И на этот рубеж стекается масса людей. Самолеты на реке как комары. Туристов — туча. Еще более любопытных. Приезжие кутаются, мальчишки-эскимосы — без шапок, в пиджачках и в кедах приплясывают возле красной палатки с надписью: «Айдитород».

Тут каждый гонщик перед последней прямой (сто десять километров до Нома), сбрасывает с нарт весь лишний груз, меняет и нарты на более легкие. Все решает этот последний бросок до Нома...

Упряжка Сьюзен Батчер появляется в Белой Горе, когда солнце уже уходит за горизонт. Шквал фотовспышек. Однако внимания особого у гонщицы ни к кому нет — время дорого. Все, что надо, методично, почти автоматически сделано для собак, нескольким ребятишкам — автографы, мне улыбнулась — «Вы тоже здесь...» Обнялась с дамой в дорогих мехах, в камнях и золоте. Это кто-то из дающих на гонку деньги и чьи товары рекламирует фаворитка.

Когда Сьюзен уходит спать, появляется Рик Свенсон. Временная дистанция между лидерами увеличилась. Ночью оба машера тронутся в Ном. Свенсон выйдет на один час восемь минут позже.

Уже в потемках мы с Джоном бежим к самолету. Прогноз синоптиков заставляет нас поспешать в Ном — ожидается снежная буря.

Каждый год на гонках обязательно что-нибудь случается. В 1985 году, когда у финиша на открытых пространствах поднялась ледяная пурга, лишь один человек решился, не останавливаясь, двинуться к финишу. Это была жительница Нома Либби Ридзл. И она победила. Легко представить, какие страсти тогда бушевали в маленьком городке, если все аляскинские газеты вышли с огромными заголовками: «В Великой Аляскинской гонке впервые победа досталась женщине!»

И вот опять этот страшный, морозный, со снегом ветер, превращающий мир в белую круговерть. Утром в Номе мы проснулись от жуткого завывания. Деревянный дом поскрипывал, белого света не видно. А радио принесло новость: после шестичасовой борьбы со снежной морозной бурей Сьюзен Батчер вернулась в Уайт-Маунт — «собаки легли, отказались идти». А Рика Свенсона нет. Он вышел час спустя после лидера, но не вернулся. Где он? Этот вопрос занимал всю Аляску и, конечно, штаб гонки в Номе.

Пурга улеглась и открыла не пострадавшее убранство города-финиша. Не менее сотни фирм украсили главную улицу Нома щитами, подобно тем, какие ставят вокруг хоккейного поля к моменту игры. Трепетали на ветру флаги. Туристы грелись в кофейнях и ресторанах. В магазинах шла торговля местными сувенирами — мастера изготовляли их тут же, у тебя на глазах. Подскочила в цене фотопленка. Я растерялся, когда мне сказали, что надо заплатить за катушку не семь с полтиной, а четырнадцать долларов, причем было в ней не тридцать шесть кадров, а двадцать четыре. Такое свойство у рынка: повышенный спрос — платите дороже.

Но где же все-таки Свенсон? В штабе, куда стекаются свежие вести, линия трассы на карте вся в красных флажках, ясно, кто где находится. Только нет флажка Свенсона. По телевидению крутят старые репортажи о прежних его победах — четыре раза приходил первым. Передают: Сьюзен снова вышла из Уайт-Майнт и мучается вопросом: где Рик?

Пурга. Самолеты все на приколе. Снегоходы тоже не рискуют выйти навстречу при сокрушительном ветре... Наконец, под вечер какой-то смельчак все же выскочил на линию вешек и вернулся с оглушительной вестью: «Рик приближается к Ному!!!» Те, кто болел за Батчер, сразу же приуныли. Зато великое ликование в лагере Свенсона.

Близко к полуночи едва ли не сотня автомобилей скопилась на подступах к Ному, где трасса гонки пересекает шоссе. Свет фар, фонари, огоньки сигарет. Глядим на часы. И наконец видим в черноте ночи маленький огонек. Это свет лампы, укрепленной на шапке Свенсона.

Видим упряжку. «Хорошая работа, Рик!» — сотрясают морозную ночь крики встречающих. Гонщик, не останавливаясь, машет рукой, собаки в красных чулках-сапожках послушно бегут вдоль вешек.

На машине мы успеваем подъехать к линии финиша, встретить тут победителя. Упряжка его проносится по главной улице в ликующем коридоре людей. Над лампами кинооператоров дымится морозный пар. Все, финиш! Это пятая победа Свенсона. 1700 километров на этот раз покрыты за 12 суток 16 часов 35 минут. Смертельно усталый, покрытый инеем и сосульками человек улыбается. Под прицелом теле- и кинокамер победитель, как нобелевский лауреат при получении премии, должен сказать несколько слов, таких, чтобы запомнились, вошли в историю. И Рик говорит: «Не я чемпион — собаки! Финиш был очень трудным. Я все время думал: а где она?.. Природа велика, человек — мал». «Природа велика, человек мал», — пишет в блокнот рядом со мной репортер из Сиэтла, Либби Ридлз тут на финише в 1985 году сказала: «Теперь я могу умереть». А Сью-зен Батчер, главный фаворит гонок, завоевавшая в этот раз лишь третье место, сказала: «В эти последние сутки я много думала: надо выбирать — собаки или семья».

Метель утихла, и Ном продолжал принимать гонщиков. Они появлялись в разное время. Некоторые в три часа ночи. Все равно на финише были толпы людей — оказать почести каждому, кто выдержал, не сошел. (Наши Саша и Николай твердо держались в середине. Так и закончили гонку — тридцать шестое и тридцать четвертое места. «Для начала очень недурно!» — сказал комментатор.)

И был в Номе большой сабантуй: вдохновенные речи, волнующие исповеди еще не остывших от гонки людей. Родители гонщиков, жены, дети, невесты — все были тут. В огромном зале — много еды и питья. И коронное блюдо номского торжества — ввозят сани с клубникой. Разливанное море тепла и радости. Тут мы встретились снова с летчиком Сьюзен Батчер. Он первым меня увидел: «Да, Василий, цыплят по осени считают!»

Такова Великая гонка — самой большой аляскинский праздник.

В.Песков Фото автора

 

Йеменская трапеза

(Достоверные, хотя и не научные заметки)

Узнав, что я пишу о йеменской национальной кухне, одна дама, прожившая целую неделю в аденском отеле «Шалэ», спросила удивленно:

— Чем же их еда отличается от европейской? Салаты, протертые супы, бифштексы, шведский стол. Разве что картофель-фри всегда подают холодным.

Геолог, побывавший в дальних уголках страны, тоже выразил недоумение:

— Какая там у них кухня? Чай да рис, лепешки да рыбные консервы.

Йеменский друг посоветовал раскрыть тему в общеарабском масштабе, ведь Йемен — только часть арабского мира.

Писать о йеменской трапезе не просто. Начать с того, что «трапеза» означает по-гречески «стол», а никакого стола в местном традиционном обиходе нет.

Застольные манеры

«Застолье» происходит на циновке или ковре, куда ставится большой круглый поднос — тифаль, сплетенный из разрезанного на ленты пальмового листа. У тифаля и усаживаются, скрестив ноги. Едят правой рукой, окуная кусок лепешки в соус или бульон, отправляя в рот горсти риса. Сидеть на полу и обходиться без столовых приборов — такое привело бы в ужас благовоспитанную европейскую бонну, но на Востоке свой застольный этикет. Йеменцы едят красиво, проявляя умеренность: недопустимо выказать жадность и съесть больше соседа по ти-фалю. Зато после еды рекомендуется громко рыгнуть, показывая хозяину, что ты совершенно сыт: это называется «благородная отрыжка».

А что гигиеничней, вилка или пятерня, — вопрос дискуссионный. Тут йеменцы любят ссылаться на короля Саудовской Аравии. Говорят, на международном приеме его величество как-то раз вкушал пищу без ножа и вилки, объяснив окружающим, что он моет свою десницу сам и потому уверен в ее чистоте, а прислуга, следящая за чистотой приборов, увы, бывает нерадива.

Действительно, каждый йеменец, если есть вода, моет руки перед едой и после нее, особенно правую, ибо левой есть не принято. Обычно используется «молотое мыло», или, по-нашему, стиральный порошок. Самая распространенная марка — китайская, «Белая кошка».

Утренний фуль

Бывает и вечерний фуль, но утренний вкуснее. Фуль, то есть бобы, фасоль, приготовляют на базаре в огромных латунных сосудах на оси. Когда сосуд полон, его жерло устремлено вверх, по мере исчерпания сосуда горлышко опускается ниже и ниже, пока не нацеливается прямой наводкой в пупок продавца. Едоки фуля располагаются на стульях или на лавках — некоторые ухитряются и там сидеть, поджав ноги, — за узкими столиками. Вот и стол возник в йеменской трапезе, но этим нововведением пользуются, когда едят вне дома.

На тонкой круглой лепешке, только что испеченной в глиняном таннуре, подается мисочка с тертой фасолью, залитой острым прозрачным соусом и растительным маслом. Стакан холодной воды. Отрываешь кусок лепешки, погружаешь в миску, отправляешь в рот, и несказанная бодрость охватывает тебя. Семь утра, весь день впереди. Мигом уточняются текущие планы, принимаются важные решения, и даже прекрасным фантазиям остается место. Эх, хорошо бы открыть такие «фульные» на Невском проспекте: вкусно, быстро, недорого! «И на Тверской...» — предлагает собеседник-москвич. Да, и на Тверской.

Под столом кто-то вздыхает. Это коза слушает наш разговор, подбирая с земли крошки.

Как выбирают козу

Или козла, или, гораздо реже, барана. В Йемене, древнем очаге козоводства, козлятину предпочитают любому другому мясу, даже молодой верблюжатине, которую едят в начале священного месяца раджаб. Когда будни становятся слишком будничными, когда хочется праздника, у нас начинают скидываться на бутылку. В Йемене скидываются на козу. На юге страны хороший экземпляр стоит тысячу двести шиллингов. Лучше всего покупать прямо у бедуинов, самому выбрать из стада, чтобы не подсунули больную; тщательно осмотреть, вдоволь поторговаться. Если денег немного, можно взять хроменькую: мясо такое же, а скидка значительная. Искусству выбора учатся с детства, пришлому человеку всех тонкостей не постичь.

Отправляющиеся за козой оживлены с утра. «Кебш, кебш!» — напоминают они другу о предстоящей миссии. Буквально «кебш» означает «баран», но имеется в виду именно коза. Впрочем, когда йеменец говорит «принеси кофе», скорее всего принесут чай.

С радостными криками садятся друзья в машину и едут к скотоводам. Но вот животное выбрано. С именем Аллаха ему перерезают горло, повернув голову в сторону Мекки. Подвешивают за заднюю ногу, снимают кожу чулком, стараясь не порвать, ведь она пойдет на бурдюк, а мех выбрасывают: в палящей Аравии не до дубленок. В считанные минуты разделывают тушу.

Далее возникает неизбежный спор — жарить или варить? Жарить быстрее, проще и, как многие считают, вкуснее. К тому же это древнейший способ приготовления мяса: на плоскогорьях и в долинах Йемена часто встречаются круги из почерневших от огня камней, на них бедуины поджаривают козлятину, баранину или верблюжатину. Варить надежнее: мясо не сгорит, его получится больше, повар приготовит древнейшую из колбас, я бы сказал — протоколбасу, миг-даф, — кусочки требухи и нутряного сала, обвязанные нитями из кишок. А главное, будет марак — бульон, считающийся лучшим средством от перегрева и теплового удара. Мудрейшие решают большую часть туши варить, а печень и нежное мясо изжарить. Через несколько часов начинается пир.

На гору риса выкладываются куски козлятины. Хозяин вытягивает из ножен свой нож, разрезает мясо, состругивает его с костей и бросает на рис перед гостями. Звучат шутки, гремит смех, сверкают улыбки. Никто не обгладывает кости, никто не выбирает себе лучший кусок, никто не тоскует, что такая чудная закусь пропадает втуне. Веселиться можно и без водки, но обучаться этому надо с детства, так же как правильному выбору козы.

Козы Йемена смелы, предприимчивы, грациозны и всеядны. Они действительно поедают все, от люцерны до бумажных листов. Им приписывают незаурядные способности. Так, говорят, одна коза прежде, чем съесть газету, внимательно изучала ее страницу за страницей. Правда, она делала это, нажевавшись ката.

Кат в наступлении

Об этом растении написаны десятки книг, многие сотни стихов. Одни называют его «цветком рая», обостряющим способности человека, другие «бичом Йемена», страшным наркотиком, губящим таланты на корню. Лежит ли истина посредине? Не знаю. Знаю, что веточки ката покупают на базаре, где продаются и пучки люцерны для коз, приносят в дом и жуют его клейкие желто-зеленые листочки в хорошей компании, запивая ледяной водой из термоса. Через час мысли кажутся удивительно ясными, а речи (особенно свои) — остроумными и глубокими.

На севере и западе Йемена кат издавна был душой дружеского общения, но на востоке страны этот цветок рая не признавали. Так, в Хадрамауте всегда считалось, что жевание ката ничем не лучше винопития, пагубного для настоящего мусульманина. И кат, и алкоголь вызывают недостойное опьянение, когда человек не контролирует свои речи и поступки, тяжкое похмелье и унизительное привыкание, отчего божья тварь делается рабом ядовитого вещества. Потребление ката наказывалось здесь тюремным заключением.

Но времена меняются. После объединения страны кат шагнул далеко на восток. Теперь на базарах йеменской Венеции — Мукаллы и Сейуна, столицы главной долины Хадрамаута, кат продается открыто. Это мало кого радует. Приезжие с севера жалуются, что кат низкого качества, местные старики толкуют об упадке нравов, местная молодежь, за некоторыми исключениями, к кату пока равнодушна, довольствуясь на своих тусовках чаем, солеными тыквенными семечками и в крайнем случае «пепси-колой».

Омлет по-бедуински

Вообще-то бедуины омлет не едят, кур у них очень мало, и яйца ни в каком виде не входят в их ежедневный рацион. Они едят вяленую акулятину, хорошо сохраняющуюся в кочевом быту. Вкус у нее вроде забытой нами воблы, но запах очень крут, некоторых приезжих он доводит до обморока. Тем не менее в портовом городе Шихр я пробовал именно омлет и именно по-бедуински.

Во всем арабском мире бедуины пекут лепешки на садже, выпуклом круглом противне. В шихрской харчевне на садже готовят омлет. С помидорами, луком и горячей лепешкой в придачу. Он тонок, однороден по консистенции, в меру поджарист и настолько вкусен, что заслуживает много хороших слов.

Надеюсь, мой рассказ не вызовет сильного раздражения в нашей не перекормленной стране, ибо речь идет о самом простом — фасоли, яйцах, хлебе. Мясо йеменцы едят куда реже, чем мы. От своих кочевых предков они унаследовали привычку довольствоваться немногим, буйные пиры с объедалами и обпивалами им неведомы. Старики помнят, как еще в недавние времена питались бедуины — лепешка, несколько фиников, глоток верблюжьего молока; всегда впроголодь, когда дорог не только кусочек лепешки, но и капля воды. Высшая роскошь — кофе с имбирем и немного местного меда. А в сороковые годы Йемен был охвачен жесточайшим голодом, унесшим тысячи жизней.

Конечно, с тех пор кое-что изменилось. Появился дешевый рис — корейский, китайский, таиландский, индийский, — ставший основой местного питания. Земледельцы начали выращивать не только сорго, просо и финиковую пальму, но также пшеницу, бананы, некоторые овощи и фрукты, но на традиционной диете все это отразилось слабо.

Новые времена

Теперь не верблюжьи караваны везут товары по горным тропкам, а большие могучие грузовики и ловкие японские пикапы мчатся по приличным, на наш взгляд, шоссейным дорогам. Верблюжья поклажа — бихар — это триста фунтов муки, керосина, сахара, кофе, свинца для отливки пуль. Нынешние грузы не в пример обильней и многообразней. Среди них консервы и всяческие сласти. Привозные кондитерские изделия имеют успех у детишек. Из зарубежных консервов раскупается голландское порошковое молоко — ибо йеменцы пьют чай «белый», то есть подкрашенный молоком, и «красный», обычный. Пользуются спросом плавленые сыры и некоторые компоты. Как праздничный десерт очень популярны консервированные ананасы.

А какие возможности для изысканных блюд, способных потрясти любого гурмана, дает изобильная морская фауна Аравийского моря, омывающего южную оконечность Йемена! Здесь водятся сардины, королевская макрель, тунец, морская щука, птица-попугай, лангусты, услада японского гастронома — каракатица, гигантские морские черепахи, из которых приготовляют удивительные супы и жаркое.

Тунца и макрель йеменцы едят свежими или в виде консервов, изготовляемых местными фабриками. Сардинами удобряют поля (причем это удобрение, говорят, особенно хорошо влияет на качество местного табака), скармливают их верблюдам, употребляют в пищу и сами, но не считают деликатесом. Вареные лангусты — ширух за умеренную плату подаются в одной из харчевен Мукаллы, а каракатицы, электрические скаты и черепахи вовсе не считаются за еду. Ни японцам, ни кубинцам, знающим толк в черепашьем мясе и яйцах, не удалось убедить йеменцев, насколько это вкусно. Тем лучше для черепах.

Манго, папайя и другие редкие для нас фрукты идут в пищу там, где их выращивают, далеко их не вывозят. Правда, самый распространенный из множества расфасованных йеменских соков — манговый. Но эти соки в бумажных пакетах с трубочкой пьют в основном дети. Представление о гурманской экзотике, как, вероятно, любое представление, относительно. Для йеменца манго и банан совершенно обычные фрукты, неведомый нам бамиан — заурядный овощ, имбирь, корица и кардамон — повседневные специи, ладан и мирра — бытовые благовония. А вот огурец — овощ экзотический, с трудом приживающийся на местной почве. О таком фрукте, как груша, здесь не слыхивали. Гранат часто упоминается в любовной лирике, однако настоящие плоды граната мало кто видел. Но фрукт, окруженный в Йемене наибольшим пиететом, — это яблоко. Яблоки иногда поступают с севера, и этот эдемский плод вызывает повсеместное восхищение. Знакомый москвич, угостивший йеменцев белым наливом, который он собственноручно выходил у себя на даче, вырос в их глазах невероятно.

Итак, новые времена. Йемен объединился. В разных его районах обнаружена нефть. Кризис в Персидском заливе вернул на родину множество йеменских эмигрантов. Меняются архитектурные приемы, меняется облик самой страны. Но старое здесь не убивается новым. Спор между ними не так разрушителен, как в иных уголках планеты. Йеменцев спасает здоровый консерватизм и чувство меры, проявляющиеся во всем. В том числе и в трапезе.

Постскриптум

Эти заметки я писал в Йемене, где уже не первый год занимаюсь этнографическими исследованиями. Прочитал коллегам по экспедиции — архитектору и социологу.

— Ты начал по порядку, с завтрака, — заметил архитектор, — немного рассказал про обед, но ни слова про ужин.

— Ну, это трапеза незначительная: могут поужинать фулем, попить чаю, доесть остатки обеда, — возразил я.

— Мало сказано про хлеб, — упрекнул социолог. — А ведь его здесь пекут из пшеницы, из сорго, из проса, из желтых бобов, жарят слоеные квадратные лепешки, пирожки, медовые пряники.

Действительно, этнографы обожают выяснять границу между районами распространения пресного и кислого хлеба. Например, на Кавказе она проходит между Арменией (пресный лаваш) и Грузией (дрожжевой чурек). В Йемене так просто ее не проведешь: пекут и то и другое.

— Про кофе надо бы подробнее, — добавил архитектор. — Здесь его варят не из зерен, а из кофейной шелухи.

Социолог подхватил:

— Припиши, что всякая еда здесь почитается как лекарство. Мясо с медом будто бы возбуждает любовное желание, а хлеб из сорго особенно хорошо восстанавливает мужскую силу.

Верно. Одно дают роженице, другое, — страдающему от лихорадки, третье — при кашле, опухоли, головокружении. Бонн — кофе из шелухи тоже считается целебным, а варят его из нее не из экономии, а потому, что именно в шелухе таится кофейная крепость.

Я от души поблагодарил коллег, но добавлять ничего не стал. Ибо писал не ученый трактат, а достоверные, но краткие заметки.

Михаил Родионов, доктор исторических наук

 

Моя чайка — «Хорс»

…З а мысом верховой ветер набрал силу, и море запестрело «беляками» — белыми гребнями волн. Верховка наполнила парус, он туго выгнулся, увлекая за собой наше утлое суденышко. Какое-то время оно резво неслось по волнам, потом перешло на тревожный прерывистый бег. Ветер все чаще срывал пенистые верхушки и швырял в лодку — тяжелые водяные гроздья шлепались куда попало и мутными ручейками стекали под пайолы. Иногда налетевший шквал бил в борт, и суденышко наклонялось так, что парус касался воды. Опасно гнулась и потрескивала мачта. Казалось, вот-вот не выдержат, лопнут растяжки. Хлесткие, часто беспорядочные волны выбивали из рук весло-руль — его приходилось удерживать, наваливаясь на рукоять всем телом.

Очередной вал вырастал за кормой, норовя обрушиться в лодку и разнести ее в щепки. Но вот он опадал, закруглялся и с шелестом проносился под килем. Тогда суденышко, как бы вздохнув, приподымалось, и в этот момент от бортов, обвязанных тростником, протягивались белые крылья. Именно на два тонких крыла были похожи эти загнутые пенистые полоски. И еще они напоминали длинные седые усы и чубы-«оселедцы» наших далеких предков — запорожских казаков. Это один из их флагов — голубой мальтийский крест, золотистые звезда и полумесяц — вышит у нас на парусе, и это их призывные голоса звучали с высокого, преграждающего путь ветру мыса, за которым находилась тихая спасительная гавань — бывшее место стоянки казачьих судов. На этот мыс мы и держали курс...

Я ничуть не преувеличиваю опасности, которой подвергалось наше суденышко во время трехнедельного плавания от берегов днепровского острова Хортица до устья Дуная. О конструкции лодки и цели экспедиции чуть позже, сначала несколько слов о том, почему был выбран этот маршрут.

Издавна народы, жившие по берегам Днепра, пользовались его водами, как удобным и быстрым путем. Лодки-довбанки, плетенные из лозы, и обшитые звериными шкурами челны, маленькие парусники — верейки, лодочки-подъездки, ладьи, липеки, обшиванки, дубы, каюки, шаланды, баркасы, байдаки, литвины, берлины, гиляры, фелюги — вот лишь некоторые названия больших и малых судов, которые в разные времена скользили по днепровским водам. Из летописей, а также из многих давних описаний известно об оригинальном казацком судне — «чайке», которому были не страшны даже морские волны.

Очевидцы свидетельствовали, что запорожские казаки были отличными мореплавателями и совершали смелые морские походы, достигая берегов Турции. На воде они были так же храбры, изобретательны и смекалисты, как и на суше. В старинной украинской песне «Ой, на гори, та и женци жнуть...» поется об удачливом казацком гетмане Петре Канашевиче-Сагайдачном. Именно при нем во втором десятилетии XVII столетия достигли особенного размаха морские походы запорожцев. Так, в 1613 году казаки дважды ходили к Черному морю и наделали много «шкод татарам, разорив несколько городов в Херсонесе Таврическом». В 1619 году казаки взяли у турок город Варну, про который потом сложили песню: «Була Варна здравна славна, славниш Варны козакы». В описании Черного моря и Татарии, которое составил префект Кафы Эмиддио Дортелли д"Асколи в 1634 году, есть такое упоминание о казацких судах: «Если Черное море было всегда сердитым с древних времен, то теперь оно несомненно чернее и страшнее по причине многочисленных «чаек», все лето опустошающих море и сушу».

«Пойду на Низ, чтоб никто голову не грыз», — говорили запорожские казаки, отправляясь в дальний путь к морю. Другие проблемы «грызут» головы потомков славных сечевиков, но и в них неистребима тяга к вольным речным дорогам. Вернувшись с войны, мой дед первым делом приобрел лодку. На ней они с бабушкой ездили в село за продуктами. Лодка была наспех, небрежно сработана местным городским мастером. Халтурно пригнанные доски, плоское, тяжелое днище, наляпанная комками на бортах смола — грести на таком суденышке было очень трудно. Дед называл его не иначе, как «душегубкой». Обычно он тянул лодку по берегу за веревку, бабушка сидела на корме за веслом-«правилкой». Вскоре пришел с фронта отец. Теперь он впрягся в бурлацкую лямку, а дед занял место рулевого. Иногда им удавалось прицепиться к барже. Тогда оба раздевались до пояса, ложились на мешки и слушали, как шелестит за бортом вода.

Через четверть века дед уже ездил в село на «Ракете», где работал капитаном бабушкин брат. Несколько раз он и меня брал с собой. Часто дед подымался в рубку, подносил к глазам бинокль и застывал у рулевого стояка. В такие минуты постороннему трудно было определить, кто на судне настоящий капитан. Рядом с дедом и я подтягивался, напрягался, вглядываясь в речную даль.

От тех времен осталась у меня мечта — парус и ветер. И ныне, как только подует весенний ветер, начинаю колдовать над своим фанерным суденышком, готовя его к походу. Так, проводя время на днепровском берегу и рыская в библиотеках и архивах, я познакомился с ребятами из творческой группы, созданной при историко-культурном заповеднике на острове Хортица. Они взялись восстановить казацкое судно-«чайку». О его внешнем виде упоминал в своем труде д"Асколи: «Эти «чайки» длинноваты, наподобие фрегатов, вмещают 50 человек, идут на веслах и под парусом. Дабы они могли выдержать жестокие бури, их обвязывают вокруг бортов соломой». Есть краткие сведения и у других давних авторов. Но наиболее полное и подробное описание «чайки» с приложением ее чертежа оставил французский инженер Гийом Боплан, который в XVII веке состоял на польской службе и занимался строительством крепостей на Украине. Он писал, что «казаки строят челны длиною в 60, шириною от 10 до 12, а глубиною в 12 футов (Фут — 0,3048 метра.). Челны сии без киля, дно их состоит из выдолбленного бревна ивового или липового, длиною около 45 футов; оно обшивается с боков на 12 футов в вышину досками, которые имеют длину от 10 до 12, а в ширину 1 фут и приколачиваются одна к другой так точно, как при постройке речных судов... Длина его постепенно увеличивается кверху: это яснее видно из приложенного рисунка. На оном можно заметить толстые канаты из камыша, которые обвиты лыками или боярышником и, как связанные бочонки, обхватывают челн от кормы до носа... Челны казацкие, имея с каждой стороны по 10—15 весел, плывут на греблях скорее турецких галер... Открывают же неприятельский корабль или галеру прежде, нежели турки заметят их челны, возвышающиеся над морской поверхностью не более 2,5 фута».

Проведя расчеты по этому описанию, ребята из творческой группы убедились, что Боплан допустил ошибку, указав высоту — 12 футов, то есть около 3,6 метра. Сравнительные исследования показали, что при такой высоте судно должно значительно уступать в мореходности той же, скажем, славянской ладье или гребной лодке викингов. А ведь «чайки», по свидетельству многих авторов, были чрезвычайно быстроходны и маневренны. Российский адмирал Корнелий Крюйс указывал, что «чайки» не только татар, но и турок скоро нагоняют». Описавший суда допетровской России профессор Казанского университета Н.П.Загоскин оценил и скоростные качества «чаек»: «Быстрота хода казачьих лодок усматривается из того, что при благоприятных условиях они достигали Малой Азии суток через двое-трое по выходе из устья Днепра».

После дополнительных расчетов и сравнительных исследований была определена оптимальная высота «чайки» — 1,3 метра. Во всем остальном размеры судна соответствовали боплановскому описанию. Именно такая мелкосидящая в воде лодка могла быстро передвигаться, маневрировать, к тому же была достаточно вместительна. Вот на таком судне ребята, многие из которых к тому времени побывали в сложных походах, и собрались пройти по водным маршрутам казаков-мореплавателей, посетить порты Румынии, Болгарии, Турции. Предложили и мне принять участие в экспедиции. Я согласился, тем более что это соответствовало моим походным планам. Они во многом тоже были связаны с казачеством.

Но пока экспедиция готовилась, я решил сам пройти на легком суденышке от берегов острова Хортица, где, как считают, располагалась одна из первых Запорожских Сечей, до дунайского Вилкова, в окрестностях которого была основана последняя Задунайская Сечь. Собственно, мое плавание могло оказаться репетицией будущей экспедиции, а в чем-то даже и дополнить ее. Ребята согласились со мной и, как водится, пожелали семи футов под килем. Я поблагодарил за напутствие, но не удержался отшутился, что мне вполне хватит одного-двух...

Здесь, пожалуй, стоит чуть подробнее рассказать о конструкции моего суденышка. Многие современные плавательные средства, особенно те, которые предназначены для дальних переходов, оснащены оборудованием, производство которого часто и дорого, и вредно для природной среды. Уж не говорю про надсадно ревущие моторы, заглушающие и шелест волн, и крики чаек. А ведь наши предки (те же запорожские казаки), много времени проводившие в дороге, обходились без всего этого. Что они чувствовали во время длинных неторопливых переходов? О чем думали и какие разговоры вели под скрип уключин, при попутном ветре, на привалах? Какую еду готовили? Эти вопросы сразу же рождали другие: что можно взять из старого? Как сегодня использовать, где применить опыт и лодочных мастеров, и странствующего люда? Собственно, одна из целей плавания заключалась в том, чтобы доказать: для сохранения чистоты «божьих дорог» (так в старину называли реки) и их берегов, для более рационально организованного и духовно насыщенного отдыха водный транспорт наших предков (естественно, в чем-то усовершенствованный, модернизированный) часто более предпочтителен, чем современные стремительные суда.

Вероятно, многим доводилось сидеть за веслами гребной фанерной лодочки, которую обычно выдают напрокат под залог в парках и на базах отдыха. Вот такое судынешко я и взялся переоборудовать для дальнего путешествия по реке и морю. Сиденье посредине сразу же снял. В носу установил трехметровую мачту. Для этого в банке прорубил отверстие. Под него подставил обрезок железной трубы, которую укрепил внизу. В трубе просверлил отверстие и приварил гайку, через которую болт прижимает мачту. Конструкция проста и надежна. В кормовой части лодки при необходимости устанавливается тент. Через швы по краям прямоугольного куска брезента пропускается толстая проволока, потом она сгибается и ее концы вставляются в трубочки, укрепленные по бортам. Тоже все просто. Шкоты, руль, подвязки, зажимы, крючки, карманы, рундучки — с экипировкой намудрил я достаточно, пожалуй, ее подробное описание тема для специального журнала. Тут же, вероятно, еще следует упомянуть о тростниковой обвязке бортов, которую я скопировал с обшивки «чаек».

Несколько слов о названии судна. Хоре — древнеславянское божество, связанное с культом Солнца. Некоторые исследователи предполагают, что с его именем связано название самого большого в русле Днепра острова Хортица. Когда-то он был форпостом казачества, от его берегов начинались все мои водные маршруты, и всегда рядом, отражаясь в днепровских плесах, было светило, лучи которого указывали дорогу и древнеславянским ладьям, и запорожским «чайкам». «Хоре» — так я, не задумываясь, окрестил судно.

...В воспоминаниях о тех счастливых июльских днях сохранились прежде всего те детали плавания, которые связаны с путями-дорогами моих далеких предков. Ветер надувал паруса их стремительных «чаек». Тот же ветер был всегда с нами. Под попутным верховым ветром (на море его еще называют «горишным») мы с братом прошли почти всю Каховку, за один день проскочили от Одессы до Каролины-Бугаз, пронеслись последние мили перед Дунайским гирлом. Прост и даже неказист был наш парус с виду, с иронией на него взирали капитаны яхт, однако он исправно работал под попутным ветром, уверенно гнал суденышко мимо зеленых берегов.

Казакам нередко приходилось, спасаясь от неприятеля, перетаскивать свои суда по суше. Они, собственно, и строили «чайки» так, чтобы в любой момент их можно было разгрузить и провести по мелководным речушкам и протокам или даже воспользоваться береговыми волоками. У запорожцев также был большой опыт преодоления днепровских порогов. Их остатки ныне торчат из воды вблизи острова Хортица. Одна из скал, кстати, называется Охи-Вздохи. Местные краеведы объясняют гостям: речные путешественники ахали и охали, приближаясь к грозным порогам, а когда преодолевали их, облегченно вздыхали. Вот что писал о плавании через порожистый участок польский посол Эрих Лясота: «Плавание через пороги чрезвычайно опасно, особенно во время низкой воды; люди должны в опасных местах выходить, и одни удерживают судно длинными канатами, другие опускаются в воду, подымают судно над острыми камнями и осторожно спускают его в воду. При этом те, которые удерживают барку канатами, должны все внимание обращать на стоящих в воде и только по их команде натягивать и опускать веревку, чтобы судно не натолкнулось на камень, ибо в таком случае оно немедленно погибнет».

В заливе за Никополем нашему «Хорсу» немедленная погибель не угрожала, однако ситуация была довольно серьезной. Ветер вдруг заиграл по кругу, а потом, будто отвесил пощечину, ударил с юго-востока. Мы не успели подвернуть к спасительным камышовым затонам, где при любом шторме тихо, как нас прибило к обрывистому берегу. Какое-то время гребли вдоль глинистой кручи. Ветер все усиливался, гребни волн стекленели, надламывались и со всех сторон таранили лодку. Кстати, на Каховском море волны, случается, называют «тремя сестрами», настолько они порою растрепаны и злы, как три поссорившиеся сестры. Вот такие волны и стали захлестывать лодку. Мы выпрыгнули из нее и по мелям потащили вперед.

По пути попался островок с одинокой старой вербой посредине. Он на какое-то время прикрыл нас от волн. Однако вскоре пенящиеся валы стали перехлестывать через этот бугорок, норовя вырвать суденышко из рук. Стоя по пояс в воде, мы вцепились в его борта и смотрели на темную большую тучу, в которой начинало опасно погромыхивать. И вот наступил момент, когда поняли, что лодку нам не удержать. Тут-то и пригодился... Впрочем, о казацком опыте мы вспомнили несколько позднее, а в те минуты работали лишь руки и ноги. Один придерживал лодку, а другой вырывал из гнезда мачту, свертывал парус, обрезал якорь и вытаскивал вещи на берег. Благо на низкий в этом месте обрыв можно было вскарабкаться по корням подмытых деревьев. По этим же корням мы через десять минут и выволокли лодку на кручу. Произошло все это на вольных землях Чертомлыцкой Сечи. И с кручи, где мы сохли у костра, были видны островерхие тополя, которые окружили старый ветряк и курган, насыпанный над могилой кошевого атамана Ивана Сирка.

А вот что произошло на Черном море. Утренний попутный ветер гнал наше суденышко вдоль очаковского берега. К полудню перешли на весла. Где-то вблизи острова Березань задула встречная низовка, и мы вынуждены были прибиться к берегу. Кстати, именно в березаньской гавани часто укрывались от непогоды казацкие «чайки», возвращаясь из черноморских рейдов. Быстро и легко сечевики, в зависимости от ситуации и близости противника, вытаскивали свои суда, порой и на находящийся напротив Очакова Тендер-остров («Тын-дерево»), где спокойно пережидали шторм.

К вечеру ветер вроде поутих, и мы решили прорваться за мыс. В тени от высокого, в полнеба, глинистого обрыва осторожно приблизились к выступающим из воды камням. Впереди дымилось освещенное закатным солнцем море. Оно глухо постанывало. То ли предупреждало об опасности, то ли отходило от дневной болтанки. И тут лодка вдруг стала наполняться водой. Сначала мы пробовали вычерпывать ее, вымачивать тряпкой, однако, когда она заструилась над пайолами, поняли, что пробито днище. Удивительно, но это не доставило особого беспокойства. Мы чуть отошли от мыса и вытащили лодку на узкий галечный пляжик под обрывом.

Быстро развели костер и залепили смолой пробоинку. На выгрузку и ремонт ушло не больше двух часов. Запорожские мастера, которые так же легко перетаскивали свои суда и так же быстро их смолили, вероятно, остались бы довольны нашей работой. Мы наскоро поужинали и легли спать — завтра ранний бриз погонит наш «Хоре» дальше. А сумерки размывали и размывали очертания Березани. Остров как бы уплывал от берега, освобождая проход для ветров и кораблей...

Поначалу тростниковым валикам по бортам я не придавал большого значения. Соригинальничал, отметил свое родство с лихими сечевиками, отдал дань их мастерству и выдумке — и ладно. Но вот «Хоре» заскользил по днепровским водам. Днепро-Бугский лиман встретил нас свежим ветром. Какое-то время он не мешал продвигаться к морю, особенно, когда шли под прикрытием камышовых островков. Однако уже через день мы в полной мере ощутили силу ветров над лиманом. Гребли до мозолей, до пота, менялись через каждые полчаса, однако так и не смогли преодолеть то встречную, то боковую волну. Пробиться к берегу через заросли тростника-«дударя» тоже не было возможности. Тогда поступили так: один греб, а другой вплавь подталкивал лодку сзади или подтягивал спереди за причальный конец. Это была тяжелая и изматывающая работа. Волны становились все напористее. Однако, несмотря на то, что суденышко (даже без одного гребца) низко сидело в воде, редкие капли залетали внутрь. В чем дело? Когда пришла моя очередь нырять в мутные воды и брать «под уздцы» лодку, я смог убедиться, насколько эффективно тростниковая обшивка отражала волновые атаки. Волны ударяли снизу и разбивались о тростниковые валики, распадаясь на вялые струйки. К вечеру нам удалось пробиться к затону у села Геройское. Местные рыбаки, заинтересовавшись тростниковой обшивкой нашей лодки, рассказали, что запорожские казаки (жители многих сел на берегах лимана считали себя их потомками) широко и с выдумкой использовали тростник для повседневных нужд. Особенно у запорожцев было развито рыболовство, которое и кормило и одевало их («Днiпровий, Днiстровий обидва лимани, iз них добувались, справлялись жупани»). На местах рыбных промыслов в лимане строились курени и шалаши, которые покрывали тростником. Из тростника делали «гарды», или «заколы», — особая система перегородок, куда заплывала рыба. Кстати, как нам рассказали, местные жители до сих пор используют тростниковые плетни для рыбной ловли.

Проходя возле бетонных причалов, скалистых островков, торчащих из воды пней и коряг, мы скоро перестали бояться за хрупкие борта — тростник надежно предохранял их от случайных ударов. Тростниковые поплавки придавали уверенности и тогда, когда мы вынуждены были удаляться от берега — в критической ситуации они могли удержать лодку на плаву. Уже не говорю о том, что обвязка в пути служила своеобразной полочкой для различной мелочевки, удобной основой для крючков и зацепов. Я не раз представлял, как казацкий ватаг, выкурив трубку-«люльку», засовывал ее между тростником и опрокидывался на спину, подставляя лицо горячему солнцу.

...О чем думал он? О кознях неприятеля? О боевых товарищах? А может, ловил аппетитные запахи дымков, которые вились над казаном с кулешом? Может, подремывал в предвкушении сытного ужина в веселом кругу побратимов? Вообще-то проводя время в боевых походах, где обстановка часто неожиданно менялась, казаки были непритязательны к пище. Так, спасаясь от врага, запорожцы прятали «чайки» и уходили в степи, где питались чем придется — «они ели оленьи копыта, ели рога и давние, валявшиеся по степи кости диких животных». В походе они варили в основном «соло-маху» — ржаная мука на воде, густо сваренная, «тетерю» — более жидкую похлебку, «щербу» — уху, чуть приправленную мукой. И рыба, которую изредка удавалось добыть по пути, и мука, и сухари не раз выручали в плавании и нас.

Во всяком случае, запасшись немного мукой, крупой и сухарями, мы были уверены, что голодать не придется и, имея некоторое представление, чем и как питались наши предки, сумеем приготовить вполне аппетитный и сытный обед. Тем более что приспособились разводить костер прямо в лодке. Достаточно было расстелить в корме на пайолах мокрую тряпку, набрать в миску воды и поставить на нее сковородку, в которой сухие, заранее приготовленные щепки пылали жарко и дружно.

По-разному встречали нас люди, когда видели наш парус с крестом, звездой и полумесяцем. Один массовик-затейник объявил по рупору ребятишкам из лагеря: «К нам приехали гости из дружественной Турции! Поприветствуем их!» Я тогда подумал, что, вероятно, недаром вышил именно эти символы на парусе. Крест, звезда и полумесяц имеют отношение к людям разной веры. А именно их объединению и служат большие и малые экспедиции. Мирный дорожный человек — везде гость... Между прочим, среди запорожцев было много людей самых разных национальностей. В трудных морских походах они быстро находили общий язык, хотя и молились разным богам. Сечевики не гнушались перенимать у других народов полезный для них морской опыт. Более того, на «чайках» нередко предводителями были казаки-«потурнаки», бывшие невольниками у турок («потурчившиеся») и знавшие многие их секреты. Польский посол, которого турки упрекали, что поляки не могут сдержать воинственный пыл казаков на море, однажды ответил им: «Да казаки ж и моря не знали, пока ваши же турки не показали себя и не научили их мореплаванию...»

Нередко, засыпая под яркими южными созвездиями, я думал, что все мы — и те, кто в пути, и те, кто только живет мечтами о дороге, — находимся в одной большой лодке. И не вырастут у этого ковчега крылья, не унесут они его к другим мирам, когда вдруг взыграет и начнет перехлестывать через борт та вода, которая пока держит нас на плаву.

В. Супруненко Фото автора

 

Призраки моря

«Когда я впервые столкнулся с фата-морганой, со мной произошло то же, что и с британским священником-натуралистом Уинсом: я не поверил своим глазам». Так начинает свой рассказ о морских призраках корреспондент журнала «Гео» Майкл Энглер.

Однажды  жарким  августовским днем британский духовник Уине, много лет посвятивший  изучению  воздушных отражений, прогуливался вдоль родного побережья и вдруг увидел в небе, поверх едва заметных на горизонте мачт, полное изображение судна.

Тоже в августе, но только двести лет спустя, на другом побережье — севере Фрисландии (Фрисландия — историческая провинция Нидерландов. Фризы — народ, живущий в Нидерландах и Германии, фризский язык относится к германской группе языков.) глазам Майкла Энглера предстала деревня-мираж. Деревушка и земляной холм, защищающий ее от приливов, словно корабль, покачивались в струящемся от жары воздухе. Домики с сильно покосившимися крышами были расплывчаты и нечетки, будто призраки.

Как в свое время британский духовник, Майкл Энглер изучал горизонт в поисках сказочных картин. Вот в воздухе стали появляться соборы и маяки, плотины и дюны, нанизанные, словно жемчужины на нить, между землей и небом. Так, по преданию, должно было выглядеть ожерелье феи Морганы. Поэтому издавна любые виды миражей считаются чарами этой феи. По бретонской легенде, прекрасная фея Моргана была сводной сестрой короля Артура и жила в хрустальном дворце на дне Мессинского пролива, близ сицилийского побережья. Иногда она покидала свои хоромы, чтобы порезвиться на волнах, сбивая с пути мореходов. Вообще в древности люди сложили немало легенд о миражах, связывая их с потусторонним миром. Только во времена Уинса, то есть в конце XVIII века, атмосферными привидениями занялись ученые. Они полагали, что причина подобных явлений — разница температур воздушных слоев и их оптические особенности.

В своем «Исследовании различных загадочных фактов природной истории» 1773 года доминиканский пастор Антонио Минази представил одно из наиболее известных впоследствии описаний фата-морганы. Угол падения солнечных лучей составлял 45 градусов, когда святой отец увидел с берега, недалеко от Реджо-ди-Колабрия, над морской гладью «внезапно возникшие неисчислимые ряды арок и дворцов, очень отчетливо и ясно обозначенные, величественные башни, роскошные дворцы, колонны марширующих солдат, скачущих всадников, а также много других удивительных картин, с их абсолютно естественным цветом, движением, которые быстро сменяли одна другую». Так продолжалось до тех пор, пока все не начало расплываться от легкого ветерка, затем море снова стало всего лишь морем.

Современная наука объясняет фата-моргану как очень сложное преломление солнечных лучей, когда воздушные слои различной плотности не только, как обычно, лежат горизонтально вдоль земной поверхности, но начинают искривленно или даже волнообразно протекать над ней. От изогнутой поверхности отраженный свет множеством лучей и под различными углами доходит до наблюдателя, принося с собой каждый раз новые изображения. Так играет в тихо текущей воде пятно фонаря, если смотреть на него ночью с моста. До тех пор пока река спокойно струится, видно лишь простое отражение. Но стоит ветру рябью пройтись по водной поверхности, фонарь начинает отражаться в каждой волне. Своим необычайным разнообразием фата-моргана обязана не только метеорологическим особенностям, но и определенным топографическим условиям. Над отмелями и равнинами под палящим солнцем очень быстро могут образовываться теплые воздушные массы, которые преломляют свет иначе, нежели верхние, более холодные атмосферные слои. Если ветерок быстро не разметет надземную прослойку воздуха, тогда на горизонте будут парить не только перевернутые вверх ногами здания и пейзажи, но и отраженные от нижних слоев фантастические двойные миражи.

В фольклоре таким видениям придумано много имен: итальянцы при появлении водянисто-расплывчатых форм поминают прачку Лавандайю. Венгры говорят о Делибабе — знойной красавице, а арабы восклицают «сараб» — «струящаяся».

А вот фризы сохраняют хладнокровие и знают один лишь эпитет — «скоре», который пространно переводится как «продирающийся сквозь преломление лучей». «Ни в одном северофризском диалекте нет существительного, обозначающего мираж, — объясняют специалисты, — древние фризы, очевидно, воспринимали это явление иначе, поскольку фата-моргана была для них только буднично-привычной картиной».

Для жителей побережья, ведущих затяжную борьбу с морем, далекие видения могли означать лишь надви- гающееся несчастье, век за веком крупные селения и обширные плодородные земли поглощались пучиной. Все больше появлялось ваттов (Ватты — уникальная экосистема, которая образуется при впадении североевропейских рек в море.), над которыми в час прилива отражались лишь далекие пейзажи.

Научные описания прошлого схожи с современными наблюдениями миражей, до мелочей: «Весь Нижний Египет — это почти совершенно горизонтальная равнина, напоминающая морскую поверхность», — пишет француз-математик Гаспар Монж, наблюдавший проделки феи Морганы в 1798 году во время наполеоновского похода в Египет. Ученого зачаровала игра расстояний: «Приближаемся к деревне... а полоса воды, казалось, отделяющая нас от цели, отодвигается все дальше, вместе с тем как бы съеживаясь и сужаясь. Затем видение исчезает совсем, правда, чтобы тотчас объявиться вновь, но уже опять вдалеке».

Результаты наблюдений Гаспара Монжа в пустыне будут точно такими же и на фризских ваттах. Однако сверкающие и мерцающие воздушные массы, казавшиеся в пустыне водной гладью, наблюдатель примет теперь скорее за небо. Потому что его внимание сосредоточено на пейзаже, а не на воде, да и воображение поможет красочно дополнить возникший мираж.

... Когда Майкл Энглер приблизился к волшебному видению, оно изменилось: судно-призрак исчезло, потом опять появилось, а в это время на горизонте возникали все новые и новые образы. Сначала это были лишь цветные пятна, медленно обретавшие какие-то формы — до тех пор, пока он не признал в них дома, плавно покачивающиеся над горизонтом.

Воздушные массы цвета ртути, которые в переливающемся свете кажутся постоянно движущимися, Гете называл «волнами ложного моря». В Коране образы миражей приводятся для того, чтобы предостеречь людей от ложных соблазнов: «Ибо книги неверных, словно видения в пустыне, которые страждущие принимают за колодцы с водой, а придя, ничего не находят...»

Миражи — это не только плывущие над горизонтом здания и ландшафты, но и то, что за этим горизонтом скрыто. Конусообразные силуэты холмов отражаются вверх ногами, и в результате возникают очертания судов.

В жаркие дни, при интенсивном отражении снизу, размытость контуров порождает любопытнейший феномен: чем дальше, например, удаляется группа людей, выше и обширнее оказываются отражающие слои, и очень скоро человеческие фигуры, уже практически неузнаваемы, их отражения с расплывшимися ногами дрожат в беловатом мареве. Голова и плечи тоже теряют прежние очертания, создавая все новые образы. И так до тех пор, пока видения совсем не растают в пространстве.

«В ослепительном мерцании раскаленного воздуха они возникли внезапно, будто сгустившаяся вдруг масса, колышущаяся в чаще. Затем, при приближении к ним, эти скопления распались на отдельные группы, парящие и то разлетающиеся, то вновь собирающиеся вместе. Наконец, когда масса совсем сгустилась, обозначились отдельные фигуры всадников, подобно летучим рыбам несущиеся в серебристом сиянии над землей, — пишет об увиденном в арабских песках Лоуренс Аравийский, много раз пытавшийся укрыться в мираже с отрядом бедуинов, чтобы стать незаметным для турецких войск. — Пройдя чуть меньше четырех миль, я опять натолкнулся на темное пятно, маячившее взад-вперед, а затем расколовшееся на три части и увеличившееся в размерах».

Ничего удивительного, что в прошлом такие загадочные явления были окутаны мистической завесой. Марко Поло, наблюдавший миражи в конце XIII века в пустыне Гоби, думал, что это злые духи вызывают видения на горизонте с тем, чтобы сбить путешественников с пути.

«А не может ли быть, — задается вопросом американский исследователь Элистейер Фрезер, — что невероятный переход израильтян через Красное море — не что иное, как мираж?» Вместе с другими специалистами Фрезер отмечает тот факт, что путь Моисея лежал севернее Красного моря, между лагунами и озерами восточной дельты Нила, в сторону Синайского полуострова, то есть по идеальным для появления миражей местам. К тому же в тех краях послеполуденные видения возникают повсюду, а не только в определенном направлении. Поэтому не исключено, что Моисей и беглецы из Египта, вряд ли имевшие представление о пустынных призраках, на самом деле прошли сухими вдоль якобы вздымавшихся слева и справа волн, которые расступались перед идущими и смыкались за их спинами. Особенностью миража, когда из поля зрения прежде всего исчезают движущиеся объекты, объясняется и то, что «воды отступали перед беглецами, но обрушивались на преследователей-египтян».

Точно так же и хождения Иисуса «по воде, аки по суху» Фрезер относит к оптическим обманам. Из лодки ученикам наверняка только показалось, что святой, идущий на самом деле по берегу, воспарил над водой, так как мираж образовал под его ногами мнимую воду, которая сливалась с настоящим морем.

Немецкий физик Гельмут Трибуч пошел еще дальше, исследуя культ фата-морганы. Обратившись к старинным свидетельствам о фигурах и двойных изображениях людей, животных, предметов, Трибуч пришел к выводу, что многие культовые постройки возводились в областях, где явления фата-морганы — отнюдь не редкость, будь то каменные глыбы в Британии, храмы Месопотамии, египетские пирамиды или же мегалитические святилища Стоунхенджа на открытых равнинах вблизи Солсбери.

Быть может, какое-нибудь из этих культовых сооружений возникло даже «по знамению свыше», то есть в небе вдруг появилось перевернутое отражение чего-то, и священники с легкостью могли истолковать это как проявление потусторонних сил. Такой вид миражей очень редко встречается и рождается в том случае, когда теплый воздух нависает над прохладной водой, быстро остывая в нижних слоях и преломляя лучи до высоты глаз наблюдателя.

Миражи Северного Ледовитого океана, способные показывать древним мореходам айсберги, скрытые за линией горизонта, могли 1000 лет назад указать викингам дорогу на запад. Ведь мореплаватели видели в небе берег Гренландии, находясь аж в 200 морских милях от него! Видения подобного рода могут объяснить также и загадку «летучих голландцев», которые то здесь, то там носились над волнами и исчезали, не отвечая ни на какие сигналы. Или взять, к примеру, НЛО. Многие из «неопознанных летающих объектов» могут быть не чем иным, как парящими на горизонте отражениями и миражами.

Саги Фрисландии ничего не рассказывают о феях и духах, возникавших из ниоткуда и устраивавших на горизонте бесчинства. Немецкий поэт прошлого века Теодор Шторм упоминает в своих стихах о сказочных мертвецах, о всадниках на белых лошадях всего лишь как о природном феномене — «киммунгах». (Киммунг — так в морской терминологии обозначаются миражи над киммом — горизонтальной линией между морем и небом.)

Это чудо можно наблюдать только в редкие дни при морской прогулке близ островов Северного моря. Там, после холодных ночей или в ветреные солнечные послеполуденные часы, в тонкой полоске воздуха, разделяющей морскую пучину и небесные дали, появляются время от времени песчаные отмели и холмы.

Однако очень трудно специально отыскать и пережить мираж повторно, так как частые, происходящие по два раза на дню приливы и отливы прерывают и осложняют наблюдение. Лучшую точку, откуда фата-моргана в отливы и жаркие солнечные дни выглядит наиболее впечатляюще, в ваттах приходится искать порою целых две недели.

Но и тогда созерцать «атмосферные игры» можно, к сожалению, недолго. Иногда — потому что воздушные картины очень быстро меняются, и еще минуты назад совершенно реальные изображения внезапно исчезают. Иногда же в полной мере насладиться очарованием миража невозможно из-за прилива: вода начинает затапливать ваш «наблюдательный пункт».

Но если лучистым солнечным днем вы вместе с кем-нибудь из местных жителей, хорошо знающих окрестности, зайдете подальше в ватты, то для вас природой будет разыграно такое же великолепное представление, какие бывают только на Ближнем Востоке. И зрелище это будет столь восхитительным, что поначалу вы откажетесь верить своим глазам...

По материалам журнала «Гео» подготовил Михаил Динеев

 

Оккультное бюро СС

В издательстве Российского общества по изучению тайн и загадок Земли готовится к публикации книга «Психотронная война: от мифов — к реалиям». Ее написали физиолог И.Винокуров, наш постоянный автор, и доктор биологических наук, профессор биофизики Г.Гуртовой. Книга посвящена военно-прикладным вопросам использования знаний о необычных возможностях человека, добываемых психотроникой, парапсихологией, биоэнергоинформатикой. Предлагаемый фрагмент — журнальный вариант одного из разделов главы, которая называется «На службе у бога войны». В ней рассматривается история вопроса — от времен легендарного Креза до наших дней. Для западного читателя никогда не был тайной за семью печатями тот факт, что нацисты упорно пытались поставить себе на службу эзотерическое, тайное, оккультное знание. Но у нас эта тема до недавнего времени почти полностью замалчивалась. Наконец-то и эта тайна «третьего рейха» перестает быть таковой для наших читателей.

Н астоящие медиумы, или, как их сейчас называют, экстрасенсы, — это люди, обладающие ярко выраженными парапсихологическими способностями. Возьмем, например, способность к предвидению, которая нередко позволяет ее обладателю избежать смертельной опасности. Вот один из типичных случаев.

Группа солдат — а дело было в годы первой мировой войны — расположилась на обед в траншее на передовой. Вдруг один из них «услышал» голос, приказывающий ему немедленно встать и отойти в сторону. Голос прозвучал как обычная военная команда, и солдат автоматически исполнил ее. Он успел удалиться ярдов на двести и уже хотел повернуть обратно, как в этот момент группу солдат разметало по траншее. Все они были убиты прямым попаданием снаряда. Солдата, оставшегося живым, звали Адольф Гитлер. «Это абсолютное чудо, что я жив... Только благодаря чуду я продолжаю оставаться здоровым и невредимым», — позже писал он.

Провидение, признавался он, продолжало опекать его почти до последних дней жизни. Известно, что ни одно из покушений на Гитлера не достигло цели. По крайней мере в двух из них он действительно буквально чудом избежал смерти. Вот как это было.

Вечером 9 ноября 1939 года члены организации «Старые бойцы» собрались в пивном зале Бургербаукеллер в Мюнхене. Они отмечали шестнадцатую годовщину известного мюнхенского «пивного путча» и ожидали прибытия Гитлера. Вскоре он появился и начал свое традиционное выступление. Речь фюрера в прямой трансляции слушала вся Европа.

Как и положено в таких случаях, прежде всего он оповестил своих верных партайгеноссен о последних достижениях: победоносном блицкриге в Польше и договоре о ненападении с Советским Союзом. Но предупредил: война, будет долгой, надо быть готовыми к пяти годам борьбы. Затем резкий тон речи сменился на мрачно-торжественный — он отдавал дань памяти павшим в первой пробе сил 1923 года. Суть заключительной части выступления сводилась к тому, что каждый национал-социалист должен быть готов пожертвовать своей жизнью во имя целей движения, но никто не знает, когда это произойдет.

Помимо необычной концовки, был почему-то нарушен и привычный ритуал участия фюрера в празднестве. Гитлер изменил своему обыкновению оставаться после официальной части для дружеских разговоров и воспоминаний. Да и его выступление оказалось намного короче обычного. Как бы оборвав свою речь, Гитлер покинул пивной зал намного раньше, чем ожидалось. Было 20 часов 57 минут.

В 21 час 9 минут прогремел взрыв. Бомба взорвалась непосредственно за трибуной, где 12 минут назад еще стоял Гитлер. Там в радиусе шести футов все было покрыто обломками. Холл разнесло на куски. Если бы Гитлер остался, его бы ничто не спасло. При взрыве погибли 7 «старых бойцов», 63 были ранены.

Дало осечку и покушение, предпринятое в феврале 1945 года. Его хотел осуществить Альберт Шпеер, министр вооружений и бывший архитектор фюрера. К тому времени Гитлер, в сущности, замуровал себя в подземном бункере в Берлине. Именно Шпеер проектировал этот бункер, включая жизненно важную систему вентиляции, выход из которой был надежно замаскирован. План Шпеера состоял в том, чтобы через вентиляцию впустить в бункер ядовитый газ. Но чтобы достать газ и сделать другие необходимые приготовления, потребовалось две недели. Однако к концу этого срока Шпеер с ужасом обнаружил, что по приказу Гитлера вентиляционное отверстие нарастили на 12 футов трубой. И на этот раз, как полагал Шпеер, сработала почти сверхъестественная интуиция фюрера...

Психологи, психопатологи, психиатры, психоаналитики, представители других наук о человеке проявила достаточное внимание к фигуре Гитлера. Однако стандартный подход в рамках этих научных дисциплин не дает полной картины личности Гитлера — за гранью рассмотрения остаются парапсихологические аспекты его личности.

В 1975 году была предпринята попытка восполнить этот пробел. Тогда в «Обозрении парапсихологии» была опубликована обширная статья «Гитлер: шаман, шизофреник, медиум?». Ее написал известный американский парапсихолог и психиатр Ян Эренвальд. Кстати, проживая до войны в Лондоне, он собственными ушами слышал выступление Гитлера 9 ноября 1939 года в пивном зале Мюнхена...

Эренвальд сравнивает влияние Гитлера на народ Германии с воздействием шамана на племя. Со временем Гитлер, замечает Эренвальд, все более и более убеждается в истинности своих предчувствий и интуиции. Отмечается его необычное чутье в управлении страной в несомненная политическая проницательность. Как бы случайные вспышки стратегического и политического ноу-хау фюрера не раз приводили в изумление наиболее скептических генералов. Некоторые из ноу-хау Гитлера имели все признаки рациональных умозаключений, хотя их поразительная точность явно не соответствовала его бессистемному образованию и слабо дисциплинированному уму. Известно, что Гитлер не склонен был решать проблемы на интеллектуальном уровне, он переключал свое внимание на что-либо другое, в то время как подсознание словно обеспечивало его необходимыми ответами. В решающие моменты Гитлер полностью находился под влиянием своего демона — интуиции. Это давало ему непоколебимую уверенность в своей правоте и наполняло презрением к требованиям реальности. Его пси-функции действовали вопреки законам обычной логики. Они отвергали каноны морали и требования долгосрочного прагматического планирования. Таким образом, пси-фактор Гитлера, считает Эренвальд, возвращался к своему архаическому прототипу черной магии, колдовства и демонизма.

Но были люди, которые пришли к похожим выводам значительно раньше Эренвальда.

«Следует повторить еще раз: Адольф Гитлер — медиум. Люди нашей эпохи, деформированные материализмом, могут прийти в замешательство от его странных действий. Посвященные в оккультные науки не удивятся. То, что кажется странным для профана, абсолютно ясно для посвященного».

Это необычное для нашего читателя высказывание принадлежит французскому писателю Эдуарду Саби, чья книга «Гитлер и оккультные силы» была издана в Париже еще в 1939 году. Расплата не заставила себя долго ждать. В декабре 40-го гестапо арестовывает Э.Саби. Сорок четыре дня в следственной камере, затем приговор: один год тюрьмы за антигерманскую пропаганду.

Вторым изданием книга Э.Саби вышла уже в 1945 году, но под названием «Нацистский тиран и оккультные силы». Это была первая книга об одной из самых скрытых сторон жизни и деятельности бесноватого фюрера. Бесноватого, как считается некоторыми, отнюдь не только в переносном значении этого слова...

Гитлер всегда отличался странностями. Еще в годы первой мировой войны большинство однополчан считало его чудаком за необычное поведение и непонятные высказывания. «Мы с трудом терпели его. Он был среди нас белой вороной», — писал о нем его однополчанин. Другой рассказывал, что Гитлер «часто сидел, не обращая ни на кого внимания, в глубокой задумчивости, обхватив голову руками. Затем неожиданно вскакивал и начинал возбужденно говорить о том, что мы обречены на поражение, ибо невидимые враги Германии опаснее, чем самое мощное оружие противника».

Став фюрером, он отнюдь не утратил своих странностей. Они возросли еще более, иногда, казалось, Гитлер действительно страдал бесоодержимостью. Вот одно из таких наблюдений:

«Гитлер стоял в своей комнате, шатаясь и оглядываясь вокруг с потерянным видом. «Это он! Это он! Он пришел сюда!» — восклицал он. Его губы побелели, крупный пот катился по лицу. Вдруг он без всякого смысла стал произносить цифры, потом слова, обрывки фраз — получались странные сочетания... Это было ужасно. Потом он замолкал, продолжая беззвучно шевелить губами. Тогда его растерли, заставили выпить. Потом неожиданно он заревел: «Там! Там! В углу! Он там!» — топал ногой по паркету и кричал. Его успокоили... Затем он очень долго спал, после чего вновь появился почти нормальным и сносным».

Некоторые зарубежные авторы обращают внимание на то, что пограничный австро-баварский городок Брау-нау-на-Инне, где 20 апреля 1889 года у 52-летнего Алоиса Гитлера и его третьей жены, 28-летней Клары Пельцль, родился будущий фюрер, снискал репутацию как бы своего рода питомника медиумов. В том же городе родились знаменитые братья Вилли и Руди Шнейдеры, чьи парапсихические демонстрации, в частности, телекинетические, стали сенсацией 20 — 30-х годов нашего столетия. Известно, что и у Вилли Шнейдера, и у будущего фюрера была одна и та же кормилица и что среди найденных в Браунау медиумов (их искал психоисследователь барон Шренк фон Нотцинг) один из последних приходился кузеном Гитлеру.

О «третьем рейхе», о нацизме и Гитлере опубликовано свыше 50 тысяч исследований. Но в этих трудах отражены главным образом исторические, социальные, экономические, политические и некоторые философские аспекты темы. Об оккультном феномене рейха со времени выхода в свет первого издания книги Э. Саби идо наших дней написано совсем немного. Складывается впечатление, что эта сторона дела как бы специально замалчивается!

К такому же заключению пришел и журналист-международник Л.П.Замойский. Свой вывод он обосновывает в изданной в 1990 году книге «За фасадом масонского храма». В ней, в частности, он рассматривает и исторические корни связей нацизма с оккультными силами Европы и самой Германии, с различными масонскими культами, орденами и ложами, с другими мистическими тайными сектами, разбросанными по всему миру.

Сферой тайных знаний в «третьем рейхе» занималось специальное оккультное бюро СС Аненербе (в переводе «Наследие предков»). Его возглавлял полковник СС Вольфрам фон Зиверс. В недрах Аненербе — «в интересах Великой Германии» совершались неслыханные зверства над людьми, выступавшими в роли подопытных кроликов. Здесь же аккумулировался весь доступный нацистам спектр оккультных и тайных знаний, также «в интересах Великой Германии».

Когда на Нюрнбергском процессе в зале суда звучали незнакомые журналистам понятия Агарти и Шамбалы, они не воспринимались всерьез. Скорее — иронически. Картина фашистских злодеяний никак не сопрягалась с такой терпимой религией, как буддизм, и вообще с понятием веры.

Фон Зиверс был казнен. Но делам Аненербе огласки почти не было. Почему? На этот вопрос Л.П.Замойский отвечает так: замалчивание было прежде всего вызвано боязнью разоблачения. Разоблачения чего? Использования нацистами оккультных наук и роли этих наук в подготовке безумия нацизма. Кто же страдал такой боязнью? И на этот вопрос Л. П.Замойский дает ответ: те, кто много мог бы рассказать об использовании атрибутов масонской мистики, о масонских культовых традициях, принятых на вооружение в Аненербе. (Отношение Гитлера к масонам и масонству было отнюдь не однозначным. Скорее — весьма прагматичным.)

Еще до прихода Гитлера к власти, отмечает Л.П.Замойский, масонолог и романист Джон Бьюкэн предупреждал об опасности воцарения в Германии сатанинской религии — сплава современной технологии и восточного мистицизма. Значительное время спустя, уже в связи с замешательством перед показаниями душегубов из Аненербе на Нюрнбергском процессе, охватившем ряд видных масонов Англии и других западных стран, масонский автор Тревор Равенскрофт писал в изданной в 1982 году книге «Копье судьбы»: «Те, кто знал, хранили молчание. Лидеры оккультных лож и секретных обществ, связанных с формированием мировой политики в Западном полушарии, понимали, что они отнюдь ничего не выиграют от разоблачения сатанинской природы нацистской партии».

Г.Раушнинг (1887 - 1979), член нацистской партии (в 1936 году он в результате конфликта с нацистами эмигрировал в Швейцарию), позднее отождествил национал-социализм с пляской святого Витта XX века. Но откуда пришла эта странная болезнь? — вопрошают исследователи и пытаются нащупать корни этого странного заболевания в истории.

Примерно в 80-х годах прошлого века в ряде стран Европы, в частности, в Англии, Германии и во Франции, образовались общества «посвященных», герметические (тайные) ордена. В них входили некоторые из могущественных лиц и блестящих умов того времени. В Австрии и Германии в конце прошлого — начале текущего столетия зародилось полуоккультное пан-германское движение. В 1887 году в Англии было основано герметическое общество «Золотая заря», ведущее свое начало от английского общества розенкрейцеров. Целью «Золотой зари» было (посредством овладения магическими ритуалами) получение власти и знаний, доступных «посвященным». Это общество поддерживало контакты со сходными германскими обществами.

В 1912 году на конференции германских оккультистов было создано «магическое братство» — «Германский орден». Один из членов этого «братства», раздираемого внутренними распрями, в 1918 году организует самостоятельное «братство» — общество «Туле». Его символом стала свастика с мечом и венком. Вокруг «Туле» группировались те, кому позднее было суждено сыграть решающую роль в формировании нацистской партии.

Большое внимание, которое уделяла нацистская верхушка «странным наукам», замечает американский историк, писатель и публицист В.Пруссаков в книге «Оккультный мессия и его рейх», выглядит закономерным, когда представляешь ту общую атмосферу, что царила в Германии после первой мировой войны: «Германия была подходящим местом для такого развития. Вряд ли существовала какая-либо другая страна, где происходило бы такое количество «чудес», встречалось такое множество привидений, столь многие болезни вылечивались магнетизмом, составлялось несметное число гороскопов».

Но вернемся к обществу «Туле». Легенда о Туле, сообщают в своей книге «Утро магов», изданной в 1959 году во Франции, Луи Повель и Жак Бержье, восходит к происхождению германизма — речь идет о пропавшем где-то на Крайнем Севере острове, исчезнувшем, как и Атлантида. Остров Туле, как считали германские мистики, был магическим центром погибшей цивилизации. Но не все ее тайные знания ушли под воду без следа. Эти древние священные знания и пытались воскресить тулисты.

Общество «Туле», согласно Л.Повелю и Ж.Бержье, было серьезным магическим братством: «Его деятельность не ограничивалась интересом к мифологии, соблюдением бессмысленных ритуалов и пустыми мечтами о мировом господстве. Братьев обучали искусству магии и развитию потенциальных возможностей. В том числе и умению контролировать такую невидимую и всепронизывающую силу, называемую английским оккультистом Литтоном «врилом», а индусами «кундалини». Врил — это огромная энергия, из которой мы используем в повседневной жизни лишь бесконечно малую часть, это нерв нашей возможной божественности. Тот, кто становится хозяином врила, становится хозяином над самим собой, над другими и над всем миром... И еще, может быть, самое главное: учили (братьев. — Авт.) технике коммуникации с так называемыми Тайными учителями, или Неизвестными Сверхлюдьми, незримо руководящими всем происходящим на нашей планете. Весьма вероятно, что Гитлер научился кое-чему у тулистов...»

На фюрера заметное влияние оказал мюнхенский профессор К. Хаусхофер (1869 - 1946). Еще до первой мировой войны он был германским разведчиком-в Индии и Японии, изучил санскрит, овладел священным языком высших каст, свободно переводил буддистские тексты, прошел выучку у известного мистика Г.И.Гурджиева (1877 — 1949), у тибетских лам и у адептов тайного японского общества Зеленого Дракона. Еще в 1904 году посетил Тибет, Монголию, Синьтцзян, Маньчжурию. В монастыре под Лхасой принял посвящение в буддизм, учился ясновидению. В 1914 году, уже в чине генерала, обратил на себя внимание исключительным даром предсказания событий: часов атаки противника, точек падения снарядов, политических изменений в стране, о которых он ничего не знал. В том же, 1914 году возглавил Институт геополитики при Мюнхенском университете, положив в основу своего учения идею о необходимости расширения «жизненного пространства» немецкой нации.

После неудавшегося «пивного путча» 1923 года суд приговорил Гитлера к пяти годам заключения, но он уже в начале 1925 года вышел из тюрьмы. В тюрьме Гитлер сидел вместе с Гессом, который был ассистентом Хаусхофера, когда тот преподавал в Мюнхенском университете. Молодой Гесс оказался одним из наиболее прилежных учеников Хаусхофера, и его вскоре вовлекли в деятельность оккультных кружков при обществе «Туле» — самой влиятельной ложи масонского типа в Германии (Институт геополитики во главе с К.Хаусхофером служил как бы «крышей» деятелям из Туле). Именно Гесс познакомил Хаусхофера с Гитлером. Последний жадно впитывал откровения Хаусхофера: идею завоевания жизненного пространства, различные оккультно-мистические построения. Руководители «Туле» признали Гитлера заслуживающей внимания фигурой, которую, однако, следовало несколько пообтесать. Специалисты «Туле» обучили его секретам влияния на массы, вовлекли в деятельность оккультных кружков. Он стал читать книги по астрологии и оккультизму, посещать спиритические сеансы, знакомиться с эзотерическими доктринами масонства, общаться с разного рода прорицателями и другими носителями «тайных» знаний и необычных способностей.

Одним из таких людей был Эрик Ян Хануссен, названный «пророком «третьего рейха» и «берлинским магом». Свой талант ясновидца и предсказателя он обнаружил во время первой мировой войны, после чего стал зарабатывать на жизнь публичной демонстрацией своих необычных способностей. В 1931 году он вступил в нацистскую партию. Нацисты с охотой посещали его телепатические сеансы в берлинском Дворце оккультизма. Популярность Хануссена стала использоваться в чисто политических целях. Пример тому - его знаменитое предсказание пожара рейхстага. Ведь Хануссен, считалось, не ошибается! Значит, подготовленный фашистами провокационный поджог рейхстага будет служить лишь подтверждением его ужасного пророчества...

За спиной партии Гитлера уже прочно стояла «Туле» — самая мощная тайная организация Германии, когда он подписал приказ, возвышающий СС в ранг автономной организации, поставленной над партией. Формирование СС было поручено Гиммлеру.

Гиммлер, отмечает В.Пруссаков, создал СС как привилегированную военную организацию кайзеровских времен. Но моделью для него послужили и иезуиты, которые не гнушались пользоваться «богомерзкими знаниями тайных обществ, которые они сами же жестоко преследовали.

На примере иезуитов, подчеркивает В.Пруссаков, можно видеть, что организация, владеющая знанием тайн человеческой психики, способна держать под своим контролем целые страны и народы. Гиммлеровский орден тоже имел намерение овладеть всем миром, и не только при помощи оружия, но и посредством контроля над человеческой психикой.

Упоминавшаяся уже организация Аненербе была основана в 1933 году. Создал ее оккультист Фредерик Хильшер (он же наставник Зиверса), тесно связанный со шведским исследователем Свеном Гедином. Последний, будучи специалистом по Востоку, долго жил в Тибете, был в тесных отношениях с Хаусхофером и невольно играл роль важного посредника в создании нацистских эзотерических доктрин.

В 1935 году Гиммлер сделал Аненербе официальной организацией, приданной своему черному ордену. Были объявлены цели Аненербе: «Искать локализацию, мысль, действия, наследие индогерманской расы и сообщать народу в интенсивной форме результаты этих поисков. Выполнение этой задачи должно отличаться методами научной точности». Как в связи с этим замечают Л.Повель и Ж.Бержье, «вся германская рациональная организация была поставлена на службу иррационального». В январе 1939 года Аненербе вместе с 50 институтами, которыми оно располагало (ими руководил профессор Вурст, специалист по древним священным текстам), было, включено в СС, а руководители Аненербе вошли в личный штаб Гиммлера. На исследования, проводимые в рамках Аненербе, как отмечают некоторые авторы, Германия израсходовала колоссальные средства, больше, чем США на создание первой атомной бомбы. Эти исследования, пишут Л.Повель и Ж.Бержье, «охватывали огромную область, от научной деятельности в собственном смысле слова до изучения практики оккультизма, от вивисекции заключенных до шпионажа за тайными обществами. Там велись переговоры со Скорцени об организации экспедиции, целью которой должно быть похищение св.Грааля, и Гиммлер создал специальную секцию, осведомительную службу, занимавшуюся «областью сверхъестественного». Список проблем, решавшихся Аненербе, поражает воображение...».

Все эти работы начались не на пустом месте. В частности, известно, что Германия использовала экстрасенсов в разведывательной службе в первой и во второй мировых войнах. Использовались, и успешно, так называемые лозоходцы — для обнаружения мин и границ минных полей. В первую мировую войну в частях немецкой армии лозоходцы занимались поиском подземных вод для нужд армии. С 1932 года лозоходцев уже готовила военно-инженерная школа в Версале.

Обширную панораму психобиофизических исследований, проводившихся в Германии в период между двумя мировыми войнами, описал в 1951 году Гарри Штокман, в то время консультант по электронике из США.

В 1929 году Г.Штокман посетил в Берлине известного радиоинженера фон Арденна: «В его резиденции, превращенной в огромную и прекрасно оборудованную четырехэтажную лабораторию электроники, одна из комнат использовалась для исследования воли мозга. Здесь... фон Арденн демонстрировал различные коротковолновые приемники, пригодные для приема мозговых волн, и утверждал, что результаты были успешными».

И далее: «После сопоставления в 1937 году его (фон Арденна. — Авт.) результатов с результатами Кацамалли фон Арденн (итальянский исследователь Фердинандо Кацамалли (1887 — 1958), профессор неврологии и психиатрии Миланского университета, вел исследования в области «телепсихических явлений и мозговых радиации») в возникшей между ними переписке утверждал, что в предшествующие годы он посредством специальных приемных устройств получил СВЧ — связь на мозговых волнах. Следовательно, возможно, Кацамалли обнаружил радиационные явления в области медицины в 1923 году, в то время как фон Арденн был зачинателем современных методов приема и измерения электромагнитных волн мозга в 1927 году».

Интересно следующее замечание Штокмана: «Как только в Стокгольме началась научно-исследовательская работа по проверке результатов Кацамалли и фон Арденна, оба эти ученых заявили, что не могут продолжать дальнейшую переписку, поскольку эта область исследований была засекречена Муссолини и Гитлером».

Итак, похоже, что впервые в человеческой истории такие предводители тоталитарных режимов, как Гитлер и Муссолини, сделали серьезную попытку поставить «под ружье» и результаты биорадиологических исследований, в частности, Ф.Кацамалли и М.фон Арденна. Не исключено, что в Германии эти работы, судя по их засекреченности, велись в рамках Аненербе.

В состав Аненербе вошло и общество «Светящаяся ложа», позднее названное обществом «Врил». Это общество во главе с Хаусхофером, исходя из идей оккультной антропологии, изучало возможность создания новой расы «сверхлюдей» — особую мутацию арийской расы, выделяющую «гигантские излучения энергии». Члены этого общества, пытаясь воскресить «магические» свойства арийской крови, многие часы сидели над семенами растений, «насыщаясь» их энергией. Своих специалистов нацистам показалось мало. Хаусхофер привлек в помощь членов японского общества Зеленого Дракона, в котором некогда состоял сам. К работе в Аненербе была подключена и тибетская секта Агарти, ориентирующаяся, как считается, на черные силы. Еще в 1926 году в Берлине и Мюнхене обосновалась небольшая колония индийцев и тибетцев. Позже, когда позволили средства, нацисты стали посылать многочисленные экспедиции в Тибет, следовавшие друг за другом почти непрерывно вплоть до 1943 года. Эти экспедиции организовывал Хаусхофер. Другая, «светлая» школа Тибета, легендарная Шамбала, не стала сотрудничать с нацистами.

Группа «Врил» и секта Агарти, которую эсэсовцы называли Обществом зеленых людей, образовали в рамках Аненербе эсэсовский Черный орден. Ведущие кадры этого ордена и руководители гестапо были обязаны обучаться на курсах медитации, оккультизма и магии.

Дальнейшая судьба «зеленых людей», лам из секты Агарти, своего рода слуг дьявола — дружественных нацистам посланцев темных сил, — оказалась невеселой. По мере того как приближался конец «третьего рейха», нацисты стали относиться к ним все хуже и хуже. Незадолго до захвата Берлина нашими войсками «зеленые люди» — а их было около тысячи — покончили жизнь самоубийством.

Вряд ли кто решится оспаривать тезис, что обладание «магическим» оружием было едва ли не одной из самых сокровенных целей высших руководителей «третьего рейха». Весьма любопытную панораму некоторых связанных с этим событий обрисовал С. А. Вронский. О них он пишет в своей книге «Астрология: суеверие или наука?», которая вышла в издательстве «Наука» в 1990 году.

... Еще до прихода Гитлера к власти, в конце 20-х — начале 30-х годов, сообщает С.А.Вронский, немецкие ученые занялись изучением и использованием биоэлектромагнитной и биорадиационной энергии, продуцируемой мозгом, клетками живого организма. С приходом нацистов к власти темпы работы значительно возросли. В течение 1933 — 1934 годов «были организованы 50 институтов учебного и научно-исследовательского профиля (институты были засекречены)... Одновременно учеба велась и на медицинском факультете Берлинского университета».

Научно-исследовательская и учебная работав этих институтах велась в двух направлениях — биорадиологическая связь и основанные на ней методы лечения. Биорадиологию С.А. Вронский определяет как науку о биологической радиации (излучении) живого организма и психическом воздействии человека на окружающий мир. Термин «биорадиология», как утверждает С.А.Вронский, был принят на одном из заседаний Академии наук в Берлине в октябре 1939 года. Из этого определения вытекает, что предмет исследования биорадиологии весьма близок предмету исследования психотроники, парапсихологии, биоэнергоинформатики. Да и сам С.А.Вронский отождествляет биорадиологическую связь с биоинформацией.

Об одном из направлений биорадиологических исследований — изучении биорадиологической связи — известно в связи с распоряжением Гитлера провести опыты телепатической связи с погруженными подводными лодками. О другом, лечебном направлении работ сообщает их непосредственный участник Сергей Алексеевич Вронский.

Институт, один из пятидесяти, в который, пройдя строгий отбор, в 1933 году поступил С.А.Вронский, был открыт 12 сентября 1933 года. До декабря 1933 года этот режимный институт числился под номером 25, после чего его переименовали в биорадиологический. Конечной целью учебы в этом институте была подготовка врачей-биорадиологов для лечения высокопоставленной верхушки «третьего рейха». Лекции студентам читали тибетские ламы, индийские йоги, китайские врачи. Практические занятия отрабатывались в Германии, в США и в некоторых странах Востока.

В 1937 году, сообщает С.А.Вронский, на ученом совете Биорадиологического института были обсуждены факты и результаты биорадиологического лечения, его возможности и перспективы, причем в присутствии чинов Военно-медицинской академии и военного ведомства. Позже институт поступил в распоряжение Военно-медицинской академии и вся экспериментальная, научно-исследовательская работа была засекречена.

В заключение хотелось бы привести фрагмент из предисловия ко второму изданию книги «Нацистский тиран и оккультные силы». Э.Саби пишет: «1944 год. Война кончается. Париж освобожден. Но остается еще поле битвы, где за мир борются Добро и Зло, Правда и Ложь, Христос и Антихрист. Нам еще придется страдать, и чтобы понять это, прочтите эту книгу. Она поможет вам понять смысл той драмы, которая развернулась на ваших глазах... Язычество и грубая сила были возведены в ранг религии. Этого добился Гитлер, и это его погубило. Только социальная справедливость откроет эру всеобщего братства. Победить — это не все. Надо победить самого себя. Миром должны править моральные законы, тогда человечество будет спасено».

Не правда ли, прекрасные слова, столь современно звучащие и сегодня!

Игорь Винокуров, Георгий Гуртовой

 

Волчья кровь

Е жегодно в Монголии убивают до 10 тысяч волков. Нигде в мире не истребляют их в таком количестве. Столь жестокое отношение к животным вызывает сегодня вполне естественный протест. Но у скотоводов Монголии есть свои причины для борьбы с «ханом хищных зверей» — «Чоном» (так здесь называют волка), которую они ведут с древнейших времен... Немецкий журналист Тилъман Миллер и его коллеги, побывавшие в Монголии, стали очевидцами этого непримиримого противостояния.

Откуда-то вдруг появились орлы и стали бесшумно кружить над головами охотников. Байар, обладатель лисьей шапки и огненно-красной физиономии, торжествующе поднял вверх большой палец. Теперь он знает, что волки рядом: ведь хищные птицы всегда высматривают на земле остатки недоеденной волком добычи. «Орел выдает волка», — говорят монголы.

Охотники притаились за скалами. Тридцатиградусный мороз пробирает до костей, но пошевелиться нельзя: малейший шорох, щелчок фотоаппарата — и многочасовое ожидание окажется напрасным. «Волк всегда остается хозяином положения, — говорил Байар перед началом охоты. — Когда он чует человека, то взбирается на гору, чтобы сверху найти брешь в оцеплении и попытаться спастись».

С другой стороны горы Хух Азга находятся загонщики с лошадьми. Они обогнули лысую степную гору высотой более километра и сейчас карабкаются вверх по каменистому склону. В спину им дует степной ветер, мешающий волкам почуять охотников, которые находятся на расстоянии ружейного выстрела от вершины.

Байар тащит через скалы свой доисторический чешский карабин К-600. Тридцатидвухлетний охотник, мускулистый, ловкий незаменимый помощник пастухов. Они обращаются к нему и его товарищам, когда очередная стая волков нападает на стадо. Так было и сегодня: один из пастухов, потерявший лошадь, попросил Байара о помощи и предложил ему в загонщики своих сыновей.

Волки уже совсем рядом. Охотники напряженно прислушиваются: если стая сейчас не появится, значит, все напрасно. Но вот, так же внезапно, как перед этим орлы, волки вырастают из-за гребня горы — три... четыре... пять... там, на вершине, в двухстах метрах от людей. Почти сразу же они исчезают из поля зрения, только один бежит наискосок вниз по долине к откосу и вдруг на миг растерянно замирает. Гремит выстрел. Волк падает. Тишина. С минуту ни один охотник не трогается с места: ждут — не придут ли и другие. Потом они осторожно подходят, обступают убитого Чона. Это большой самец, четырех-пяти лет от роду, в нем добрых пятьдесят килограммов весу. Пасть его оскалена, из груди сочится кровь. «Чистый выстрел, — сияет Олдсвой, который попал с расстояния почти в сто метров, — я запищал как мышь, чтобы он на мгновение прервал бег».

Брат Байара Энхбат берет свой охотничий нож и быстро сдирает с убитого зверя коричневато-серую шкуру. Энхбат — босс здесь, в Гурван-Булаге, одном из трехсот округов Монголии. Во вверенном ему районе на северо-востоке страны обитают 3400 жителей и пасется 115 тысяч голов скота. «И слишком много волков», — говорит Энхбат.

«Чон — наш враг, но он далеко не бесполезен» — продолжает Энхбат, вспарывая живот волка. Он достает из желудка остатки шерсти и костей проглоченной недавно овцы и откладывает их в сторону: отвар из содержимого волчьего желудка считается у монголов лекарством от многих болезней. А экстракт, приготовленный из суставных костей, принимается при заболеваниях мочевого пузыря. Затем Энхбат вырезает из пасти зверя гигантский синеватый язык — из него также делают отвар, которым полощут горло при простуде.

Вдруг Байар тревожно воскликнул: «Чон!», показывая вниз, в долину, где недавно исчезнувшие волки уже гнали вверх по соседнему склону стадо оленей. Но стрелять — слишком далеко, устраивать новую облаву — поздно. В небе над свежевыпотрошенным зверем снова жадно кружат орлы...

«Мы счастливы, когда можем уничтожить еще одного волка», — говорит Энхбат. В этих краях не проходит и дня без нападения хищников на стада. Каждая зарезанная волком лошадь стоит пастухам десятую часть их годового заработка. Однако, несмотря на это, они часто не заявляют о пропаже: считается позорным не уметь защитить свое стадо от волка.

Своим заклятым врагом монголы считают Чона с давних времен. И это серьезный враг: по данным Академии наук Монголии, сейчас в стране обитает около сорока тысяч волков. Для хищников эта земля — рай. Двадцать пять миллионов домашних животных рискуют стать легкой добычей Чона в широких степях. Волк стал здесь настоящим бичом: ведь Монголия живет в основном за счет сельского хозяйства. Иначе обстоит дело в арктических районах Канады и Аляски, где от тридцати до восьмидесяти тысяч волков кормятся исключительно дичью. А в Казахстане и России, где насчитывается до пятидесяти тысяч волков, сельское хозяйство не играет столь первостепенной роли, как в Монголии. Министр экологии Цамбин Батъяргал подсчитал, что «один волк съедает столько же мяса, сколько пятнадцать человек». В год каждый гражданин Монголии потребляет в среднем 90 килограммов мяса, в то время как волк — полторы тонны. Такова статистика.

Параграф семнадцатый монгольского «Закона об охоте» разрешает убивать Чона любым способом в любое время года. Больше нигде в мире не истребляется столько волков: от пяти до десяти тысяч в год. При этом не учитываются тысячи новорожденных волчат, которых забивают палками или бичами, «ликвидируют», как говорят монголы. И обычно это делают дети, сопровождающие пастухов или охотников. Уничтожение волчат — а каждая волчица приносит от четырех до восьми детенышей в год — самый простой способ борьбы с врагом. «Мы не можем полностью победить волка, как это сделали вы в Германии, — говорил Батъяргал немецким журналистам в ответ на их критику столь жестокого отношения к животным. — Численность волков снизить не удается, потому что контролировать их рождаемость практически невозможно». Однако, несмотря на это, Батъяргал все же думает о дополнении к закону — статье об охране волчат.

Что-либо подобное министр не мог бы произнести в степи без риска оказаться осмеянным. «Будда, — шутят пастухи, — сказал волку: «Я разрешаю тебе ворваться в загон и взять одну овцу». Однако злодей неправильно понял Будду и с тех пор думает, что ему дозволено оставлять в живых только одну овцу».

И все же Будда, кажется, простил обжору, оказав ему благодеяние куда более значимое, чем любой закон: по его воле в Монголии резко сократились запасы бензина. Скудные резервы используются только для сельскохозяйственных машин с тех пор, как из бывшего СССР перестала поступать нефть. А без топлива большинство охотников оказались практически без работы, ибо охота пешком и на лошадях, столь любимая Байаром с его загонщиками, далеко не единственный способ истребления хищников. Так, например, в ровных как тарелка южных степях практикуется новейший вид охоты — автомобильная. Работающие здесь «оперативные спецбригады» за последние годы уничтожили тысячи волков.

Однако большинство монголов предпочитают старые, испытанные методы охоты. С одним из таких «старомодных» охотников — семидесятитрехлетним Дордсхийном Дзундуй-дагвой Тильман Миллер и его коллеги познакомились во время долгой поездки по заснеженным холмам и замерзшим рекам севера страны. Он принадлежит к племени осевших когда-то в Китае, Сибири и Монголии бурятов, которые издавна славятся как лучшие в Центральной Азии охотники на волков. Перед его одиноко стоящей в лесной глуши юртой на верхушке десятиметровой березы полощутся, словно флаги на ветру, две огромные шкуры: одна — волчья, другая — снежного барса. «Я повесил их там, чтобы они были ближе к небу», — сказал старый охотник.

В теплой юрте в большой чаше курится можжевельник. Жена Дзундуй-дагвы угощает гостей мороженой дикой смородиной и кремом из тутовых ягод. Юрта завалена трофеями: на стене висит лапа медведя, на полу — чугунный капкан, из которого торчит отрубленная волчья лапа... Основной источник средств существования семьи охотника — продажа шкур. Раньше за одну волчью шкуру в качестве премии полагались одна овца и коробка патронов, теперь, на свободном рынке, шкура стоит около тысячи тугриков, то есть половину месячного заработка пастуха.

Истребление волчат еще два года назад считалось  обязательным для каждого  стрелка, но хитрый бурят словно забыл об этом предписании. С тех пор как тринадцатилетним подростком он впалые ашпеп. на охоту со своим кремневым ружьем, Дзундуй-дагва придерживается наказа отца — помалкивать, если узнаешь о рождении нового волчонка.

«Я убил за свою жизнь больше волков, чем их поместилось бы в большом доме, но я уважаю их», — говорит старый охотник. Дзундуйдагва верит старинному монгольскому преданию о том, что предки Чингисхана ведут род от серо-голубого волка и буланой оленихи. А это означает, что «хан хищных зверей Чон» достоин честного поединка — человек против волка.

Одиночки вроде Дзундуйдагвы охотятся обычно в густых лесах горных районов. Такие участки плохо просматриваются и поэтому непригодны для охоты облавой. Волкам легко спрятаться в лесной чаще, и выманить их оттуда можно только с помощью непростого трюка: человек должен завыть, как попавший в беду волк. Этому искусству охотники не один год обучаются у своего противника на диких лесных тропах. Высокий, протяжный стон, какой обычно издает старый Чон, потерявший свою стаю, обманул уже немало волков. В совершенстве овладел этой премудростью и Дзундуйдагва, и другой ветеран волчьей охоты Чоимболин Лувзан, тоже бурят по национальности. С одинаковым мастерством он умеет подражать как голосам вожаков стаи, так и вою течной волчицы, которым она в брачный период, поздней зимой призывает самцов. Впрочем, жертву выманивает не только «однократный» вой, но и продолжительный «диалог», перекличка волка и человека. Когда же зверь наконец приблизится настолько, что может различить любой изданный человеком звук, охотник замолкает и ждет. И, как только стая появляется на поляне, стреляет — сначала по бегущему впереди вожаку. Если удастся его убить, стрелок имеет шанс перебить одного за другим остальных волков растерявшейся стаи.

 

«Я убил уже 1560 волков», — заявляет шестидесятишестилетний Лувзан. Это утверждение знаменитый охотник может доказать: в его «городской» юрте вблизи от сибирской границы хранится толстая тетрадь, где каждый выстрел записан и официально подтвержден. «Государственный охотник Монголии» почитается на родине как герой. На стенах его юрты развешано более ста дипломов, на его груди семь знаков отличия, среди которых Краснознаменный Орден труда и орден Северной Полярной Звезды. Как и другие опытные охотники, Лувзан уважает своего противника, восхищается изворотливым волчьим умом. За обедом в своей юрте он рассказывал Миллеру и его коллегам о том, сколь искусно волк умеет обнаруживать и обходить ловушки, и о том, с какой хитростью выбирает для очередного нападения на стадо ненастные ночи, когда шум дождя и ветра мешает людям услышать приближение врага. А разве не достойны изумления все те трюки, к которым прибегает волк, чтобы подманить оленя или другую жертву к пропасти, а затем свергнуть вниз? А чем можно объяснить безошибочную интуицию вожака, яростно кусающего своих подопечных, когда они реагируют на абсолютно, казалось бы, безупречный человеческий зов? «У волка нет двух рук, — говорят монголы, — а иначе он был бы человеком».

Ранним утром немецкие журналисты вместе с Лувзаном отправились в своем джипе на волчью охоту. Через час у подножия горы Лувзан распахнул дверцу машины. Внизу в долине в пятистах метрах от джипа над окровавленным трупом лошади стояли три волка. Они моментально оставили добычу и нырнули в лес. От несчастного животного остались к этому времени только кости да шкура. Теперь выманить волков из леса практически невозможно: насытившись, они вернулись к стае, которая находилась где-то в горах. «На зов они теперь не отреагируют, — сказал Лувзан, — но мы постараемся заполучить их завтра на рассвете».

Однако на следующее утро начиналась совсем другая охота — за бензином. Ночью кто-то стащил его из машины. Никто не застрахован от неудач, и после многодневной одиссеи охотники, не солоно хлебавши, вернулись в Улан-Батор. «Людей, которые так поступают, называют у нас двуногими волками», — негодовал писатель Бехийн Бааст, которому Миллер рассказал о своей беде. Бааст большой любитель волков. В своих проникновенных рассказах он горячо призывает к охране волчат, но, к сожалению, пока безрезультатно: тема охраны волков до сих пор нежелательна в Монголии. «Пока придет время сказать правду, — вздыхает Бааст, — из Чонгола утечет немало воды».

Чонгол, или Волчья река, протекает на юго-востоке страны. Степь вокруг нее — излюбленное место охоты сильных мира сего. Немецким журналистам также довелось побывать здесь.

Вертолет, полный людей и боеприпасов, пролетает тысячу километров от столицы и наконец высаживает журналистов у покрытой льдом реки, совсем рядом с китайской границей. «Здесь закрытая зона, фотографировать разрешается только волков», — предупреждает пилот Ганзюх. Потом вертолет снова взлетает, но уже с дюжиной пограничников и охотников на борту. Степь внизу похожа на океан, то белоснежная, то коричневая. Она почти пустынна и только изредка попадаются лошадь, верблюд, а иной раз целое стадо антилоп. Наконец после часа бесплодных поисков раздается чей-то радостный крик: «Чон!» Пилот направляет машину вниз, стая бросается врассыпную. Ганзюх преследует одного из волков, ведя машину на высоте двадцати метров от земли. Зверь напрягает все силы, спасая свою жизнь, люди заряжают ружья, протискиваются к двери. «Было условлено не стрелять с вертолета», — ворчит второй пилот. «Каждый Чон должен быть пристрелен, — запальчиво возражают ему. — Жалость к волкам приносит только несчастье».

Силы Чона внизу на земле иссякли. Он останавливается и, растерянно мигая, смотрит вверх. Люди стоят, готовые к выстрелу у открытой двери. И тут... «Больше нет топлива, — кричит Ганзюх. — Надо возвращаться».

По материалам журнала «Штерн» подготовила Н.Маргулис

 

Тайбола

Т ак называли на Русском Севере задебряные леса, необитаемую исконную глушь от Архангельска до Печоры. И такое же имя получил таежный тракт, проложенный людьми в незапамятные времена и обустроенный сто с лишним лет назад. В русский язык слово «тайбола» попало из угро-финских наречий, но и сейчас продолжает жить...

Пройти тайболу было моей заповедной мечтой задолго до того, как приехать на архангельский Север. А увидел я ее впервые при довольно неожиданных обстоятельствах.

...Воздушные пожарные из райцентра Карпогоры взяли меня в патрульный рейс. Ан-2 круто взмыл в небо, и с горизонта понеслось синевато-дымчатое пространство пинежской тайги с низкими холмами, рассеченное зигзагами рек, ручьев, рифлеными следами тракторов, с вкраплениями ядовито-желтых болот и торфяников. Слепящее безжалостное солнце заставляло щуриться, выжимая слезы из глаз. И первое время нужно было привыкнуть, чтобы смотреть на землю.

Пейзаж менялся каждую минуту, и невозможно было сосредоточиться на чем-то одном. Просеки приводили к ручьям, ручьи вливались в речушки, а те, в свою очередь, выводили к зеленеющим пожням, одиноким замшелым избушкам и угловатым изгородям. У каждой складки рельефа был свой исток и свое продолжение. Таежный пейзаж как бы сжался до масштабов топографической карты. Можно было разглядеть даже такие места, где я когда-то ночевал, разводил костер, удил рыбу и где едва не выкупался, неосторожно вылезая из резиновой лодки.

В полете Ан-2 иногда побалтывало. Летчик-наблюдатель объяснил это тем, что в тайге много вырубок, плешин, которые притягивают воздух, рождая восходящие и нисходящие потоки. Попав в такую ловушку, самолет делал головокружительные нырки, приседания, его встряхивало, подкидывало, и из иллюминатора было видно, как неотвратимо набегает тайга, словно поставленная на попа... И тут я увидел тонкую, прерывистую линию, скрываемую деревьями, — вернее, то, что от нее осталось. Все пожарные тоже прильнули к иллюминаторам.

— Тайбола! — произнес летчик-наблюдатель и повернулся ко мне. — О тайболе когда-нибудь приходилось слышать?

— Неужели та самая?! — вырвалось у меня.

— А то какая же! — Он довольно усмехнулся. — Других у нас нет. Лесная коммуникация, артерия жизни!

Дорога уныло брела сквозь тайгу, заваленная сухостоем, перегороженная упавшими стволами, — старая разъезженная дорога из «бог-весть-каковских» времен. Если бы не пожарные, я бы принял ее за брошенную лесовозную колею, каких здесь десятки.

— Когда-то по тайболе все наши предки ходили. Много здесь тайн запечатано...

Мягко покачиваясь, приседая на воздушных ухабах, самолет повернул на северо-запад, и тайбола послушно побежала рядом, не исчезая из поля зрения. Дорога то проваливалась в сырые распадки, то шустро взбегала на пригорки, открывая обугленные следы пожаров, то перепрыгивала через ручьи.

Я увидел праздничную, как домотканое полотно, поляну, сплошь усеянную желтыми купальницами и сочными молодыми березками.

— Красиво-то как! — не удержался я. — Скорее всего здесь поработали лесники. — И в ответ услышал дружный хохот пожарных.

— Потемкинская деревня! — с мрачной злостью изрек кто-то из них. И все вместе, перебивая друг друга, стали посвящать меня в больные вопросы северного леса. Оказывается, вся эта светлая зелень, ежегодно прирастающая, только новичку может показаться такой праздничной. На самом же деле, если приземлиться, картина совсем не радостная, а почти бутафорская. В сущности говоря, весь этот кудрявый самосев прикрывает гниющие и обезображенные пни, суки и вершины, оставшиеся после рубки. Ведь лесозаготовителей интересуют только крупные литые стволы, из которых можно получить два, от силы три бревна, остальное они выбрасывают. И получается как в стихах поэта-сюрреалиста:

«Внизу — тюрьма, вверху — богослуженье!» Порубочные остатки гниют, заражают грибком здоровые насаждения, и это гораздо хуже, чем обычная рубка. Смердящий труп, закрашенный румянами! Чтобы вырасти здесь спелому лесу, потребуется не один десяток лет, пока не сгниют без остатка все эти отходы, и только тогда начнет подниматься новый лес. Но вот каким он будет — никто себе не представляет...

Пожилой пожарник тронул меня за плечо: он, как и я, тоже смотрел в иллюминатор.

— Вон... глядите! — Таежная дорога обтекала еще одну «потемкинскую деревню», густо заросшую осиной и березой. — Здесь я родился, между прочим...

Я смотрел на землю, слегка опешив: никакого намека на человеческое жилье.

Пожарник рассказал: был здесь когда-то спецпоселок Кокорная, и был здесь огромный спецколхоз «Прогресс», где работали люди особенные, семижильные, кремень-люди — и молитвой, и трудом спасались и других утешали в горькой юдоли. «Града настоящего не имеем, а грядущего взыскуем», — говорили они. Одни Христу поклонялись, другие — Магомету, и никогда не ссорились между собой, никогда не собачились. Такие они были, эти братья по топору, роботы в ватных штанах, тряпичные куклы с закутанными до самых глаз лицами, когда строем по пять человек в шеренге выходили на лесоповал...

Однажды мой собеседник тушил в этом квадрате пожар и, когда с огнем было покончено, сказал своему начальнику: «Полчаса — туда и обратно. Пойду погляжу, что от родины моей осталось».

А ничего не осталось, словно и не было никакой родины! Ходил по «поселку», продираясь сквозь заросли, глядел по сторонам — и ничего не видел, ни одна примета не бросилась ему в глаза, что здесь когда-то жил человек. Будто забытое кладбище! Даже батькиной могилы не нашел. Посидел, погоревал и по тайболе ушел к вертолету, который ожидал его более двух часов...

Этот патрульный полет навсегда врезался в память. И хотя с тех пор прошло немало лет, слова «тайбола» и «Кокорная» по-прежнему имели для меня притягательную силу. Но вот как попасть туда, живет ли кто-нибудь в этой Тмутаракани? С каждой новой поездкой на Север приоткрывалась мрачная завеса тайны, окружавшая таежную дорогу и тех, кто жил тут когда-то...

Много веков подряд в ветер и снег, в облаках пыли и тучах лютого комарья денно и нощно скрипели здесь обозы, двигаясь по древнему, проторенному местным людом тракту. Через колючие леса и топкие болота, мимо ягельных опушек, чистых говорливых рек и лешачьих озер, от дыма к дыму, от яма к яму вилась нескончаемая санная и тележная нить, кровоток жизни, завязывая гроздья больших и малых селений.

Путеводный лесной тракт вел из Архангельска на Пинегу, Мезень и Печору новгородских служивых людей, крестьян-первопроходцев, сторонников опального протопопа Аввакума, рудознатцев, полярных исследователей, политических ссыльных. Длинные санные обозы с мороженой рыбой, мехами, салом зверя морского пробирались по зимнику на сезонные ярмарки — Маргаритинскую в Архангельске и Никольскую — в уездном городке Пинеге. Редко-редко встречались на пути ямские и почтовые стан-ции-кушни, где мыкали нужду и одиночество служивые смотрители. (Сейчас на пинежском отрезке тайболы сохранились две такие станции — Кокорная и Чублас.)

Еще в недавнем прошлом тайбола была единственной артерией, связывавшей губернский город с северными землями. Дорога шла через мрачные суземы и дышащие паром болота и речушки. Заваленная сугробами, скованная непроходимыми лесами, 700-верстная тайбола пугала путника, как темная ночь без просвета.

Сто тридцать лет назад этот путь проделал известный писатель-этнограф и путешественник Сергей Максимов. В своей книге «Год на Севере» он отозвался о тайболе в высшей степени неприязненно. Почтовые избы-станции, где меняли лошадей, показались ему сплошь черными, почти развалившимися, с двумя дырами вместо окон, из которых валил горький дым. А их обитатели-смотрители выглядели оборванными, неумытыми, плаксивыми старцами, прибитыми тоской и нуждой, способными лишь выпросить подаяние.

Семь лошадей должна была держать почтовая станция. Однако служивые не управлялись, и потому пришлось увеличить конный парк до пятнадцати единиц. Уж слишком оживленной стала таежная трасса. Любопытно свидетельство журналиста Виктора Толкачева, работавшего в Архангельском областном архиве над материалами дорожной комиссии столетней давности. Он приводит такую историю: «Грозно взыскивало начальство за всякое замедление почты. Надо бы лошадей побольше, а оно книги учета завело. И приказано в тех книгах отмечать точно, когда почта прошла да когда дальше отправлена. Чтоб никакой задержки! Меняй лошадей, хлебни чайку — и пошел!.. Прилег один разъездной почтарь на лавку и заснул, как умер. Разбудить его не могли ни водой, ни руганью. Двенадцать часов тройка ждала почтальона! И записал станционный служитель, что все это время почта... ехала. Ехала шестнадцать часов вместо четырех, положенных на один прогон. Выкрутился смотритель».

Однако у других авторов тайбола и ее окружение выглядят совсем не так мрачно. Может быть, это зависит от свойства характера, дорожного настроения, времени года?.. «Мне приходилось вспоминать Ивана Ивановича Шишкина при взгляде на вековые сосны и ели. Какие чудные, фантастические формы принимали они! — записал в 1898 году полярный художник Александр Борисов, будущий «русский Нансен», как назовут его впоследствии современники. — Право, иногда едешь лунной ночью и думаешь себе, что едешь среди какого-то античного храма, который весь заставлен множеством колоссальных мраморных статуй. Все время я собирался написать эту картину... но тридцатипятиградусный мороз превращал краски в густое тесто, они не брались на кисть и не приставали к полотну».

Проезжавшие здесь летом 1929 года фольклористы из Ленинграда восторгались «роскошными мохнатыми километрами», цветущим вереском, плюшевыми мхами и воздухом, благоухавшим хвоей и медом. Дорога стелилась среди «смолистых дебрей густого первобытного леса», выводила к истокам рек с ключевой водой и крохотным овальным озерам, полным окуней и щук... Этой же дорогой спустя два года проехал на мотоцикле секретарь Северного крайкома партии С.А.Бергавинов, впоследствии расстрелянный. В край, которым он тогда руководил, входили Архангельская и Вологодская губернии, а также Республика Коми с необъятными тундровыми побережьями. Бергавинов спешил на очередное «раскулачивание», и ориентиром ему служили гудящие столбы телеграфной и телефонной линии. Двадцать столбов на километр — заблудиться невозможно!..

А ветераны Великой Отечественной призыва 1941-го! Они прошли семисотверстную тайболу не под звон почтового колокольчика, а пешим строевым ходом с уполномоченным военкомата впереди. Спали в бывших станциях-кушнях, слой на слое, задыхаясь в липком поту десятков тел и не чувствуя комариных жал. Потом зычная команда «Стройсь!» — и новый 40-километровый марш-бросок до следующего привала, где никто, даже «батька», не знал, будет ли крыша над головой... А спустя четыре года каждый четвертый, остальных взяла война, возвращался на круги своя, кто без ноги, кто без руки, пораненный, оглушенный, с рядами медалей и нашивок на груди. Шел солдат и радовался: скоро дом, мамку с таткой увижу, невесту нареченную, сестер-братьев малых, — и проскакивал этот путь так же резво, как если бы был целым. (Замечу: почтовая тройка проходила зимнюю тайболу в лучшем случае за десять-двенадцать дней.)

Бойкая, разъезженная колея с многовековым стажем — свидетельница ратных дел, хранительница многих тайн. Но ничто не исчезает бесследно...

В зарослях лопухов и свирепых колючек доживают свой век строения бывшей почтовой станции Чублас, которая вошла в историю гражданской войны на Севере. Это был важный стратегический пункт на пути к Архангельску. Белые держали здесь целый гарнизон с пулеметами, местность вокруг станции была опутана колючей проволокой, оборудованы доты. Но внезапным ударом партизаны с Пи-неги прорвали кольцо обороны... Мне рассказывали, что и сейчас еще сохранились оплывшие окопы и столбы с колючкой. Внутри старого замоховевшего сруба, который когда-то служил дотом, выросли разлапистые березы, а в узких, как амбразура, щелях для кругового обстрела свили гнезда воробьи и синицы.

Четыре года назад я получил из поселка Емецк Архангельской области толстую бандероль, в которой был запечатан дневник похода группы школьников-туристов, прошедших тайболу во главе со своим учителем, действительным членом Географического общества СССР С.П.Таракановым. Школьники каждый день по очереди вели записи в дневнике, и вот что я прочитал под заголовком «Чублас»: «На высоком бугре в несколько рядов обнаружили остатки окопов и землянок. Мальчишки начали раскопки, нашли остатки каких-то банок — по нашим предположениям, то ли от иностранных консервов, то ли из-под пороха. Когда ребята собрались уже уходить, отчаявшись найти что-нибудь стоящее, Алеша Пантелеев нашел гильзу, внутри ее лежала целая капсула с порохом. Когда ее вскрыли, порох оказался трубчатым... И еще одна находка: на этом же бугре лежал наполовину сгнивший поклонный крест с резными буквицами, поставленный, видимо, после гражданской войны, так как на нем не было ни одного следа от пуль...»

Я вспомнил, что в книжке Виктора Толкачева, участника лыжного перехода по тайболе, тоже упоминалось о каком-то кресте. «В областном архиве, — писал он, — я рылся в делах губернаторской дорожной комиссии и увидел рисунок верстового столба, похожего на крест. И вдруг вспомнил, что на каком-то безымянном километре стоял вот такой же старинный полосатый очевидец отшумевших лет. А я тогда не сделал снимка! Мы, лыжники, проскочили его... Тот столб столько повидал на своем веку! Он бы мне многое рассказал...»

Можно отречься от своей памяти, но избавиться от нее нельзя. Многое рассказали бы не только верстовые столбы, обетные кресты, окопы, остатки мостов и гатей, но и старые люди, ныне преклонных лет, живущие на берегах Печоры, Мезени, Пинеги, которых по законам военного времени гнали на ремонт тракта, заставляя месяцами безвылазно жить в тайге...

В Вальтеве, что на Пинеге, я нашел Лукина Александра Павловича, который согласился показать нам тайболу. После некоторых раздумий он принял меня и моего младшего сына Кирилла под свое попечительное крыло. «Беговой мужик», как называли Лукина, считался в деревне лучшим рыбаком и охотником. Год назад вышедший на пенсию (а на Севере такая возможность предоставляется на пять лет раньше, чем в средней полосе), он еще сохранил молодецкую стать, порывистость и страсть к путешествиям. О лучшем спутнике можно было и не мечтать. Тем более что в детстве, в послевоенные годы, Александр Павлович работал на тайболе возчиком — развозил почту от Чубласа до Кокорной.

Как сказал Лукин, еще недавно люди вовсю пользовались таежной трассой. В зимние месяцы самые разнообразные грузы — продовольствие, оборудование, горючее, стройматериалы — шли этим трактом в мезенские селения. Дорогу обрамляли еловые вешки, обозначающие проезжую часть, а также деревянные опоры телеграфной и телефонной линии. Двадцать столбов на километр!..

Но «зимняя навигация» по тайболе продолжалась недолго: крутые подъемы и спуски напугали автотранспортное начальство, и тракт закрыли до лучших времен. Лет восемь назад пи-нежанам и мезенцам удалось соединить две лесовозные дороги местного значения, и эта новая трасса теперь используется как зимник для связи с Архангельском.

 

Что же касается самой тайболы, заметил Лукин, то в качестве ее сомневаться не приходится. Но это относится только к небольшому отрезку дороги, который составляет сто двадцать километров; от пинежского Вальтева до Больших Нисогор на Мезени. Сохранились настилы, гати, кое-где мостовые переходы через ручьи и речушки. Ну а в лесных избах, бывших почтовых станциях, живут нынче только связисты-обходчики и дежурные электромонтеры...

И вот тайбола разматывает свои километры. Старая, не запятнанная шинами и гусеницами тракторов колея из летописных времен. Дорога, рожденная стойким братством пешеходных ступней. Дорога, распятая на тележном колесе и санных полозьях...

Мы не просто шли, а буквально наслаждались ходьбой. Как будто это не изъезженный многими поколениями гужевой тракт, а увеселительная царская тропа. Плавные, обтекаемые повороты, плюшевый сиреневый мох под ногами, манящие просветы сквозь деревья с окнами жемчужной речки Ёжуги и краснощекими щельями-берегами, опутанными разноцветными лишайниками. Ни тебе привычных колдобин, ни пенных разливов бурого месива, не просыхающего даже в великую сушь, ни сирого, изувеченного кустарника по обочинам.

Вокруг тянулись нескончаемые хвойные версты с незаметным переходом от одного оттенка зелени к другому. Как сказал Лукин, это были молодые леса пинежско-мезенского междуречья — не знающие топора и пилы, не слышавшие гула тракторов, где, за исключением охотника и рыболова, давно уже не ступала нога человека.

Вообще, когда он заговорил о том, что начиная примерно с будущего года вся эта лесная зона будет разделана под орех, настроение у него заметно ухудшилось. Очень много людей развелось нынче в лесах, которые исповедуют «машинобожие», говорил Лукин. Конечно, машина освобождает человека от грубой черновой работы. Но одновременно она и лишает его этой работы. Передоверив свои мускулы рычагам и кнопкам, человек перестает чувствовать ее одушевленность, теряет первоощущение материала — дерева. Так, пахарь, сев за руль трактора, лишился мышечной радости, перестал ощущать землю...

— Я, к примеру, брал бы у заготовителей клятву, какую дают будущие врачи: «Не навреди!» — сказал Александр Павлович, прибавляя шаг. — Или же требовал от них сдачи техминимума по охране природы с выдачей специального удостоверения перед тем, как выпустить их в лес. И чтоб было б там записано как в шоферских правах: нарушил правила природного движения — прокол. Получил три «дырки» — убирайся с делянки прочь и забудь сюда дорогу!..

— Боюсь, при такой постановке вопроса дорогу в лес «забудет» большинство заготовителей, — усмехнулся я. — Слишком велика еще сила инерции. К тому же древесина нужна стране именно сегодня и в больших количествах.

— А завтра что — не понадобится?! — мгновенно отпарировал Лукин. — Ведь что получается: вместо отработанной делянки — сплошное черное болотистое поле, где ветра гуляют. И никакого намека на подрост. А ведь черника с брусникой просто так не растут. Им тень нужна... мох, вереск...

Вот у спецпереселенцев, говорил Лукин, что в Кокорной жили, все как у людей было. Они рубили не все подряд, как Бог на душу положит, — а по природному указу, в три-четыре приема рубили. Понимаете? По мере того, как деревья поспевали...

Расступился наконец глухой сосновый тоннель, дорога пошла под уклон, открылись окна пронзительной синевы — и вот она, Кокорная. Бывший спецпоселок лежал в гниющих развалинах, прикрытый сверху молодым леском. Скрипели на ржавых петлях ставни, гнулись под ветром тучные стебли трав на местах бывших сенокосов. Кокорная ушла из жизни тихо и неприметно вместе со своими обитателями, сдалась на милость бурьяну и жучку-древоточцу.

А ведь здесь еще были маслодельный и кожевенный заводы, лесопилка, ветряная и водяная мельницы, кузницы, конюшни, десятка полтора скотных дворов. А поля уходили на все четыре стороны, очень ухоженные были поля — и это несмотря на то, что на их месте в 29-м году, когда пригнали поселенцев, стояли густые чащи и непролазные болота. Ничего привозного в спецпоселке не было, но всего хватало. Сеяли рожь, ячмень, овес, сажали картошку, капусту, морковь, турнепс, много лошадей содержали. А некоторые до того исхитрялись, сказал Лукин, что под окнами бараков выращивали... цветы. И когда человек шел единственной длинной-предлинной улицей Кокорной, он видел сначала именно цветы, а потом уж и сами бараки, по-северному надежно сбитые жилища, совсем не похожие на унылые лагерные времянки, сколоченные из хлипкого теса. (Газета «Звезда», выходящая на Мезени, сообщала недавно: "«Здание восьмилетней школы, перевезенное из поселка спецпереселенцев, поражает своей добротностью. До недавнего времени оно считалось лучшим в районе, самым теплым и светлым. Рубка стен сделана в «чистый угол», а это довольно необычо для наших деревень».) Не давая мне опомниться, переварить информацию, Александр Павлович продолжал выкладывать все новые и новые подробности:

— Овес и ячмень, знаете, какой ростили?! По двадцать центнеров с га! Слыханное ли дело: под боком у Полярного круга — и такой урожай! Вот какими эти нации оказались: все трудности превзошли, все сельхозработы освоили. И леса вокруг сохранили. Рубили, рубили почем зря — а леса после них как новенькие стоят. Вот тебе и «враги народа»!..

Не помню, кто это сказал: от унижения до величия — один шаг, если это шаг к работе, к пробуждению духа... Крымские татары, украинцы, поляки, херсонские немцы работать умели, особенно последние. Не зря говорит русская пословица: немец что верба, куда ни ткни, тут и принялся. Не случайно, что эта разношерстная и разноязыкая масса, насчитывавшая порой до трех тысяч человек, выбрала себе в вожаки хозяйственного немца Фреймана, возглавлявшего спецколхоз «Прогресс» почти двадцать лет. И это под бдительным оком поселковой комендатуры НКВД, которая всячески разжигала национальные страсти, стараясь держать каждый народ в страхе и унижении. Но — странное дело! — никаких раздоров не было. Так говорили мне многие пинежские старожилы, старики, работавшие когда-то в Кокорной. Так сказал и Лукин.

Мы сидели в избе бывшей почтовой станции — единственном сохранившемся жилище, — гоняли долгие чаи, и я донимал его расспросами: как это, никаких раздоров? Не может такого быть, если учесть наше беспокойное, взрывоопасное время...

Александр Павлович растерянно разводил руками, порой не понимая, чего я от него добиваюсь.

— Охранники меня били — это я помню, бригадир тоже поколачивал. А вот из «гансов» или «чучмеков» никто даже голоса не повысил. Вот вам крест, ежели вру! Детская память — она как увеличительное стекло...

Александр Павлович хорошо помнил, как собирались обычно здесь, в этой комнате, тут совещания всякие проходили. Шумели, галдели, ругались (по-русски, кстати, ругались). А вот чтобы обидеть кого или за грудки схватить — этого не было. Бывало, татарин в угол тихонько отойдет — и давай молиться: «алла» да «алла»! И никто на него глазом не поведет. Уважали обычай, говорил Лукин, понимаете? А хохоту тут стояло — ой-ей-ей! Без того нельзя, чтоб не погалдеть и зубы не поскалить. Особливо украинцы с поляками старались — «гансов» шуточками донимали. А те только усмехаются да отмахиваются: некогда, мол, братья-славяне, смеху-ечками заниматься; план, мол, горит, да и Фрейман, того гляди, заявится...

— Здоровый был мужик Фрейман, он ко мне хорошо относился, всегда семечками угощал. Всяко, как ни приеду сюда, в ладошку насыплет. А ведь у него у самого дети были, мог бы и для них сэкономить. Такой человек был Валентин Эмильевич. Для каждой нации слово имел особенное, заговоренное... А уж матерщинник был — у-у-у! В бога, в душу, в корыто, в телегу, в крестителей и их заместителей...

А еще помню... — Лукин повернулся к моему сыну: — Сходи-ка, Кирюша, за водой, а то у нас в чайнике ничего не осталось... А еще помню одного татарина шебутного. Князем его звали. Веселый был до чертиков! Все кричал, куда ни войдет: «Слава товарищу Сталину!» Ему говорят: чего ты орешь, балда? Вохра услышит — срок новый получишь или на этап отправят. А он все «слава» да «слава» — никого не боялся... Когда, говорит, меня в ссылку брали, я был такой толстый и жирный, что ходить не мог. Живот — как пивной котел, даже больше. Потому, говорит, меня и женщины не любили. А теперь я стал тонкий, звонкий и прозрачный...

Рано утром мы отправились в Чублас, и дорога была все такая же наезженная и накатанная, с настилами, гатями и мостовыми переходами; жаль, что сейчас старушка тайбола превращается в памятник самой себе...

Ну сколько еще протянет эта дорога, если взглянуть на нее хозяйским глазом? Ну двадцать лет... ну тридцать. А ведь когда-то тайбола текла по векам и эпохам, как река, — неизменная и полноводная. Хорошо поработали сто с лишним лет назад архангельские мужики. Справно содержали ее и высланные инородцы, оставив добрый след в душах людей! И если мы действительно ценим историю, то, уверен, найдем и средства, чтобы поддержать тайболу, обновить хоть кое-где верстовые столбы, рубленые мосточки, почтовые станции, которые могли бы стать приютом для охотников и рыболовов. А большие поклонные кресты говорили бы нам о тех, кто жил когда-то на этой земле и кого уже не стало...

Олег Ларин Фото автора

 

Бонобо уходят...

Б онобо — так называется один из видов обезьян, о самом существовании которого ученые узнали сравнительно недавно — лишь в 1933 году, когда первые экземпляры бонобо были отловлены заирскими охотниками для местного зоологического музея. А название — «Бонобо» — есть не что иное, как название места, где они были пойманы.

Сегодня относительно спокойно эти обезьянки чувствуют себя, пожалуй, только в заповеднике, созданном в одной из провинций Заира. Здесь их обитает около 20 тысяч. Возник заповедник во многом благодаря усилиям японского приматолога Кано, без малого два десятилетия посвятившего изучению бонобо.

Бонобо называют еще и «карликовым шимпанзе». Кано считает это название довольно обидным для животного, которое размерами мало отличается от обычного шимпанзе.

Питаются бонобо, как и другие обезьяны, фруктами и сахарным тростником. Однако так дружно и четко работать, собирая плоды и тростник к обеду, могут только бонобо. У шимпанзе на это, наверно, просто не хватает терпения: они постоянно вырывают друг у друга спелые плоды и стебли и кричат, как торговки на заирских базарах, зазывающие к лотку покупателей. Язык бонобо отличается богатством выразительных средств. Так, только во время брачных игр, самец бонобо использует более 20 различных звуков и жестов, давая понять своей возлюбленной, что он именно тот, о ком она мечтает. Наверное, благодаря этому умению бонобо договариваться друг с другом в стае не бывает распрей и ссор. Много лет наблюдая за животными, Кано не зарегистрировал ни одного случая убийства бонобо друг друга. В стаях шимпанзе такие случаи, увы, не редкость.

С трогательной и нежной заботой относятся самцы к своим возлюбленным, которым отведена главная роль в стае. Однако «руководящее» положение самок в этом своеобразном обществе матриархата не мешает им быть любящими и трудолюбивыми матерями, не жалеющими ни сил, ни времени для воспитания малышей. Пример тому — восемнадцатилетняя самка бонобо Куки, которая буквально не отходит от своего трехлетнего первенца. Она будет воспитывать малыша до тех пор, пока ему не исполнится 4 года, но даже когда он подрастет, то все равно останется жить в стае, в отличие, например, от детенышей шимпанзе, которых нерадивые мамаши часто бросают на произвол судьбы.

Но, несмотря на внешнее благополучие их жизни, бонобо нуждаются в защите от варварского уничтожения. Еще не перевелись охотники за их дорогими шкурами. Старая африканская пословица гласит: «Для того чтоб погибнуть, даже слону достаточно одного-единственного дня».

Сколько же дней понадобится людям для того, чтобы понять: бонобо уходят?

По материалам журнала «Нэшнл джиогрэфик» подготовил Александр Братерский

 

Тайна смерти Наполеона

«Я умираю до срока — от руки убийцы, нанятого английской олигархией».

Наполеон Бонапарт

При чем тут врач и священник?

«С вятая Елена, маленький остров...» Курсант военного училища Наполеоне ди Буонапарте откладывает перо в сторону, и мысли его переносятся к далекой земле, затерявшейся в бескрайних просторах Атлантического океана. Судьба вряд ли когда-либо забросит его туда. Да и что ему делать на этом Богом забытом островке, тем паче если у него есть лишь одно заветное желание — сделать блистательную карьеру на родной Корсике?

Он закрывает тетрадь. На сегодня — все. Эту тетрадь он уже не раскроет никогда. В конце одной из ее страниц останутся только четыре роковых слова: «Святая Елена, маленький остров...» — продолжения не будет.

В апреле 1818 года бывший император французов, король Италии, глава Швейцарской и Рейнской конфедераций, чья власть простиралась от Мадрида до Амстердама и от Неаполя до Гамбурга, превратился в простого обрюзгшего смертного, узника виллы Лонгвуд, что на острове Святой Елены, куда его доставили под конвоем по повелению английского правительства.

Вот уже семь месяцев как он страдает нестерпимой болью в желудке и частой рвотой — симптомы, позволившие его личному врачу, ирландцу О"Мире, поставить однозначный диагноз: хроническая болезнь печени.

Хадсон Лоу (Лоу, сэр Хадсон (1769-1844)-английский генерал, в августе 1815 г. был назначен губернатором о. Святой Елены. Здесь и далее прим, переводчика.), на чьи плечи легло тяжкое бремя ответственности за участь именитого узника, не в силах избавиться от гнетущей мысли: а что, если тот все же сбежит? Ведь однажды он уже бежал — с Эльбы? К каким только ухищрениям не прибегает Лоу, стараясь узнать обо всем, что говорит и делает пленник Лонгвуда. Когда Наполеон согласился, чтобы его лечил О"Мира, Хадсон Лоу живо смекнул: вот он, соглядатай, лучшего и не сыскать!

Однако на все предложения Лоу О"Мира ответил отказом, дав понять губернатору, что его намерения недостойны звания английского офицера. От подобных слов Лоу пришел в ярость и тут же потребовал, чтобы ретивый ирландец подал в отставку. С этой печальной вестью О"Мира явился к Наполеону. После короткого раздумья Наполеон сказал:

— Стало быть, смерть уже не за горами. По их мнению, я и так слишком долго живу. Да, ваши чиновники времени понапрасну не теряют; когда папа был во Франции (Речь идет о приезде папы Пия VII во Францию, куда его пригласили короновать Наполеона на императорский престол.), я скорее дал бы руку на отсечение, чем прогнал бы его лекаря.

Ирландец слушал Наполеона в сильном волнении. Бывший император просил его передать кое-какие поручения своим родственникам и близким:

— Если увидите моего сына, обнимите его за меня, пусть всегда помнит: он родился французом!

И вот Наполеон остался без врача. К нему наведывались то полковой лекарь, то фельдшер, и тогда он понял: лечить его никто не собирается. Он велел гофмаршалу Бертрану (Бертран, Анр и Гасьен (1773-1844) — французский генерал и гофмаршал, верный соратник Наполеона I; последовал за императором на Эльбу, а потом — на Святую Елену.) написать кардиналу Фешу (феш, Жозеф (1763-1839) — дядя Наполеона I по материнской линии; в 1802 г. был назначен архиепископом Лионским, потом, в 1803 г., кардиналом.), чтобы тот вместе с Государыней матушкой (Официальный титул Марии Летиции Ромалино (1750-1836), который она получила после того, как ее сын стал императором французов.) нашел и направил к нему толкового и надежного врача.

Говоря откровенно, Государыня матушка была одной из самых удивительных личностей в истории Франции. Эта женщина, вышедшая из низов общества, в юности испытала крайнюю нужду. Став женой скромного корсиканского адвоката, она родила ему восьмерых детей, которых растила на скудное пособие, едва сводя концы с концами. И кто знал, что ей будет суждено стать матерью императора, трех королей, королевы и двух принцесс! Она всегда поступала так, как того требовали обстоятельства. «Вот самая счастливая из женщин, — писала в 1807 году графиня Потоцкая. — Она красива, еще молода, и, глядя на нее, никто не посмеет сказать: «Как! Неужели это его мать!»

Счастливая? Вряд ли. Почти всю свою жизнь Государыня матушка прожила в страхе за будущее. Подтверждение тому — знаменитая фраза, которую она не уставала повторять: «Хоть бы это никогда не кончилось!» К тому же она слыла редкостной скопидомкой, что было причиной ее постоянных размолвок и ссор с императором.

— Вы живете, точно какая-нибудь мещанка с улицы Сен-Дени! — возмущался Наполеон. — В вашем положении надобно тратить ежегодно по миллиону!

— Что ж, сир, тогда дайте мне два миллиона, — невозмутимо отвечала ему Летиция.

Материнская скупость сыграла отнюдь не последнюю роль в ужаснейшей трагедии, которой обернулось заключение императора на Святой Елене.

В 1815 году, после Ватерлоо, Государыня матушка отправилась в Рим искать покровительства у папы Пия VII. А за нею последовал и ее сводный брат, кардинал Феш, являвший собой образ типичного бальзаковского героя. Сами посудите: в 1791 году он присоединился к Революции и стал аббатом, однако вскоре был лишен духовного сана; затем он подвизался «поставщиком» для армии и проявил на новом поприще завидную сноровку и сметку; после подписания Конкордата (Речь идет о договоре 1801 года между Бонапартом и папой Пием VII, во исполнение которого епископы, сторонники монархии, бежавшие из Франции, были лишены духовных санов и в стране произошла реорганизация Католической церкви.), как ни удивительно, он сбросил с себя личину преуспевающего торговца и вновь облачился в пурпурную мантию, правда, на сей раз уже в кардинальскую. Впрочем, самое поразительное — то, что вскоре благодаря своему благочестивому образу жизни он сделался самым почитаемым священнослужителем во Франции!

В Риме, где наш кардинал остался не у дел, набожность его достигла сверхъестественной, мистической силы, что повлекло за собой неисчислимое множество пагубных последствий...

Когда в мае 1818 года во дворце Ринуччини, римской резиденции Государыни матушки, получили письмо от гофмаршала Бертрана, просившего от имени Бонапарта прислать на Святую Елену врача и священника, кардинал Феш и Государыня матушка, посовещавшись, решили не откладывать просьбу императора в долгий ящик и обратились за разрешением к кардиналу Консальви, секретарю Пия VII, и лорду Батхерсту, английскому военному министру, ведавшему, кроме всего прочего, и делами колоний. И они его благосклонно получили. Фешу надлежало подыскать кандидатуру «римского католического священника и французского врача с незапятнанной репутацией». Прекрасно. Оставалось только их найти.

И здесь случилась странная, нелепая и необъяснимая история — ни Феш, ни Летиция пальцем о палец не ударили, чтобы подобрать достойных кандидатов. На Святую Елену были отправлены первые, кто подвернулся под руку, они не имели ни рекомендаций, ни знаний, ни опыта...

Как только во Франции узнали, что английское правительство дозволило послать к Наполеону священника и лекаря, многие представители духовенства, причем из числа наиболее достойных, памятуя о заслугах императора в деле восстановления Французской католической церкви, выразили горячее желание отправиться на Святую Елену. Так же поступили и врачи — свои услуги тотчас предложил бывший первый лекарь императора Фуро де Борегар.

Не мудрствуя лукаво духовником к императору определили престарелого корсиканского аббата Буонавиту. Узнав про это, изумленный кардинал Консальви поспешил лично уведомить Феша и Летицию о том, что «преклонные года отца Буонавиты, равно как и его склонность к падучей, позволяют заключить, что от него в колонии Святой Елены не будет никакого проку...». Однако ж предупреждение Консальви действия не возымело.

Впрочем, в помощь Буонавите назначили некоего аббата Виньяли, над невежеством которого потешалась даже паства, величавшая его не иначе, как горе-пастырем...

Таким же образом был подобран и лекарь. Королева Екатерина, супруга Иеронима (Иероним, илиЖером(1784-1860)-младший брат Наполеона; в 1807 году женился на принцессе Екатерине Вюртембергской и стал королем Вестфалии.), писала Летиции, что самая подходящая кандидатура — Фуро де Борегар: «Он, как ни один другой врач, изучил состояние здоровья императора, и мы предпочли бы остановить выбор именно на нем». Однако ответа на свое письмо королева так и не получила. А Феш остановил свой выбор на некоем Антоммарки, сказав при этом следующее: «Мы вполне можем рассчитывать на его усердие и безоговорочную преданность».

«Если кто и не был создан для славы, — писал Г.Ленотр (Ленотр, Теодор Го сселен (1857-1935) — известный франц. историк.), — так это Антоммарки, обыкновенный коновал, который в 1818 году занимался тем, что вскрывал трупы в морге во Флоренции». В ту пору корсиканцу Антоммарки было двадцать девять лет...

Что же, в конце концов, побудило кардинала и Летицию принять подобное — бесспорно ошибочное — решение, которое могло нанести непоправимый ущерб душевному и физическому здоровью императора?

Это — величайшая из тайн, ибо она имеет отношение к такой выдающейся личности в истории, как Бонапарт. Под ее покровом разыгралась ужасная человеческая трагедия, о подробностях которой долгое время ничего не было известно. И лишь документы, хранившиеся в отделе рукописей Парижской национальной библиотеки, обнаруженные неутомимым исследователем Фредериком Массоном, помогли пролить слабый свет на эту тайну, которая вообще может показаться невероятной, если пренебречь подлинными документами, где среди прочего имеется следующее бесспорное подтверждение: Государыня матушка и Феш считали, что Наполеона на Святой Елене уже не было.

В октябре 1818 года Летиция сообщает эту счастливую весть своей невестке Екатерине, 5 декабря Феш, со своей стороны, заявляет Лас-Казу (Лас-Каз, Эммануэль Огюстен Дьедонне, граф де (1766 — 1842) — французский писатель.), что в любом случае «это» вот-вот должно произойти: «Мне трудно сказать, каким способом Господь освободит императора, но я твердо убежден, что это скоро случится. Я всецело полагаюсь на Него, и вера моя непоколебима».

С этого времени жизнь Летиции и Феша превращается в сущее наваждение: они уверены, что Наполеон покинул Святую Елену, и тщетно пытаются убедить в этом свое окружение; они заявляют, будто им это хорошо известно, ибо так поведала одна ясновидящая. Они оказались во власти какой-то ясновидящей австриячки — вполне вероятно, шпионки, — и та начинает безжалостно играть на материнских чувствах Летиции, усыпляя ее призрачными надеждами. К сожалению, об этой ясновидящей историкам ничего определенного не известно.

27 февраля 1819 года Феш написал Лас-Казу безрадостное письмо: «Из Рима отправилась небольшая экспедиция, однако есть все основания полагать, что на Святую Елену она не попадет, потому как от одного человека нам стало доподлинно известно, что 16 или 15 января император получил разрешение покинуть Святую Елену и англичане намереваются переправить его в другое место. Что вам на это сказать? В жизни его случалось немало чудес, и я склонен верить, что теперь произошло очередное чудо».

В июле Феш и Государыня матушка окончательно уверовали в чудесное избавление Бонапарта... Они слушать не хотели тех, кто пытался их разуверить: «Из предыдущих писем, — сообщает 1 июля Феш Лас-Казу, — вы должны были уяснить, насколько мы уверены в том, что император сейчас на свободе». А чуть дальше он делает довольно странную приписку: «Хотя, несомненно, губернатор Святой Елены может принудить графа Бертрана написать вам, что Наполеон, дескать, по-прежнему томится в заключении».

Выходит, они не верили даже Бертрану, если ни в грош не ставили его письма! Интересно, как бы они отнеслись к посланию от самого Наполеона? Однако Наполеон, как узник Святой Елены, был обязан представлять всю свою корреспонденцию в распечатанном виде на просмотр главному цензору — Хадсону Лоу, что вызывало у него откровенное возмущение, а посему он вообще отказался писать письма...

Наполеон не переставал задаваться одним и тем же мучительным вопросом: почему его все покинули?.. Увы, ему так и не было суждено узнать, что один из самых выдающихся медиков Европы пожелал разделить с ним его печальную участь, а дядя и мать — родная мать! — отвергли его великодушную помощь... Он так никогда и не узнал, что сделано это было по наущению «ясновидицы», советам которой слепо следовала его родня!..

На Святую Елену Антоммарки, Буонавита и Виньяли прибыли 18 сентября 1818 года. Однако, прежде чем представиться императору, Антоммарки ничтоже сумняшеся отправляется отобедать к Хадсону Лоу. За столом губернатор, сломив своенравный характер горе-хирурга, науськивает его так, как надо. И Антоммарки является в Лонгвуд, твердо убежденный, что недуг императора — так называемая «политическая болезнь» — мнимый.

Климат на Святой Елене, затерянном посреди океана скалистом островке, был главной причиной частых заболеваний гнойным хроническим гепатитом. Но Лоу, считавший болезнь Наполеона «мнимой», решительно отказывался связывать ее со здешним климатом. Антоммарки же в конце концов согласился с мнением губернатора.

А император меж тем страдал отсутствием аппетита; у него сильно распухли ноги.

— Вам надобно больше двигаться, займитесь лучше садоводством, покопайтесь в земле, — грубо возражал на его жалобы хирург.

Но ведь Наполеон жаловался на нестерпимые боли в правом боку, страдал неимоверно: из-за частой рвоты у него открылась язва желудка...

Наполеон, чувствуя неминуемое приближение конца, говорит аббату Виньяли, что тому надобно будет сделать после его смерти:

— Я родился католиком, и мне бы хотелось, чтобы меня похоронили согласно обрядам, предписанным Католической церковью.

В это мгновение рядом послышался громкий смех — слова императора показались Антоммарки на редкость забавными. Наполеон в возмущении произнес:

— Ваша тупость, сударь, невыносима. Я могу простить вам легкомыслие и бестактность, но бездушие — никогда! Ступайте вон!

Доказательство откровенной бессердечности Антоммарки содержится в удивительном документе — «Дневнике» гофмаршала Бертрана, который в свое время расшифровал и опубликовал историк Флерио де Лангль. Там, к примеру, имеется ссылка на письмо, приведенное Монтолоном (Монтолон, Шарль Тристан,граф де (1783 — 1835) — французский генерал, соратник Бонапарта.) в своих «Мемуарах», которое продиктовал ему император:

«Вы находитесь на острове уже пятнадцать месяцев, но за все это время вам так и не удалось убедить Его величество в вашей добропорядочности; вы ничем не можете облегчить его страдания, так что ваше дальнейшее пребывание здесь бессмысленно».

Наполеон как-то посетовал своему камердинеру Маршану:

— Пользовал ли он кого-либо хуже, чем меня?

А между тем Летиция и ее брат лишились всякого благоразумия. Очаровательная Полина Боргезе (Речь идет о Марии Полетте Бонапарт (1780 — 1825), сестре Наполеона, вдовы генерала Леклерка, которая затем вышла замуж за Камилло Боргезе (1775 — 1832), губернатора Пьемонта.), чьи письма проясняют некоторые неизвестные подробности этой трагической истории, пребывала в полном отчаянии:

«Мы с Луи (Луи Бонапарт (1778 — 1846) — брат Наполеона, с 1806 года король Голландии.), — писала она в 1821 году, — старались, елико возможно, изобличить лживые пророчества этой ведьмы, но все наши старания были напрасны; дядя тщательно скрывал от нас вести и письма со Святой Елены и уверял, будто отсутствие оных уже говорит о многом! Все это похоже на кошмарные козни».

Полина в слезах умоляла матушку образумиться, и мольбы дочери в конце концов вывели ее из себя. Она кричала, что ей-де никто не указ, ибо она знает — ангелы Господни «унесли императора в благодатные края, где здоровье его непременно пойдет на поправку». Больше того: из этих самых краев она, мол, даже регулярно получала известия!..

Ни в одном письме Летиции с конца 1818 по 1821 год мы не найдем ни слова сострадания к императору... Хуже того: покуда император мучился и страдал, матушка его чувствовала себя безмерно счастливой и молодела прямо на глазах.

Вскоре вести со Святой Елены для Государыни матушки привез старик Буонавита. Из-за тяжелой болезни ему пришлось покинуть остров. По прибытии в Европу он, разумеется, первым делом отправился навестить Летицию с Фешем. Он поведал им все, что знал, но мать с дядей наотрез отказались ему верить.

— Вы действительно видели императора? — с нескрываемым недоверием спросил аббата Феш.

Буонавита в недоумении кивнул.

— А я не верю ни единому вашему слову! — в отчаянии воскликнула Летиция. — Императора там уже нет — мне это хорошо известно.

И только после очередного вмешательства Полины Государыня матушка наконец была вынуждена признать правду. «Между нами опять произошел страшный скандал, — писала Полина, — однако после него мама начала что-то соображать; скандал и впрямь был ужасный, я вконец разругалась с кардиналом и заявила, что ноги моей больше не будет в его доме».

На следующий день после того, как Государыня матушка образумилась, она написала шести высокопоставленным особам, с волнением сообщив — со слов Буонавиты — о том, что здоровье императора значительно ухудшилось и что она умоляет их повлиять на английские власти, чтобы они назначили ему другое место ссылки.

Но было слишком поздно: уже два месяца и десять дней как Наполеона не стало.

Яд

Это случилось одним апрельским воскресеньем 1965 года. У меня дома раздался телефонный звонок. Звонил мой друг и «шеф» Рене Мэн:

— Ален, слыхали новость?

— Какую, Бог ты мой?

— Наполеона-то отравили.

Что бы ни подумал читатель, а эта сенсация меня ничуть не взволновала. Дело в том, что в конце 1961 года я прочел вышедшую тогда книгу, которая называлась «Был ли отравлен Наполеон?». Написал ее шведский дантист, доктор Форшуфвуд, долгое время пытавшийся доказать, что Наполеона отравили мышьяком.

— Какая же это новость? — спросил я.

— Что бы там ни было, а сегодняшняя «Санди телеграф» преподносит ее

как сенсацию.

— Выходит, доктор Форшуфвуд решил попытать счастья у английских историков — мы же дали ему от ворот поворот?

— Ладно, напишите-ка мне про все, что он там себе думает!

В тот же день после полудня статья была готова, и я отнес ее в «Журналь дю Диманш». А в понедельник утром сенсацию подхватили уже все парижские газеты, дополнив ее собственными комментариями. Журналисты принялись буквально осаждать врачей-токсикологов и историков, занимавшихся жизнью Наполеона в ссылке на Святой Елене. Само собой разумеется, они не обошли вниманием и доктора Поля Ганьера, автора знаменитого исследования «Наполеон на Святой Елене», за который Французская академия удостоила его Главной премии Гобера. Ганьер, как и многие его коллеги, заявил журналистам, что к идее об отравлении он относится весьма скептически.

Сомнения ученых, однако, ничуть не обескуражили дотошных газетчиков. Главный тон всем задала «Франс суар», вышедшая под заголовком: «Наполеон был отравлен мышьяком. Убедительные результаты опытов с волосами императора, проведенные в Центре атомных исследований Харуэлла». А вот строчка из одноименной статьи: «Результаты исследований в Харуэлловском центре показали, что Наполеон, бесспорно, был отравлен».

«Пари-пресс» перепечатала интервью с Мэйбл Балькомб-Брукс, праправнучкой Бэтси Балькомб, той самой девчушки со Святой Елены, чья простосердечность так умиляла Наполеона. Мэйбл Балькомб-Брукс, супруга миллиардера сэра Нормана Брукса, бывшего чемпиона Австралии по теннису, призналась как-то журналистам:

«Наполеона отравили мышьяком в начале 1821 года на Святой Елене. Скорее всего это дело рук кого-то из его ближайшего окружения. У меня есть доказательства».

А вот как прокомментировала это интервью упомянутая нами газета: «Женщина решила пролить свет на величайшее из преступлений в истории — таинственную смерть императора французов. Ее доказательства — три пряди волос с головы Наполеона I...»

Итак, 15 апреля 1821 года Наполеон, диктовавший свое последнее завещание, произнес поразительные слова:

«Я умираю до срока — от руки убийцы, нанятого английской олигархией, но англичане непременно отомстят за меня».

К сожалению, история забыла это скорбное признание. На вскрытии тела императора присутствовали пять английских врачей и один корсиканский, все они единодушно констатировали естественную смерть. Тем не менее шведский дантист Форшуфвуд убежденно заявляет: «Наполеон был отравлен!» На чем же он основывал свои доказательства?

Доктору Форшуфвуду удалось выявить немало расхождений в заключениях английских и корсиканского врачей: в отличие от Антоммарки, который отмечал наличие у Наполеона ярко выраженной злокачественной язвы желудка, англичане констатировали, что желудок Наполеона был поражен только начальными злокачественными образованиями.

Итак, доктор Форшуфвуд категорически отрицал, что у императора был рак: «У Наполеона отсутствовал основной признак рака — кахексия, то есть общее истощение организма, наблюдаемое практически у всех больных, умерших от раковых заболеваний. С точки зрения медицины нелепо считать, что Наполеон в течение шести лет страдал раком и умер, не потеряв ни грамма в весе. Зато тучность Наполеона наилучшим образом подтверждает гипотезу о хронической мышьяковой интоксикации, хотя в течение многих недель он почти не принимал пищу, вследствие чего его организм был истощен до крайности». Шведский врач отмечает, что чрезмерное ожирение при общем истощении организма и есть наиболее «типичный и любопытный» признак медленного отравления мышьяком. Такое действие мышьяка было издревле известно перекупщикам лошадей: прежде чем сбагрить «дряхлую, тощую кобылу», они вскармливали ее мышьяком, и кобылу в скором времени разносило прямо как на дрожжах.

 

Читатель, очевидно, полагает, будто, выявив упомянутые признаки, как-то: ожирение, отсутствие волосяного покрова на теле и другие, — доктор Форшуфвуд установил, что Наполеон умер после того, как в течение какого-то времени, относительно короткого, его травили мышьяком. Ничуть не бывало! «В теле Наполеона, — пишет Форшуфвуд, — были обнаружены характерные следы хронического отравления мышьяком. Тем не менее, если судить по изменениям в его организме, воздействие мышьяка не было настолько сильным, чтобы повлечь скорую смерть». То-то и поразительно! Не менее удивительным кажется и другое наблюдение шведского врача. Желудочное кровотечение, отмечает он, было вызвано «язвенным процессом, поразившим стенки желудка, что является характерным признаком отравления ртутью. Стало быть, главная причина, повлекшая мгновенную смерть Наполеона, — отравление ртутью».

Если допустить, что на Святой Елене рядом с императором находился отравитель, нетрудно догадаться, что в последнее мгновение он мог заменить яд. Мышьяк не мог быть причиной образования язвенного процесса в желудке Наполеона, как это установили врачи. В отличие от ртути, тем более если император получил ее в большой дозе. Таким образом, Наполеону, очевидно, сначала вводили мышьяк, а затем дали сильную дозу ртути, от которой он и умер. Однако, прежде чем сделать какой-то однозначный вывод, я сразу же хочу предупредить читателя: чтобы понять ход рассуждений доктора Форшуфвуда, нужно обладать большим воображением и сообразительностью.

С какого времени таинственный отравитель начал вводить Наполеону мышьяк?

Доктор Форшуфвуд тщательно изучил так называемую «историю болезни» императора и восстановил ее с самого начала.

1 октября 1805 года, когда Наполеон накануне битвы под Аустерлицем собирался предстать перед Великой армией, у него ни с того ни с сего случился страшный приступ, свидетелями которого были Жозефина (Жозефина, Мария-Жозеф Роза Таше де Лапажри (1763 — 1814) — супруга Бонапарта, с которой он расстался в 1809 году.) и Талейран. С чего это вдруг? Думали, что это эпилептический припадок. «Интересно, — спрашивает в своей книге доктор Форшуфвуд, — отчего у Наполеона уже в то время появились столь характерные признаки отравления мышьяком? Ответ может быть только один: яд ему начали давать давно!»

7 сентября 1812 года, накануне Бородинского сражения, он жаловался на «ужасные» головные боли; 8-го числа он вдруг осип, так, что даже не слышал приказы, которые сам отдавал. В этой связи доктор Форшуфвуд делает вот какое заключение: «В сентябре 1812 года у Наполеона также наблюдались типичные признаки отравления мышьяком».

После победы под Дрезденом, в августе 1813 года, у Наполеона начались нестерпимые боли в желудке, и «генералы из его окружения подумали, что он отравился». На Эльбе камердинер Маршан заметил, что бедра у императора покрылись какими-то язвами... Во время «Ста дней» (Речь идет о периоде второго правления Наполеона после бегства с о.Эльба — 20 марта — 22 июня 1815 года.) Наполеона одолевали непрестанные приступы изжоги.

В Ватерлоо, в ночь перед битвой, император спал глубоким сном. Тем не менее во время битвы он, как ни странно, то и дело погружался в дремоту. У него вдруг появились боли в мочевом пузыре. Он даже не мог сидеть в седле.

«Приняв во внимание весь комплекс этих симптомов, — замечает Форшуфвуд, — можно заключить, что в данном случае речь также идет о типичной картине отравления мышьяком».

Антоммарки впервые посетил Наполеона 23 сентября 1818 года. Он отметил, что «у императора ослаб слух, лицо приобрело землистый оттенок, взгляд потускнел, соединительная оболочка глаз имела желтовато-красный цвет, тело стало чрезмерно жирным, а кожа сделалась очень бледной...»

17 марта 1821 года Наполеон совсем слег. Его постоянно знобило, и согреться никак не удавалось. Когда Маршан с другими слугами принесли горячие полотенца, он сказал Маршану: «Ты вернул меня к жизни. Думаю, скоро опять будет приступ: мне или полегчает, или я умру». Потом его дыхание участилось. И ему стало легче. Доктор Форшуфвуд и на сей раз утверждает: «императору опять ввели большую дозу мышьяка».

13 апреля император взялся составлять завещание, что заняло у него несколько дней. За это время его состояние заметно улучшилось. Не странный ли факт? Но, как, верно, уже догадался читатель, доктор Форшуфвуд знал ответ и на этот вопрос. Он считал, что по завещанию отравителю должна была причитаться некая доля состояния императора, и вот он решил немного подождать, прежде чем нанести последний, смертельный удар.

23 апреля Наполеон продиктовал последнюю приписку к завещанию — самые волнующие строки; здесь он вспомнил своих друзей, которых некогда унизил, хотя многие из них так или иначе способствовали его невероятно быстрому взлету. Он завещал: «20 тысяч франков аббату Рекко, который научил меня читать; 10 тысяч франков — сыну и внуку моего пастыря Никола де Боконьяно; 10 тысяч франков — пастырю Богалино, который был со мной на острове Эльба; 20 тысяч франков храброму жителю Боконьяно, который то ли в 1792-м, то ли в 1793 году освободил меня из разбойничьего плена...» Не забыл он и своих внебрачных детей, отписав 300 тысяч франков «сыну Леону, приемышу, отданному на воспитание какому-то жителю Меневаля, с тем чтобы сумма эта пошла на приобретение для него земли по соседству с имениями Мон-толона и Бертрана». В случае смерти Леона — сына императора и Элеоноры Денюэль, который при жизни носил титул графа, — его состояние должно было перейти к Александру Валевскому, сыну, которого ему родила нежная Мария Валевская.

24 апреля состояние императора оставалось без изменений. У него был всего-навсего легкий жар. Однако следующей ночью рвота возобновилась — от «новой дозы мышьяка или сурьмы». Тогда же Наполеон впервые начал бредить. 29 апреля, на рассвете, он продиктовал Маршану завещательное распоряжение для своего сына: «Завещаю моему сыну дом в Аяччо, в окрестностях Салинна, с садом и все находящееся там имущество, которое может принести ему пятьдесят тысяч франков ренты...» К сожалению, у императора на Корсике больше ничего не осталось.

Утром 1 мая у Наполеона возобновилась горячка. К нему хотели позвать Антоммарки.

— Кто такой Антоммарки?

Его вдруг удивило присутствие гофмаршала Бертрана:

— Что вам надо? Что вы здесь делаете так рано?

2 мая Наполеон отказался принимать пищу. Он только качал головой и говорил: «Нет, нет». Он попробовал было встать, но ноги его не слушались. Его подхватили под руки и уложили в постель; он впал в глубокое забытье, и все, кто был рядом, подумали, что он скончался.

Все это время Хадсон Лоу отказывался верить в болезнь императора, не без доли злой иронии называя ее «дипломатической». И все же известие о близкой кончине Наполеона привело его в содрогание. Он тотчас же лично отправился на виллу Лонгвуд и велел явиться туда докторам Шорту и Митчелу. Переговорив в присутствии Монтолона и Бертрана с Арнотом и Антоммарки, они также прописали ничего не подозревавшему больному хлористую ртуть. Арнот передал Маршану десять крупиц снадобья, камердинер растворил их в подслащенной воде и дал выпить императору. Наполеон с трудом выпил. При последнем глотке он вдруг ощутил запах лекарства и, обращаясь к Маршану, своему верному слуге, которого он называл не иначе, как «сын мой», с укором промолвил:

— Ах, и ты обманываешь меня!

Вполне очевидно, что доза, предписанная Арнотом, оказалась слишком сильной для ослабшего организма императора. Оправданием Арноту служит лишь одно обстоятельство: он не знал, что у Наполеона был рак. Эта доза, вне всякого сомнения, и ускорила приближение его смерти.

Легко догадаться, что, пытаясь выстроить цепочку своих доводов, доктор Форшуфвуд старался соединить то, что на первый взгляд кажется несоединимым. Он тоже считает, что хлористая ртуть неопасна, однако, попав в желудок, при определенных условиях она превращается в ядовитую ртутную соль. «Хорошо известно, что ртутную соль нельзя давать одновременно с поваренной солью, кисло- и основосодержащими веществами, особенно с миндальным молоком». Примечательно то, что оршад, в состав которого входит миндальное молоко, действительно принадлежит к числу продуктов, совершенно несовместимых с хлористой ртутью.

Что же такое оршад? Это вода или сироп, состоящие из миндального молока, сахара и сока апельсинового цвета. «Если миндальное молоко приготовлено из сладкого миндаля, опасности оно не представляет, а если из горького, то под воздействием этого молока в общем-то безвредная хлористая ртуть превращается в цианистую, сильнейший яд. Из записей Антоммарки и Бертрана мы узнаем, что в конце апреля 1821 года в Лонгвуде стали вдруг использовать горький миндаль». Если говорить в общем, то отравление императора происходило в три этапа: во время первого, весьма продолжительного, отравитель регулярно вводит Наполеону более или менее значительные дозы мышьяка, от которых постепенно разрушается плоть императора, а в желудке начинается язвенный процесс.

Второй этап: отравитель уже готовится к непосредственному убийству и пичкает императора сиропом оршада. Третий этап: Наполеон, закончив составлять завещание, уже не представляет никакого «интереса». Отравитель вводит императору изрядную дозу хлористой ртути, и та, смешавшись с оршадом, превращается в ядовитую ртутную соль. В заключение — император отравлен.

Вот к каким выводам — на мой взгляд совершенно беспристрастным — пришел доктор Форшуфвуд. Он был твердо убежден, что именно так все и было, и теперь ему оставалось только «вычислить» убийцу. Кто настоял на том, чтобы ввести императору хлористую ртуть? Вне всякого сомнения — англичане. Они уговорили Антоммарки, и тот в конце концов с ними согласился. Стало быть, в смерти Наполеона повинны англичане?

Однако доктор Форшуфвуд так не считает. По его мнению, английские врачи, прописав императору хлористую ртуть, не подозревали, что он пил оршад. Значит, непосредственным убийцей был тот, кто, все рассчитав, сделал так, чтобы в течение нескольких дней перед приемом сильного снадобья Наполеону обязательно давали оршад. Утром 6 апреля Маршан, войдя в покои императора, заметил стакан с оршадом на его ночном столике. Кто же его туда поставил?

Доктор Форшуфвуд не колеблясь отвечает: граф де Монтолон! Англичане не имели доступа в Лонгвуд. Все, кто обслуживал императора в его «темнице», были французы. Следовательно, убийцей был некто из ближайшего окружения Наполеона. Лас-Каза с сыном и Гурго (Гурго, Гаспар (1783 — 1852) — французский генерал, порученец Бонапарта, последовавший за императором на Святую Елену.), покинувших остров задолго до кончины Наполеона, придется сразу же исключить. Равно как и Маршана с Сен-Дени, камердинеров, чья преданность императору не вызывает сомнений. Необходимо исключить и врачей О"Миру, Стоко, Арнота и Антоммарки, потому как все они пользовали императора недолго. Отбросим также гофмаршала Бертрана и его супругу, так как, судя по многочисленным свидетельствам, то были исключительно порядочные и честные люди, что явствует и из «Дневников» Бертрана, расшифрованных Полем Флерио де Ланглем. Остается Монтолон. Да уж, жизнь этого человека никак не соответствует идеалу чести, созданному Плутархом. В годы Империи Монтолон сделал успешную карьеру только благодаря покровительству высокопоставленных людей, которым он оказывал всевозможные «услуги». Больше всего на свете он страшился грома и огня сражений, а посему старался избегать участия в военных кампаниях. Став, однако, генералом, он так никогда и не сблизился с Наполеоном.

У подавляющего большинства историков личность Монтолона никогда не вызывала симпатий. Все они в один голос утверждали, что он последовал за Наполеоном на Святую Елену лишь потому, что вконец «прогорел» во Франции — наделал немало долгов и ославился тем, что был замешан в каких-то грязных махинациях. А путешествие на Святую Елену сулило ему покой и отдохновение от суетной жизни, равно как и возможность урвать солидный куш с императорского завещания, составлявшего ни больше ни меньше 3 миллиарда старых франков. Однако расчетливый Монтолон сделал ставку не только на Наполеона, но и на Бурбонов. Правительство Людовика XVIII все еще трепетало при одной лишь мысли о «жирном узнике» Святой Елены. Покуда «корсиканский людоед» жив, монархии всегда будет угрожать опасность. Монтолон предложил свои услуги Бурбонам и начал вести двойную игру: ему удалось заручиться доверием Наполеона и войти в число его окружения, пусть и не самого близкого, в то же время он снискал признание и у французского правительства.

Итак, круг замкнулся. Наполеон был отравлен. Имя убийцы — Монтолон.

Из многосложной версии шведского врача серьезного внимания заслуживают только два обстоятельства: ожирение тела Наполеона перед смертью, и тот факт, что труп императора, как выяснилось после эксгумации в 1840 году, практически не пострадал от разложения. Свидетели, вскрыв гроб, вместо тронутых тленом останков обнаружили тело человека, который, казалось, спал мирным сном. Потрясенные, они пали пред ним ниц. А ведь с тех пор, как император почил вечным сном, минуло девятнадцать лет. Как известно, трупы людей, отравленных мышьяком, сохраняются в целости очень долго.

Итак, имеем ли мы право, основываясь только на двух упомянутых обстоятельствах, строить целую теорию, подвергая сомнению истинные причины смерти императора и обвиняя в злодеянии человека, который добровольно разделил долгие годы его заключения?

Будучи уверенным в правильности своих выводов, доктор Форшуфвуд тем не менее решил подкрепить их бесспорными доказательствами. Он знал, что после смерти Наполеона кто-то из приближенных срезал несколько прядей волос с его головы и что теперь эти пряди хранятся в частных коллекциях у разных людей. И вот тут-то начинается история, наделавшая впоследствии немало шуму. 24 июля 1960 года известнейший историк наполеоновских времен майор Анри Лашук, с чьей помощью увидели свет «Мемуары» Маршана, составил следующую справку:

«Настоящим удостоверяю, что волосы императора Наполеона I, переданные мною господину доктору Стену Форшуфвуду, были взяты из пакета, некогда принадлежавшего Луи Маршану, камердинеру императора, который находился с ним на Святой Елене и «Мемуары» которого я опубликовал».

Эти волосы из коллекции Маршана были отправлены на исследование в Отдел судебно-медицинской экспертизы в Глазго, где доктор Гамильтон Смит подверг их анализу методом так называемой «активации». Он установил, что в каждом грамме волос из обследованной пряди содержится до 10,38 микрограмма мышьяка, и заключил, что «данный субъект регулярно получал относительно большие дозы мышьяка». Заключение Смита еще не доказывало, что Наполеон был отравлен, но на его основании доктор Форшуфвуд позволил себе сделать следующую обнадеживающую запись: «Полученные результаты ни в коей мере не противоречат гипотезе о том, что Наполеон умер от отравления сильными дозами мышьяка».

Но на этом дело не закончилось! Книга доктора Форшуфвуда случайно попалась на глаза швейцарскому текстильному промышленнику Клиффорду Фрэю; у него также хранилась заветная прядь императорских волос, которую другой камердинер Наполеона, швейцарец Новерраз, срезал на следующий день после его смерти.

 

Фрэй разыскал доктора Гамильтона, и молодой тридцатилетний эксперт попросил Фрэя прислать ему хотя бы несколько волос из хранившейся у него пряди. Но Фрэй сам отправился в Глазго и выразил желание лично присутствовать при эксперименте с этой драгоценной прядью.

На сей раз был применен самый современный в мире метод. Эксперимент финансировал Медицинский научно-исследовательский центр. Доктор Смит положил волосы, по десять волосинок длиной 1 сантиметр каждая, в капилляры с двуокисью кремния. После чего капилляры поместили в Харлоуский специальный ядерный реактор, где частицы мышьяка стали радиоактивными. Под воздействием высокой температуры волосы частично обгорели, став короче примерно на 10 процентов. Но этот опыт позволил доктору Смиту установить количественное содержание мышьяка в каждом миллиметре подвергнутых анализу волос. Результат опыта полностью подтвердил выводы доктора Форшуфвуда: человек, которому принадлежали эти волосы, получал сильные дозы мышьяка.

Более того, вслед за тем такому же анализу подверглись и волосы Наполеона из коллекции Бэтси Балькомб, которые были срезаны с головы императора в 1816, 1817 и 1818 годах. И в каждом из них было установлено содержание мышьяка.

Так что же теперь?

А теперь нас ждет самое неожиданное открытие: несмотря на убедительные результаты опытов в Харлоу, версия доктора Форшуфвуда тем не менее может быть опровергнута, если допустить, что мышьяк попал на волосы Наполеона извне. В этой связи доктор Поль Гарньер выдвинул довольно интересное предположение: мышьяк издревле использовался как эффективное средство, предотвращающее скорую порчу разных предметов. Быть может, владельцы драгоценных коллекций, зная о таком полезном свойстве мышьяка, просто взяли и посыпали им для верности волосы с головы императора?

Кто знает?

Если только... Если только врачи, пользовавшие Наполеона в разное время, не прописывали ему мышьяк как лекарство. Ведь в слабых дозах он представляет собой действенное стимулирующее средство. Выше я уже приводил пример с ловкими перекупщиками лошадей, которые омолаживали свой «товар» с помощью мышьяка. К тому же в своей статье, вышедшей в журнале «Нэйчур» уже после того, как были опубликованы результаты его опытов, доктор Гамильтон Смит так прямо об этом и пишет: «В конце концов, вполне вероятно, что мышьяк был прописан Наполеону в качестве лечебного снадобья, а не умышленно — с целью его отравить».

Что ж, быть может, это и есть самое разумное заключение?

Ален Деко  Перевел с французского И.Алчеев

Ален Деко

 

Анри Шарьер. Папийон. Часть XIII