Журнал «Вокруг Света» №12 за 1990 год

Вокруг Света

 

Люди долины Чу

В дунганскую деревню я попал после долгого путешествия в горах — Памира. Меня пригласил друг — дунганин, уроженец этих мест, живущий в Ленинграде. Я студент-китаист, и для меня пожить среди людей, говорящих по-китайски, очень ценно. А дунгане — выходцы из Китая, мусульмане. Трудно сказать, кто они по происхождению: китайцы, принявшие ислам, или мусульмане, в свое время попавшие в Китай. Да и что такое «дунганин»?

И так, спустившись с Памира и проехав чуть на северо-восток, я оказался в деревне Шортюбе, лежащей в долине реки Чу. Конечно, с первого же дня я почувствовал себя «человеком со стороны». Отношение хозяев было очень дружелюбным, но незнание ритуалов каждодневной жизни поначалу, кажется, создавало некоторую неловкость. Мои ошибки великодушно прощали, да я никогда и не спорил. Я вообще человек покладистый.

— Садитесь на кан, пожалуйста, вон туда, в середину.

Упаси меня Боже возразить: «Да нет, спасибо, я вон тут, с краешку, не беспокойтесь». Нет-нет-нет, гость, особенно когда первый раз в доме, не может не сидеть в центре перед маленьким столиком. Снимай ботинки, на коленках проползай по приподнятой части пола и садись лицом к входу — это почетное место. Только не думай, что ты просто пьешь чай — нет, ты участник ритуала под названием «чаепитие». Сколько же мы выпили чая за неспешными беседами! Пиала просто не может оставаться пустой — один из хозяев постоянно держит руку на чайнике и — обязательно двумя руками — уважительно наливает. А не пить все время чай после обжигающих салатов с красным перцем и соленых овощей — невозможно... Вообще дунгане очень любят острую пищу, как все китайцы. Но, будучи мусульманами, они не едят свинины — наиболее любимое в Китае мясо — плоть нечистого животного запрещена в пищу пророком.

В первый день хозяйка принесла в комнату подносы с обедом, расставила большие пиалы и положила рядом с каждой по паре палочек для еды. Затем посмотрела на меня. На лице ее появилась озабоченность, она погремела посудой в углу, надолго вышла и вернулась с ложкой. Вытерла полотенцем и подала мне:

— Вот, а вилки нет.

Но я же все-таки китаист! Я взял палочки и запросто стал отправлять в рот пучки зелени, пряных овощей и рис. Она заулыбалась. И все заулыбались. Я понял, что на шаг ближе подошел к миру дунганской семьи.

Стены комнаты, где мы сидели, были украшены китайскими лубками со сценами из классических романов и столбиками иероглифов. Но умеют ли их читать? Ведь не спросишь. Помог случай.

— Послушай,— как-то подсел ко мне мой друг,— тут пришло от родственников письмо, понимаешь, надо прочесть.

Я развернул письмо и понял, что это-то я прочту. Полторы странички убористых иероглифов; написано без литературных сложностей — словарь даже не понадобился (впрочем, его у меня и не было). Приветы родным, уважительные расспросы о здоровье, конечно же, «приезжайте к нам в Китай» — простое, хорошее письмо.

После этого я почувствовал, что отношение ко мне стало, можно сказать, уважительным. Ислам конечно, но истинно ученым человеком можно считать лишь того, кто знает иероглифы.

Потихоньку, помаленьку старался я войти в культуру дунган, пограничную между двумя мирами — китайским и мусульманским.

Существует легенда, которая объясняет происхождение этнонима «дунгане». Некогда Чингисхан проходил с войском по перевалу Сан-Таш (по-тюркски: «много камней») и повелел, чтобы каждый воин положил по камню в общую груду. На обратном же пути он приказал каждому переложить по одному камню из одной груды в другую. Естественно, она оказалась много меньше первой. Один из военачальников печально воскликнул, показав на остатки первой груды: «Это те, кто навеки остался на полях битвы!» Чингис ответил, кивнув на вторую: «Главные те, что остались здесь». «Оставшиеся» — «турган» по-тюркски, а в китайском произношении: «дунган». Их потомки, расселившиеся по Джунгарии, и есть нынешние дунгане, говорит легенда.

Правда, в Китае это слово не употребляют. Там говорят «хуэйцзу» — «нация ислама». Причем так называют всех мусульман, где бы они ни жили. Сами дунгане очень любят возводить свои родовые корни непосредственно к арабам, пришедшим в Китай еще в седьмом веке нашей эры. И не просто к арабам, а к племени курейш, откуда родом Мухаммед. Это, мягко говоря, спорная гипотеза. Антропологические исследования говорят, что формировали этот этнос на севере Китая — тюрки, монголы, иранцы, а на юге — малайцы и арабы. И сейчас у многих дунган миндалевидный разрез глаз напоминает о ближневосточных предках. Он, кстати, придает особую прелесть лицам девушек, в остальном совершенно азиатским, и особенную пронзительность взгляду широкоскулых стариков.

Зато появление дунган на территории России — достоверный факт. Оно тоже связано с военным конфликтом: в 1877 году восстание мусульман против маньчжурской династии Цин, продолжавшееся шесть лет, потерпело поражение. Примерно десять тысяч дунган ушли с территории Китайской империи в империю Российскую.

С тех пор в Киргизии и Казахстане разбросаны деревни выходцев из Китая. За сто с лишним лет дунгане почти не переменили свой образ жизни — несмотря на все достижения технического прогресса, мало что изменилось и в их основном занятии — выращивании овощей и бахчевых культур. И уж совсем мало изменилась жизнь дунганской семьи. В этом я смог убедиться.

Я не говорю о цветном телевизоре в доме или о машине во дворе — все это есть теперь у каждого хозяина, умеющего работать и зарабатывать. А дунгане, как правило, умеют и то и другое. Но осталось неизменным подчинение младшего старшим. Неизменным остался язык; прежней, традиционной — кухня. Женский костюм уже века назад был настолько практичен и удобен в повседневной жизни, что не понадобилось менять и его — обязанности у хозяйки, в общем-то, те же, что и сто лет назад. То есть быт, социальная организация жизни — традиционны.

За сто с лишним лет в нашей стране всякое бывало с дунганами — и хорошее, и не очень. Было и недружелюбие соседей, и подозрительность властей, да всего не перечислишь. В общем, разделили они печальную судьбу многих народов СССР. С тех пор, очевидно, и осталась некоторая настороженность к посторонним. Скажем, приняли меня очень гостеприимно, но гостеприимство распространялось до определенных пределов: были вещи, куда мне не следовало совать нос, какой научной любознательностью я бы ни руководствовался. Их дело, и мне оставалось подчиниться, ибо они были для меня добрыми и заботливыми хозяевами.

Стоит сказать об их — я имею в виду дунганских — именах. Вообще именах. Все дунганские фамилии восходят к конкретным китайским именам предков, пришедших в Россию. Только пишутся в одно слово. К примеру Сушанло — некогда Су Шан-ло, или Янчисун — некогда Ян Чи-сун и так далее. А имена — в паспортной записи — обычные мусульманские: Махмуд, Сайд, Фатима и к тому же с отчеством — Махмуд Саидович или Фатима Юнусовна. Сами же они произносят их на китайский лад, где первый слог «Ма» вполне равноценен «Махмуду». Так что у дунган как бы по два имени: одно в быту, звучащее совсем по-китайски (но для китайского уха чисто по-мусульмански), а второе — официальное, для документов и анкет.

Очень мне хотелось усовершенствовать свой китайский: для студента, занимающегося этим языком, не так уж много возможностей, во всяком случае, в Ленинграде. Наверное, это стало одним из побудительных моментов в знакомстве, переросшем в дружбу с дунганином на брегах Невы.

Но, увы, здесь, на брегах Чу, дело как-то не пошло: очень уж разнятся китайские диалекты между собой и с изучаемым мною литературным языком.

Существует в жизни дунган еще одна граница: между прошлым и современностью.

Мне показывали развалюшку в углу двора и с почтением произносили:

— Это наш самый первый дом, прадед его построил, когда только пришел из Китая.

Чувство уважения к традициям у дунган очень личное, оно всегда связано с конкретными людьми — прадед, дед, отец делали так. Никакой сентиментальности по отношению к старым горшкам — но новые будут сделаны точно такими же. Можно, конечно, гадать, какую роль в выживании этноса сыграла привычка есть при помощи двух палочек, зажатых тремя пальцами, или обычай строить в доме кан — глиняное или деревянное возвышение, занимающее полкомнаты, на котором сидят, спят, едят. Но сама традиционная культура больше, чем те ее элементы, сумму которых мы привыкли определять словом «культура». И то, что поражает несведущего человека, есть для носителя традиционной культуры привычный и, более того, единственно возможный ход вещей.

На новой родине существовала реальная опасность распыления общины и гибели дунганского народа.

Именно традиционная культура помогла народу выжить. Предписываемые ею модели поведения и сохранили этнос, не дали ему раствориться в окружении. (А вот уйгуры, например, в Оше совершенно растворились среди узбеков.) Следуя традиции, дунгане долины Чу черпали силы и авторитет в памяти рода и сделали все, чтобы пронести этот заряд энергии, полученный от предков, и передать его потомкам, что еще будут жить в дунганских деревнях в Казахстане и Киргизии.

Если уходит, меняется традиционная культура, от народа остается лишь название. Жители городов, давно уже утратившие традиции и заполняющие пятую графу паспорта лишь по необходимости, часто смотрят на традиционную культуру малых народов только как на экзотику. Но это не только экзотика — это образ жизни.

Очевидную роль в консервации сельской общины дунган сыграло и то, что они — ревностные мусульмане. Да еще какие! Для них не только что киргизы почти не мусульмане, но даже узбекам они готовы делать замечания. Религия — сложная сторона жизни дунган, и при всем хорошем отношении некоторые «двери» остались для меня закрытыми...

Как-то мы рассматривали вышитые подушки — рукоделие одной девушки,— и я никак не мог разобрать несколько иероглифов из вышитой надписи. Спросил, естественно, что они значат.

— Девушки одна у другой, а то у матерей или бабушек срисовывают, ну, конечно, получается неточно. А что значит, не знают.

Для дунган создали письменность на русской основе. А ведь сложная политональная китайская фонетика почти не поддается записи европейскими буквами. В школах китайскому письму не учат, так что единственный доступный им печатный орган на родном языке — выходящая во Фрунзе газета «Шиюэдэ чи», то есть «Знамя десятого месяца» (октября, конечно).

Я гостил у своего друга уже неделю, когда узнал, что в селе готовится свадьба. Право, это большая удача! Ведь нигде так не сохраняются традиции, как в так называемых «обрядах жизненного цикла», сопровождающих рождение, брак, смерть. Впрочем, заняться чистой наукой на свадьбе мне вряд ли бы удалось...

Каждый дунганский двор наглухо закрыт высоким забором. Но в эти дни ворота закрывали только на ночь — хозяева и их родственники (скорее родственницы) приходили и уходили, хлопоча по устройству пира горой. Во дворе дощатые столы: кормить будут каждого, кто войдет.

За воротами поставили огромный казан, вмазанный в железную бочку,— очаг для плова. На кухне сидят — не выходят — полдюжины женщин. Кто занят тестом, кто мясом. Я заглянул в полутемную кладовую — три женщины были едва видны из-за гор капусты и моркови, которые они шинковали большими широкими ножами, скорее даже секирками — традиционным орудием китайских поваров.

За день до торжества на заднем дворе я чуть не споткнулся о тушу только что зарезанного барана. Братья жениха сноровисто свежевали его.

В день свадьбы жених появился во дворе, когда мы уже сидели за чаем. Заметно было, что ему несколько не по себе. Снял шапку — и мы с трудом сдержали смех: волосы были тщательно сбриты в ритуальной бане поутру. Новая прическа, когда отрастут волосы, будет принадлежать уже женатому человеку. Позже он облачился в ненадеванный костюм, новый плащ и шляпу — все по современной моде.

Когда стали стекаться гости, матери и отцу жениха навели черные круги под глазами и вокруг рта, красным вымазали щеки и нос. Так положено. На языке китайского театра такой грим соответствует маске духа подземного царства. Ислам был тут ни при чем.

В тот день я не мог определить, когда завтрак перешел в обед, а затем так же незаметно превратился в ужин. Еду приносили непрерывно. Отодвинув очередную чашку, уже пустую, я тут же слышал из-за плеча голос кого-нибудь из хозяев:

— Кушайте еще, вы же ничего не попробовали!

Отказываться бесполезно. Так положено. С сознанием ответственности и ощущением некоторой тяжести я вяло продолжал ковырять палочками в салате.

Когда мне уже казалось, что от сытости я усну, все встали и куда-то пошли. Оказывается — за невестой, в дом ее родителей. По дороге друзья жениха болтали и смеялись, но чем ближе к дому, тем тише становилась компания. У порога мы сняли обувь. Вдоль стены парадной комнаты напротив входа сидели за низкими столиками старики и несколько односельчан средних лет. Все в чинных позах. Посреди комнаты — невысокий помост, покрытый ковром. Туда подтолкнули жениха. Он встал на колени, сложил руки, но шляпы не снял. Белобородый проповедник-ахун начал читать нараспев — явно не по-китайски. Как выяснилось, читает он Коран, и, конечно, по-арабски. Мне стали вполголоса объяснять: это наставления, как организовать семейную жизнь на праведных началах.

Наставления закончены, женщины внесли несколько маленьких столиков и еду. Сначала — подносы со сластями. Друзья жениха должны унести их с собой в карманах до последней крошки. Потом плов и чай.

Мы столпились в дверях, обуваясь, а когда вышли, во дворе уже стояла невеста, готовая покинуть родительский дом. Прощание было коротким — родители невесты спустя пять минут тоже отправились на свадьбу в дом жениха.

Невеста — особенно рядом с женихом в отличной тройке, шляпе и туфлях — выглядела феей, сошедшей с китайской гравюры. Шитое золотом парчовое платье почти до пят и вышитые матерчатые тапочки. Высокую прическу украшали подвески, кажется, золотые, они звенели при каждом шаге. Из рук она не выпускала два пестрых платка, похожих на длинные рукава небесной одежды фей.

Во время пира невеста не притрагивалась к еде и питью. Ни с кем не говорила. Поначалу она сидела в комнате, которая станет спальней молодых,— здесь было выставлено ее приданое. Заглянуть сюда отнюдь не было нескромностью. Родственники, кланяясь и улыбаясь, просто зазывали туда. Подружка невесты отвела и нас. У стены сидела молодая, не шевелясь, потупив глаза. На ее лице не было румян. Наоборот, в соответствии все с той же гаммой классических китайских театральных красок, она была сильно напудрена: знак печали. Печали от расставания с почтенными и уважаемыми родителями. Вдоль стен стояли сундуки с одеждой, которые привезли вслед за невестой из родительского дома. Чуть ли не вся одежда была сшита и вышита ею самой. Вышивка редкостной аккуратности украшала и гору одеял — непременный атрибут интерьера дунганского дома, и полотенца, висевшие на стенах комнаты. Мы вышли, громко восхищаясь рукоделием. Похожая на изваяние невеста не шелохнулась.

Потом мы снова ели и пили, смеялись и говорили, но не видели невесту, пока они с женихом не приступили к поклонам перед родственниками. Поклоны сильно смахивали на рубку дров: нужно было поднять над головой сложенные руки, а потом с размаху опустить их, согнувшись всем телом, до самой земли. Молодые кланялись синхронно, по нескольку раз — в зависимости от возраста и степени родства. Потом все с таким же печальным лицом и опущенными глазами невеста сидела за столом, не притрагиваясь к угощению, лишь изредка вставала, чтобы молча выслушать пожелания (которые переходили в тосты) людей, расположившихся за двумя длинными столами во дворе. Невеста разительно контрастировала с оживленными гостями и весело озабоченными родственниками. Но при том именно она, тихая и отрешенная, была центром всей этой радостной суеты.

Вечером мы — в которой раз — пили чай. Разговор перескакивал с одного на другое, гости расходились. Поднялись и мы, вышли за ворота в темную ночь. И последнее, что видели в закрывающихся воротах — невеста низко кланялась, провожая гостей.

На этом свадьба не закончилась. Через неделю нас пригласили на мальчишник. Хозяйкой на нем была молодая жена...

Мы встретились у ворот. Все парни, как один, щелкали семечки. Такое единодушие меня несколько насторожило. Так положено? Ребята не перестали щелкать, даже войдя в комнату. Дома у дунган очень чистые, а тут шелуху бросают прямо на ковер! Да еще в карманах гостей вдруг обнаружились какие-то тряпочки, бумажки, конфетные фантики и прочий мусор. Все это немедленно покрыло пол, диван, кресла, так что хозяйка, внесшая было пиалы и чай, круто развернулась и побежала за веником. О ее передвижении по дому сообщал мелодичный звон подвесок, надетых поверх головного платка. Одежда ее была праздничной, но явно приготовленной для работы: кофта с короткими рукавами, заправленные в носки вышитые штаны, матерчатые тапочки с золотым узором.

Довольные гости следили за тем, как тщательно и быстро она убирает комнату, расстилает прямо на полу скатерти и расставляет чашки. Этот вечер был испытанием не только на домовитость, но и на кротость.

Все угощение в этот вечер приготовила она сама. Хрустящее печенье и сласти к чаю, салат из очень тонко порезанных овощей, лагман. Все это мы съели за неторопливой беседой. Но жених — наш друг — явно нервничал: что еще выкинут дорогие гости? Уже потом мне рассказали, что был на их памяти случай, когда то ли расшалившийся не в меру, то ли подвыпивший человек на таких же посиделках у приятеля намеренно залил жирным лагманом расшитые одеяла из невестиного приданого. В этот день, конечно, гость не услышал от хозяев ни слова упрека, но всем, как рассказывали, стало не по себе от такого поступка — он явно хватил через край. По счастью, на этот раз народ собрался солидный.

Вроде бы и пора уходить, но тут двое парней составили пустые миски из-под лагмана в пирамиду: на нижнюю положили пару палочек для еды, на них поставили еще две чашки, на каждую из них — тоже по паре палочек и по две чашки. По схеме: на одну чашку — две, потом четыре. Когда хозяйка пришла за очередной порцией посуды, довольно ухмылявшиеся парни предложили ей или унести это целиком (что было явно невозможно), или разобрать пирамиду в одиночку. Пожилую родственницу, которая пыталась что-то подсказать из соседней комнаты, немедленно и с возмущением удалили во двор. Молодая храбро взялась за решение задачи, присматриваясь так и этак, присев на корточки, но чашки раскатились со звоном...

За неловкость предусмотрен штраф, его платит супруг. Чашки — по количеству — соответствовали: одной бутылке лимонада, двум цыплятам-бройлерам и четырем тортам. Законное угощение для компании.

Когда расходились, настроение у меня было отличное. Точнее — новогоднее. Осталось ощущение праздника и пройденного рубежа — пусть не в моей жизни. И когда я снова про себя желал этой паре очень симпатичных людей благополучия, мне показалось, что часть их радости и надежды перешла ко мне.

Я бы тут и закончил свой рассказ. Но одна деталь: дома, в Ленинграде, я показывал китайским стажерам слайды, привезенные из селения Шортюбе. «Да это просто Китай, это настоящие китайцы»,— говорили они, глядя на экран, где появлялась невеста в ритуальной одежде, двор с длинными столами, за которыми сидели нарядные девушки в национальных костюмах... Но расшифровать некоторые детали ритуала, значение декоративных элементов они, горожане, не могли. Наверное, сказали они, дунгане в Киргизии сохранили традиции куда больше, чем жители национальных округов в самом Китае.

И это, возможно, так.

Петр Перлин / Фото С. Денисова Чуйская долина, село Шортюбе

 

Кологривские чудеса

Город всеобщего благоденствия

Жизнь старинного русского городка Кологрива, затерявшегося в костромских лесах, соткана из легенд... Сразу при въезде в город стоит громоздкое двухэтажное здание из красного кирпича. Сейчас тут краеведческий музей. Если же вы спросите у местных жителей, что в этом доме было раньше, то услышите: «Какой-то лесопромышленник построил железнодорожный вокзал...» Однако не трудитесь и не ходите вокруг, не ищите железнодорожных путей. Их здесь никогда не было. Это легенда. Но достоверно, что через Кологрив хотели вести ветку, однако из-за козней и интриг лесопромышленников, что-то не поделивших между собой, железную дорогу, бегущую к Тихому океану, проложили в ста километрах южнее, возле маленького села Унжа. Там появилась станция Мантурово — в несколько домишек,— а теперь это город, готовый взять под свою опеку и старинный Кологрив, который так и остался глубокой провинцией. Бывая здесь, испытываешь ощущение, будто попал в девятнадцатый век...

Здание нынешнего музея построено взбалмошным лесопромышленником Макаровым. Старики мне рассказывали о его проказах. В большие праздники, чтобы навредить священникам, он выкатывал на площадь перед церковью бочку вина, рядом ставил граммофон — ну а что потом было, нетрудно представить. Кстати, и дом он построил такой, что никто из его многочисленной семьи въезжать не захотел. Так дом и пустовал, пока не разместился в нем музей. Экспонаты могут удивить любого. Старинное холодное и огнестрельное оружие: пищали, бердыши, секиры, турецкие ятаганы, испанские арбалеты, французские мушкеты, африканские щиты из кожи бегемота, нидерландские аркебузы, немецкие мечи. Десятки полотен, написанных маслом и акварелью,— в запасниках их почти десять тысяч; мебель из дворянских усадеб... Старинные настенные часы работы неизвестного мастера в дубовой резной оправе: охотничий рожок и ружья, ягдташ, венок из листьев дуба — и все это венчает голова оленя. (У часов тоже есть легенда: говорят, кто заведет их,— умрет в одночасье. Когда эта легенда возникла, бог весть, но храбрецов по сей день не находится.) Словом, всего, что есть в музее, и не перечесть.

Откуда появились в лесном краю такие сокровища?

А дело в том, что принадлежало все это когда-то известному русскому художнику Г.А. Ладыженскому. Преподавал он в Одесском художественном училище и собирал всякие редкостные вещицы. Их привозили знакомые капитаны из дальних плаваний, присылали антиквары из Венеции и Константинополя. На покупки уходили почти все средства художника. В 1914 году он вернулся на родину, в Кологрив. Через два года умер (могила его находится рядом с музеем), а все свои редкости завещал городу. С тех пор они и хранятся здесь.

Надобно сказать, что духовная жизнь городка как в прошлом веке, так и в начале нынешнего стоит того, чтобы написать о ней целое исследование. Здесь был театр в Народном доме. Декорации привезли из Костромского театра, когда тот сгорел. Ставили Чехова, Островского, Потехина, Горького, Андреева. В 1918 году в Кологриве начали издавать журнал «Жизнь искусств». В это время появляется здесь чекист-поэт (в ту пору все были поэтами) Чумбаров-Лучинский. Вместе с друзьями он создает Дворец искусств, где идут занятия не только с детьми, но и со взрослыми — крестьянами из окрестных деревень, служащими, рабочими-лесорубами. Что в программе? Живопись, скульптура, музыка, архитектура, астрономия, история театра, языковедение и многое другое. Кстати, рисование вел тогда самобытный художник Ефим Честняков, приходя на занятия из своей деревеньки Шаблово.

Культурная жизнь прошлого Кологрива обнаруживает себя подчас самым неожиданным образом. Познакомился я однажды с местным знатоком старины Петром Николаевичем Смирновым. Он сын лесопромышленника, учился в Кологривской мужской гимназии и под конец жизни, когда ему было уже за семьдесят, здесь же (разумеется, теперь уже в средней школе) работал в маленькой столярной мастерской. Делал наглядные пособия для ребят, составлял гербарии, мастерил различные стенды вроде «Флора нашей области», где обязательно все подписи давал по-латыни, которой владел в совершенстве. Он знал прекрасно математику, ботанику, неплохо рисовал, играл в спектаклях, собирал лекарственные травы и сдавал в аптеку — деньги за это не брал. «Мне их природа задаром дает, как же я могу продавать?» Порой он и зарплату свою отдавал нуждающимся. Сам до снега ходил босиком, в холщовой рубахе и в старых-престарых штанах.

Встречаясь со мной, любил пофилософствовать о смысле бытия, частенько переходя на латынь. А когда переводил, то обязательно улыбался и говорил: «Это — Цицерон» или «Это — Сенека». Закуток его, где он строгал, пилил и где всегда пахло стружками и столярным клеем,— набит был старыми книгами. Они стояли в шкафу и лежали стопками в углу у окна. (Лет десять назад чистили школьную библиотеку и увезли в утиль на Александровскую фабрику свыше пяти тысяч книг со штампом КМГ — Кологривской мужской гимназии. Несколько десятков томов Петр Николаевич спас.) Я брал у него из шкафа и листал «Жизнь животных» Брема, «Жизнь растений» Кернера, книги Реклю, Ранке, Фогта, Шиллера, Байрона... Как-то он протянул мне тоненькую книжицу. «Это у нас в Кологриве до революции издавалось»,— сказал он. То была историческая работа местного краеведа Счастливцева. Стопка таких книжиц лежала у Смирнова. А там — кладезь знаний о Кологривском крае. На этой земле стояли когда-то усадьбы, принадлежавшие Катениным, Фигнерам, Фонвизиным, Чичериным, Жемчужниковым, Невельским, Барановым, Толстым... В усадьбе Екимцево на средства промышленника и филантропа Ф.В. Чижова было открыто в 1892 году низшее сельскохозяйственное техническое училище с опытной фермой. В городке были мужская и женская гимназии, земская больница, телефон, кинематограф, газета «Приунженский вестник».

В Кологриве жили в основном лесопромышленники. Ежегодно с верховьев Унжи к Волге плыли с лесом и пиломатериалами десятки белян. Иные садились на мель и стояли месяцами, пока большая вода вновь не поднимала их. Кто-то наживал на лесе миллионы. Кто-то прогорал дотла. Писатель И. Касаткин в своих рассказах ярко описал жизнь тогдашних кологривчан. Свой город он называл «сонным городком». Таким он, кажется, остался и по сей день. Промышленности никакой, если не брать в счет небольшое предприятие, выпускающее вагонку, оконные блоки и прочие столярные изделия. Но горожане тем не менее ходят на работу, рассаживаются за столы учреждений — и этим занята большая часть населения. В последние годы прекратил свое существование промкомбинат, выпускавший конфеты, пряники и леденцы, закрылась сыроварня, расформировали сначала педучилище, а совсем недавно и знаменитый Кологривский зоотехникум (тот самый, построенный на средства Ф.В. Чижова). Кологривчане больше живут воспоминаниями. Изредка с помпой встречают своих земляков-знаменитостей. А те любят приезжать сюда — места дивные, воздух чистый, в лесах полно грибов и ягод, в Унже чистая, прозрачная вода — благодатный отдых! Частенько бывает здесь капитан атомохода «Ленин» В. Соколов. Приезжают писатели, художники — уроженцы этого края. Бывший кологривчанин, участник гражданской войны А.Г. Цветков, пожертвовал городу тысячу рублей и завещал, чтобы его прах перевезли из Москвы и развеяли над кологривской землей. Родственники так и поступили.

Вроде бы город-неудачник. Но не поэтому ли еще милей он кологривчанам? Я встречался с ними в разных краях, и только поведешь разговор о городке — грусть у людей в глазах появляется, с нежностью о нем говорят. А если уж какая публикация о Кологриве появится — местная почта работает с большой нагрузкой, все стараются отправить вырезку из газеты родственникам или знакомым. Милый и тихий городок.

Порой кологривчане узнают о своих исторических памятниках случайно. Года два назад от городских властей поступило распоряжение разобрать старые склады, что стоят на площади, у берега Унжи. Портят картину — громоздкие, серые, закрывают вид на реку. Пришли рабочие с топорами и пилами. И вдруг перед ними возник Петр Николаевич Смирнов, запыхавшийся, из школы прибежал. Поднялся на прогнившее крыльцо склада и произнес перед рабочими пламенную речь. «Россияне! — начал он.— Перед вами памятники деревянного зодчества! У афинян есть Акрополь. А у нас, кологривчан, такую же ценность представляют эти деревянные склады...» Городские власти насторожились. Чем черт не шутит. Связались с Костромой. И что же? Пришел ответ, что склады в самом деле представляют историческую ценность и трогать их нельзя. Так и стоят они, правда, в этом году подновили крыльцо.

Герб города был утвержден императрицей Екатериной II в 1779 году. На нем лошадиная голова с крутою гривой (вспомните имя сего города) и корма галеры с тремя фонарями и опущенными лестницами. Однако не подумайте, что Унжа какая-то большая водная магистраль. Летом ее почти везде можно перейти вброд — и самое большее будет по пояс. Но путешествовать по ней на плоту или на байдарках — одно удовольствие. В последнее время, кроме туристов, стали появляться здесь и те, кто ищет следы внеземных цивилизаций. Известно, что в окрестностях Кологрива упал большой метеорит в тот самый день и час, когда разразилась катастрофа на Подкаменной Тунгуске. Ходят слухи, что это осколок Тунгусского метеорита — и ничто иное.

Возможно и так. Но не исключено, что это снова одна из кологривских легенд...

Святой человек

Давно собирался побывать на родине удивительного художника и мудреца Ефима Васильевича Честнякова. И вроде бы совсем рядом от Кологрива деревенька Шаблово, да никак пути туда не лежали. Случай свел меня в кологривской гостинице с костромским искусствоведом Виктором Яковлевичем Игнатьевым, вместе оказались в номере. Узнал, что он собирается в Шаблово и в машине есть лишнее место — повезло! «А дом художника сохранился?» — поинтересовался я. «Нет»,— ответил Игнатьев. Достав из сумки небольшую книгу «Ефим Честняков. Новые открытия советских реставраторов», он полистал страницы и показал мне фотографию ветхого двухэтажного дома: «Здесь жил Ефим. На первом этаже был театр, на втором мастерская, и тут же художник работал, писал картины, пьесы, сказки, стихи».

В начале 60-х годов молодой директор Костромского музея изобразительных искусств В.Я. Игнатьев привез из Кологривского района в Кострому картины и записные книжки забытого художника. Почти все полотна подлежали реставрации. Сначала он решил реставрировать «Город Всеобщего Благоденствия». Реставраторы В. Танеев и С. Галушкин, расстелив на полу музея пять больших кусков, сшили их. Работали по двенадцать часов и всего за полмесяца придали картине первоначальный вид. Полотно еще лежало на полу, просыхали краски, а Игнатьев и все, кто к нему заходил в то время — художники, реставраторы, искусствоведы,— поняли, что перед ними огромный, неведомый, загадочный мир, угасший в глубинке лишь несколько лет назад...

Еще не были прочитаны все записные книжки Честнякова, но уже было ясно, что не только Костроме — всему человечеству возвращается художник, поэт и мыслитель, не признанный при жизни. В скором времени около сорока картин Ефима Честнякова и, конечно же, его шедевр «Город Всеобщего Благоденствия» поехали на выставки в Москву, Ленинград. А тут и Европа захотела взглянуть на живописца из русской глубинки. Следуют одна за другой выставки в Париже, Турине, Флоренции... (Между прочим, с именем В.Я. Игнатьева связан взлет музейного дела в Костроме и области. Он открыл и солигаличского художника Григория Островского. Картины его также экспонировались потом в Москве, в Италии, во Франции.)

Сейчас же Виктор Яковлевич решил воплотить в жизнь свою давнишнюю мечту, коей уже, наверное, четверть века — поставить памятный знак на том месте, где когда-то стоял дом Ефима. Два дня он искал валун, уходя рано утром и возвращаясь в гостиницу поздно вечером, голодный, усталый и недовольный поисками.

На третий день мы отправились в Шаблово. Летом здесь хорошо. Травы в человеческий рост. С высокого берега видна Унжа и вдали — поселок лесозаготовителей Ужуга. Тихо. Я постоял у небольшого бугра, заросшего травой,— здесь когда-то был дом Ефима. Заглянул в соседнюю избу: полы крашены, чистые обои, кое-что из мебели оставлено. Подошел к горке с открытыми стеклянными дверцами. Гляжу — лежит отрывной календарь, членский билет ДСО «Наука», листок из тетради с переписанной откуда-то песней «В путь-дорогу», фотография девочки. Перевернул ее, прочитал: «Бабушке и дедушке от внучки Леночки. 1974 год». Шаблово нынче — пустая деревня, каких много в Кологривском районе.

Заглянули мы с Виктором Яковлевичем еще в один дом и удивились. Полы вымыты. Кровать заправлена, подушки взбиты. Прошли в светелку, видим — сидит женщина. Оказывается, пришла из Илешева косить, притомилась и зашла в свой родной дом. А перед тем как отдохнуть, прибралась по старой крестьянской привычке. Спросили, как зовут ее. Голубева Анна Сергеевна. «А вы по какому делу к нам?— поинтересовалась она.— Уж не к нашему ли Ефимушке?» — «К нему»,— ответили мы. Она потянулась рукой куда-то в угол и достала пестрое тряпье, развернула, встряхнула, и мы увидели чесучовую куртку в заплатках, пуговицы обшиты материей. «Это куртка Ефима,— сказала женщина.— Я ее под затылок кладу, как голова разболится».— «И помогает?» — спросил я. «А как же. Никакого лекарства не пью».

Для местных Ефим Честняков — святой человек. Под деревней Илешево, в сухом сосновом бору, среди разноцветных кладбищенских оград, есть скромная могилка с железным крестом. Старый деревянный крест со сгнившим основанием привязан к ограде. Здесь в 1964 году похоронили Ефима Честнякова. Могильный холмик покрыт, словно бархатом, темно-зеленым мхом. Тут цветы полевые, огарок дешевенькой свечи, на кресте висит белое полотенце. Песчаный холмик со всех сторон в дырах. Это местные жители берут землю, натирают ею руки или ноги, у кого что болит,— и, говорят, проходит боль и ломота. Дыры эти заделывают каждый раз, а они вновь и вновь появляются. Вот такая вера в Ефима...

Все, кто бывает в Шаблове, обязательно спускаются к Ефимову ключу. Сюда ведет крутая тропа, вьющаяся среди плюща, зверобоя и прочего разнотравья. Под горой родниковая вода тихо сливается с замшелого деревянного желоба в песчаную выемку. «Этот желоб,— сказал Виктор Яковлевич,— еще Ефим делал. Его работа. А лоток и скамью смастерили уже позднее...» Мой спутник сел, помолчал. Я же напился из ключа, умылся холодной водой и вышел на солнечную поляну. Вдруг слышу позади:

Свободны мы, цепей уж нет,

Сияет над страной невиданное утро

И солнце новое, повсюду виден свет,

И люди все иные уж как будто...

Это Игнатьев читал стихи Ефима Честнякова.

Потом мы снова бродили по деревне, и мой спутник рассказывал, как он отыскал здесь дневники художника, его фотоаппарат, свирель и многое другое.

На следующий день, уже в Кологриве, мой сосед появился в номере, порывистый и радостный. Голубые глаза его светились. В полутора километрах от города, в деревне Судилово, в овражке, отыскал он наконец большой, в человеческий рост, валун. Показал ему этот камень местный краевед Владимир Дмитриевич Осипов.

Спустя месяц я узнал, что Игнатьев помогал рабочим перевозить камень и вместе с ними ставил его на площадку, где еще недавно был заросший травой бугор. Рядом с камнем появилась мраморная плита: «Здесь стоял дом, в котором родился, жил и умер Ефим Васильевич Честняков, художник, поэт, мыслитель».

Я представляю, как везли этот валун по кологривским дорогам. Тяжелый труд!

Княжая пустынь

В двадцати километрах от Кологрива есть живописный уголок — Княжая Пустынь. Впервые я побывал здесь четверть века назад и понял, что уже до конца дней своих не забуду эту огромную гору посреди тайги и вид с орлиной высоты. И более того, в часы душевного смятения, тоски и недовольства жизнью я мысленно обращался к этому уединенному мирку, теша себя надеждой когда-нибудь вновь побывать на этом небольшом клочке земли, наполненном легендами и былями.

И случай представился.

Мой знакомый, оператор киностудии «Ленфильм» Борис Лизнев, собираясь снимать фильм, искал натуру. Я рассказал ему о Княжей Пустыни, и он загорелся. В лесопункте Советский мы встретились с Александром Петровичем Бадани-ным, бывшим лесником. Он сказал, что в Пустыни уже никого не осталось, все уехали. А его дом еще стоит, и он следит за ним. От поселка заготовителей до Пустыни километров семь будет, дорога нелегкая. Преодолевали ее с трудом. Прыгая на заднем сиденье машины, Александр Петрович почему-то вспомнил войну, кавалерийскую разведку, в которой служил, колхоз «Красный труженик» и пустынские урожаи: по 23 центнера зерна, оказывается, получали тут с гектара.

— А почему деревня зовется Княжая Пустынь? — поинтересовались мы.

— Речка у нас Княжая. А в Пустыни прежде жили монашки. Монастырь, значит, здесь был. При мне еще одна жила. Пашечка. Убили ее. И так ведь просто, из озорства. Поднималась однажды с хворостом в гору. А мужики выпили. И ну давай потешаться над ней. Дурачку Сережке Иванову говорят: «А ну-ка, мол, тюкни ее поленом по голове». Он и тюкнул. Да насмерть. Старушонке-то много ли надо?

Александр Петрович замолчал. Молчали и мы, смотря в лобовое стекло на дорогу, которая круто забирала вверх.

— В старину в Пустыни святое место было,— продолжил наш проводник.— Паломники приходили сюда из Вологды, из Вятки и из других мест, за сотни километров. В монастыре и гостиница была, красивая постройка с балконом. Сейчас уж она развалилась. Кто приходил свои грехи отмаливать, камни да воду в гору таскали. А иные просто полечиться приезжали.

— Чем же здесь лечились-то?

— Как чем? У нас здесь два святых потока. Говорят, от многих болезней эта водичка лечит. Меня иногда ломота в руках замучит, так приду на ключик-то сполоснусь, и проходит. Хотите верьте, хотите нет, это уж ваше дело...

Потом Баданин вспомнил две липы, которые росли на склоне горы и, по поверью, обладали целительными свойствами: погрызешь веточку, и зубы перестанут болеть. Липы спилили. Обрубок одного дерева я видел в краеведческом музее в Кологриве. Экспонат представляли как выдумку попов, греющих руки на невежестве народных масс. Музейная служащая Таня как-то попробовала погрызть обрубок — не помогло, зубная боль не прошла. Может быть, и в самом деле боли паломников проходили от самовнушения, но ведь и другое вероятно: дерево питалось соками земли, а они, возможно, целебными были. Ну а обрубок теперь стоит где-то под лестницей. Какая в нем жизнь?

По сей день еще идут в Пустынь люди, чтобы полечиться святой водой. Ведь для русского человека всегда было так: если вода лечит, значит, она святая. Перед нами пришла пешком женщина. Лежала в Горьком в больнице, ноги отнялись. И дала обет — если вылечится, то пешком в Княжую Пустынь пойдет — к святому потоку. И вот пришла...

Мы стояли на вершине горы. Моросил мелкий дождь. Дышалось легко. Далеко внизу гривами уходила к горизонту тайга. На склоне стоял стожок сена. Дух захватывало от красоты.

— Я такого творения природы не видел в жизни! — воскликнул Лизнев.

Потом Баданин повел нас мимо оставленных домов к деревянной церкви.

— Раньше в Пустыни было двести дворов,— сказал он с достоинством.— Деревянная церковь без гвоздей. Здесь был клуб. Когда-то спектакли ставили. А в каменной церкви — столовая. И пекарня тут же.

Рядом с деревянной церковью — погост. Все здесь поросло мхом. Вижу две чугунные плиты, прислоненные к церковной стене. На одной из них прочитал, что крестьянин Лука Васильев принес с Афона в Княжую Пустынь распятие животворящего креста.

— Тут раньше три плиты было,— заметил Баданин.— Одну увезли в столовую, в поселок. На кухне она сейчас. Готовят на ней.

Спустились немного вниз. Сумрачно под сводами исполинских елей. На крутом, почти отвесном склоне лежат камни разной величины. Те самые, что втаскивали когда-то в гору паломники. Был ли это сизифов труд? Не знаю. У каждого человека своя душа, которая одна знает, когда приходит время собирать камни...

Мы углубились в чащу. На ветвях деревьев висели белые лоскутки, указывающие путь к святому потоку. А вот и он. В этом месте сливаются три родника. В глубине чащи я заметил маленькую иконку. Дальше еще одну. Вода холодная, и впрямь непохожая на обычную. Но чем — я так и не мог понять.

Снова поднялись на вершину. Дождь прошел. Как-то враз посвежела тайга внизу. Вспомнились литографии Г. Ладыженского: «Вид святой горы» и «Святой колодец». Только краски в природе сочнее, ароматнее, что-то возвышенное есть во всем этом, притягивающее — не хочется садиться в машину, не хочется уезжать, спускаться в совсем непривлекательную низину.

На обратном пути мой приятель развернул на коленях карту Костромской области. «Посмотрим хоть, где мы находимся». Я повернулся к нему. На прежних картах Пустынь была чуть севернее города Кологрива. На новой карте ее уже не было...

Владимир Шпанченко / Фото В. Игнатьева Костромская область

 

Жизнь под паковым льдом

Полярные биологи Института имени Альфреда Вегенера в Бремерхавене (ФРГ) создали огромный аквариум, в котором Михаэль Клагес и его коллеги содержат рыб и моллюсков, добытых со дна Антарктического моря при температуре минус один градус. Ученые выловили своих питомцев во время экспедиции научного судна «Полярная звезда» с глубины 700 метров. Животные бесцветны и филигранны, некоторые носят панцирь с бросающимися в глаза боковыми шипами и колючками на спине. Часть животных достигает очень крупных размеров. Антарктическая креветка по крайней мере в 10 раз больше своих сородичей из тропических морей.

В аквариумах многие из морских организмов попытались расселиться в воде как можно выше. По-видимому, в своем природном бассейне они используют для добывания пищи течение морского дна. Уже несколько сантиметров завоеванной высоты приносят ощутимую пользу. Улитки трихоконхи своими скрытыми жабрами могут, как считают исследователи, не только брать кислород, но и отфильтровывать из воды частицы пищи.

В лаборатории животные поедают наряду с планктоном из Северного моря также падаль и даже сухие корма для кошек. Однако откуда берут они пищу в океане, если антарктическая зима тянется много месяцев и водная поверхность покрыта льдом? Только в последние годы стало ясно, что в паковом льду, в мизерных пространствах между кристаллами растут водоросли, бактерии и грибы.

Беспозвоночные стоят на следующей ступени, и криль, например, объедает нижнюю сторону водорослей. Пищевые отходы, нечистоты и мертвые животные просто вымываются. А что еще в воде не съедено и не разложилось, падает для бесцветных «тряпичников» на океанское дно.

Галина Штуль

 

Белый марафон

Прошлой зимой в Америке, в штате Миннесота, состоялся традиционный марафон имени Джона Бергриза — гонки на собачьих упряжках. Впервые в них принял участие советский гонщик Афанасий Маковнев. Я же поехал, чтобы снять фильм «Белый марафон». И Афанасий, и я — участники экспедиции «Большое кольцо», созданной группой энтузиастов при Географическом обществе СССР. Мы мечтаем, чтобы все приарктические страны, лежащие на большом кольце вокруг Северного полюса, объединили свои усилия в борьбе за безъядерный, экологически чистый Север, за дружбу всех северных народов, за развитие их национальных культур и традиционных видов транспорта. И одна из ближайших наших задач — вернуть былую славу ездовой собаке, которая помогала северному человеку в его нелегкой жизни на протяжении многих веков. Вот почему мы с Афанасием оказались на марафоне Бергриз.

Собственно, путь к этому марафону для нас начался давно. В то время, когда мы бегали по Москве, по разным ведомствам и редакциям, добиваясь поддержки нашей экспедиции «Большое кольцо», на другом континенте, в Америке, в штате Миннесота обивал пороги издательств некий Джон Паттен в поисках спонсоров для задуманного им и его друзьями марафона на собачьих упряжках. Джон — совладелец небольшой фирмы, изготавливающей спортивные нарты и одежду для гонщиков. И мы и Джон, как он признавался потом, искали друг друга, еще не подозревая о существовании каждого из нас... И когда Пол Шурке, участник экспедиции «Берингов мост», познакомил нас с Джоном Паттеном, мы поняли, что делаем общее дело. Джон дважды побывал у нас в стране, был участником нашей экспедиции на собаках по Чукотке.

Паттен и его спонсоры пригласили нас на гонки, которые существуют уже семь лет.

Только приехав в Миннесоту, мы узнали, почему марафон назван именем Джона Бергриза.

Маршрут 500-мильной гонки от города Дулута до поселка Грэнд Портидж и обратно проложен вдоль озера Верхнее, одного из Великих американских озер, как раз по тому пути, по которому индеец Бергриз в начале века возил почту. Возил на собачьих упряжках — и днем, и ночью, в любую погоду. По рассказам, это был очень смелый человек. В память о нем работники американской почты иногда кладут корреспонденцию в нарты гонщикам, и те доставляют ее в поселки, лежащие на трассе марафона.

Есть и другая традиция. Недалеко от поселка Бивер Бей в лесу сохранилась могила Джона Бергриза, и гонщики, проходя по трассе, обязательно останавливаются возле нее и расписываются на специальном кожаном круге, который подносит им внучка самого Бергриза, ныне уже пожилая женщина. Потом они зажигают огни на елке над его могилой. Сколько огней — столько гонщиков прошло по трассе.

Ведя съемки, я мотался по всему маршруту и днем, и ночью, все пять суток, пока длились гонки, и так переживал за своего друга, что, кажется, все время был рядом с Афанасием, шел вместе с гонщиками...

Первые сутки марафон казался Афанасию, который занимался альпинизмом и сплавлялся на каяках, легкой прогулкой. Трасса была хорошо размечена, собаки держали скорость. Небольшой морозец поднимал настроение. В ушах еще не утихли подбадривающие крики болельщиков на зимнем стадионе Дулута, где происходил старт. Какое-то время почти все гонщики идут со вторыми прицепными нартами, на которых обычно едет кто-либо из помощников либо друзей каюра. Это разрешено правилами, чтобы собаки, слишком возбужденные на старте, не путались в упряжи и не сбивали ритма гонки. Сейчас Афанасий один. Он мысленно перебирает наставления своего тренера Тима Макьюина, который еще недавно ехал за ним на вторых нартах. Не совсем был понятен Афанасию совет — не гнать поначалу собак и пропускать опытных гонщиков. «Главное,— говорил Тим,— не сойти с трассы! Будешь гнать слишком сильно — надорвешь собак». Афанасий выполнял все советы тренера, но потом признался мне, что его постоянно точило чувство — не уступать соперникам ни минуты...

Первый чек-пойнт — контрольный пункт, место, где гонщик обязан остановиться, чтобы отметиться в протокол и, если хочет, отдохнуть, сменить нарты и покормить собак, проходили ночью. Еще были силы, и никто не захотел терять время. Гонщики расписывались в протоколе и тут же уходили дальше. Их задерживала только короткая проверка нарт. По правилам, у каждого должна быть сменная сухая одежда, спальный мешок, снегоступы, аварийный запас еды — для собак и самого каюра. А ведь каждый лишний грамм — не подарок для упряжки.

Афанасий тоже расписался и, пока судьи осматривали его багаж, проверил выключатель на своем головном фонаре. И через несколько минут нырнул в кромешную тьму. Огонек его запрыгал между деревьями, но вскоре исчез. Афанасий остался один в зимнем таежном лесу, где ниточку трассы можно держать лишь по редким обозначениям на деревьях. И боже упаси не заметить поворот и проскочить его. Развернуть разгорячившихся собак и вернуть их в исходную точку будет непросто.

Следить надо и за характером местности. Марафон Бергриз проходит по высоким холмам, по лесным проселкам и охотничьим тропам, по откосам с провалами и обрывами. Так легко рухнуть с крутизны в такой обрыв и утянуть за собой всех собак...

Через 60—70 миль стали определяться лидеры. Тесно друг за другом шли гонщики с Аляски — Берн Холтер, Ди Ди Джонроу и Сьюзен Батчер. Эта троица может похвастаться победами на разных марафонах. Неожиданно Холтер притормозил упряжку и пропустил Ди Ди и Сьюзен вперед. Отнюдь не галантность заставила его сделать это, а тактические соображения: он пристроился за Сьюзен Батчер. Через несколько миль та, в свою очередь, неожиданно притормозила и пропустила Верна вперед. Он пошел вторым — за Ди Ди. Но ее он не боялся, был уверен, что собаки Ди Ди не выдержат навязанного темпа. Его беспокоила Сьюзен, наступающая на пятки. Берн знал, что возможности ее и ее собак — огромны. А потом, в запасе у Батчер всегда найдутся особые секреты борьбы на трассе, которые часто приводят ее к победе.

Вероятно, сейчас он мысленно гадал, на каком участке марафона Сьюзен Батчер сделает рывок, чтобы уйти от него и Ди Ди далеко вперед. И пытался представить, в чем причина ее успеха. С виду щуплая, невысокого роста, кажется, откуда силы взять. И собаки ее с виду тоже какие-то щуплые, небольшие, но как бегут, как слушаются... Управлять упряжкой из двадцати собак на круто виляющей лесной трассе — большое искусство, сложное даже для мужчин. А тут женщина... с косичками... не дает продыху здоровенному мужику. Это немного раздражало Верна, и он решил не уступать ей лидерства.

После чек-пойнта Финленд из марафона стали выбывать первые гонщики. Сначала выбыла Джеми Нельсон. Она упала на трассе, и собаки проволокли ее, не останавливаясь, несколько миль. В таких случаях болельщики всегда сочувствуют спортсмену: побился, сошел с трассы, плакала его тысяча долларов — вступительный взнос, который вносит гонщик за участие в марафоне Бергриз. Ну и крушение надежд на большой выигрыш тоже чего-то стоит. А знатоки марафона прочили победу именно Джеми Нельсон, во всяком случае, в первой тройке. И позже на заключительном банкете Сьюзен Батчер скажет: «Я очень сожалею, что такая неприятность случилась с Джеми и мне не довелось с нею посостязаться».

Вслед за Джеми по разным причинам отказались от борьбы еще несколько гонщиков: у кого не выдержали собаки, кто не выдержал сам. Были случаи, когда гонщик падал, не мог удержаться за нарты и остановить убегающих разгоряченных собак. Хаски азартны, всегда настроены на победу и не любят останавливаться, пока у них есть силы.

Я заметил, что Афанасий, глядя на выбывающих одного за другим гонщиков, весь как-то подобрался, посерьезнел.

Все участники марафона Бергриз соревнуются только на собаках породы хаски. Гонщики любят эту короткошерстную длинноногую и выносливую собаку. А ведь мало кто знает, что родина ее — Россия, российский Север. «Сибирский хаски» — так зарегистрирована чукотская ездовая собака в каталогах Аляски. Собак этой породы вывозили с Чукотки и в давние времена, и в начале нашего века американские предприниматели, полярные экспедиции. Постепенно чистокровные ездовые лайки исчезли с нашего Севера. Кое-где остались помесные собаки, но продуманной селекцией породы до последнего времени никто не занимался. О причинах этого, думаю, можно не говорить, они известны и лежат в пренебрежении к интересам коренных народов нашего Севера.

Сложилась парадоксальная ситуация: из Америки хаски распространились по всему свету — там, где увлекаются ездой на собаках. Во многих уголках земли — на Аляске, в Скандинавии, в странах альпийского региона — существуют сотни питомников по выращиванию чистокровных хаски и других пород ездовых собак. Но нет пока ни одного подобного питомника у нас — в стране, где зимой две трети территории покрыто снегом и где есть районы, в которых снег держится по восемь-десять месяцев в году. Как многое предстоит сделать, чтобы вернуть нашему Северу чукотскую ездовую собаку...

Однажды в упряжке Джорджа Бейли, гонщика из штата Висконсин, я заметил особенно стройную собаку, похожую на хаски, но все же отличающуюся от нее. Я спросил его, откуда такая красавица? И Джордж рассказал, что это — потомок анадырских собак, привезенных когда-то в Америку. По три раза в год я бываю в Анадыре на Чукотке и ни разу не слыхал об анадырских собаках. Было обидно, что историю своего края мы узнаем в чужой стране. И еще более обидно было за то, что наши каюры уже никогда не увидят эту собаку в своих упряжках.

Была у меня мечта найти в Америке еще одну собаку нашего Севера — ненецкую лайку из породы «самоед». Когда-то она помогала человеку управлять стадом оленей и охотиться, «Самоедская» лайка, как ее еще называют, всегда получает призы на международных выставках: дружелюбная, преданная человеку собака. И очень красивая. Мех у нее густой, пушистый, легкий — не случайно она знала даже арены цирков. У нас в стране ее можно найти только у ценителей собак, но на нашем европейском Севере, откуда она пошла,— уже никогда.

Несколько раз просил я Джона Паттена и его друзей помочь мне разыскать этих собак, чтобы снять их. И однажды, еще до начала старта марафона Бергриз в Дулуте, в мой номер в отеле «Радисон» позвонила Кэй Бейли из штата Висконсин, жена гонщика Джорджа Бейли. Кэй рассказала, что ей стало известно о моих поисках и она готова привезти в Дулут целую упряжку «самоедов». Я не верил своим ушам: не одного, а целую упряжку! Мы договорились о встрече, и действительно, через пару дней под моими окнами возле «Радисона» стоял автокар, загруженный клетками с собаками, а сверху, на клетках, были закреплены нарты. За рулем сидела сама Кэй Бейли, рядом с нею ее подруга Бритта. Она согласилась помогать Кэй на съемках.

День выдался солнечный. Мы выбрали с Кэй место на окраине Дулута, в лесном парке, и Кэй запрягла в нарты десять своих собак.

Я стал снимать, не жалея пленки. На белых, абсолютно белых «самоедах» Кэй словно плыла в нартах... Я снял много проездов, потом подсел к ней и снял собак и Кэй с нарт. Кэй рассказала мне, как «самоедская» лайка попала в Америку. И опять мне было больно слышать, что эту породу, ее чистоту в девяти поколениях сохранили в Америке, а не в России, на ее родине. Еще Кэй заметила, что у них в штате Висконсин есть клуб «Самоед-дог» и что у нее в упряжке много призеров, а один самец — чемпион Америки.

— Мы с мужем мечтаем,— сказала на прощанье Кэй,— осуществить экспедицию по тем местам вашего Севера, где «самоеды» когда-то жили...

— Скайпорт! Скайпорт! Доложите обстановку!

Радист подвинул к себе микрофон и ответил центральному посту:

— Скайпорт на связи. У нас очень плохая погода, сильный ветер, начинается пурга. Несколько гонщиков затерялись на трассе. Для подстраховки высылаем снегоходы. Как поняли? Прием!

Непогода загнала всех, даже контролеров, в теплый домик Скайпорта. Все глядят в широкие окна в надежде заметить приближающихся гонщиков. Лидеры — Сьюзен Батчер, Верн Холтер и Ди Ди Джонроу — успели проскочить Скайпорт до начала пурги. Но сколько упряжек идет за ними... На территории Скайпорта трепещут на ветру зачехленные крохотные частные самолеты. Сегодня здесь все службы заняты обеспечением марафона.

Первым, кто вынырнул из пурги, был Джон Паттен. Он появился заснеженный, как сказочный герой. Но сначала мы слышали только его команды собакам, затем из тумана вынырнула первая его пара, затем вторая, третья и так по очереди все, только потом показался, стоя сзади на полозьях нарты, сам Джон. Одной ногой он отталкивался от снега, помогая собакам.

Афанасия не было долго. Радисты сообщили, что у русского неполадки с полозом нарт. Он показался только часа через три, живой и невредимый.

В Скайпорте Афанасий задержался.

...Длительные маршруты изнурительны. Конечно, на чек-пойнтах можно отдыхать сколько хочешь, но чем больше отдыхаешь, тем меньше едешь. Больше едешь — изнуряешь себя и собак. Необходимо находить баланс между ездой и отдыхом. Для этого надо знать свои возможности и возможности своей упряжки, которую загонять не разрешает железное правило марафона Бергриз — «комфорт собаке, а не гонщику» — и строгие судьи, и ветеринарные врачи на дистанции. За плохое отношение к собакам можно потерять очки и даже быть снятым с соревнования. За лучшее состояние упряжки на финише дается дополнительный приз.

Во время марафона гонщик спит не более двух-трех часов в сутки. Собаки, пожалуй, в два раза больше: и на дистанции гонщик дает им остановки для отдыха через каждые 20—30 миль. Сам он в эти минуты готовит им еду, питье, чинит упряжь, переодевается, если этого требует погода. Поэтому, чтобы участники марафона в погоне за солидными призами не изнуряли себя и собак, есть в правилах Бергриза еще одно: по своему выбору в одном из чек-пойнтов гонщик обязан взять для отдыха 12 часов.

Афанасий почувствовал, что от груза накопившейся усталости он должен избавиться именно в Скайпорте, и сообщил об этом судьям. Вскоре микроавтобус увез его в домик Джона Паттена, который находился неподалеку от Скайпорта, в пятнадцати минутах езды, не более. Я подъехал туда чуть позже.

Участники марафона спали. Кто на диване, кто прямо на полу, не раздеваясь. Афанасия положили на матрац из водонепроницаемой ткани, в который по специальному шлангу из системы отопления поступала теплая вода. Такая постель мягко обволакивает тело и начинает укачивать, если пошевелишься; КПД сна на ней очень высок. «Век живи, век учись!» — подумал я, глядя на спящего, чуть покачивающегося на водяном матраце Афанасия.

На берегу озера Верхнего стоит небольшой живописный поселок Грэнд Портидж. Здесь, на территории резервации североамериканских индейцев оджибвей,— середина пути марафона Бергриз. Поворотный чек-пойнт встретил уже первую десятку гонщиков среди них и Афанасий, держится молодцом. Он по-прежнему помнит советы тренера Тима Макьюина и своего помощника, индейца Кёртиса. Но его собаки заметно стали сдавать. Тогда Афанасий еще не знал, что ждет его на обратном пути...

На пятые сутки марафона в его упряжке из пятнадцати собак осталось только шесть, да и те время от времени отказывались тянуть нарты. Пита и Фогле, на которых он больше всего рассчитывал, все чаще и чаще приходилось сажать для отдыха в нарты. «Если сойдет с дистанции еще хоть одна собака,— думал Афанасий,— то, даже доберись я до финиша, результат не будет засчитан». По условиям марафона нельзя финишировать меньше чем на шести собаках.

Афанасий остановился, чтобы подкормить собак. Но те отказались и есть и пить. Отворачивались даже от нарезанных кусочков мяса...

Мимо пролетел гонщик из Северной Дакоты Брэд Пожарнски. Вид у него был изможденный, но в упряжке — девять собак...

«Надо что-то делать»,— решил Афанасий. Он вспомнил совет Джона Паттена — не доводить организм собак до обезвоживания.

Снег кругом был грязный, и потому Афанасий достал чистый колотый лед, который ему вместе с апельсиновым соком положил в пакет его помощник. Собаки безучастно лежали на снегу и даже не шевелили хвостами: не было сил. Афанасий стал разжимать им по очереди пасти и класть туда кусочки льда. А затем, нажимая на пасть со всей силой, колол собачьими зубами лед так, как колют щипцами орехи. Постепенно он скормил весь лед.

Минут через двадцать Афанасий заметил, что собаки немного оживились. Он дал им по нескольку кусочков мяса, и они с удовольствием его съели. Еще через несколько минут в глазах у собак появился блеск, и они снова завиляли хвостами. Наконец Корке, вожак упряжки, первым встал со снега. Это был сигнал — можно трогать дальше...

А тем временем на трассе, далеко впереди, Верн Холтер безуспешно пытался догнать Сьюзен Батчер. После поворотного чек-пойнта она сделала сильный рывок и теперь уже постоянно шла первой. Он отставал от нее примерно на час. Ди Ди по-прежнему шла третьей... Гордость Холтера была ущемлена, но что поделаешь, в душе он уважал Сьюзен Батчер, зная, что ее победы — это упорный труд и точный расчет. У Сьюзен большая собачья ферма с кинодромом, где вместе с мужем она разводит собак и тренирует их круглый год; даже летом она готовится к зимним марафонам. Сьюзен просчитывает на компьютере все до мелочей: сколько собакам отдыхать во время марафона, сколько есть и какую пищу. Сколько пить, и даже какой температуры должна быть пища и питье.

За родословной своих собак она тоже следит с помощью компьютера. И вяжет собак только лучших с лучшими, добиваясь определенных качеств. Имея хороших собак, компьютерные расчеты их тренировок, обладая крепкой волей и профессиональным умением управлять большой упряжкой, можно рассчитывать на победу в самом трудном марафоне. А новичку тут, конечно, делать нечего, по крайней мере в первой пятерке. Главная задача новичка — выдержать и не сойти с трассы. Да еще уложиться в контрольное время. Одно это можно считать большой победой. И только со следующего марафона он начнет постигать все тонкости этого необычайно сложного вида спорта.

На финише в Дулуте были готовы к приему победителей. Яркая реклама, нарядно одетые болельщики, представители прессы и нескольких телекомпаний США — все создавало праздничное настроение и говорило, что гонки на собаках пользуются большой популярностью в Америке.

Часа в четыре дня толпа болельщиков, которая далеко растянулась вдоль трассы, неожиданно загудела, раздались аплодисменты. Кинооператоры прильнули к кинокамерам. Из леса показались собаки. Все до боли напрягли зрение — первой, в красном комбинезоне, мчалась Сьюзен Батчер. Аплодисменты перешли в свист — это было высшей похвалой победительнице.

Батчер же, как только пересекла финишную линию, даже не расписавшись в протоколе, выхватила из нарт корзинку с рыбой и бросилась кормить своих собак. Ей хотелось закрепить у них радость победы. Едва закончив одну гонку, она уже думала о следующей. Но победа далась Сьюзен нелегко. Она потеряла голос и шепотом объяснила журналистам: «На дистанции мне пришлось разговаривать с собаками больше, чем я рассчитывала...» Из двадцати ее собак до финиша дошли только восемь. И все-таки победа! Сьюзен была счастлива... Тут же спонсоры марафона вручили победительнице чек на 12 тысяч долларов.

Минут через сорок вторым на семи собаках из девятнадцати пришел к финишу Верн Холтер. Еще через час — на девяти собаках из восемнадцати — Ди Ди Джонроу. Усы и борода Верна покрылись инеем. Ди Ди была очень красива в своем зеленоватом комбинезончике с меховой опушкой на плечах и в голубых очках. Когда она сняла очки, все поняли, что выглядеть красивой ей совсем непросто. Да и собакам досталось. У всех, что дошли с нею до финиша, лапы были содраны в кровь и на них были надеты защитные цветные чулочки.

Уже в сумерках появился Джон Паттен. Он с трудом сошел с нарт, расписался в протоколе и, едва перебирая ногами, двинулся навстречу жене, сыну и дочери. Они обняли его. Подошел и я. Мне показалось, что в эту минуту 47-летний Джон Паттен, экс-чемпион марафона Бергриз, думал о том, что пришло ему время уступить место молодым. Хотя возраст в марафонах иногда заменяют большой опыт и воля. Говорят, на Аляске бывали победители марафонов, которым давно перевалило за шестьдесят. А случается, проигрывают молодые и очень опытные гонщики. «Ждите с победой!» — крикнул своим почитателям на старте в Дулуте гонщик Брайан Паттерсон. Уверенный в себе, он и не подозревал тогда, что пройдет всего лишь немногим более половины пути...

До истечения контрольного срока оставалось около часа, когда, наконец, появился Афанасий. Он пришел тринадцатым на шести собаках. Но по-прежнему передовиком у него шел несгибаемый Корке. Было уже далеко за полночь, а болельщики не уходили. Не уходили репортеры и телевизионщики. Все ждали русского. И встретили его бурными аплодисментами — так, как будто он пришел первым. Тут же появился советский флаг, и на всю округу зазвучала песня Булата Окуджавы «Ах, Арбат, мой Арбат...»

Больше всех радовался исполнительный директор марафона Лэри Андерсен. И представители «Дом сиграмс» — главного спонсора марафона. Они не зря пригласили русского участвовать в Бергризе, он не подвел их. Прошел всю дистанцию, уложился в срок, хотя впервые в жизни шел на американских собаках. Участие одного иностранца, и тем более из России, превращало гонки в международные. От этого поднимались акции марафона Бергриз, возрастала и действенность рекламы, которая была обильно представлена на марафоне. На радостях спонсоры пригласили Афанасия приехать на гонки и на следующий год и даже, если он хочет, согласны финансировать доставку его упряжки с Чукотки в Америку.

Как ни странно, выглядел Афанасий лучше всех гонщиков. На лице его не было налета усталости, и он постоянно очень непосредственно, счастливо улыбался. За что тут же получил приз зрительских симпатий. Это — кроме денежного приза в 750 долларов за 13-е место (всего в Бергризе пятнадцать призовых мест) и Кубка дружбы имени Джона Бергриза.

Еще на тренировке Афанасий жаловался мне, что никак не может найти подход к сложному характеру своего передовика Корке. И вот сейчас у них, похоже, наступило полное взаимопонимание. По крайней мере, сам Афанасий, когда журналисты поволокли его на трибуну и заставили говорить о своих впечатлениях, сказал: «С собаками, которые дошли до финиша, я нашел полное взаимопонимание и сейчас чувствую, что мог бы начать марафон заново!» Думаю, что это не было бахвальством.

На этих словах Афанасия я мог бы закончить свой репортаж о белом марафоне в Америке. Но закончу словами из песни, посвященной почтальону Джону Бергризу. Потому что, думаю, она еще посвящена и всем тем, кто любит собак и быструю езду, кто смел и дерзок и не боится непогоды.

В начале века он ходил

По этому пути.

Следы его летучих нарт

Снегам не занести.

И пусть бессилен человек

Перед судьбой слепой,—

Джон Бергриз! Ты жив, пока

Идем твоей тропой!

Миннесота, США От редакции

В то время, когда верстался номер, стало известно, что участники экспедиции «Большое кольцо» начали готовиться к другой — несравненно более трудной гонке — покорению Северного полюса на собаках. Владлен Крючкин

Фото Кэй Бейли, Рика Новицкого, Джона Паттена и автора

 

Геральдический альбом. Лист 6

Наследники меткого стрелка

Среди европейских стран самая лаконичная символика у Швейцарской Конфедерации: белый укороченный крест на красном щите. Это общий герб двадцати шести самостоятельно управляющихся областей, которые принято называть по-французски кантонами и полукантонами. За семь веков существования независимой Швейцарии сменилось множество разных кантональных гербов, в то время как союзная эмблема выглядела просто и видоизменилась незначительно.

Датой рождения Швейцарии принято считать 1291 год, когда заключили военный союз три альпийских кантона. Причем название новой страны появилось несколько позже. После разгрома австрийских рыцарей в узкой горной долине название одного из кантонов — Швица — ошибочно распространили на всех крестьян и охотников, составлявших союзное войско. Эта ошибка, как иногда бывает, со временем стала правилом.

Легенды об образовании Швейцарского союза рассказывают о молодом крестьянине Вильгельме Телле, который почитается швейцарцами как любимый народный герой. По преданию, он поразил стрелой яблоко на голове своего сына, а потом подкараулил в горах и убил метким выстрелом жестокого наместника германского императора Геслера, принудившего стрелка рисковать жизнью ребенка. В реальности существования Вильгельма Телля до недавнего времени никто не сомневался, и только теперь все вроде бы согласились с тем, что это все же прекрасный патриотический миф.

Сначала общей эмблемой швейцарцев были простые красные знамена и щиты. Белый крест на красном щите впервые стал отличительным знаком швейцарских стрелков в 1339 году. Это случилось в битве при Лаупене, когда соседние феодальные правители вновь попытались покорить Швейцарию. Правда, в те времена концы креста доходили до краев щита.

В XV веке белый крест появляется и на боевых знаменах швейцарцев, а с XVI века изображение красного щита с белым крестом, иногда в окружении знамен и холодного оружия, иногда пышного венка, становится гербом Швейцарской Конфедерации.

Происхождение такой эмблемы объясняют по-разному. Одни полагают, что изображение креста взято с подобных военных знамен кантона Берн, игравшего тогда ведущую роль в конфедерации; другие считают, что крест позаимствован с красного знамени Швица, на котором с давних пор изображалось распятие. По мнению третьих, крест на красном флаге связан с почитанием в Швейцарии так называемых «десяти тысяч рыцарей-мучеников». Есть легенда о том, как древнеримский легион, состоявший из египетских христиан, был направлен в конце III века на подавление восстания в Галлии. Но за отказ приносить жертвы римским богам христианские солдаты во главе со своим предводителем Маврикием были казнены самими римлянами. Это произошло, по преданию, в районе поселения Агаунум — нынешнего курортного городка Сен-Морис. Впоследствии христианская церковь канонизировала убитых легионеров как мучеников за веру. Культ десяти тысяч рыцарей стал популярен в Швейцарии, а белый крест приобрел значение христианского символа веры и мученичества.

1. Печать Гельветической республики 1798-1800 гг.

2. Государственная печать Швейцарии 1803-1815 гг.

В то же время швейцарский крест уподоблялся эмблемам крестоносцев. Большинство швейцарцев тогда понимали этот символ так: «Борьба за собственную свободу столь же священна, как и освобождение Святой земли». Под такими знаменами и эмблемами конфедерация сумела отстоять свою независимость в многочисленных войнах и конфликтах.

Под влиянием Великой французской революции Швейцария в 1798 году была провозглашена Гельветической республикой (от латинского названия страны — Гельвеция). Республиканский флаг состоял из зеленой, красной и желтой горизонтальных полос, а эмблемой стало изображение легендарного борца за свободу Вильгельма Телля. Однако через пять лет республика распалась на кантоны, которые уже не имели единого флага. Тем не менее оставалась общая для всех эмблема — изображение швейцарского воина в национальном костюме и шляпе с пером, держащего алебарду и щит с надписью «XIX кантонов».

В 1814 году Швейцария не только восстановила государственность, но и расширила свои границы. Вновь обрел свое значение белый крест на красном поле, но в несколько ином виде. Именно с тех пор концы швейцарского креста не достигают краев гербового щита. Такой же вид приобрел и государственный флаг, официально утвержденный в 1889 году. На государственной печати щит с крестом окружен гербами всех кантонов и названием страны на немецком языке. Красный и белый цвета на геральдическом щите и флаге символизируют независимость Швейцарии, а крест, как и прежде, напоминает о том, что свобода родины священна.

Родословная «Альпийского отшельника»

Между Австрией и Швейцарией затерялось маленькое альпийское княжество Лихтенштейн. С некоторых пор оно приобрело известность как центр финансово-банковских операций и международного туризма. Это крохотное государство имеет сложный герб, унаследованный от феодальной эпохи. Чтобы «расшифровать» его, придется углубиться в историю правящей династии.

Феодальный, род Лихтенштейнов известен с XII века и является одним из древнейших в Европе. Предшественником Лихтенштейнов считается еще более древний род фон Куэнринг. Будучи австрийцами по происхождению, представители рода Лихтенштейнов в различные исторические периоды имели также владения в Чехии, Моравии, Силезии, Германии.

Государственный герб и флаг княжества Лихтенштейн 

В 1585 году род разделился на две линии — Карла и Гундакара. В начале XVII  века Карл присоединил к лихтенштейнским владениям силезские герцогства Троппау (Опава) и Егерндорф (Крнов). Его потомки приобрели в 1699 году графство Вадуц, а в 1708 году владение Шелленберг, расположенные между Швейцарией и австрийской землей Форарльберг. В 1712 году линия Карла пресеклась.

Гундакар женился в начале XVII века на Агнес — графине Восточной Фрисландии и наследнице графства Ритберг в Северо-Западной Германии (собственная династия Ритберга пресеклась за век до этого, и там правили восточнофрисландские графы). Преемники Гундакара вскоре утратили Ритберг, но зато в 1712 году унаследовали владения вымершей линии Карла. В 1719 году они объединили Вадуц и Шелленберг в независимое княжество Лихтенштейн, которое с тех пор существует в современных границах и управляется Гундакарской линией династии. Троппау и Егерндорф Лихтенштейны потеряли в 1724 году после австро-прусской войны. Эти владения вошли в состав австрийской части Силезии — ныне это пограничные с Польшей районы Чехо-Словакии.

Несмотря на потерю большинства владений, официальный титул правителя альпийского княжества и ныне гласит: «Суверенный князь и правитель дома фон унд цу Лихтенштейн, герцог фон Троппау и Егерндорф, граф цу Ритберг». Все прежние владения и родовые связи отражены на лихтенштейнском гербе, который остается в неизменном виде с 1719 года (ранее герб неоднократно менялся). Это подтверждено законом 1957 года.

Мантия и корона вокруг геральдического щита символизируют монархический государственный строй и власть князя. Золотой и красный цвета центрального щитка — родовые цвета Лихтенштейнов. Отдельно взятый щиток под княжеской короной называют Малым государственным гербом.

В правом верхнем углу щита изображен на желтом поле черный коронованный орел; на его груди — белая серпообразная фигура, увенчанная двумя кленовыми листьями и крестом. Это земельный герб Австрийской Силезии, где находились прежние владения Лихтенштейнов. В левом верхнем углу восемь желтых и черных горизонтальных полос с пересекающей их по диагонали зеленой с коронами полосой — герб древнего рода фон Куэнринг. Этот герб часто ошибочно называют гербом Саксонии, но на саксонском гербе полос было десять, и начинались они с черной полосы. Внизу щита три геральдические фигуры. Рассеченный по вертикали красно-белый щит — герб герцогства Троппау. Золотой охотничий рог на синем поле — герб герцогства Егерндорф, название которого переводится как «Охотничья деревня». Наконец, черный коронованный орел с женской головой (в геральдике он именуется гарпия) на желтом поле напоминает о родстве Лихтенштейнов с восточнофрисландскими графами и непродолжительном владении Ритбергом (хотя герб Восточной Фрисландии имел обратные цвета: желтая гарпия на черном и сопровождался четырьмя желтыми звездами). В прошлом гербовый щит Лихтенштейнов окружала цепь с орденом Золотого Руна.

Флаг Лихтенштейна первоначально состоял из двух горизонтально расположенных полос желтого и красного родовых цветов правящей династии. С XIX века национальный флаг стая сине-красным. Перемена связана с традиционной расцветкой одежды придворных и слуг княжеского двора. Синий цвет символизирует синеву неба над страной, красный — яркие закаты солнца в горах Лихтенштейна.

На Олимпийских играх 1936 года! лихтенштейнцы с огорчением увидели; одинаковый с их флагом национальный флаг Гаити. Поэтому в 1937 году на синюю полосу флага Лихтенштейна была добавлена у древка княжеская корона — символ княжеской власти, единства династии и народа. С 1988 года введен особый служебный, а фактически государственный, флаг, где вместо короны в центре помещен полный государственный герб.

Государственный и национальный флаги Республики Сан-Марино

Государственный герб Республики Сан-Марино

Рожденная свободной

Окруженная со всех сторон итальянской территорией небольшая Pecпублика Сан-Марино сохраняет свою независимость более тысячи лет. Герб Сан-Марино известен с XIV века. На нем изображен горный массив Монте-Титано, где находится республика, с тремя вершинами. На каждой из этих вершин расположены замки Гуаита, Сеста и Монтале, их донжоны увенчаны большими металлическими флюгерами. Замки символически представлены на гербе башнями с геральдическими плюмажами из страусовых перьев. Крепостные башни говорят о том, что республика отстаивала свою независимость на протяжении веков. Фигурный щит увенчан короной, которая не является здесь символом монархии, а указывает на суверенитет государства. Щит окружен лавровой и дубовой ветвями, призванными обозначать славу и мощь его граждан.

Латинская надпись на ленте «Свобода» напоминает не только о многовековой успешной борьбе народа против завоевателей, но и о благородных демократических традициях республики Сан-Марино. Здесь часто находили убежище спасавшиеся от преследований патриоты из других стран. Достаточно назвать Джузеппе Гарибальди и его соратников.

Детали сан-маринского герба в прошлом не один раз менялись. Сначала горы изображались без башен и дымились, как вулканы. Потом на них появились дымящиеся алтари, которые затем сменили башни; одно время вершины гор на гербе увенчивали рисованные человеческие головы. Поле щита сначала было белым, а с 1797 года стало голубым. Окончательный вид герб приобрел в 1862 году. Он изображается в центре государственного флага, существующего с 1797 года. Национальный флаг — без герба.

На флагах Сан-Марино голубой цвет символизирует небо, а белый — заснеженные в зимний период вершины Монте-Титано. Можно услышать и другое толкование: голубой цвет обозначает свободу, а белый — мир.

Юрий Курасов

 

Пленники райского сада

Остров Сиберут входит в состав архипелага Ментавай, изумрудным ожерельем протянувшегося вдоль юго-западного побережья Суматры. Полторы сотни километров морской глади скрывают рифтовую складку, геологическое образование, составляющее барьер между Ментаваем и Индонезией. Флора и особенно фауна у них весьма различны. К примеру, две трети млекопитающих Сиберута встречаются только на этом острове. Скажем, два подвида пальмовых куниц, далеких предков наших домашних кошек.

Корреспонденту западногерманского журнала «Гео» Рольфу Бёкемайеру удалось там побывать. В городе Паданг — столице провинции Западная Суматра, а именно к ней относится архипелаг Ментавай, ему ехать на Сиберут не посоветовали:

— Вы опоздали, нет там уже первобытного племени. Традиционные поселения мы ликвидируем. Это вопрос дней. Уже девять десятых острова — «зона развития» по правительственному плану. Крестьяне-переселенцы вырубают леса, разводят плантации риса на продажу, применяют удобрения, технику. Словом, выводят Индонезию в двадцатый век!

Помог корреспонденту Всемирный фонд охраны дикой природы — международный комитет специалистов под председательством индонезийского министра. Фонд ведет борьбу за экологическое спасение Индонезии. Один из первых — проект под девизом «Сохранить Сиберут». Сотрудники фонда выхлопотали разрешение на поездку.

На Сиберуте нет дорог — ни асфальтированных, ни грунтовых; нет электричества, радио и телевидения; нет водопровода. Зато есть чистый воздух, чистые реки и ручьи, тропический лес, звери и птицы. И все, что растет, плавает, бегает и летает, идет коренным сиберутцам в пищу: кокосы и саго, бананы и таро, обезьяны, рыбы и личинки муравьев.

Ночами женщины с факелами ловят сетями речных крабов. Мужчины ходят на охоту с отравленными стрелами. На каждую дичь свой наконечник, пропитанный ядом анчара, Того самого, к которому, по словам Пушкина, «...и птица не летит, и зверь нейдет...».

Живут сиберутцы в «длинных домах» — вытянутых хижинах, разделенных перегородками на три части: мужскую, женскую и кухню.

В задней, закрытой части дома живут вдовы. Они должны спать отдельно от всех, чтобы не разгневать души покойных супругов. Средняя часть — для ритуалов. Вокруг нее — спальные циновки замужних женщин, девочек и маленьких детей. В передней части ночуют мужчины. Под шатким, из бамбуковых жердей полом столуются свиньи, всхлипывает болото, днем роятся мухи, а ночью — москиты.

Все, что нужно для жизни, сиберутцы берут у окружающей природы — столько, сколько нужно; запасов здесь не делают.

Но — и в этом сегодняшний день Сиберута — здесь же поселились двадцать тысяч изголодавшихся по земле индонезийских крестьян. Нужда заставила их покинуть перенаселенные крупные острова. Они смотрят алчными глазами на заповедные места, на «рай», в котором живут тысячи две сиберутцев. «Рай» пока охраняется государством.

Пока, ибо на острове идет социальный эксперимент: здесь развернуто типичное товарное фермерское хозяйство — а рядом как бы для контрольного опыта — бестоварное, бесприбыльное, самообеспечивающееся, первобытное. Переселенцы называют сиберутцев дикарями. И правда — ну что за дикие люди? Риса выращивать не умеют, денег почти не признают, к природе относятся с почтением, наделяют душой каждое растение, каждое животное. Прежде чем поймать дичь, освежевать животное, срезать дерево, нужно уговорить душу жертвы, договориться, чтобы человек пользовался плотью жертвы без угрызений совести. Если хочешь, например, сделать канул — лодку из могучего дерева, вначале нужно — строго по ритуалу — убедить душу дерева, успокоить ее. Так вот, у этих дикарей день уходит на уговоры дерева. Сколько риса посадили бы за это время переселенцы!

И прежде чем заколоть свинью, сиберутцы трижды обводят ее вокруг жилища, чтобы ее душа не забыла дом. Затем все члены семьи просят у нее прощения, а старейшина рода объясняет:

— Пойми нас, гости проголодались, а твоим мясом они насытятся, оно жирное и вкусное. Разве мы тебя плохо кормили? Не печалься, что умираешь, ведь у твоих предков такая же судьба.

Все вокруг в равновесии, считают сиберутцы,— звери и растения, дождь и ветер, вода и камни.

Особые отношения с обезьянами. Братскими их не назовешь: главная дичь сиберутцев — это приматы. Но...

— Обезьяны — наши братья,— говорит Аман Лаут-Лау, глава рода Аман.— Вначале все были только обезьянами. Они жили на деревьях. И вот их стало слишком много, и негде стало жить. Тогда Предводитель обезьян повелел половине из них жить на земле. И они стали людьми. Но, чтобы восстановить справедливость, он обязал обитателей земли время от времени устраивать праздник для всех. А обитатели деревьев должны жертвовать к празднику одного из своих.

Такая вот прадарвиновская теория...

Свинья, о которой мы упоминали выше и которую уговаривали смириться со своей участью, должна была принять участие (пассивное, разумеется) в празднике Пулиайджат — Дне умиротворения и согласия. Это — главный праздник племени. И, как видим, не случайно.

Праздник шумен и суматошен. Подготовка к нему начинается за две недели. Впрочем, это не бросается в глаза. Все как будто идет своим первобытным будничным порядком. И в то же время каждая свободная рука мимоходом делает какие-то праздничные предметы: фетиши из гусиных перьев, пестро расшитые ленты, махровые повязки на голову из пальмовых метелок, браслеты и ожерелья из бусинок.

Входы в хижину украшают высушенными фруктовыми семенами рубинового цвета.

За день до праздника в хижине рода появился мастер татуировки Тэу Баги-Кэрэй. Ведь Пулиайджат еще и День совершеннолетия. Вся молодежь соответствующего возраста получает свое «удостоверение личности» — татуировку. Мастер готовит краски из древесного пепла и сока сахарного тростника, разогревает в скорлупе большого кокосового ореха и малюет распростертое у его ног тело. Вместо кисточки — пальмовая щепка. Но главное орудие — деревянный серп со вставленным в середине дуги шипом. Мастер барабанит по нему тонкой палочкой, ведя серп вдоль нарисованной линии.

Вначале он проводит линии по шее и груди — девушка глухо кричит от боли. Юноше показывать отношение к боли запрещено. Затем — лицо, спина, живот, руки, ноги. Три часа тянется болезненная процедура.

Над местностью господствует «образцовый поселок», построенный правительством. Две дюжины домов слева и справа от дороги, католическая церковь и школа.

«Длинный дом» сиберутцев вытеснен на самый край поселка, он уже в джунглях. «Все время праздника,— рассказывает Бёкемайер,— юные воспитанники миссионеров, запакованные в европейскую одежду, стоят поодаль и насмехаются над голыми дикарями. Миссионеры запретили им посещать «языческий спектакль». Но праздник идет всю полнолунную ночь и следующий день. Пение и бой барабанов, заклинания духов, танцы, аппетитный дым от костров, где жарятся свиньи и обезьяны, продолжались двадцать четыре часа. Насмотревшись на первобытную оргию, «оранг-католик» — свежеобращенные христиане — побрели в миссию вкушать нелюбимую рисовую кашу. Все-таки и они — бывшие вольные дети леса, сиберутцы, и жаренное на костре мясо предпочли бы рису. Но... цивилизованные люди едят рис и носят штаны и рубашки.

Что же ждет современный первобытный рай? Казалось бы, ясно: сиберутцы обречены. Но история преподносила и преподносит неожиданности. Надвигающаяся экологическая катастрофа во всем мире, в том числе и на Индонезийских островах, заставила многих людей, как рядовых, так и высокопоставленных, изменить свой образ мышления. «Бытие определяет сознание», но ведь бытие-то тоже изменилось! Сохранить природу — значит, сохранить жизнь людей.

Эксперты Всемирного фонда охраны дикой природы считают, что только сами сиберутцы с их философией-религией могут сохранить первозданный тропический мир, хотя бы на частице острова Сиберут, оградить его от убивающего природу прогресса.

Но кто сохранит сиберутцев?..

По материалам зарубежной печати подготовил В. Плюснин

 

Траверс

Окончание. Начало в № 11/90

Мы гордимся Хира-Тапой. О чем и сообщаем ему. Ведь нашего повара сманивал Душ Скотт, в экспедиции которого тот уже работал. Но он не соблазнился предложением англичанина, поэтому Хира-Тапа — настоящий друг советских альпинистов. Польщенный такой оценкой, наш друг изрекает: «С англичанами трудно работать — им все свежее подавай. А с вами просто: открывай консервы и все».

Траверс, к которому готовились более двух месяцев: заносили на высоту грузы, провешивали веревки, прокладывали маршруты на отдельные вершины,— завершился в первые дни мая. Накануне пятерка Бершова, переночевав в 5-м лагере на западной ветке, совершила восхождение на Ялунг-Канг. Пал последний из четырех бастионов Канченджанги. Альпинисты преодолели длинный скальный гребень в высоком темпе, несмотря на глубокий — по колено — снег и сильный встречный ветер.

Следом за ними на Западную вершину Канченджанги (это второе название Ялунг-Канг) взошла шестерка Арсентьева: Дедий, Клинецкий, Сувига, Шейнов и Хрищатый. Трое последних совершили подъем без кислорода. Одиннадцать человек за один день! Такого в здешних горах тоже не видели.

Погода 1 мая выдалась на удивление праздничная. С раннего утра все оставшиеся в базовом лагере блокировали палатку Мысловского. Мы перебрасывались ничего не значащими фразами, подставляли бока утреннему, но довольно жаркому солнцу, поглядывали сквозь черные стекла очков на сверкающие в ультрамарине неба главы Канченджанги, но исподволь следили за черной коробочкой радиостанции, связывающей нас с восходителями.

— Сенаторов, кончай трепаться, сходи на кухню, закажи праздничный обед,— услышал я вдруг голос Мысловского.

Приказания начальства, даже самые абсурдные, обсуждать не принято. И хотя все прекрасно знали, что продукты в экспедиции практически кончились, я поднялся и побрел на кухню.

Хира-Тапа встретил меня на пороге грустной улыбкой. Я выдержал паузу, чтобы отдышаться — ведь любая прогулка на высоте 5500 метров сбивает дыхание, и внешне безразлично поинтересовался:

— Что у нас сегодня на обед?

— Райе, сэр,— развел руками повар.

— А хоть еще что-нибудь есть? — не терял надежды я.

— Блэкрайс, сэр,— последовал ответ.

Блэкрайс — от англ. «black rice» — так называли шерпы гречку.

Итак, наше праздничное меню состояло из риса с гречкой. И ничего изменить здесь было нельзя. О чем я и доложил начальству.