Журнал «Вокруг Света» №12 за 1977 год

Вокруг Света

 

Путь, прочерченный пунктиром

В журнале «Вокруг света» № 7 за 1977 год была опубликована статья о поисках следов экспедиции В. А. Русанова, которые ведет комсомольско-молодежная полярная экспедиция, организованная газетой «Комсомольская правда». В этом номере мы продолжаем рассказ о новых находках, сделанных экспедицией летом 1977 года.

Багор с «Геркулеса»

Восточный отряд ищет следы В. А. Русанова в архипелаге Мона. Основная надежда связана с одним из девяти островов архипелага — островом Геркулес. И вот почему.

Читатели «Вокруг света» помнят, что в 1934 году топограф А. И. Гусев нашел на острове знак русановцев. В 1938 году этот памятник был вывезен полярным геологом П. В. Виттенбургом и сейчас находится в Музее Арктики и Антарктики. Вместо русановского знака Виттенбург поставил другой, который со временем разрушился, и где именно он стоял, никто теперь не знает.

В лоциях имеется только упоминание о столбе, поставленном экипажем «Геркулеса»: в 180 метрах к северу от него, на вершине острова, построен в 1935 году навигационный знак.

Планшеты топосъемки острова того времени не сохранились. Нет и паспорта на навигационный знак 1935 года. И все же мы решили найти место, где стоял столб с «Геркулеса», — не верилось, что в дневниках Виттенбурга не осталось никаких дополнительных данных. Но где архив профессора? Поиски его велись долго и безрезультатно, пока кому-то не пришла в голову очевидная мысль — а не хранится ли он в семье профессора? Так и оказалось. Дочери Павла Владимировича — Валентина Павловна и Евгения Павловна — любезно помогли нам. Они просмотрели записи отца того времени. Но, увы, ни зарисовок местности, ни плана острова Геркулес в дневниках не было. Евгения Павловна обнаружила лишь такую запись от 12 мая 1938 года:

«Под самым островом опять торосы. Знак триангуляционный упал. Русанова знак покачнулся на 75°. На верхушке следы недавнего посещения медведя... Под камнями не было найдено ни банки, ни записки, которые могли бы расшифровать судьбу экспедиции. На знаке еще имелись инициалы «В. П.». Может быть, Попов — боцман экспедиции? Я все сфотографировал, знак снял, поставил новый высотой 3 м и вырезал на доске: «Геркулес, 1913. Виттенбург, Стащенко, Кузнецов. 1938 г. 12 мая».

Такой знак, как поставил Русанов, ставили обычно на месте зимовки судов».

Итак, привязки знака к местности нет. Оставалось одно — найти доску Виттенбурга с надписью...

Кто войдет в Восточный отряд и как снарядить ребят?

Эти вопросы были нелегкими… Первый решили загодя, в Москве. Возглавил отряд комсорг экспедиции мастер спорта Владимир Леденев. В него вошли также научный сотрудник географического факультета МГУ М. Деев и мастера спорта A. Мельников, Ф. Склокин, B. Рахманов и В. Давыдов. Весь цвет нашей экспедиции... Слишком уж опасная и ответственная предстояла работа.

Ведь острова, которые надо было исследовать, лежат в открытом море, в 40 километрах к северу от материка. Много тут могло быть неожиданностей. Припай, например, ломается неравномерно. Может случиться так, что идешь по нему, и вдруг весь массив льда начинает движение. А коли будет туман, то, пожалуй, и не узнаешь, что плывешь в океане.

Второй вопрос решался в течение долгих месяцев подготовки, а ответ нашелся только на Диксоне, когда выяснились ледовые условия в архипелаге Мона. Ребята взяли два ЛАСа (лодка аварийно-спасательная) и два мотора «Салют».

Была обеспечена их полная мобильность, то есть в любой момент они могли идти пешком, неся лодки и моторы в рюкзаках, могли пробираться по льдинам, имея для страховки надутые лодки, могли плыть по чистой воде под мотором. Но... К счастью, все-таки к счастью, им крепко помогли моряки с ледоколов «Ленин» и «Красин». И можно сказать, что в поисках следов экспедиции В. А. Русанова в архипелаге Мона принимали участие замечательные экипажи этих двух ледоколов.

На остров Геркулес Восточный отряд попал после безуспешного обследования островов Крайний, Рингнес, Павлова, Лысова, Вейзеля, Кравкова, Гранитный и Узкий. Лагерь поставили на берегу удобной, уютной бухты, которая выходит на юг, а с трех других сторон закрыта гранитными скалами. Берег тут густо покрыл плавник, и ребята рассказывали потом, что лучшего места для зимовки корабля среди ближайших островов трудно придумать.

Все документы, которые имели отношение к острову Геркулес, были у Деева — архивариуса группы. Деев наметил возможный квадрат нахождения столба Виттенбурга. Он и обнаружил в камнях несколько разбитых досок и щепок. И когда их собрали, появилась надпись. Именно та, что приведена в дневнике Виттенбурга!

Ребята разобрали все камни, вытаявшие из мерзлоты, прошарили землю металлоискателем, но больше ничего не нашли.

Но ведь должны же быть здесь и разбитые нарты. В 1935 году Н. Литке писал: «Около столба были обнаружены сломанные нарты...»

Давыдов предложил цепочкой прочесать остров. И вот около бухты, совсем рядом с лагерем, Рахманов обратил внимание на куски дерева, носившие следы обработки топором и ножом. После долгих споров и экспериментов из этих кусков дерева были собраны нарты. (Причем некоторые детали их чуть было не погибли безвозвратно, так как лежали в куче плавника, приготовленного дежурным для костра.) Но ребята и на этом не успокоились — тщательный осмотр острова продолжался. Склокину посчастливилось найти металлический багор с обломанным древком. У Леденева был в рюкзаке журнал «Вокруг света» № 7 за нынешний год, где приведены фотографии вещей русановской экспедиции, обнаруженных в районе полуострова Михайлова. Среди прочих предметов на снимке виден багор, найденный Н. Бегичевым в 1921 году. К сожалению, сам этот багор затерялся, но сохранилась его масштабная фотография, по которой нетрудно было установить полную идентичность багров. Значит, «новый» багор тоже с «Геркулеса»!

Но как увязать багор — вещь, необходимую для плывущих среди льдов, и нарты — средство передвижения по льду?

Сама жизнь подсказала разгадку этого кажущегося противоречия, когда отряд несколько дней спустя отправился на остров Кравкова. За плечами у ребят были рюкзаки, а в руках лодки. Лед был с многочисленными трещинами, проталинами и просто лужами на поверхности. Головной отряда длинной заостренной палкой прощупывал покрытый водой лед, определяя его твердость. Ребята шутили: не воспользоваться ли найденным багром...

Итак, во-первых, удалось обнаружить место, где когда-то стоял столб «Геркулеса». Это место теперь сохранится. Отряд Леденева установил тут настоящий памятник: пятиметровый столб со врезанной в него стальной памятной плитой.

Во-вторых, найдены русановские багор и нарты... Почему важна эта находка? Разумеется, как и любая реликвия экспедиции В. А. Русанова, она представляет собой музейную ценность. Но более существенно другое обстоятельство: возможно, благодаря этому на карте поисков появится еще одна точка, в которой побывали русановцы.

Здесь необходимо сделать небольшой исторический экскурс. В 1921 году Никифор Бегичев обследовал побережье Таймыра в поисках пропавших без вести участников экспедиции Р. Амундсена — П. Тессема и П. Кнутсена. На мысе Стерлигова он нашел нарты, которые счел принадлежащими норвежцам. Есть, однако, основания думать, что нарты эти оставили участники экспедиции В. А. Русанова: ведь мыс Стерлегова — точка материка, ближайшая к островам Мона.

Бегичев не взял нарты с собой, но осталось их описание, сделанное со слов его спутника, норвежского капитана Л. Якобсена: «Отличительные признаки найденных саней, делающие их совершенно непохожими на самоедские, были следующие: копыли прихвачены стальным тонким тросом, между копылями вставлены изогнутые медные трубки, играющие роль подкосов, предохраняющих санки от расшатывания; из такой же медной трубки сделан «баран» (выступающий спереди изогнутый стержень, идущий от концов полозьев). Полозья были подбиты тонкими железными полосами».

В 1934 году нарты были вторично найдены зимовщиками полярной станции «Мыс Стерлегова». Начальник зимовки К. М. Званцев описывал их следующим образом: «Найдены брошенные сломанные нарты, вероятно, изготовленные на каком-либо корабле, так как они скреплены судовыми медными трубками... Работа прочная, в расчете на дальний путь».

До сих пор эти сведения о нартах с мыса Стерлегова не могли «сыграть», поскольку не было описаний нарт с острова Геркулес. Теперь же можно провести сравнительный анализ. Более того, весьма вероятно, что нарты, которые нашел в 1921 году Бегичев и видел в 1934 году Званцев, все еще лежат в тундре у мыса Стерлегова. Тогда их можно будет сравнить с русановской реликвией непосредственно, визуально.

Так ли это важно, спросит читатель? Что изменится, если даже будет доказано, что участники экспедиции В. А. Русанова побывали на мысе Стерлегова?

Именно такие на первый взгляд незначительные детали позволяют с определенной достоверностью судить о том, куда и как двигался экипаж «Геркулеса». Только постоянно переосмысливая все сделанные уже находки, можно намечать и планировать дальнейшие поиски.

Над нами Карское море

По предыдущей публикации читатели знают о находке в 1975 году около острова Песцового корабельных останков. Ученые, которые произвели экспертизы обнаруженных предметов, сделали вывод, что все это, возможно, следы экспедиции В. А. Русанова. Достаточно вероятная версия, что судно «Геркулес» разбилось возле Песцового, и была взята в качестве одной из рабочих гипотез полевых исследований нынешнего сезона.

Станислав Прапор — председатель московского клуба «Дельфин». Нам очень повезло, что он согласился возглавить подводные работы на острове Песцовый, где предстояло работать Центральному отряду экспедиции. Впрочем, у Станислава были на то и личные, «корыстные», основания. Дело в том, что он погружался во всех морях Советского Союза. Во всех, за исключением Карского. И поэтому наше предложение он принял без малейших колебаний. Не менее опытны и другие подводники: Алексей Курманенко, Михаил Сафаров и Ярослав Малышев. Вооружены они были, что называется, «до зубов»: десяток аквалангов, гидрокостюмы, два компрессора, боксы для подводных фото- и киносъемок. Весило все это две с половиной тонны. Диксонская гидробаза передала нам специально для подводных работ шлюпку со стационарным мотором.

На Песцовом обосновались и наши базовые радисты Георгий Иванов, Василий Шишкарев из Талды-Курганской области Казахстана и Александр Тенякшев, а также журналист Владимир Снегирев. У радистов снаряжения тоже хватало: два движка, приемник, мощный передатчик, антенное хозяйство.

Словом, наша Центральная группа была хорошо подготовлена к предстоящим делам, но ситуация на Песцовом оказалась очень тяжелой. В месте находок 1975 года стоял крепкий припай. В проливе Глубокий между островами Песцовый и Круглый с периодом в несколько часов ходил взад и вперед лед. Здесь, в проливе, мелководная банка, и одна из задач группы — осмотр мелководья. Но как найти банку? В общем-то это известно. Есть карта глубин, есть теодолит, надо поставить буи над определенными глубинами и с помощью теодолита «привязать» их к берегам пролива. Но лед срезает буи как острый ножик шляпки грибов.

Взрывать лед у берега? Это легче всего. Но ведь взрывы на мелководье могут разметать и покорежить остатки судна, которое мы ищем. Решили лед долбить.

Первые же погружения принесли находки: части мотора и инструменты. Вновь, как и в 1975 году, поражала локализованность подводного «склада»: почти все предметы были обнаружены на участке длиной (вдоль берега) около 50 метров и на глубине до двух метров. Раньше мы думали, что эта локализованность объясняется недостаточной тщательностью поиска. Теперь же ребята, предварительно разбив створы, тщательно обследовали дно до десятиметровых глубин. Результаты те же самые — все вещи обнаружены только у самого берега.

Находок нами сделано много — всего около двух сотен. Большинство из них было засыпано слоем щебенки, затянуто илом, и найти все эти вещи удалось только благодаря тому, что у нас был подводный металлоискатель. Саша Тенякшев, который работал с «умным» прибором, утверждал, что найдет пятак на глубине 70 сантиметров под дном. Наверное, это так, во всяком случае, чувствительность прибора неоднократно вызывала... возмущение аквалангистов.

Представьте себе такую картину. Саша осторожно ведет рамку прибора вдоль дна. Вот стрелка заколебалась, указывая наличие металла... «Есть!» — кричит Саша. К нему подплывает аквалангист, тщательно замечает точку на дне, и начинаются раскопки. Сначала надо оттащить все большие камни. Сделать это в общем-то просто — ведь под водой камень весит немного. Но беда в том, что при этом неизбежно поднимается ил и приходится ждать. То есть висеть неподвижно в воде, температура которой не выше 2—3 градусов. Даже в гидрокостюме удовольствие это ниже среднего.

Но вот муть рассеялась, и аквалангист начинает лопаткой разгребать щебенку. Снова все исчезает в клубах ила, снова надо ждать. Зачастую в результате часовых раскопок удавалось обнаружить какой-нибудь никчемный гвоздь или медную заклепку, на которые и реагировал прибор. Тут уж, конечно, негодованию нет предела.

Чего только не подняли мы со дна: массивную бронзовую втулку , бронзовый подшипник, ключ разводной, ключ гаечный, кусачки, стамеску, зубило, лот свинцовый, болт кованый с гайкой, леерную стойку, медную трубку, вкладыш подшипника и так далее.

Следует сразу сказать, что некоторые поднятые со дна вещи вроде бы начисто отвергали предположение о «русановском» характере находок. Был, например, найден сломанный разводной ключ с надписью: «Промвоенторг». Вряд ли можно сомневаться, что ключ этот сделан в нашей стране уже после революции и, следовательно... Настроение еще более ухудшилось, когда был найден дробовой патрон с надписью на цоколе: «Торгохота». И наконец всех окончательно сразила металлическая крышка от стеклянной консервной банки. Уж это-то явно была не русановская вещь.

Как ни странно, именно эта крышка сняла изрядную долю огорчения. Правда, еще раньше раздавались голоса, что и ключ и патрон могли принадлежать охотнику Колотову, который жил начиная с 40-х годов всего в трех километрах от места находок и который неоднократно посещал это место, вытащив из воды, как помнит читатель, ряд интересных предметов. Крышка как бы подтвердила такую возможность. Один из наших парней не поленился разобрать огромную кучу мусора, скопившуюся за сорок лет у избы Колотова и нашел-таки две крышки с точно такой же маркировкой.

Свидетельствуют ли сделанные нами находки в пользу «русаковской» гипотезы? Безусловно, если проанализировать хотя бы сам список находок. По все-таки решающих доказательств на первый взгляд нет. Найдены, например, две сломанные лопасти винта. По размерам они подходят «Геркулесу», но принадлежат ли они ему? Найдено восемь свечей трех различных типов. Может быть, на одной из них под слоем ржавчины удастся обнаружить время и место изготовления. Найдено два винтовочных иностранных патрона с надписью: «L. V. Kr. 12М». К сожалению, патронов с такой маркировкой нет среди известных нам десяти типов патронов русановской экспедиции. Впрочем, известно, что у Русанова были и другие патроны. З. Ф. Сватош упоминает в своем отчете винтовку «франкотт». Патроны для нее не были найдены ни на острове Попова—Чухчина, ни на безымянном мысу у полуострова Михайлова. Может быть, аквалангисты нашли как раз эти патроны?

«Потомки помнят»

К середине августа на острове Попова—Чухчина собрались участники трех отрядов экспедиции: Восточного, Пясинского и Островного. Комсомольцы из Рязани В. Зубарев, М. Малахов и В. Румянцев, снаряженные в нашу экспедицию Рязанским обкомом ВЛКСМ, составили Пясинский отряд и в течение 20 дней обследовали таймырские земли к югу от острова Песцовый. Островной отряд — В. Диденко из Усть-Каменогорска, рижанин В. Виноградов, В. Владимиров, А. Шатохин и авторы настоящей статьи — провел осмотр 50 островов в большом районе к югу и юго-западу от Песцового.

...С самолета остров Попова — Чухчина будто матрешка: южная часть — овальная, широкая — туловище, северная — круглая, по размерам много меньше, чем южная, — голова. Сочленение двух этих частей — перешеек. На нем М. И. Цыганюк в 1934 году нашел вещи русановцев.

В 1957 году новые предметы русановской экспедиции обнаружил тут гидрограф В. А. Троицкий, ныне главный инженер Хатангской гидробазы. Ему мы послали фотографию острова с просьбой отметить место находок.

В южной части перешейка есть озеро. На фотографии к северу от него Троицкий начертил пунктиром окружность. И написал прямо на снимке: «Пунктир — граница зоны моих находок (да, вероятно, и М. И. Цыганкжа). От озерка метров 20—25 к N, не далее. Вне этой зоны ничего не находил, а больше всего находок в 10—15 метрах от озерца».

А в письме говорилось следующее: «Уверен, что если с этой площади снять весь плавник и начать «шурудить» — лопатой или просто палкой по песку, снимая 3—5 см грунта, то наверняка обнаружатся патроны и еще какие-нибудь предметы. Так мы «шурудили» (но далеко не сплошь) в 1957 году. А после нас никто... Правильнее всего перекопать весь этот участок на глубину лопаты и просеять песок какой-нибудь сеткой».

Так мы и сделали. Плавник убрали. Потом снесли в сторону камни — большие и маленькие. Во время очистки территории появились первые находки.

Мы разносили бревна из плотного «узла», в который спрессовали их волны. Последний трухлявый ствол был красный от сырости и старости. Его подняли, и в сторону отлетел маленький стеклянный пузырек. Флакончик казался новым, внутри был ярко-желтый порошок. «Духи Жюльетты Жан, невесты Русанова», — сказал автор находки, но его друзья скептически улыбались.

Бревно тем временем оттащили, под ним был лед — неоттаявшая вечная мерзлота. Мельников подошел с металлоискателем. «Звонит!» — вдруг закричал он. Руками мы стали рыть землю в месте «звонка». И нашли удивительный якорек — кокарду. Тут, конечно, все сказали, что она — Кучина (1 А. С. Кучин — капитан «Геркулеса». — Авт.). И на пузырек все стали смотреть иначе. Там все-таки не духи, а лекарство, но медиком в экспедиции Русанова была в самом деле невеста Владимира Александровича — француженка Жюльетта Жан.

Спали мало. И особо худо было Мельникову и Склокину, которые «слушали» землю сантиметр за сантиметром. На перешейке хлестал ледяной ветер. На второй день пошел крупными хлопьями снег.

Металлоискатель, который изготовил Анатолий Мельников, был чудом. Поверьте, две части ржавой иглы Толя нашел на расстоянии метра одна от другой. Уж точно, и в стогу он отыскал бы иголку.

Склокин и Мельников руководили работами. Они поделили всю территорию на квадраты и, переходя от одного к другому, «передавали» осмотренные участки ребятам с лопатами. Те «шурудили». Находки следовали одна за другой. Патроны от браунинга, пуговица, патрон от карабина, материя, кусок ремня, снова пуговица, стрелка от какого-то прибора, пряжка, пули, ружейные патроны, снова пули от карабина, но другой марки. А вот кусок черной блестящей кожи. Хорошо видны буквы: «Страховое общество Росая».

На большую часть предметов указал металлоискатель. Мельников, гуманный Мельников, звал то одного, то другого, чтобы каждый сделал свою находку. «Миша, иди!» — кричит Толя. Миша опускается на колени, снимает рукавицы и просеивает землю.

Троицкий написал нам о сетке. Всю землю мы просеяли сквозь пальцы. Дробовые патроны подпортились. Дробь рассыпалась. Толя и Федя Склокин научились по звуку распознавать мелкие дробинки. И каждый махонький шарик мы искали и находили.

Кое-что появилось без участия металлоискателя. Именно в результате «рыхления» мы обнаружили куски материи, кожу, страховой знак, пуговицы, несколько патронов.

«Пройденную» площадь разравнивали импровизированными граблями, и снова, вторично, с металлоискателем по ней шли Мельников и Склокин.

Взялись обследовать озеро. Но тут вышла осечка. Дно его выстлал лед. С высокого южного берега в воду сползал снежник. На дне лежали бревна и жерди, концы которых вмерзли все в тот же лед. Он помешал нам на Песцовом и тут не дал завершить дело. Обследовать озеро не удалось. А, наверное, сделать это полезно.

Находки ждут экспертиз. Предметы, найденные на острове Попова—Чухчина, носят личностный характер, и, возможно, благодаря им мы узнаем, кто из русановиев побывал на острове. На страницах журнала мы еще расскажем читателям о результатах исследования и подробнее поговорим об экипаже маленького героического «Геркулеса».

А сейчас вот о чем...

Вечером 15 августа среди плавника мы выбрали бревно. Шестиметровый ствол, идеально ровный, диаметром 45 сантиметров всем нравился.

К северу от лагеря возвышался бугор, с которого виден северный край острова и просторы Карского моря. Сюда мы перенесли ствол, и Деев врезал в него бронзовую плиту. Надпись на ней гласит: «Полярному исследователю В. А. Русанову, капитану А. С. Кучину, экипажу судна «Геркулес». Потомки помнят. Министерство морского флота СССР, редакция газеты «Комсомольская правда», 1977 г.».

Мы долго спорили: в какую сторону должен «смотреть» памятник. «К людям», — говорили одни. Это означало — на юг. Дело в том, что к острову можно пристать лишь возле перешейка. С запада и востока тут удобные, красивые бухты. И любой, кто ступил на берега этих бухт, оказывается к югу от памятника. «К северу», — говорили другие, туда, где лежит трасса Великого Северного морского пути.

Памятник смотрит на север. Ради судоходства по северным морям России погиб экипаж «Геркулеса». Потомки помнят.

Никто из нас не знал, что именно 17 августа 1977 года, когда мы воздвигли памятник пионерам Северного морского пути, доблестный атомоход «Арктика» покорил Северный полюс.

«Геркулес» Русанова не был Геркулесом. Это было малюсенькое суденышко. Смешно сравнивать его с ледоколом. Но мы гордимся тем, что флаг Страны Советов в один и тот же день был поднят на Северном полюсе, закрепив великое достижение наших моряков, и на крошечном островке возле памятника российским первопроходцам Северного морского пути.

Потомки помнят!

Д. Шпаро, начальник комсомольско-молодежной полярной экспедиции, А. Шумилов, кандидат географических наук

 

Огни сирены

Первые каравеллы Колумба шли до Антильских островов почти год. Современный океанский лайнер тратит на переход Атлантики не более недели. Но и в таком, сравнительно небольшом путешествии брошенное кем-то среди безмолвного океана слово «Земля!» вызывает особое, торжественное чувство. Невольно сожалеешь, что нет теперь такой вахты, когда матрос с самой высокой мачты днем и ночью вглядывается в синь морского горизонта, ища глазами тоненькую полоску желанной земли; нет того гортанного, хриплого от долгого ожидания крика: «Terra!» — «Land!» — «Terre!» — «Земля!» — который обрушивается на палубу и эхом врывается в трюмы, кубрики и каюты; такого теперь нет... Но есть и всегда будет та щемящая радость, которая охватывает морского путешественника при виде маленького кусочка суши на бесконечной морской глади.

...До нашего прихода в Санто-Доминго — столицу Доминиканской Республики — оставалось не более получаса. Где-то далеко позади, за выпуклостью океана, скрылась запорошенная снегом Европа, уплыли Канарские острова, первыми подарившие нам тепло атлантического солнца. Мы приближались к острову Гаити, одному из звеньев в цепи Больших Антил.

Уже в нескольких километрах от берега карибские воды приобретают густой сапфирно-синий цвет, а на отмелях светятся всеми оттенками изумруда и золотистого янтаря. Раннее безоблачное небо дышит тропической жарой, солнце вонзило свои лучи в океан, и впереди по курсу встает дрожащий занавес горячего марева. Из-за этого занавеса и вынырнул вдруг остров Гаити. Издали приближающийся кусочек суши выглядел вначале тенью, смутным силуэтом на грани огромного синего моря и необъятного голубого неба. В какой-то неуловимый момент горные вершины разом вспыхнули под солнцем ярким пламенем, а поросшие лесом сероватые склоны зазеленели, словно с переводной картинки сползла мокрая бумага. Перед портом Санто-Доминго мы попали в штиль: море уподобилось зеркалу, в котором отражались все краски острова. Внизу, у носа корабля, воду пронзали серебряные пули летающих рыб, а за кормой рябило от игр молодых дельфинов. Наконец мы вошли в порт. На берегу отчетливо выделяются разноцветные крыши домов, лестницей взбирающиеся по склонам высоких холмов, бетонный пирс с несколькими пакгаузами, три сухогруза у второго причала и десяток сгрудившихся, словно стайка мальков, рыбацких суденышек. За углом одного из пакгаузов нетерпеливо теснят друг друга такси: «подхватив» туриста, они стремительно уносятся вверх по дороге, мимо длинного шлагбаума со стоящими рядом морскими пехотинцами, — в столицу Доминиканской Республики.

«Маленькая Испания»

Улицы — прямые и длинные, одетые в асфальт и булыжник. Впечатление, что попал в раскаленную печь,— ни деревца, ни укрытия. Мелькают силуэты обветшалых двух-, трехэтажных зданий прошлого, а то и позапрошлого веков: ни дать ни взять, старушечьи посиделки. Кое-где попадаются питейные заведения с обязательной рекламой местного рома «Бругал». У дверей домов сидят, отдыхая, хозяева. На мостовых пусто. Раннее утро. Такси останавливается. Справа высится громада могучего собора Санта-Мария-ла-Менора, построенного в 1541 году. Группа восьми-, девятилетних мальчуганов, угадав во мне чужеземца, сбивается в плотное кольцо, и каждый, перебивая другого, пытается первым рассказать, что в этом соборе лежат останки Христофора Колумба, первооткрывателя острова, здесь же захоронены его брат Бартоломе, сын Диего и внук Луис.

В небольшой каменной усыпальнице, расположенной близ алтаря, ни надгробных эпитафий, ни пояснительных надписей. Дискуссия биографов Колумба о месте его последнего захоронения была затяжной и бесплодной. По мнению одних историков, тело мореплавателя перевозили с места на место пять раз, оно дважды пересекало океан и после сотен лет «челночных путешествий» упокоилось в севильском кафедральном соборе. По утверждению других, останки Колумба, перевезенные из Вальядолида в 1506 году в Санто-Доминго, и поныне здесь, поскольку во время французской оккупации острова в 1795 году испанцы в спешке увезли по ошибке прах его сына Диего. Впрочем, какая бы из версий ни, восторжествовала, старые стены Санто-Доминго продолжают хранить память о Христофоре Колумбе — «Адмирале Океана Моря, вице-короле и губернаторе всех территорий и островов Индии». Они видели его триумф и славу во времена первых открытий, они были свидетелями его позора и унижения, когда первого губернатора Санто-Доминго, закованного в кандалы, увозили под стражей в Испанию.

...Мальчишки ждут у выхода из собора. Они знают историю своего города наизусть и поэтому считают себя в полном праве взять меня «в полон». Впереди — девятилетний Джон. Правда, как вскоре выяснилось, «в миру» его зовут Хосе. Это маскировка для американских туристов, признается Джон — Хосе, они любят ощущать себя везде как дома.

Ребята рассказывают, словно читают рекламные проспекты, которые встречаешь здесь на каждом перекрестке. Ла Атаразана — первый торговый центр, восстановленный в наше время архитектором Мануэлем дель Монте. Шедевр колониального зодчества — Университет святого Фомы Аквинского, ныне Автономный университет Санто-Доминго, основанный в 1538 году. «Ни в одной столице Центральной Америки, — заученно декламируют мальчуганы, — нет такого крупного современного культурного центра, как в Санто-Доминго. Входя в этот большой, густой и прохладный парк, никогда не подумаешь, что в нем за сенью буйной зелени скрываются Национальный театр, который крупнее всемирно известного театра «Ла Скала» в Милане, Национальная библиотека, Музей Человека и галерея современного изобразительного искусства...»

Старый Санто-Доминго в отличие от нового — центра столицы — по праву можно назвать музеем исторических памятников. Здесь каждый камень рассказывает о первом постоянном европейском поселении в западном полушарии. Ночь на рождество 1492 года, когда к берегам Испаньолы — «Маленькой Испании» (так назвал Колумб открытый им остров) подошла каравелла «Санта-Мария», стада поворотной в судьбе многочисленного населения острова. Началась эра бурных завоеваний испанскими конкистадорами Нового Света, эпоха порабощения и физического уничтожения коренных жителей Вест-Индии. Уже к 1515 году на Испаньоле оставалось менее 15 тысяч индейцев. Тогда для работ на плантациях сюда согнали рабов с других карибских островов, завезли африканских негров. Их потомки, смешавшиеся с выходцами из Испании, и составляют большинство современного населения Доминиканской Республики. Из четырех с половиной миллионов жителей страны 68 процентов — мулаты, 20 — креолы, 11,5 — негры.

Более трех веков Испаньолу грабили испанские и французские колонизаторы. Многочисленные восстания местных жителей захлебывались в крови. Лишь в 1865 году испанцев окончательно изгнали из страны. А едва став независимым государством, Доминиканская Республика сразу же превратилась в постоянный объект экспансионистских устремлений своего северного соседа — США. Начиная с 1903 года американская морская пехота четырежды оккупировала доминиканскую землю.

За фасадом

...От услуг таксистов я отказываюсь: по Санто-Доминго лучше всего путешествовать пешком. Центр столицы, как брат-близнец, похож на многие города своего северного соседа. Это Чикаго или Нью-Йорк в миниатюре. Как ни банален образ «каменные джунгли», но вид высотных зданий банков, оффисов, отелей, где каждое старается изо всех сил затенить соседа, вызывает именно такую ассоциацию. Лишь зеленые опахала кокосовых пальм и бананов напоминают, что это Санто-Доминго. Здесь, как и во многих других городах карибских стран, множество щитов с рекламой кока-колы, виски и автомобилей. Весь этот цветастый фейерверк слепит глаза туристам, оставляя в тени будничный Санто-Доминго — бедный город в отсталой стране. Английская газета «Файнэншл таймс» писала как-то: «За пестрым фасадом Доминиканской Республики, привлекающим толпы туристов, живет общество, которое не в состоянии обеспечить большинству своих членов сколько-нибудь сносное существование. Несмотря на рост экономики, блага, которые он несет, остаются в руках горстки людей».

В стороне от центра, на узких улицах бедняцких кварталов, и влачит свое нищенское существование большинство доминиканцев. То тут, то там покосившиеся деревянные хижины, которые можно развалить одним ударом кулака. У дверей домов в мусорных ящиках копошатся дети. Множество нищих...

Влиятельная столичная газета «Карибе» вышла однажды с броским заголовком «Половина доминиканцев голодает!». В статье приводились данные о том, что рацион половины жителей страны вдвое меньше нормы. Однако шумиха, поднятая газетой, так и осталась сенсацией одного дня. А между тем проблема голода в Доминиканской Республике тесно связана с другими социальными язвами — такими, как безграмотность, нехватка врачей, хроническая безработица. Если принять во внимание только официальные статистические данные, которые редко отражают действительную картину в стране, то 53 процента населения Доминиканской Республики полностью неграмотны. Люди гибнут от недоедания, а острая нехватка медицинского персонала усугубляет положение: уровень смертности неуклонно растет. В отчете семинара, проведенного год назад в Автономном университете Санто-Доминго, подчеркивалось, что смертность среди детей дошкольного возраста здесь в 17 раз выше, чем в той же возрастной группе в США. А в нынешнем году ситуация стала попросту критической. Небывалая в странах Карибского бассейна засуха уничтожила тысячи гектаров посевов. По подсчетам специалистов, нанесенный сельскому хозяйству этого района ущерб составил около 100 миллионов долларов. Газеты сообщали о случаях голодной смерти среди доминиканских крестьян. Во многих районах страны было введено жесткое нормирование питьевой воды.

...В те дни, когда в Санто-Доминго приходят круизные суда, безработные с раннего утра тянутся в порт. Поднести вещи, указать дорогу, спеть, сплясать — на все готовы эти обездоленные. А ведь они составляют в Доминиканской Республике (это официальная статистика) чуть не половину населения.

На пристани много детей. Оборванные и голодные, они сидят у пакгауза в ожидании хоть какой-нибудь подачки. Редко в их сторону летит мелкая монета: богатые туристы спешат насладиться «райскими» прелестями острова, обещанными рекламными проспектами национального бюро по туризму Доминиканской Республики.

«Государство в государстве»

Ни в одной из малых карибских стран, где мне довелось побывать, я не видел такого количества солдат и морских пехотинцев, как на улицах Санто-Доминго. С винтовками наперевес они охраняют американские банки, компании и фирмы, которые представлены здесь в изобилии. Вояки очень любят позировать перед фотоаппаратами западных туристов, что вселяет в последних надежду на стабильность и порядок в стране.

В Доминиканской Республике американцам действительно есть что охранять. После военного переворота 1963 года и четвертой — последней по счету — оккупации войсками США в 1965-м страна стала настоящим «Эльдорадо» для иностранных монополий, в основном американских. Так, например, компании «Росарио ресорсес» и «Симплот индастриз» держат 80 процентов акций всей добычи золота и серебра. Доля доминиканского правительства в крупнейшей горнодобывающей компании страны «Фолконбридж Доминикана» составляет лишь 9,5 процента. Остальное — во владении американских и канадских бизнесменов.

На экономической карте Доминиканской Республики практически не существует «белых пятен» для американских монополий. Восточная часть страны полностью находится в руках концерна «Сентрал романо корпорейшн» — филиала многонациональной компании «Галф энд Уэстерн». «Алкоа корпорейшн компани» контролирует южную часть республики, где разрабатывает крупные месторождения бокситов. Компания «Фолконбридж» добывает железоникелевую РУДУ такими интенсивными темпами, что вывела республику на второе место в капиталистическом мире по ее экспорту. На улицах столицы Доминиканской Республики то и дело встречаешь вывески с лексиконом нынешнего «эсперанто» экономической экспансии — «Эссо», «Тексако», «Шелл», «Тоёта». В банковской системе хозяйничают крупнейшие североамериканские банки «Чейз Манхаттан» и «Ферст нэшнл сити». Помимо всего прочего, монополии США имеют здесь крупные капиталовложения в отелях, игорных домах, в пивоваренной промышленности. Поистине «государство в государстве».

На доминиканской земле проходили съемки фильма «Крестный отец-2» (1 «Крестный отец-2» — американский фильм о мафии, снятый режиссером Ф. Копполой после того, как его предыдущий фильм «Крестный отец» обрел кассовый успех. — Прим. ред.). И это не случайно. «Нельзя отделаться от впечатления, — писала «Файнэншл таймс», — что Доминиканская Республика стала «родным домом» для мафии США. Частые деловые визиты лиц, связанных с преступным миром Америки, — неопровержимый факт». Коррупция и взяточничество захлестнули высшие слои доминиканского общества. И хотя президент Балагер заявил как-то, что коррупция «останавливается у его кабинета», американские газеты совсем недавно обвинили его в том, что он ежемесячно брал крупные взятки от некой американской фирмы за обеспечение ей выгодных сделок.

Беззастенчивый грабеж природных и человеческих ресурсов Доминиканской Республики гарантируется иностранным монополиям послушной политикой правительства Балагера. Однако, следуя известной поговорке «доверяй, но проверяй», американцы предпочитают управлять страной не издалека, а на месте. Например, численность сотрудников посольства США в Санто-Доминго едва ли не самая высокая во всей Латинской Америке. Военная миссия, состоящая из тысяч «специалистов», представляет армейскую «консультативную группу», в задачу которой входит обучить доминиканские вооруженные силы и полицию методам подавления народных восстаний. Так называемое «американское управление международного развития» финансирует фашистские террористические группы, состоящие на службе диктатуры. Весь этот репрессивный аппарат готов подавить любое проявление свободомыслия. Политические убийства давно вошли в повседневную практику. Во многих районах Санто-Доминго трудно найти школу, зато обязательно наткнешься на пост жандармерии. Солдаты воспитываются в духе ненависти к народу и социальному прогрессу. В окрестностях Санто-Доминго я видел военную казарму, на стене которой висел плакат: «Помни, что твой враг — коммунизм!»

Горят флаги США...

Политика Хоакина Балагера, несущая доминиканцам постоянные лишения и неуверенность в завтрашнем дне, встречает в стране растущее недовольство. В начале февраля, накануне нашего приезда в Санто-Доминго, вспыхнули крупные волнения среди доминиканского студенчества. Центром выступлений стал древний Автономный университет Санто-Доминго, где студенты провели массовую демонстрацию протеста против решения правительства урезать и без того скудные ассигнования на нужды просвещения. Усиленные подразделения полиции и войск были срочно переброшены в университетский городок, расположенный в жилом квартале города. Военщина устроила погром. Результат: более двадцати студентов тяжело ранены, свыше ста — арестованы. Волнения перекинулись на другие учебные заведения...

С участником этих событий — Гарсия Каминеро, членом Федерации доминиканских студентов — я встретился на улице, прилегающей к кампусу. Специальный отряд молодежи, созданный студентами Автономного университета, убирал следы полицейского погрома: на мостовой валялись разорванные плакаты и лозунги, обрывки книг, клочья одежды, камни, стекла.

— То, что вы видите, — сказал Гарсия, — лишь отдаленно напоминает картину тех событий. Балагеровская охранка совершила настоящий разбойнический налет. Однако на языке военщины это называется всего лишь «идеологической чисткой». Они перевернули буквально все аудитории и подсобные помещения, изъяли и уничтожили портреты Маркса, Ленина, сожгли книги. Ничего не скажешь, Балагер достойный преемник диктатора Трухильо и его кумира Гитлера.

Мы подошли к зданию университета. У входа прогуливался здоровенный полицейский, Он взглянул на нас и, продолжая поигрывать дубинкой, прислонился к железным копьям ворот.

— Хотя занятия в университете уже возобновились, полиция все еще продолжает следить за студентами, — пояснил Гарсия. — Как раз на этом месте, где мы сейчас находимся, в те дни стояли бронемашины, а чуть дальше, у лестницы, — десятки полицейских и солдат, которые стреляли без предупреждения, если кто-нибудь осмеливался подойти к зданию.

— Когда военщина «на неопределенное время» запретила занятия, — продолжал мой собеседник, — наша федерация вторично организовала демонстрацию протеста. В ответ каратели пустили в ход дубинки и гранаты со слезоточивым газом. Вновь прогремели выстрелы. Многих моих товарищей арестовали, обвинив, как водится, в «нарушении общественного порядка» и «идеологическом экстремизме». Но мы не прекращаем своей борьбы.

И знаем, что в ней мы не одиноки... Я расстался с Гарсия Каминеро на набережной Санто-Доминго, но его слова не раз вспоминал в Москве. Несмотря на жестокие полицейские расправы, борьба доминиканского народа за подлинную демократию и экономическую независимость продолжается по сей день.

24 апреля все телетайпы мировых информационных агентств разнесла весть о новых событиях в Санто-Доминго. Во многих районах столицы прошли манифестации протеста против засилья американских монополий в республике. Выступления были приурочены к двенадцатой годовщине вторжения американских оккупационных войск в страну. Сотни рабочих, батраков, студентов и представителей интеллигенции вышли на улицы Санто-Доминго, чтобы сказать «нет» антинародной политике Балагера. У здания американского посольства члены Федерации доминиканских студентов публично сожгли два американских флага. И я не сомневаюсь в том, что в рядах демонстрантов был и мой знакомый — Гарсия Каминеро.

...Санто-Доминго мы покидали, когда вдали уже зажигались огни отелей и ресторанов, вспыхивала разноцветная реклама. Отодвинувшись чуть дальше, город, закутанный в сумерки, превратился в яркое пятно на темных горных склонах.

— Не кажется ли вам, что огни Санто-Доминго можно сравнить со звуками Сирены? — неожиданно спросил меня стоявший рядом на шлюпочной палубе Александр Гриес, голландский инженер, совершавший на нашем судне кругосветное путешествие.

Я удивился столь неожиданному сравнению.

— Откровенно скажу: то, что я видел здесь, трудно назвать райским местом для отдыха, — добавил Гриес. — Это скорее ад с приукрашенным фасадом.

Таким и запомнился мне Санто-Доминго: ярким пятном в ночи, огнями Сирены.

Алексей Александров

Санто-Доминго — Москва

 

Шебеке

Высокую стену Дворца ширваншахов в Баку солнце одолевает уже поздним утром. И на сотнях каменных плит, выставленных во внутреннем дворе, проступают загадочные узоры-письмена.

В бороздках залегают глубокие черные тени, а выпуклые поверхности твердого светлого апшеронского известняка, преградив путь солнечным лучам, становятся такими яркими, что глазам больно смотреть. Эти сотни страниц каменной книги — так называемые «Баиловские камни» — извлечены археологами со дна Бакинской бухты, и ученые пытаются разгадать их смысл.

Пестрая толпа туристов обтекает невысокого черноволосого человека, неподвижно стоящего у каменных плит, и он остается один. Он всегда приходит сюда, когда приезжает в Баку из родного Шеки, и подолгу всматривается в таинственные узоры. Эти рельефные буквы манят его к себе, дразнят отточенной четкостью и изяществом линий, будят желание прочитать мысли древнего мастера, выбитые в камне.

Он знает, что уста, как почтительно называют в Азербайджане людей, достигших вершин мастерства, умели скрывать от непосвященного смысл своих узоров. Человек поднимает глаза от «Баиловских камней», и его взгляд скользит по каменному кружеву богатого портала усыпальницы ширваншахов — «Тюрбе».

«Величайший султан, великий ширваншах... защита религии Халил-Улла I приказал выстроить эту светлую усыпальницу для своей матери и сына в восемьсот тридцать девятом году (1435—1436 гг.)», — выбито над входным проемом. Вершину портала венчает надпись из Корана, прославляющая аллаха. И по всей плоскости тончайшая вязь каменного орнамента, выполненная гениальным художником. Но кто он? Этого не знали долгие годы. И только в 1945 году — при изучении памятника — к одному из медальонов, украшающих портал, приставили зеркало, и в нем сквозь сложнейший декор проступило имя строителя-архитектора: ме"мара Али. При последующем тщательном исследовании орнамента выяснилось, что имя уста высечено двадцать четыре раза, причем и в зеркальном и в прямом исполнениях. Высечено над словами ширваншаха — дерзость неслыханная! — и чуть ниже имени аллаха: Али рисковал жизнью, но получил бессмертие.

Солнце печет все сильнее, от жары уже не спасает и дующий с Каспия ветер, но человек не уходит, словно надеясь, что тайна книги вот-вот откроется ему, Ашрафу Расулову из города Шеки...

— Салам алейкум, уста Ашраф! — говорю я. — Оставьте прочтение этих узоров кому-нибудь еще, разве мало того, что вы сделали? Ведь открыть заново шебеке было ненамного легче...

— Алейкум салам! — откликается мастер. — Шебеке, говоришь? Но ведь именно эта каменная книга пробудила во мне желание испытать свои силы... Нас было семеро, когда мы взялись за дело. Шестеро отстали в пути, и лишь мне выпала радость познать секреты старинного искусства. Но о них мы поговорим с тобой не здесь, для этого нужно быть в Шеки...

Ашраф произносит «шебеке» с ударением на последнем слоге, и я, всегда верный привычке искать внутреннюю связь между новым словом и предметом, которое оно обозначает, пытаюсь уловить в нем что-нибудь от прекрасных узорчатых решеток, ярких витражей, украшающих окна, двери, стены старинных зданий. Но не могу. Пока не могу.

...Ночь езды на автобусе разделяет Баку и маленький горный Шеки. Городок показался мне двухцветным: густая зелень деревьев, травяных склонов и темно-красный черепичный ковер крыш. Двухэтажные дома из местного серого камня и кирпича, сплетенных в узор, множество крошечных мастерских, откуда доносится стук молотков, звон металла; из открытых дверей тянет ароматом чая и кисловатым запахом чорека — только что- выпеченного хлеба. Каждое хозяйство — двор, несколько жилых и подсобных построек, обнесенных высоким забором, — выглядит миниатюрной крепостью. Ощущение древности усиливается, когда карабкаешься по мощенной булыжником зигзагообразной улочке длиной всего метров тридцать, а шириной в метр, и каменные карнизы почти смыкаются над твоей головой.

Последний крутой подъем к арке крепостных ворот — и я попадаю в средневековую цитадель. Здесь находится мастерская Ашрафа Расулова. Он встречает меня широкой улыбкой. В руках у него длинные деревянные рейки и маленькие стальные инструменты, отполированные до блеска годами соприкосновения с руками мастера.

— Разве уста не имеет права на отдых в субботу?

— Суббота, говоришь? Ай балам! Нет у меня суббот, воскресений, понедельников, вторников — кончились двадцать лет назад. Есть только день, когда можно работать, и ночь, отнимающая время... Видишь эту дверь из дворца шекинских ханов? Восстановил я ее недавно, восемь месяцев не отходил... До последнего момента не знал, все ли правильно сделал, все ли рассчитал, предусмотрел. Вроде бы и невелика дверца, меньше человека, а в ней на одном квадратном метре четырнадцать тысяч деревянных деталей! И все вырезаны вручную; между детальками цветные стекла, и все это держаться должно само собой: ни гвоздей, ни клея я не применяю, как в старину. Пока последнее стеклышко не вставишь, не знаешь, будет ли жить шебеке. На миллиметр где-то ошибся — все, рассыплется. А должно быть сделано крепко — не на один век! Много сортов дерева испробовал — подошли только два: бук и чинара. Древесина у них твердая и вязкая в то же время, не крошится, как дуб, при тонкой резьбе. А вот секрета стекла старого пока не знаю. Вроде бы тоже красный цвет у стекла, что с Брянского завода получаю, а все-таки такой глубины и силы, как у древнего, нет...

Пять лет изучал я искусство шебеке, прежде чем первую работу сделал. Каждому новому узору новый подход надо, а сколько шебеке, столько и узоров. В одном только ханском дворце их шестнадцать видов. Когда задумываешь новую работу, все приходится делать самому: создавать рисунок будущего орнамента, подбирать цвет стекол, размер и масштаб шебеке в зависимости от окружения. Затем на листе ватмана делаю «разбивку», то есть рисую макет в натуральную величину, вычисляю все детали. Потом работа по дереву. Готовлю каркас, вырезаю все элементы конструкции — вот, посмотри, ящик стоит с полукружиями — в мизинец толщиной. Их тысячи нужны, да не простых, двойных — с пазами для стекол. Пока все это вырезаю, неспокойно очень на душе, чем дальше, волнение растет. Когда сборку начинаю, работа много легче, почти отдых...

Попросили меня как-то научить ремеслу столяра из Дербента, чтобы он шебеке во дворце в городе реставрировать смог. Приехал, посмотрел на мою работу, махнул рукой — и домой. Это, говорит, дело адское, немыслимое. Пришлось мне самому шебеке в Дербенте делать, да и не только там, еще в Хачмасе, в Баку для музеев имени Низами и прикладного искусства, а потом для Ленинградского этнографического и Британского музеев... А вот эти шебеке я для Москвы готовлю. В ресторане «Баку» их увидишь...

Много рассказывал мне Ашраф о шебеке. Самые ранние шебеке — тогда их делали еще из камня — найдены в Азербайджане археологами, они датируются XII—XIII веками. Ажурные каменные решетки были и во дворцах, и в простых жилых домах, банях, мечетях. И как Крутицкий теремок в Москве стал венцом искусства русского изразца, так для шебеке апофеозом стал дворец шекинских ханов, построенный в 1784—1804 годах при хане Мамед Гасане и расписанный искусными художниками — Гамбаром Карабаги, Али Кули и Курбаном Али из Шемахи.

От мастерской Ашрафа до дворца — сотня шагов и несколько ступенек с улицы во внутренний двор. Дворец невелик, он весь как дивный резной ларец. Стены изукрашены цветной резьбой по гяже — алебастру, резные проемы узорно выложены кусочками зеркал, окна убраны цветными решетками витражей — знаменитыми шекинскими шебеке.

Через открытое окно виден дворцовый двор: беседка, зелень, цветочная клумба, большая черная пушка и гигантская, в несколько охватов, чинара, посаженная тогда же, когда закладывали дворец. Неожиданно по листьям чинары застучали крупные капли дождя, на улице посерело и помрачнело. Я опустил на окна шебеке, мягко скользнувшие вниз по полозьям, и непогода осталась снаружи. А сюда, во дворец, отгороженный от нее прозрачным радужным ковром, в затемненные, сплошь в орнаменте комнаты, полились с улицы разноцветные воздушные струи, и я вспомнил слова Ашрафа: «Устал если, к шебеке прихожу. Они успокаивают и снимают усталость». Мне кажется, что я попал в сказку

«Тысячи и одной ночи» и слышу щебетание птиц, шелест шелков, чей-то усыпляющий шепот.

Щебетание, шелест, шепот, шебеке... Вот оно, родство слова с предметом.

Я возвращаюсь к Ашрафу Расулову. Возле него ребятня. В руках у них лобзики, фанерки.

— Мои ученики. Шебеке дает мне счастье, но разве может быть оно полным, если владеешь им один? Хочу передать им то, что умею. Занимается у меня двенадцать ребят, два раза в неделю. Жаль, что такое жизнерадостное искусство забыто в новых домах. Вот им его и восстанавливать...

Среди учеников Ашрафа — его семнадцатилетний сын Тофик. Мне верится, что, когда я приеду в Шеки через несколько лет, смогу сказать сыну Расулова: «Салам алейкум, уста, сын уста Ашрафа!»

Александр Миловский

Баку — Шеки

 

Розы великой пустыни

Окончание. Начало в № 11.

Утром встречаемся с руководителем группы Голубевым. Его «газик» уже стоит у подъезда гостиницы. Через полчаса в мэрии начнется производственное совещание, в котором ему предстоит участвовать. По дороге он вводит меня в курс их работы:

— Наш контракт касается многих северосахарских поселений. Почти все скважины, введенные в действие раньше, питаются водой из верхнего слоя, то есть их глубина не превышает 200 метров. Мы же бурим, как правило, до 1000—1500 метров, ориентируемся на то, чтобы эти колодцы служили долгие годы.

В каменном царстве Ахаггара

В оазисе Эль-Голеа, где мы остановились на ночевку, знакомимся с четырьмя путешественниками, которые, как и мы, направляются в Таманрассет на предусмотрительно взятом напрокат вездеходе «лендровер». «Экспедиция» состоит из двух молодых супружеских пар. Старший, немец Гюнтер из ГДР со своей женой Эльзой, высадился в Танжере и проехал изрядную часть Северной Африки. Вторая чета — болгары Георгий и Маргарита — присоединилась к ним в Алжире, чтобы вместе штурмовать Ахаггар.

На далекие сахарские горы ведет «наступление» настоящая интернациональная команда!

На сахарской дороге обычно мало машин, и мы уже привыкли к одиночеству. Но, проехав километров двести, повстречали грузовик, затем другой, а дальше такие встречи все учащались. Разгадка пришла километров через пятнадцать, когда показался палаточный городок с дорожными машинами. Здесь мы настигли алжирских строителей транссахарской «дороги жизни».

В лагере дорожников дневной перерыв: работы здесь ведутся ранним утром, по вечерам и нередко ночью. Рабочие, вышедшие из палаток, с любопытством посматривают в нашу сторону. Останавливаемся.

— Куда едете? — спрашивает парень в солдатской гимнастерке.

— В Таманрассет.

Собравшиеся с недоверием смотрят на мой «пежо», цвет которого нельзя уже определить из-за толстого слоя пыли, одевшего машину.

— Советую присоединиться ко мне, — вступает в разговор алжирец чуть постарше, как выясняется, бригадир Рабах. — «Лендровер» пройдет, а на вашем «пежо» обязательно застрянете. Перегружайтесь лучше в мой «газик»...

Наши новые друзья поддерживают предложение бригадира. Мы быстро перетаскиваем вещи, продукты и воду в «газик», и обе машины трогаются. По моим расчетам, предстояло проехать около пятисот километров.

Ночь застает нас где-то на полпути к столице Ахаггарских гор. Придется ночевать прямо в пустыне, ибо ехать в темноте нельзя: повсюду острые камни, можно пропороть шину. Рабах велит нам собрать валежник, чтобы вскипятить на костре чай. Дело это оказалось нам явно не по плечу: с грехом пополам за полчаса мы нашли в окрестностях лишь несколько сухих веток. Рабах иронически окидывает взглядом жалкую «добычу» и сам отправляется в темноту. Минут через пятнадцать он возвращается с охапкой хвороста. Весело затрещал костер, на котором вскоре запел маленький чайник. Натянув шерстяные свитеры, выпили по чашке крепкого чая и разошлись по машинам. Спали, пристроившись прямо на багаже.

Рабах поднял нас, едва забрезжил рассвет. Было нестерпимо холодно, и даже не верилось, что днем нам придется жариться в раскаленном пекле каменного хаоса.

Ахаггарские горы таят в себе много загадок. Так, среди потрескавшихся от вечного зноя пород вдруг обнаруживаются словно бы отполированные плиты гранита, по поверхности которых разбегаются голубые, белые, зеленые прожилки. Или случается, что путешественник возвращается к месту, где недавно был, и в недоумении останавливается: уж не заблудился ли он? На месте иссохшей впадины расстилается зеленый луг, покрытый травой и яркими цветами. Мираж? Вовсе нет. Вот и пучок зелени в руках, а рядом верблюд жадно поедает траву. Вот тебе и мертвое испепеленное беспощадным солнцем царство!

Объясняются такие метаморфозы капризным характером пустыни. Если зацвел уэд — значит где-то выше выпал обильный дождь и паводок разлился по старому руслу. Такой неожиданно возникший луг сахарцы называют «ашебом». Но недолог этот праздник цветов и трав в океане мертвых камней. Через несколько дней трава пожухнет, если до этого ее не съедят козы и верблюды. И снова по раскаленной почве зазмеятся трещины.

Кстати, поразительно быстро узнает о появлении зелени обитающая в горах живность. Через день-два у заполненных водой впадин опускаются голуби и даже утки! Откуда, как они получили весть о воде и корме? Попробуй разузнай, как действует местный «телеграф»!

...На второй день к вечеру мы наконец выехали к краю плоскодонной долины, где раскинулась столица Ахаггарских гор, Таманрассет, необычный город в стране прирожденных кочевников.

Идея постоянного поселения чужда самой природе ахаггарских жителей. И Таманрассет возник под влиянием внешних причин, главным образом из-за стремления французской колониальной администрации создать в этой части Сахары свои органы власти, чтобы контролировать жизнь кочевых племен. В двадцатые годы в долине жили от силы человек сорок-пятьдесят. Зато сюда частенько наведывались различные миссии, преимущественно военные. Здесь постоянно были расквартированы воинские части, потому что племена туарегов не признавали чужеземной власти и вести с ними переговоры колонизаторы могли, лишь имея за спиной внушительную военную силу.

Постепенно Таманрассет разрастался, и сейчас его население превысило... две тысячи человек. Многие читатели, вероятно, удивятся: всего две тысячи? Какой же это город! Надо побывать в той части Сахары, чтобы понять, что такое две тысячи для этого заброшенного уголка, величайшей в мире пустыни, где существование каждого человека — никогда не прекращающееся сражение с природой.

Одноэтажные строения ахаггарского оазиса будто расплющились под прессом солнечных лучей. Таманрассет начали строить колонизаторы, и на первых порах он был словно бы вызовом традициям коренного населения Ахаггара.

И все-таки город не стал врагом туарегов. Когда ушли в прошлое времена колониального правления, пала и незримая стена, отделявшая пустыню туарегов от Таманрассета. Он стал частью Ахаггара. Поэтому палатки кочевников из козьих или буйволиных шкур здесь соседствуют с плосковерхими, одноэтажными домами, сложенными из туба — красноватого необожженного кирпича из глины, взятой в карьерах на окраине городка.

По Таманрассету рассыпалась реденькая сетка деревьев, среди них самые заметные — пальмы. Вдоль главной улицы, которая оживает только ранним утром, когда солнце показывается над краем долины или сразу после его захода, растут кряжистые акации тальха и кусты тамариска. Улица вместила в себя все магазины столицы да и, пожалуй, всего края, поскольку равного Таманрассету поселения не сыщешь на сотни километров вокруг.

Единственную гостиницу найти не представляло большого труда: ее стилизованные под старину зубчатые стены сразу же бросаются в глаза. Называется она в честь легендарной прародительницы туарегов — «Тин Хинан». В ней мы и остановились, посмеявшись, что ничего более «туарегского» в Таманрассете не встретили.

Первыми жителями, которых мы увидели утром в ахаггарской столице, были несколько каменщиков на строительстве дома по соседству с «Тин Хинан» — все темнокожие, явно африканского происхождения. Настоящие же туареги светлокожие. Кстати, именно это больше всего интригует ученых. Как могли белолицые люди появиться в глубинах Сахары? Многие исследователи считают, что туареги — потомки вторгшихся в пустыню в XII веке до нашей эры гарамантов, прозванных «морскими людьми». Утверждают, что именно они основали «где-то в этих местах» знаменитую Атлантиду. Никто еще не доказал, что исчезнувшая цивилизация существовала в Сахаре, но нет и доказательств того, что Атлантида находилась в Средиземноморье или иной части света.

— А где можно увидеть настоящего туарега? — спросил Георгий у дежурного по гостинице.

— О, туарегов вы увидите только в пустыне, в Таманрассет они нечасто заглядывают, — утешил нас дежурный.

В гостях у туарегов

Насколько отличается один район Сахары от другого, настолько разнятся и населяющие их племена. Жители долины Мзаба, дальние соседи туарегов, например, извечно стремились к миру и покою, чтобы неспешно наслаждаться жизнью в зелени оазисов. Туареги же, напротив, видели смысл жизни в вольном кочевье среди черных скал. Познакомившись с ними поближе, я понял, что в их характере немало превосходных черт, говорящих о благородстве и мужестве людей, не испугавшихся жестокой Сахары.

До вторжения в эти области арабских завоевателей над всем Ахаггаром властвовало туарегское племя именан. Столкновения с арабами привели к расколу среди сахарских племен. К XVII веку произошел окончательный раздел территории центральной части Сахары:, возникли группы племен Ахаггара, Аира и Ифораса, каждая из которых имела свою территорию.

До наших дней по традиции, которой беспрекословно следует все население Ахаггара, на верхней ступени местной иерархии стоят потомки «благородных» племен, составляющих своего рода конфедерацию. Вначале в нее входили четыре племени: кель-рела, тайток, икадейн и теджее-мелет. Два последних племени уже давно не играют заметной роли в политической жизни, поскольку в свое время отказались от обета не смешиваться с африканскими народностями и не переходить к оседлости.

Власть до некоторых пор делили между собой кель-рела и тайток. Между ними вспыхивали постоянные конфликты. Но когда ахаггарским жителям угрожал внешний враг, сахарцы сообща выступали в защиту своего суверенитета, забывая о раздорах. Так, объединенные войска туарегов нанесли жестокое поражение французскому колониальному корпусу в феврале 1881 года. Лишь с большим трудом оккупантам удалось захватить опорные пункты в Ахаггаре, но полностью подчинить племена своей власти они так и не сумели.

Правда, позднее вожди тайток решили договориться с захватчиками, чтобы таким путем взять верх над кель-рела. Тогда защитники свободы Ахаггара повернули свое оружие против отступников. Междоусобный конфликт завершился через несколько лет уходом тайток в суданские степи: изменники были наказаны вечным изгнанием.

Сегодня, как и сотни лет назад, туарегское племя возглавляет избранный пожизненно вождь — аменокаль, самый достойный из воинов, который должен происходить из аристократического рода. По закону предков ему принадлежит вся земля, по которой кочует племя. От него зависит, как распорядиться пастбищами, в каком направлении будет двигаться кочевье.

Сахарское общество издревле разделено на своеобразные касты. «Самые благородные» туареги, иначе называемые ихаггаренами, составляют высшую, наиболее привилегированную прослойку.

Это прирожденные воины, которые, если верить слухам, ни днем ни ночью не расстаются с мечом и не снимают традиционного одеяния, по которому издали можно отличить туарега от любого другого сахарца. Говорят также, что знатные туареги очень богаты. Их сокровища будто бы были накоплены еще в ту эпоху, когда эти племена занимались «раззией» — разбоем на караванных тропах и налетами на соседей, таких же, как они, кочевников, да к тому же взимали немалую дань, пропуская через свои владения торговые караваны.

Вассалы «благородных» кочевников именуются имрадами и входят в те же племена. Их традиционные занятия — пасти скот, водить караваны и в случае военных действий формировать вспомогательное войско, когда ихаг-гаренам не хватает собственных сил, чтобы одолеть врага. Причем у имрадов есть свой предводитель — амрар, который входит в совет аменокаля. «Благородные» определяют имрадам границы, в которых те имеют право пасти скот. Покидать эти земли вассалам строго запрещено. В знак признания своей зависимости они регулярно выплачивают своеобразный оброк — тиуссе. Деньги и драгоценности не интересуют аменокаля, да и нет их у бедных скотоводов. Дань обычно взимается натурой — козами, овцами, верблюдами, шкурами животных или же продуктами.

Сколько же ихаггаренов находится под властью аменокаля?

Когда я интересовался этим вопросом у своих таманрассетских знакомых, те разводили руками: а кто их, мол, знает.

Но мы все-таки получили ответ. И произошло это... в шатре самого аменокаля, который на третий день нашего пребывания в Таманрассете оказался в этом районе.

Как выяснилось, вождь туарегов проводит регулярные консультации с властями таманрассетской вилайи и входит в высший совет края. Зовут аменокаля Бей Аг Акамук.

Встретиться с ним помог наш гид Аг Амайяз — единственный проводник на всю округу. Когда он представлялся нам в холле гостиницы в первый вечер, то с гордостью заявил, что является родственником аменокаля. Мы уже забыли о его замечании, когда узнали о прибытии в Таманрассет вождя «благородных» туарегов. Но Гюнтер, который ко всему присматривался и прислушивался с особым вниманием, тут же схватил меня за руку.

— Мы должны попасть к аменокалю с помощью Аг Амайяза. Он же его родственник!

Я, честно сказать, не ожидал, что наши надежды сбудутся. Мы напомнили гиду о его словах и попросили устроить аудиенцию. Тот неожиданно согласился. И на следующее утро явился в гостиницу со своим братом. Так мы увидели впервые высокого, уже немолодого туарега в полном традиционном облачении.

Наряд его состоял из широких штанов, стянутых поясом, особого покроя сахароких сандалий «иагтимен» с широкой подошвой и верхней накидки — «эресуи». Она всегда одного и того же темно-голубого цвета, и из-за этого путешественники давно окрестили туарегов «голубыми людьми».

Ее красят специальным составом, который за время долгой носки постепенно въедается в кожу. Эресуи кроится из куска материи размером не менее восьми метров. Накидки испокон веков шьют в южных областях Сахары чернокожие портные, из поколения в поколение специализирующиеся именно на этой очень кропотливой работе: вся накидка состоит из сшитых полосок материи, шириной всего в... один сантиметр.

Правда, подобные накидки теперь предназначаются только для праздничных выходов, и называются они по-особому — такамисты. Приобрести такой наряд по карману лишь знатным и богатым ихаггаренам.

Голову туарег укрывает та-гельмустом, или литамом — куском синего материала, ниспадающего на плечи. Причем кочевник никогда не снимает тагель-муст — даже во время обеда и сна. Специалисты, посвятившие годы изучению быта и нравов са-харцев, расходятся во мнениях относительно происхождения этой части туалета туарегов. Одни считают, что тагельмуст является как бы символом принадлежности сахарна к некоему тайному обществу. Другие же утверждают, что эта «вуаль» предназначена защищать кочевника от солнечных лучей и не более того. Сами туареги объясняют обычай просто: так ходили предки и нам велели.

Брат нашего гида безропотно позволил нам разглядывать его костюм. В этом наряде была еще одна характерная деталь, говорящая о пристрастии туарегов к разного рода украшениям. (Кстати, мужчины любят их не меньше, чем женщины.) Особенным почетом пользуются различные амулеты, назначение которых — предохранять владельца от всяческих напастей, иногда в буквальном смысле слова. Например, у нашего нового знакомого на левой руке бросался в глаза каменный браслет, самый распространенный из амулетов, при необходимости служащий весьма устрашающим кастетом.

Кроме того, туарег никогда не расстается с «таралабтом» — небольшой сумкой, висящей на шее на кожаном шнурке. В таралабте, расшитом богатым орнаментом, кочевник хранит мелкие вещи и деньги, которые входят в быт туарегов.

...Итак, небольшой процессией мы отправляемся на окраину Таманрассета, к палаткам кочевников. Аг Амайяз по дороге рассказывает о том, как сооружаются туарегские шатры.

Самые простые жилища «зериба» делаются из шкур домашних животных. Иногда на эти цели идут шкуры диких козлов — муфлонов. Но муфлоны все реже попадаются местным охотникам и поэтому высоко ценятся среди туарегов. Прежде чем пойти в дело, шкура долго дубится, отбеливается, высушивается и красится. Для такой работы требуется незаурядное мастерство. И материала нужно немало — в среднем тридцать шкур на одну зерибу. А на шатер знатного туарега, тем более аменокаля, идет иногда до ста двадцати — ста пятидесяти шкур!

Обычно палатка поддерживается шестью кольями, причем вход всегда расположен с южной стороны. Снаружи зерибу покрывает плотная сетка, сплетенная из жесткой травы афазу, украшенная геометрическим орнаментом. Эту работу выполняют только женщины, и уходит на нее порой не меньше года. Еще более затейливый узор наносится на плетенку, которой палатка укрепляется изнутри.

Туарегский лагерь, разбитый у подножия гор, уходящих острыми вершинами высоко в небо, издали был почти неприметен: все зерибы окрашены под цвет окружавших их каменных глыб. Шатер аменокаля выделялся своими размерами. Мне он даже показался своеобразной, многокомнатной квартирой под крышей из сотни с лишним шкур. Комнаты в ней соединены переходами из плетеных циновок, а самая высокая часть шатра, в которую от входа вел прямой коридор, служит приемной вождя.

Кто-то из авторов воспоминаний о путешествии в Ахаггар отмечал, что аменокаль до недавних пор непосредственно не общался со своими соплеменниками. Для этого существовал специальный глашатай, который объявлял народу о решениях вождя. Вполне вероятно, что так оно и было в прошлом. Сегодня должность глашатая упразднена, и вождь общается с рядовыми членами своего племени без посредников.

Мы подошли к шатру, остановились. Аг Амайяз обратился к одному из слуг, стоявшему в дверях, на языке тамашек, и тот скрылся в «царских покоях».

Я огляделся. Позади королевских размеров шатра виднелись большие сараи со стенами из плетеных щитов. Я обратил внимание на то, что у других палаток в лагере их не было. Аг Амайяз объяснил, что простым туарегам они просто не нужны, так как служат для хранения дани вассалов. Обычно там складываются мешки с зерном и солью, груды шкур и тому подобное. Тут же «при дворе» в загоне находились овцы и несколько верблюдов — тоже, как видно, дань монарху.

Пока я разглядывал эти богатства, появился секретарь аменокаля и жестом пригласил нас внутрь.

— Направо, — шепотом пояснил Аг Амайяз, — находится мужская половина, а слева — женские покои.

Прошло, пожалуй, несколько минут, прежде чем я стал различать отдельные предметы в густом полумраке шатра. Земля у входа и внутри покрыта коврами, на кольях висят бурдюки, наполненные, вероятно, водой или маслом. В стороне сложены седла. А на самом видном месте — гигантский барабан, символизирующий верховную власть. Все разложено аккуратно, повсюду чистота. Этими качествами туареги славятся испокон веков.

В центре «приемной» — большая тренога над открытым очагом, а в крыше круглое отверстие — дымоход. На таких очагах туареги готовят чай — любимый напиток кочевников. За чаем туарег может пройти сотни миль до таманрассетской лавки, и на его приобретение нередко уходит значительная часть скромных доходов сахарца. Что такое вино, кочевники и представления не имеют.

Мы стояли в ожидании хозяина, созерцая погасший очаг, когда сбоку, откинув полог, в «приемную» неожиданно вошел высокий мужчина. Эресуи широкими складками свисала до самого пола, а литам, казавшийся накрахмаленным из-за густой синей краски, жестко топорщился вокруг лица наподобие средневекового шлема. Само лицо было скрыто «густой завесой с прорезями для глаз.

Аг Амайяз почтительно приветствовал родственника, а затем они несколько минут о чем-то разговаривали на тамашек. Мы же втроем рассматривали в это время легендарного аменокаля.

Самое красочное в одеянии вождя — его оружие. Прежде всего бросался в глаза парадный меч — такубу, подвешенный к поясу. Без него согласно протоколу аменокаль никогда не выходит из своего шатра. Меч нашего хозяина был настоящим шедевром оружейного искусства и стоил наверняка никак не меньше двух верблюдов. Кроме него, к поясу был прицеплен кинжал в ножнах из шкуры антллопы. Одну руку вождь держал на крестообразной рукояти меча, пальцами другой обхватывал ножны кинжала.

Гюнтер на правах старшего нашей международной «команды» обратился к аменокалю с пожеланиями благополучия его семье и подданным. Старик внимательно слушал перевод Аг Амайяза. Затем что-то тихо сказал гиду.

— Он вас благодарит» — перевел Аг Амайяз, — и говорит, что скоро поедет в Алжир на совещание. Поэтому и привел караван к Таманрассету.

— Мы горячо приветствовали освобождение Алжира от угнетателей, — продолжал аменокаль. — Теперь в Ахаггаре восстановился мир. Нам не надо беспокоиться, что кто-то на нас нападет. Теперь мы думаем над тем, как улучшить жизнь кочевников, и об этом пойдет речь в Алжире.

— Может ли аменокаль сказать, сколько людей в его племени? — обратился я к Аг Амайязу.

Бей Аг Акамук помолчал, потом, повернувшись ко мне, сказал:

— Мы строго следуем заветам предков — не заводить многодетных семей. Ихаггарен не должен иметь большое потомство, которое трудно прокормить. Мы отвечаем за наших детей.

— Сейчас племя кель-рела насчитывает триста семьдесят мужчин и женщин. У нас триста слуг, — перевел далее наш гид слова аменокаля.

Затем Аг Амайяз, повинуясь словам вождя, пригласил нас к очагу. Там уже пылал огонь, и в большом чайнике кипела вода. Бей Аг Акамук собственной рукой разлил густой чай по стаканчикам и вместе с нами пил его в торжественном молчании.

Когда чаепитие закончилось, аменокаль церемонно пожал руку каждому из нас, а я преподнес ему от имени всей нашей группы... несколько пачек грузинского чая. Дело в том, что еще раньше Аг Амайяз говорил мне, что лучшего подарка для туарега не придумаешь. Аменокаль кивком головы поблагодарил за подарок и удалился за полог, в свои покои.

Сахарская карта геологов

На следующее утро я приглашаю компаньонов поехать со мной на базу СОНАРЕМа — Национального общества по исследованию минеральных ресурсов, где трудятся наши геологи. Перед отъездом из Алжира в советском торговом представительстве меня познакомили с письмом, полученным из Таманрассета.

«Особых сенсационных новостей нет, — писал руководитель группы наших специалистов в Ахаггаре Евгений Иванович Белокуров, — на Ренессансе работы идут нормально. Вдоль главного Ахаггарского разлома появляются точки с золоторудной минерализацией».

Вот тогда-то мне и запала мысль побывать в гостях у наших ребят, помогающих проводить геологическую «инвентаризацию» огромного края. Но где именно? Ведь Ренессанс, Лаюни, Тифтазунин — разбросанные на сотни километров рудники. Алжирские специалисты в министерстве промышленности посоветовали поехать в Тифтазунин: там разрабатывается крупное оловянно-вольфрамовое месторождение, открытое советскими геологами.

И вот мы подъезжаем к воротам базы СОНАРЕМа. Собственно, слово «база» звучит слишком громко для кучки легких строений из синтетических материалов, хорошо защищающих от полуденного зноя. В одном из таких домиков под гофрированной крышей застаем наших специалистов-инженеров. В помещении душновато, несмотря на то, что на полную мощность работает вентилятор, а окна плотно задраены, чтобы оградить людей от удушающего жара Сахары.

Хозяева охотно рассказывают о своих делах, сожалея, что руководитель группы советских специалистов уехал на центральную базу в Ин-Экер, что в двухстах сорока километрах от Таманрассета.

— Уже не первый год, — говорит Юрий Маркович Осипчук, приехавший в Ахаггар с Дальнего Востока, — проводим «инвентаризацию» этих гор. Места перспективные.

Он подходит к карте, разукрашенной цветными пометками. Все, что нанесено на нее геологами, — плод трудных поисков в горах, прокаленных солнцем. До завоевания Алжиром независимости здесь уже работали геологические партии. Говорят, что они обнаружили немало залежей полезных ископаемых. Однако бывшие колониальные хозяева Алжира предпочли лучше похоронить результаты изысканий в архивах, нежели передать их алжирскому народу. Теперь и эти залежи, и новые месторождения заново открывают наши разведчики ахаггарских недр.

После беседы-лекции на машине начальника базы отправляемся в Тифтазунин. Поднимая шлейф въедливой шафрановой пыли, «газик» целый час волчком вертится между гранитными валунами. Дорога петляет так, что кажется, будто мы кружимся на месте. Наконец машина с сердитым урчанием одолевает крутой подъем. За перевалом открывается площадка с палатками. У самого гребня зияет черный провал штольни. Это Тифтазунин.

Мы приехали, что называется, в самое время: ночная смена возвращается в Таманрассет, а под землю готовится уйти новая группа шахтеров, к которой присоединяемся и мы. В утренней тишине мерно стучит компрессор, нагнетающий воздух в 200-метровую штольню. Вместе с горняками проходим несколько десятков метров под землей. В штольне кромешная тьма, где-то впереди мерцает огонек лампочки. Рядом гудит и посвистывает труба для подачи воздуха. Если снаружи жарко, то здесь вообще нечем дышать. Каково же там, в забое, где только что застрекотал первый отбойный молоток. Его эхо тут же гаснет в ватной и влажной тишине. Впрочем, в сам забой нас не пускают. Да мы особенно и не настаиваем, понимая, что будем только мешать там. Выходим наружу вслед за первой вагонеткой, наполненной рудой. Горячие лучи полуденного солнца мгновенно слизывают с лиц обильные капли пота.

Вдвоем с Абдельазизом проходим в палатку, где находятся ящики с образцами минералов. Там застаем алжирца лет тридцати, сидящего за столиком.

— Геолог Саид, — представляется он и, взглянув на Абдельазиза, вдруг радостно восклицает: — О, да это же сын Ахмеда Бенаиша!

— Да, — расстерянно подтверждает мой спутник. По его лицу видно, что он и представления не имеет, откуда знает его Саид.

— Ты, я вижу, не признаешь меня. А я тебя сразу узнал, ведь столько раз бывал в вашей семье после гибели твоего старшего брата Мохамеда. Мы с ним вместе ушли в партизанский отряд тогда, летом 1957 года...

Саид тут же берет лист бумаги, чтобы набросать весточку моему соседу. А Абдельазиз не перестает удивляться, какие неожиданные встречи могут быть за тридевять земель от дома, в глухом сахарском краю.

Пока есть время до отхода машины, я беседую с Саидом. Он вспоминает партизанские годы, проведенные в Оресе. Был дважды ранен и лечился в Болгарии. Потом, уже после победы, работал в федерации Союза молодежи Алжира. И вот теперь, как молодой специалист, почти год трудится в Ахаггаре. О советских коллегах говорит с глубоким уважением и симпатией. Они помогают ему осваивать трудную профессию разведчика земных недр.

Слушая Саида, я вспоминаю наше посещение единственного во всей Сахаре музея в оазисе Уаргла. Его два островерхих шпиля и острые грани напоминают «розу Сахары». Это, вероятно, один из самых миниатюрных музеев в мире — всего три комнаты и небольшая пристройка. Однако в здании-кристалле собраны экспонаты, отражающие прошлое и настоящее территории, превышающей всю Западную Европу! Здесь собраны предметы быта сахарских племен, реликвии прошлого, среди которых вывезенные из горных районов «каменные картины» древних художников. На других витринах — оружие берберских воинов, богато украшенная конская сбруя. Тут же выставлены ковры знаменитых мастеров из долины Мзаб.

Всего несколько метров отделяют три комнаты музея Сахары от пристройки. Но между ними пролегли тысячелетия истории пустыни: к стенам временного сооружения прикреплены не тагельмусты, каменные браслеты и мечи, а макеты нефтяных вышек. Здесь же большая карта Сахары, усыпанная бисером разноцветных точек, которыми обозначены месторождения полезных ископаемых и нефтяные скважины. Такое соседство экспонатов в музее Сахары отнюдь не случайно. Правительство Алжира считает развитие этого обширного района, включая и область Ахаггара, одной из самых актуальных задач: по данным геологических партий, сахарская подземная кладовая хранит большие запасы ценных минералов, среди которых, помимо олова и вольфрама, есть и хром, и марганец, и золото.

...Во время многодневного путешествия по Сахаре мне довелось увидеть немало неожиданного, интересного, таинственного. И все-таки самые яркие впечатления остались от встреч с людьми, которые живут и трудятся в Великой Пустыне.

Б. Фетисов

Алжир — Москва

 

На все четыре стороны

В прощальную минуту и в час возвращения люди когда-то кланялись родному краю на все четыре стороны...

Впервые я увидел свои родные места, все их четыре далегляда вместе, когда мне было десять лет. Я взобрался на высокую березу, что росла под окнами нашей хаты, и задохнулся от пространства, которое открылось. Наша деревня, на мое удивление, оказалась совсем маленькой — кучка хат, а просторы вокруг нее были бескрайни. Это были болота. Они окружали деревню со всех сторон.

img_txt jpg="jpg"

Деревня стояла на белой песчаной косе. В сухом песке на глубине одного-двух метров можно было найти черные сучья. Они остро пахли хвоей, живицей, грибами и еще чем-то далеким, вековым... На месте деревни когда-то шумел сосновый бор. Не раз и не два воображение мое рисовало картину: в лесу, на песчаной поляне, мои далекие предки срубили первую избу, потом вторую, третью... А затем у них родились дети, выросли, поженились, и потребовались новые избы. А полянка была тесной, пришлось корчевать бор... Так и росло поселение на песчаной горе, и назвали его просто — Горек. Так называется деревня, и теперь, в ней ровно сто хат, а большая половина ее жителей носит фамилию Козлович.

Через несколько лет я забрался на березу с фотоаппаратом, подаренным отцом, и принялся щелкать во все стороны. Те мои первые фотографии остались, наверно, единственными документами, подтверждающими, что деревня была окружена болотами, бродами, ручьями и речушкой Винец.

Да, та речка называлась Винец. Она текла в двух километрах от деревни, летом мы пропадали на ней с утра до вечера. В отдельных местах речку можно было перепрыгнуть, вода здесь доходила до щиколотки; белый песок лежал на дне волнами. В этих волнах мы барахтались лет до шести. Затем нас неодолимо потянуло на глубокое, туда, где купались ребята постарше. Таких мест было на Вигще много — там речка становилась широкой, вода темной, дно внезапно уходило из-под ног.

Плавать мы не умели, и ребята постарше показали нам, как купаться на глубоком. Надо было сильно оттолкнуться ногами от берега, крепко закрыть глаза и рот, выставить перед собой руки — и через несколько страшных секунд ты с облегчением почувствуешь спасительный другой берег. Переплыл! Можно и обратно.

Однажды я нырнул слишком глубоко, второго берега руки не нашли, я в страхе открыл глаза, увидел зеленую, колышущуюся вокруг толщу воды, в ушах зазвенело, я падал вниз, в темноту... Но в следующий миг кто-то больно толкнул меня в бок, затем еще — и я, почти теряя сознание, нащупал ногами землю. Вытолкнул меня из ямы Гришка Козлович, он был на четыре года старше меня и плавал, как вьюн. Сейчас он офицер Советской Армии, недавно наши отпуска совпали, мы встретились в родной деревне. Мы искали свою речку и не находили ее.

Прямой как стрела канал пересекался с автомагистралью Брест — Москва. Крутые берега его выложены бетонными плитами — над ними яркий щит: «Канал Винец Ивацевичского межрайонного управления осушительных систем». Мы разделись и по бетонным плитам, обдирая пятки, сползли кое-как вниз, к воде. Воды было по колено. А ведь здесь я когда-то увидел вокруг себя зеленую толщу... Сейчас в воде стремительно неслись черные песчинки — торф. С ним, с торфом, тоже связаны мои первые детские впечатления.

...Через дверные щели в дом проникал необычный свет. В сенях что-то шипело и потрескивало. Пахло дымом. «Коля! — крикнула мать. — Горим!» Огонь вовсю хозяйничал в сенях, где не было потолка. Выход из хаты закрыт. Отец выбил окно схватил сонных сыновей (меня и брата), бросил в густое картофлянище, вытолкнул в пролом вялую от страха и горя мать, успел выхватить швейную машинку «Зингер» — и крыша рухнула.

Потом отец нес нас подальше от огня, в тревожную, с отблесками пожара, темень, а сзади, вся в белом, голосила мать; навстречу нам бежали люди с ведрами... Мне было тогда четыре года, брату — два. Удивительно, он тоже помнит.

Причину пожара вскоре установили. Лето было сухое, на болоте, не затихая, горел торф. Возможно, ветер занес искру на соломенную крышу нашей хатенки, что стояла на самом краю болота.

Наш новый дом отец построил под высокой березой, той самой, что открыла мне все четыре стороны родного края. Береза теперь уже старая, выше не растет, с нее нельзя увидеть больше. Но и так заметно, что деревню больше не давит болото. Горек стоит на краю неоглядного поля. В поле дымят два завода по изготовлению травяной муки. К ним по бывшим топям проложены дороги. С грохотом пылят самосвалы, увозящие с заводов мешки с питательной травяной мукой. Самосвалы везут и зерно, взращенное на былых топях, везут картошку, сахарную свеклу, сено. И я радуюсь этому, не могу не гордиться своими земляками, которые заставили плодоносить полесские болота. И вместе с тем что-то не позволяет мне ощутить эту радость до конца. В светлейшей речке Винец мне уже не плавать. По каналу Винец стремительно несется мелкая вода, по новой дороге грохочут машины. Они мчат нас к богатству и одновременно увозят дальше и дальше от нетронутой природы, от детства...

Я пытаюсь отогнать розовые воспоминания прошлого, заставить вспомнить себя, что то детство было трудное, голодное, суровое и что достаток к нам пришел позже, пришел именно с машинами. Но тут же на эту мысль набегает другая: жить сиюминутным прибавлением достатка нельзя, надо заглядывать далеко вперед и думать о том, каким будет детство наших детей, внуков и правнуков...

Одно из нетронутых мест в Белоруссии — Припятский государственный ландшафтно-гидрологический заповедник. И сердце мое стремится туда: там, я знаю, учатся понимать природу, чтобы уберечь ее.

Шум листьев, свист ветра, шелест дождя, пение птиц — не из этих ли звуков, знакомых и понятных нам с детства, складывается язык природы? Им она выражает свои печали и радости, или таковые чувства ей вовсе неведомы? Два полярных состояния природы — ее жизнь и смерть — мы понимаем потому, что они видны глазу, слышны уху. Жизнь — это краски и трепет листьев, полноводные реки, зеленые берега... Смерть — скрюченные черные ветви, голые, как телеграфные столбы, деревья. Но ведь не сразу, не вдруг усохла березовая роща за моей деревней, небеспричинно обмелела речка Винец. Почему же мы не услышали стона березовой рощи? Потому, верно, что не знаем ее языка...

Сегодня мы идем «разговаривать» с дубом. Вернее, со многими дубами сразу. Они стоят вокруг дальнего озера Карасино, стоят и падают от ветра, от старости; усыхают или вдруг прекращают рост, в то время как другие, их соседи, становятся выше, выше; одни идут прямо в небо, как стрелы, другие — бесформенным узловатым винтом; одни живут сто, другие триста и четыреста лет. Почему такие разные судьбы?

Мы идем к деревьям именно с этим вопросом. Нужно торопиться: в Белоруссии мало осталось дубов, разве только знаменитые полесские дубравы. Здесь, у озера Карасино, экскаваторов пока не слышно — не слышно человеческому уху, но их приближение, возможно, уже чуют дуб, береза и осина, чувствуют своими корнями, ищущими в земле потерянную влагу, ощущают своими листьями...

Мы идем почти час, а дубраве нет конца. Дубы стоят не густо, среди них светло и празднично. Кепка валится с головы, когда любуешься тридцатиметровым живым великаном в два-три обхвата толщиной. Лесник Владимир Григорьевич Кадолич при этом присказывает: «Дуб любит расти в шубе, но с открытой головой». Действительно, выше не поднимается ни одно дерево, «голова» дуба забирает все полесское солнце. До «пояса» дубы одеты в плотную шубу подлеска: «шуба» полным-полна комариного звона.

А вот и дубы, ради которых мы идем. Они молчат. Приложите ухо к стволу сосны — почувствуете упругую дрожь, услышите шум и звон ветра. Слушать ствол тридцатиметрового дуба — все равно что слушать камень — ни звука, ни шороха. Но этот «камень» — живой, он чувствует, если вдруг уйдет вода или, наоборот, нагрянет многолетнее затопление. Чувствует и реагирует по-своему, но никогда не скажет об этом людям, не пожалуется, умрет тихо и гордо. Голос дуба мы должны понять умом, если до сих пор не научились понимать сердцем, вывести математическим путем, проанализировав итоги многолетних наблюдений и опытов.

Научный сотрудник Илья Александрович Солонович внимательно осматривает и обмеряет своих подопытных великанов. На каждом дубе несмываемой краской нанесены цифры: номер дерева, диаметр ствола, дата. Наблюдения рассчитаны не на один год. На стационарной опытной площадке устроен смотровой колодец, что позволяет регулярно замерять уровень грунтовых вод. Сопоставление и анализ многочисленных и многолетних данных (диаметр, интенсивность роста, общий прирост на площади, естественное отмирание, уровень грунтовых вод) помогут расшифровать язык дерева, услышать его рассказ о своей жизни. Данные, полученные в заповеднике, можно будет сравнить с результатами опытов, проводимых за пределами заповедника, в зонах интенсивной мелиорации. И тогда мы узнаем, как влияет она на гидрологический режим края, на продуктивность леса, луга, поля. Определить это можно только методом сравнительного анализа, систематически наблюдая природу в заповеднике и вне его, там, где сотни корчевателей, бульдозеров, кусторезов наступают на «непрактичные» полесские ландшафты, изменяют их и приспосабливают к нуждам человека. Надо бы остановиться и прислушаться, остановиться и разобраться — как дышит природа в заповеднике, насыщенном болотами, и как на берегу мелиоративного канала где-нибудь под Пинском или Мозырем, Речицей или Туровом...

Остановиться и прислушаться... Но это так трудно. Подняв с земли острый камень и срубив им дубинку для охоты, пещерный человек не знал, что вступил в конфликт с природой. Сегодня границы этого конфликта сильно расширились.

Канал Винец впадает, в речку Ясельду. «Общее протяжение реки Ясельды в естественном состоянии 230 километров. Предусматривается регулирование реки от устья до 127-го километра путем отдельных опрямлений, а со 127-го километра путем решительного спрямления. Проектная длина реки при этом составит 191 километр». Это записано в проекте. Проект исполняется. Я был в тех местах и видел, как бульдозеры сровняли с землей тридцать километров Ясельды. Пылинки торфа мчатся с бешеной скоростью в широком и мелком канале. Ясельда впадает в Припять, а Припять — в Днепр... Что же останется на Полесье, если по многочисленным каналам в моря уйдет бесценное богатство нашего края — вода и торф?

От Днепро-Бугского канала едем прямо на юг, к Украине. Глубоко ошибается тот, кто представляет Полесье как царство бесконечных болот. Это односторонне книжное представление уже принесло Полесью много бед. Благоустраивая болотный край, мы порой не замечаем, что он одновременно песчаный. Сыпучие полесские пески встали за нашей машиной двадцатикилометровым пыльным хвостом, а болота все нет, воды все нет. По прогнозам, уже в 1985 году на Полесье будет большой дефицит влаги. Рассматриваются возможности переброски на Полесье вод Немана и Западной Двины...

Болото на Полесье всегда начиналось неожиданно, граница песка и торфа была отчетлива, как линия моря и берега. Когда-то для полещука это была граница сытости и голода, совсем коротенькая граница, ибо освоить большие площади торфяников он не мог. Теперь же пески и болото разделяет канал, уходящий к горизонту. Резкой границы не видно, торф как бы растворился в песке — получилось нечто серое. Видимо, торфяник здесь долго и беспощадно, эксплуатировали, снимая с него пенки, пока его не выдуло ветром, не вымыло водой.

Мои предположения подтвердило замечание главного лесничего Пинского лесхоза Андрея Васильевича Ткачева:

— Осушено лет восемь назад. Это не наш канал — колхозный. И угодья не наши, — уточнил он.

Проехали еще немного. Поле по обе стороны канала кончилось, и началось... непонятно что: выкорчеванный лес был свален в высоченные кучи, но не хотел умирать и пышно зеленел; между кучами торчали неубранные пни, уже поднялись маленькие березки, и лишь кое-где приютились узкие грядки картофеля.

— Что это? — вырвалось у меня.

— Наш участок, лесфонд, — спокойно пояснил Ткачев. — И канал наш, года четыре, как мы впустили его в колхозный.

— А картофель чей, Андрей Васильевич?

— Лесники себе сажают, не пустовать же земле...

Дальше водитель ехать не рискует: дорога вдоль канала — месиво грязи. Выходим из машины и, глядя на высокий густой лес — береза, осина, ольха, ведем такой разговор:

— Непроходимое место было, — вспоминает Ткачев. — Деревья стояли в воде.

— Значит, после осушения они будут лучше расти?

— Нет, — ответил Ткачев. — Этот лес больше не вырастет. После осушения он, наоборот, начнет сохнуть. Его срочно рубить надо.

— Почему же не рубят?

— Леспромхоз неохотно берет такие участки: древесина малоценная. Но никуда не денутся, вырубят!

— А что же будет здесь, когда вырубят?

— Лесокультуры.

— Значит, осушение оправдается лет этак через сто, когда вырастет новый лес?

— Да, лет через сто, — вздохнул Андрей Васильевич.

Я старался представить себе, как будет выглядеть здешний лес через сотню лет, и не мог. Я не понимал, почему в одном месте лес свалили в кучу, а в другом — осушили, но не хотят рубить, хотя он вот-вот рухнет. А какая судьба ждет так называемую нелесную площадь лесфонда, зачем ее осушили, если никакого окультуривания (дискование, подсев трав, удобрение) не провели?

— Руки не дошли, — объясняет Ткачев. — Мы же лесхоз, а тут траву сеять надо. Учиться будем.

—. А зачем учиться, Андрей Васильевич? Траву сеять умеют колхозы.

— Но это ведь наша площадь, лесхозная.

— Зачем же лесхозу трава? Вам дают план по поставкам сена?

— Нет, — ответил Ткачев. — Плана сенопоставок у нас нет. Но мелиорация позволила решить проблему кормов для личного скота лесной охраны.

— Выходит, весь эффект мелиорации лесфонда пожирает буренка лесника?

Андрей Васильевич шутки не принял и обиделся: затронута честь его профессии...

И мне, честно скажу, было не до шуток. Было обидно за тех специалистов, которые видят в природе только ведомственные границы, свои и чужие каналы и поля. Осушенные торфяники соседних колхозов соприкасались с лесфондом, заходили внутрь его. Такое тесное соседство было взаимно полезным и необходимым. Лес надежно укрывал колхозные торфяники от ветров, от паводков, лучше всякого водохранилища выполнял функции накопителя и распределителя влаги в засушливое время. Теперь этот лес осушили, значительного прироста древесины он не даст, поскольку в зрелом возрасте, как установили ученые, деревья плохо переносят осушение — начинают сохнуть, их вырубят. Не встретив зеленой преграды, на поля ворвется ветер — и над торфяниками повиснет черная буря...

Это все надо и можно было предвидеть. Но люди словно забыли, что в природе не существует ни стен, ни границ; течет в земле одна и та же вода, общая для заболоченного леса, для колхозного торфяника; главный виновник заболачивания, она принадлежит всему ландшафту, и осушительный канал должен выполнять общую для всего ландшафта функцию. Значит, строить такой канал надо не отдельно для колхоза и лесхоза, а для всего местного водосбора в целом.

В Витебской области в Дисненском лесхозе осушили более пяти тысяч гектаров лесфонда. Заболоченные участки располагались на возвышениях (верховое болото), на водоразделах, они питали многочисленные ручьи и речки, в том числе Западную Двину. Теперь этих источников не стало... Болото примыкало к гидрологическому заказнику «Ельня», усиливая его водорегулирующую роль. Теперь эта роль отпала... Переувлажненные леса окружали озеро Илово, поддерживая в нем уровень воды. Теперь озеро осталось без поддержки... Нет, не пройдет бесследно для природы осушение этого огромного лесного болота!

Белорусская земля идеальна в том смысле, что вся она может быть окультурена. Нет у нас ни голых скал, ни скованных мерзлотой тундр, ни безжизненных пустынь. Урожаи зерновых в республике за последние годы утроились, достигнув 26 центнеров. Но если говорить об успехах в земледелии республики, то приходится констатировать: достигнуты они в основном благодаря химизации и повышению общей культуры земледелия. Это тем более очевидно, если учесть, что урожаи в 50—60 центнеров передовые хозяйства собирают на старопахотных землях. Осушенные земли, увы, не дают пока того, что хотелось бы от них получить. О том, как повысить продуктивность мелиорированных земель, думают сейчас, и партийные работники, и хозяйственники, и ученые.

Нигде так не заметны перемены, как в родном краю. Я ощущаю себя органической частью его, потому что здесь, в маленькой деревушке Горек, родился и здесь, на тихом зеленом кладбище, слившись с природой, спят мои прародители, спит отец...

Я ходил во второй класс, отцу был тридцать один год (столько сейчас мне), когда односельчане выбрали его своим бригадиром. Он не хотел, знал, как это трудно. Но односельчане его упросили, потому что со старым бригадиром на клочках песчаной пашни, затерянных среди болот и лесных чащоб, не собирали даже пяти центнеров хлеба. Объезжая эти клочки на своей бригадирской повозке с мягким сиденьем, отец часто брал меня с собой. Я помню, как он шагал по полю с двухметровым циркулем, что-то мерил, что-то подсчитывал в ученической тетрадке, покрикивая на нетерпеливого, застоявшегося жеребца. Затем мы ехали на другое поле, дорога была узкой и темной, с обеих сторон густо стояли ольха и лоза, жеребец бежал резво, не тормозя на поворотах. И вот однажды циркуль зацепился за куст и сломался...

Этот циркуль запомнился мне, наверно, потому, что я впервые понял: все, что было вокруг меня, — леса, поля, болота, речку, луга — можно измерить, перевести в метры, гектары, центнеры. Я видел, как хмурился отец, вписывая в тетрадь столбики цифр,— видимо, что-то не нравилось бригадиру в этих лесах и болотах, которые для меня были таинственны, страшны, а потому прекрасны.

Отцовский бригадирский циркуль мгновенно всплыл в памяти, когда совсем недавно я приехал домой, увидел у матери на столе районную газету, а в ней статью о нашей бригаде «Горек» совхоза «Прогресс» Березовского района Брестской области. В статье говорилось, что с пяти центнеров урожайность зерновых в бригаде «Горек» поднялась до тридцати двух (третье место в районе!) и что это явное следствие мелиорации. И я порадовался за своих.

Теперь, когда болота вокруг Горска осушены, стали видны соседние деревни — Соболи, Кошелево, Лука, Быки. Поначалу это было непривычно глазу, но люди быстро приспособились к новым ландшафтам, привыкли копать картошку там, где раньше по пояс в воде косили осоку; вдоль мелиоративных каналов напрямик проложили новые дороги, быстро забыв о дорогах старых...

Много отрадных перемен встречает меня в родных местах. Но если взглянуть на окрестности Горска в целом, как на неделимую совокупность болот, лесов, полей, лугов и подвести все перемены к общему знаменателю, то... Нет, я никак не могу произнести слово «мелиорация», ибо знаю, оно означает улучшение земли. Вокруг же деревни Горек землю в одном месте улучшали, а в другом — портили.

Увлекшись болотами, забыли о старопахотных землях, и они постепенно пришли в негодность. Осушение болот привело к понижению уровня грунтовых вод на прилегающих супесчаных участках; песчинки, не скрепленные влагой, тронулись в путь, стали наступать на лес, на осушенный торфяник, на деревню... Вокруг деревни плотной зеленой подковкой стоял когда-то непролазный лес: ель, береза, осина, лозняк; за лесом начиналось болото. Когда болото осушили, лес начал быстро редеть, сохнуть, затем в него запустили совхозный скот — и вот лес светится насквозь, доживая свои последние дни. Деревня открыта торфяным бурям, в ветреную погоду хозяйки опасаются сушить на улице белье, потому что оно становится черным.

«Почему же так получилось?» — думаю я. Наверно, потому, что специалисты, под руководством которых преображалась земля вокруг Горска, не смотрели на мой родной край как на единое целое. Они видели вокруг Горска или только болото (когда осушали его), или только развеваемые пески (в последнее время их начали засаживать сосной). Специалистам недоставало комплексного подхода к этим землям, мелиорация здесь велась без единого проектного решения, а раз так, то какая же это мелиорация?

Сегодня мелиорация немыслима без комплексного обоснования ее целей и результатов, без учета потребностей всех отраслей народного хозяйства. Само понятие «мелиорация» расширилось, вобрало в себя черты экономической географии, социологии, биологии. Это не мои голословные утверждения, это новейшие положения науки, в которых я нахожу и свои давние интуитивные чувства по отношению к родному краю, меняющемуся на глазах. Эти положения уже легли в основу тщательно разработанного проекта. Я имею в виду «Схему комплексного использования бассейна реки Березины», составленную Белгипроводхозом. В основу «Схемы» положена... вода — ценнейший, ничем не заменимый на планете минерал, без которого не может существовать ни одна отрасль народного хозяйства. «Прежде всего надо навести порядок с водой», — заметил главный инженер «Схемы» Михаил Дмитриевич Волов, рассказывая мне об этой работе. А разве не то же ощущал я, стоя на берегу обмелевшей до критического уровня речки Винец?

Но «Схема» построена не на чувствах — на точном расчете. Берется река со всеми ее притоками, весь водосбор. Подсчитывается, сколько воды несут в себе ручейки, речки, кринички, озера. Подсчитывается, сколько воды необходимо всем, кто живет в водосборе реки, — человеку, зверю, птице, дереву, кустику, травинке, букашке... Мелиорация в бассейне реки Березины тесно увязывается с развитием хозяйства в 29 административных районах, где проживает 22 процента населения республики; плотность там в два раза выше среднереспубликанской. Далее. В бассейне Березины расположен Березинский заповедник, который надо обезопасить от воздействия осушаемых земель; крупные промышленные центры (Минск, Бобруйск, Борисов, Жодино, Светлогорск) требуют много воды, активно влияют на окружающую среду и не могут ритмично развиваться без интенсификации сельскохозяйственного производства. Все это надо было увязать, определить допустимые, не вредные для природы размеры хозяйственной деятельности человека.

«Схема» предусматривает сохранение в естественном состоянии значительных площадей болот и заболоченных лесов — подсчитано что в таком виде они принесут больше пользы, нежели окультуренные. Главный упор сделан на интенсификацию сельскохозяйственного производства, на биологическое обогащение освоенных угодий, на рациональное устройство территории. Все это обеспечит высокий экономический эффект мелиорации.

Да, речки и ручьи не признают никаких границ, вода неделима. Каждая река связана со многими другими реками и символизирует собой неделимость полей и лесов Родины. Сейчас разрабатываются «Схемы» по рекам Припять, Сож, Западная Двина и другим. Вода — кровь земли, а река — артерия, на все четыре стороны света она несет жизнь.

Анатолий Козлович

 

Горный мир вичолов

Шел уже второй час полета, но внизу, за стеклом иллюминатора, проплывала все та же однообразная панорама остроконечных вершин. Похоже, Татевари — Дедушка

Огонь — и его сын Тавесикуа — Отец Солнце — действительно раздробили здесь фантастическую гору. Между вершинами глаз угадывал узкие расселины, и трудно было поверить, что в этом первозданном хаосе столетиями живут таинственные вичолы. Кеннет Вуд не раз бывал в поселениях различных индейских племен в Латинской Америке и считал, что научился понимать жизнь этих людей, затерявшихся в бескрайней сельве. Однако суровый горный мирок вичолов казался настолько непохожим на все виденное им раньше, что в душе Вуда зашевелились сомнения: не слишком ли опрометчиво он взялся написать очерк об этом племени мексиканских индейцев? Удастся ли наладить с ними контакт, как это было, скажем, с яномамо? (1 См. очерк «Так повелел Хекура» в № 5 «Вокруг света» за 1977 год.)

Правда, Кеннет Вуд на рынке в Тепике встретил индейца вичола, продававшего небольшие ярко разрисованные куски ткани со стилизованными изображениями людей, фантастических птиц, животных, цветов, солнца и луны. Это были знаменитые неарики, или «говорящие картинки», — рисуночное письмо вичолов. Еще сравнительно недавно индейцы ни за что не соглашались отдавать их иноплеменникам. Для них искусство пиктографического письма было даром богов, который следовало хранить в тайне от непосвященных. Теперь же вичолы, насколько удалось выяснить Вуду, относились к неарикам так же, как и к тканым поясам или бусам из цветной фасоли, изготовляемым мастерицами племени для продажи «людям внизу». Да и груз их самолетика — двутавровые балки для строительства школы — тоже о чем-то говорил. А раз вичолы не избегают контактов с внешним миром и не отвергают современной цивилизации, значит, они должны более или менее терпимо относиться к чужакам.

Но тут самолетик запрыгал по узкой зеленой полоске относительно плоской земли, невесть откуда взявшейся посреди скал и громадных камней. Кеннет Вуд жадно вглядывался в обступившие их зеленовато-серые вершины, увенчанные серебристыми тиарами облаков. Ему подумалось, что эти горы не только защищали вичолов от алчных пришельцев, но и вселяли в индейцев мужество и стойкость, помогавшие больше столетия отражать все попытки испанских конкистадоров покорить их.

Вскоре на дальнем конце «аэродрома» показались три коренастые фигуры. Когда индейцы приблизились, Кеннет разглядел, что это были черноволосые юноши, одетые в широкие белые штаны и рубахи, белые сомбреро из волокон кактуса, ременные сандалии и пестрые пояса с бахромой из красных кисточек.

В трех шагах от самолета вичолы остановились, сняли шляпы и слегка склонили головы. Горделивой манерой держаться они напомнили Вуду средневековых испанских грандов, какими их принято изображать в кино, и он вдруг почувствовал непонятную робость.

img_txt jpg="jpg"

img_txt laquo="laquo" raquo="raquo" в="" вичольские="" его="" заседания="заседания" когда="когда" музыкальное="" на="" под="" проходят="" сан-андре-коамиате="сан-андре-коамиате" собираются="" совет="" сопровождение="" старейшины=""

Часа через два, когда вичолы с помощью Вуда и пилота кончили разгрузку, Рамон сказал Кеннету:

— Вот уж никогда бы не подумал, что они смогут выдержать такой темп.

Журналист смог лишь кивнуть, едва дыша, — с непривычки высота давала себя знать.

Когда самолетик улетел, юноша, которого пилот называл Мигуэлем, сделал приглашающий жест Вуду и, не оборачиваясь, зашагал по петлявшей между скал тропинке.

— Послушай, Мигуэль... — начал было он.

— Меня зовут Матсуа, — прервал его юноша.

— Матсуа?.. Но ведь...

— Для «людей снизу» я — Мигуэль Чиварра. Но мое настоящее имя Матсуа, — повторил индеец. Позднее Кеннет узнал, что по-вичольски так называется широкий браслет из кожи, который носят стрелки из лука, или «человек, заботящийся о других».

— Хорошо, Матсуа. Скажи, куда делись ваши люди из деревни?

— Они ушли в Сан-Хосе. Скоро нужно сажать бобы и маис. Они будут просить у богов дождя. Чтобы выросла хорошая еда, надо много воды...

img_txt jpg="jpg"

img_txt laquo="laquo" raquo="raquo" в="" вичольские="" возрасте="" впервые="впервые" для="" дошкольном="" еще="" за="" из="" истории="" курс="" лука="" мальчиков="" наук="наук" начинается="" обучения="" обязательного="" однако="" парты="" ребята="" с="" сели="" стрельбе=""

Пока они шли к деревне, Матсуа Мигуэль спокойно и обстоятельно рассказывал тейвариси — чужеземцу — о вичольской агротехнике. Рассказ сопровождался громкой зажигательной мамбой: у одного из юношей был транзистор, вполне прилично принимавший Тепик, и он всю дорогу развлекал спутников музыкой и даже приплясывал на ходу.

Давным-давно все вичолы, по словам Матсуа, жили в святой земле, которая называется Вирикута, у подножия высоченной горы. Потом их стало так много, что еды на всех не хватало. Тогда Татевари — Дедушка Огонь, — его жена Бабушка Накаве — Богиня Жизни — вместе со своим сыном Таеесикуа — Отцом Солнцем — раздробили гору, а обломки рассекли быстрыми реками; так получились долины, куда смогли переселиться вичолы. И еще наказали боги, что не должны они селиться все вместе, чтобы не мучил их голод. Поэтому-то вичолы до сих пор живут на одиноких ранчо, иногда на расстоянии нескольких часов ходьбы друг от друга. Лишь там, где реки промыли долины пошире, несколько ранчо образуют киекари — маленькие деревни, такие, как Санта-Клара. Под поля вичолы используют склоны, выжигая на них кустарник. На ровных или относительно пологих участках землю вспахивают деревянными плугами, в которые впрягают пару быков. Крутые склоны обрабатывают вручную, причем каждое кукурузное зерно или фасолину бросают в отдельную лунку, оставленную заостренным посохом. Так же сажают и тыквы. После этого все зависит от дождей: выпадет их много — будет хороший урожай. А вот короткие, пусть и сильные ливни в конце весны и начале лета не сулят ничего хорошего — вода стечет по склонам раньше, чем ее впитает земля.

— В Сан-Хосе соберутся люди из многих-многих ранчо и киекари. Они будут молиться в туки — это вроде как у вас церковь — Бабушке Накаве и Матушке Воде, — закончил Матсуа.

— Но как же боги услышат их? — осторожно спросил Вуд. Ему хотелось выяснить, насколько Матсуа верит в рассказанную легенду.

— Об этом знает только мара-акаме Хиларио.

— А кто такой мара-акаме?

Юноша замялся, пытаясь вспомнить испанское слово:

— Это тот, кто говорит с богами.

— Значит, он колдун, заклинатель?

— Да. И еще он лечит больных и вместе с другими мара-акаме велит людям, что нужно делать. Это они сказали, чтобы у вичолов были школы.

Журналист не поверил своим ушам: индейский знахарь-колдун, ратующий за школьное обучение!

Оказалось, что организовать аудиенцию у мара-акаме проще простого: он остался в киекари Санта-Клара.

— Почему же он не пошел в Сан-Хосе вместе с другими вичолами? — удивился Кеннет.

— Хиларио очень стар, скоро, наверное, сто лет, и поэтому остался охранять священную пещеру.

Вот показалась и сама «деревня» Санта-Клара: несколько сложенных из грубо обтесанных камней хижин с островерхими соломенными крышами, в беспорядке разбросанных на голом пятачке у подошвы горы.

...Ни снаружи, ни внутри дом Хиларио ничем не отличался от других вичольских хижин, которые успел осмотреть Вуд. Такой же плотно утрамбованный земляной пол с обложенным закопченными потрескавшимися камнями очагом посредине; вдоль дальней стены протянулись нары-лежанки из жердей, покрытые вытертыми оленьими шкурами; на вбитых в стены колышках развешана кухонная утварь — ведра, сковорода, несколько кастрюль; в темном углу стояли мешки, видимо, с зерном, на них глиняные горшки и ярко раскрашенные сосуды из тыкв. Ни дымохода, ми окон в доме не было: их заменял широкий просвет между скатом крыши и стенами на высоте чуть ниже человеческого роста.

Мара-акаме оказался крепким жилистым стариком, на морщинистом лице которого молодо поблескивали глаза. И хотя годы ссутулили его широкие плечи, выглядел он, по мнению Вуда, никак не старше шестидесяти. Одет он был так же, как Матсуа. Только рукава и подол свободной блузы-рубахи украшали вышитые красной и синей шерстью фигурки фантастических животных и цветов, да к тулье и полям сомбреро были прикреплены птичьи перья и пушистые помпончики, все время чуть заметно подрагивавшие от движения воздуха.

img_txt jpg="jpg"

img_txt в="" вичола="" вичольских="" волейбол="" известен="" недавно="недавно" он="" подростков="" популярным="" совсем="" среди="" стал="" стать="" стране="" успел="" хотя="хотя"

Когда Вуд и Матсуа вошли в хижину Хиларио, тот, скрестив ноги, сидел у огня и неотрывно смотрел в сжатую ладонями прозрачную призму явно фабричного производства. Юноша предостерегающе поднес палец к губам и прошептал:

— Сейчас мара-акаме нельзя мешать. Он смотрит в волшебное стекло.

Так они простояли, наверное, не меньше получаса. Наконец Хиларио оторвался от созерцания «магической» стекляшки и обратил внимание на гостей. Матсуа выступил вперед и принялся пространно объяснять мара-акаме, зачем пожаловал к нему долговязый тейвариси. Колдун бесстрастно выслушал юношу, а затем мизинцем указал на место по другую сторону очага, как бы приглашая чужеземца устраиваться поудобнее. Во всяком случае Вуд именно так истолковал жест; лишь позднее журналист узнал, что означало это просьбу к Татевари — Дедушке Огню — расстроить любые злые козни, если их замышляет пришелец.

img_txt jpg="jpg"

img_txt быков="" в="" вичолы="" впрягают="" вспахивают="вспахивают" выжигая="" горные="" деревянными="" землю="" и="" используют="" как="" которые="" кустарник="" лет="" на="" назад="назад" них="" относительно="" плугами="плугами" под="под" пологих="" поля="" склоны="склоны" сотни="" участках=""

Вуд спросил Хиларио, что он видел в «волшебном окне».

— Вирикуту, святую землю, где растет хикури, дар богов священный кактус пейот, (1 Пейот, или пейотль, — разновидность кактуса, плоды которого оказывают одурманивающее действие.) — перевел Матсуа. — Сейчас все вичолы в Вирикуте собирают хикури, чтобы завтра боги услышали их вместе с теми, кто будет молиться в Сан-Хосе.

В словах вичольского юноши звучала такая убежденность, что журналист не решился ставить под сомнение чудодейственную силу «волшебного окна».

Секрет «ясновиденья» через месяц, уже перед отъездом, раскрыл Вуду учитель Мариано Перейда в Сан-Андре-Коамиате, административном центре Страны Вичола. Оказывается, совпадение того, что якобы видели в «магическом стекле» мара-акаме, с действительными событиями, происходившими в определенное время на Великом Пейотовом Пути или в святой земле Вирикуте, достигалось довольно просто. У каждого мара-акаме, и уходившего в пустыню, и остававшегося в деревне, имелся тоненький ремешок с узелками, напоминавшими, когда, где и что надлежит делать паломникам на выверенном вековыми традициями пути. И мара-акаме прекрасно знал, когда будут, например, приносить жертву Татевари или совершать обряд поклонения Тавесикуа. Детали же с успехом восполняла фантазия и опыт мара-акаме, не раз ходивших в Вирикуту.

— Только не подумайте, что мара-акаме — обычные шарлатаны, играющие на невежестве индейцев. Иногда, конечно, они идут на обман, как это бывает с «волшебным окном» или тем же кактусом хикури, будто бы дающим вичолам возможность общаться с богами и странствовать по мифической стране духов. В небольших дозах пейот оказывает тонизирующее действие, подобно листьям колы. Если же наесться, что называется, от души, наступает опьянение и начинаются галлюцинации. После этого легко внушить человеку, не разбирающемуся в наркотиках, будто бы его душа отделилась от тела и витала в облаках. И все-таки куда важнее то, что мара-акаме — обычно наиболее уважаемые члены общины вичолов, хранители традиций, а нередко и искусные врачеватели. Не случайно именно из них чаще всего выбираются старейшины во всех пяти вичольских административных районах.

...Но, сидя в доме мара-акаме Хиларио, Кеннет Вуд и не предполагал, что у него состоится разговор с учителем Мариано Перейдой. Пока же его больше интересовала техника «установления устойчивой двусторонней связи с небожителями», и поэтому он задал колдуну довольно каверзный, с его точки зрения, вопрос:

— Скажите, мара-акаме, что нужно, чтобы общаться с богами?

Хиларио ничуть не смутился. Подумав минуту-другую, он разразился пространным монологом. Из него было ясно, что для общения с богами избраннику предстоят долгие годы ученичества у наиболее достойных представителей шаманской профессии, в течение которых много времени уделяется изучению вичольской истории и традиций, лечению болезней, паломничеству к священным для вичолов местам. И конечно же, будущий мара-акаме должен назубок знать все молитвы и религиозные ритуалы, а также подсобные «технические средства», которыми приходится пользоваться в повседневной работе.

Чтобы приезжий тейвариси лучше уяснил, что имеется в виду, мара-акаме стал одну за другой расстегивать висевшие на пояске вязаные цветные сумочки и доставать из них различные «магические предметы». На свет божий появились восковые свечи, за ними осколки зеркала, кусочки горного хрусталя и высушенная голова ястреба, потом запасное «волшебное окно» и, наконец, мувиери — священный жезл, обвитый яркой, разноцветной шерстью, с прикрепленными на конце птичьими перьями. Это, как подчеркнул Хиларио, самая существенная «деталь» для «ясновиденья». Он извлек еще и оленьи рожки, погремушки гремучей змеи и коробочку с каким-то порошком. После этого мара-акаме взял мувиери в правую руку и начал легко и быстро покачивать его до тех пор, пока опавшие перья не поднялись наподобие метельчатой антенны.

— Мара-акаме, а если боги не одобрят строительство школ в стране вичолов? — задал Вуд последний «коварный» вопрос.

Старик задумался надолго:

— Наши боги заботятся о нас: Татевари спасает от стужи, Накаве поит водой наши поля, Тавесикуа оберегает от злых духов. Но у них много всяких дел, они просто не могут уследить за всем. И нет ничего плохого, если и мы, вичолы, и «люди снизу» стараемся сами помочь себе. Раз камни с гор не заваливают дороги, которые строят люди, значит, это угодно богам. Если мара-акаме, которые приходят к нам в горы снизу, умеют своими мувиери отгонять злых духов от наших быков, это тоже угодно богам. И когда в наши киекари придут «живая вода» и «внуки Солнца» (старик колдун явно имел в виду водопровод, питающийся артезианскими скважинами, и электричество, хотя соответствующие проекты, как информировали журналиста в Телике, находятся еще в стадии разработки), — это будет значить, что их прислали вичолам Тавесикуа и Накаве.

И потом, — задумчиво закончил Хиларио, — разве можно остановить ветер? У молодых молодые мысли. Когда они станут старше, им придется решать, как жить вичолам...

По материалам иностранной печати подготовил С. Барсов

 

Николай Коротеев. Женьшеневая поляна