Журнал «Вокруг Света» №12 за 1991 год

Вокруг Света

 

«Орлиное гнездо» валашского князя

Если верить преданию, у Дракулы были выпученные глаза. Не исключено, что это — признак некоторых гипнотических способностей, но возможно также, что все дело в базедовой болезни, которой нередко страдают жители горных стран. Окутано тайной почты все, что связано с именем этого человека, вплоть до места его захоронения: могилу в Снаговском монастыре многие считают кенотафией . Определенно можно сказать только одно: людская молва и время не преувеличили его жестокость. Иногда он совершал героические поступки, но все же был не героем, а психопатом; он сражался за независимость своей родины, оставаясь тираном и человекоубийцей. Таков был тот, кого в детстве звали просто Влад, в зрелые годы — Влад III и Влад Тепеш и уже после смерти — Дракула.

Место и время его рождения точно не установлены. Средневековая Валахия была далеко не самым уютным уголком Европы, и даже толща монастырских стен не обеспечивала надежную защиту ни людям, ни документам. Пламя бесчисленных пожаров истребило подавляющее большинство рукописных памятников. Так что год, когда родился будущий повелитель Валахии, мы теперь определяем лишь приблизительно: между 1428-м и 1431-м. Но построенный в начале ХV века дом на Кузнечной улице в Сигишоаре до сих пор привлекает туристов — считается, что именно здесь увидел свет мальчик, названный при крещении Владом, чья кровавая слава ужасает людей даже через полтысячелетия.

Сигишоара удивительно хорошо сохранилась. Конечно, выглядит она не так, как пятьсот лет назад, но за последние два века облик города изменился очень незначительно.

Узкие улочки вымощены крупным булыжником; замшелые стены домов достигают метровой толщины. Кое-где на черепичных крышах виднеются гнезда аистов. Сохранилась и городская стена со знаменитой Шмидовой башней; последнюю осаду она выдержала в 1704 году.

В тенистых внутренних двориках под тяжестью обильных плодов гнутся ветви орешников и яблонь. Вокруг тихо — здесь мало машин. И очень легко представить, как в эту тишину врывается стук копыт по камням, и свирепые всадники со сверкающими саблями в руках мчатся по тихим улицам, сея смерть. Постоянная готовность к самообороне была в те времена главным и необходимым условием выживания. Тот, кто пытался уклониться от борьбы, неминуемо погибал.

Подобные картины живо встают перед глазами при чтении старинных хроник. Среди ужасов непрерывных войн трудолюбивые монахи сохраняли достаточное мужество и спокойствие, чтобы заносить на бумагу все, что удавалось узнать о происходящих вокруг событиях. Эти описания сохранили для грядущих веков массу бесценных подробностей. Именно по монастырским летописям удалось воссоздать облик реального, исторического Дракулы.

Родился ли будущий господарь Валахии Влад III в доме, именуемом ныне «домом Дракулы»,— неизвестно; зато установлено, что в этом доме жил его отец, князь Влад Дракул. Как нетрудно догадаться, «Дракул» по-румынски означает дракон — князь Влад состоял в ордене Дракона, ставившего своей целью покорение неверных с последующим обращением их в христианство. И было у князя, как в сказке, три сына. Но прославился лишь один из трех.

Он был далеко не красавцем — по мнению современников, Влад был самым безобразным из братьев. Единственный аутентичный портрет, сохранившийся в тирольском замке Амбрас, скорее всего приукрашен; но жестокий рот, холодные глаза князя все же могут дать некоторое представление о характере человека, изображенного на полотне. При среднем росте он отличался огромной физической силой. Его слава великолепного кавалериста прогремела по всей стране — и это во времена, когда люди с детских лет привыкали к коню и оружию. Кроме того, Влад III прекрасно плавал, что также было немаловажным навыком, если вспомнить, что рек тогда было столько же, сколько и теперь, а вот мостов через них — гораздо меньше; новых не строили еще со времен римлян. Так что воин, не умевший своими силами быстро переправиться через поток, оказывался в очень невыгодном положении.

Не исключено, что внешность сыграла свою роль в формировании патологической жестокости Влада III. Как бы то ни было, лицо на портрете неплохо согласуется с образом, встающим со страниц хроник. Мы видим богато одетого темноволосого человека с глазами навыкате; большие выхоленные усы не скрывают чувственного выреза ноздрей, выдвинутый подбородок и оттопыренная нижняя губа придают лицу упрямо-презрительное выражение. Глаза темные, равнодушные, видевшие, по преданию, любого насквозь.

Надо отметить, что по понятиям своего времени Влад был истинным рыцарем: храбрый воин и умелый полководец, глубоко религиозный, в своих действиях всегда руководствовавшийся нормами долга и чести. А как государственный деятель он придерживался принципов, против которых едва ли можно возразить даже сегодня: освобождение страны от иноземных захватчиков и ее объединение, развитие торговли и ремесел, борьба с преступностью. И во всех этих областях в самые сжатые сроки Влад III добился впечатляющих успехов — но какими методами!

Хроники повествуют, что во времена его правления можно было бросить на улице золотую монету и подобрать ее через неделю на том же месте. Никто не осмелился бы не то что присвоить чужое золото, но даже прикоснуться к нему. И это в стране, где за два года до того воров и бродяг было не меньше, чем оседлого населения — горожан и земледельцев! Как же произошла такая невероятная метаморфоза? Очень просто —в результате проводившейся Владом III политики планомерного очищения общества от «асоциальных элементов». Суд в его времена был простым и скорым: бродягу или вора, независимо от того, что он украл, ждал костер или плаха. Та же участь была уготована всем цыганам, как заведомым конокрадам и вообще людям праздным и ненадежным. Массовые казни — испытанный способ остаться в памяти потомков; до сих пор большинство устных преданий о Дракуле сохранилось именно в цыганских таборах. В них нередко вкраплены вполне реальные исторические эпизоды, как, например, история постройки личной цитадели Влада III — крепости Поэнари. Это было почти пять с половиной веков назад: Тепеш захватил всех богомольцев, сошедшихся в Тирговисте из окрестных сел на праздник Пасхи, и объявил, что никто из них не вернется к родному очагу, пока не будет построена крепость. Несчастные знали, что с Владом шутить не стоит, и работа закипела. По преданию, к моменту окончания стройки все они были голыми: их одежда износилась от непосильного рабского труда от восхода до заката, а на покупку новой у них не было денег — князь, естественно, рабочим ничего не платил.

Но стены, построенные с помощью насилия и обмана, не смогли защитить своего свирепого владельца. В 1462 году турки после долгой осады взяли приступом замок Поэнари, а затем разрушили его. Влад сумел бежать из осажденной крепости и ускользнул от врагов; жена князя, не желая попасть в руки победителей, не менее жестоких, чем ее супруг, бросилась с башни.

Теперь об этих событиях напоминают лишь белеющие на скале руины да прозвание «река принцессы», сохранившееся за бурным потоком Аргеса.

Теперь следует сделать небольшое этимологическое отступление. Для дальнейшего повествования важно знать, что означает прозвище, под которым вошел в историю Влад III.

«Цепеш» — имя существительное, в буквальном переводе значит «сажатель на кол».

Заостренный кол в качестве орудия казни — одно из самых жутких изобретений средневековья, заимствованное европейцами у турок. Кол загоняли в тело лежащей жертвы ударами молота или же, наоборот, «насаживали» на неподвижно закрепленное острие осужденного, привязанного за ноги к упряжке лошадей. Поднаторевшие в своем ремесле палачи умели провести эту процедуру столь ловко, что наконечник кола выходил из-под лопатки, не пронзив по пути жизненно важных органов, и описаны случаи, когда несчастная жертва корчилась на вкопанном в землю колу много суток, пока смерть не прекращала страдания.

Именно это средство было любимым орудием Влада III, с помощью которого он проводил свою внутреннюю, а иной раз и внешнюю, политику. Десятки тысяч людей по воле Влада Тепеша приняли эту мученическую смерть, с которой не сравнится даже распятие.

Большинство казненных составляли пленные турки, а также цыгане — господарь Влад не жаловал праздношатающихся бродяг. Но та же кара могла постигнуть любого, кто был уличен в самом незначительном преступлении. В этом — разгадка неслыханной и не имеющей аналогов в мировой истории повальной честности населения Валахии в середине XV века. После того, как тысячи воров погибли на кольях и сгорели в пламени костров на городских площадях, новых охотников проверить свою удачливость уже не находилось.

Надо отдать Тепешу должное: в своем палаческом усердии он не давал поблажки никому, независимо от национальности или общественного положения. Всякого, кто имел несчастье навлечь на себя княжеский гнев, будь то турок или немец, трансильванец или серб, ожидала одинаково страшная участь. Кол оказался также весьма эффективным регулятором экономической деятельности: когда несколько семиградских купцов, обвиненных в торговле с турками, испустили дух на рыночной площади в Шесбурге, сотрудничеству с врагами веры Христовой пришел конец.

Можно только поражаться долготерпению народа, в течение почти десяти лет управлявшегося подобным государем. Но для того, чтобы понять «феномен Дракулы», надо учитывать существование постоянной внешней угрозы, висевшей над придунайскими странами в XV веке.

Отношение к памяти Дракулы в Румынии, даже современной, совсем не такое, как в западноевропейских странах. Не то чтобы его считали национальным героем, но уважением к нему — конечно, с солидной примесью суеверного страха — несомненно, и сегодня Влад Тепеш считается одной из ведущих исторических фигур эпохи национального становления будущей Румынии, которое восходит еще к первым десятилетиям XIV века. В то время князь Басараб I основал небольшое независимое княжество на территории Валахии. Победа, одержанная им в 1330 году над венграми — тогдашними хозяевами всех придунайских земель, — закрепила его права. Затем началась долгая, изнурительная борьба с крупными феодалами-боярами. Привыкнув к неограниченной власти в своих родовых уделах, они отчаянно сопротивлялись любым попыткам центральной власти установить контроль над всей страной, блокируясь при этом, в зависимости от политической ситуации, то друг с другом, то с венграми, то с турками. Через сто с лишним лет Влад Тепеш положил конец этой прискорбной практике, раз и навсегда решив проблему сепаратизма своим излюбленным способом. Но об этом — ниже.

Мы уже никогда не узнаем, каким был наш ужасный герой в личной жизни. Шутил ли он хоть когда-нибудь, озаряла ли улыбка лицо этого изверга-патриота? Летописи и легенды сохранили лишь отдельные жутковатые штрихи, за достоверность которых трудно ручаться — например, что любимым развлечением Влада в детстве было вырывать перья из крыльев пойманных птиц. Это похоже на правду: много лет спустя, оказавшись в венгерском плену, он, сидя в темнице, от скуки сажал мышей на собственноручно сделанный миниатюрный колышек.

Тем не менее многие румынские историки и литературоведы считают, что Влад III — жертва исторической несправедливости. По их мнению, с легкой руки ирландского романиста Брэма Стокера Тепеш был оклеветан перед всем миром, а извращенная фантазия англосаксов довершила дело. Стокер действительно погрешил против истины: Влад III не питался кровью своих подданных, предпочитая менее экзотические блюда. Однако свое прозвище он носил более чем заслуженно.

Интересно, что в народе Влад был, судя по всему, довольно популярен. Причины этого — в основном психологического свойства. Во-первых, он враждовал с боярами, вековечными и исконными угнетателями простонародья. Во-вторых, противовесом ужасу, который внушал Тепеш своим подданным, была гордость за его военные победы над могущественным и ненавистным врагом — турками. Те, кто сражался под командованием Влада III, чувствовали себя причастными к княжеской славе и хранили неизменную верность своему полководцу. В-третьих, всему населению страны были понятны и близки идеи, вдохновлявшие Влада на его деяния. И, наконец, был еще один очень важный фактор: религия.

Влияние церкви на жизнь всего общества в прошлом в тех краях было велико. Поэтому правитель, известный своей религиозностью и пользующийся моральной поддержкой духовенства, всегда мог твердо рассчитывать на покорность народа. А благочестие Влада III граничило с фанатизмом, ничуть не умеряя его жестокости. Впрочем, этому едва ли стоит удивляться: примеры такого рода сочетания в истории средневековья очень часты.

Влад с неизменной щедростью наделял монастыри землей и деревнями. Иногда такой дар бывал приурочен к какой-нибудь военной победе, иногда делался в порыве экстатического восторга, но чаще являлся результатом трезвого политико-экономического расчета. Как бы то ни было, совместное действие креста и кнута обеспечило кровавому вождю молчаливое повиновение народа. Лишь в молитвах и заупокойных службах изливалась скорбь по тысячам казненных, не обращаясь в ярость, направленную против тирана — ведь его власть была освящена церковью, а цели — разумны и благородны.

А теперь покинем Валахию и бросим взгляд на другую, пограничную с ней страну, которая сыграла решающую роль в судьбе нашего героя.

К северу от Бухареста сегодня тянутся на десятки километров бесконечные кукурузные поля. Но во времена Влада III здесь шумел лес — от Дуная до предгорий Карпат расстилались зеленым морем вековые дубравы. За ними начиналось плоскогорье, пригодное для земледелия. Молдаване, саксонцы, венгры издавна стремились в этот благодатный вольный край, к плодородной земле, защищенной от вражеских набегов дремучими лесами и отрогами горных цепей.

Венгры называли эти места Трансильванией — «Страной по ту сторону лесов», а саксонские купцы, построившие здесь хорошо укрепленные города, — Зибенбюрген, то есть «Семиградье». Все больше людей стекалось в эту свободную область, спасаясь от ужасов войны и гнета феодалов. Первыми поселенцами были, конечно, крестьяне; за ними появились ремесленники, торговцы и представители свободных профессий — художники, законоведы, ученые. Все они страстно желали одного: мирно трудиться на благо себе и окружающим и не трепетать в ожидании завтрашнего дня.

За какие-нибудь полсотни лет Трансильвания расцвела. Ее самоуправляющиеся города-республики — Шесбург, Кронштадт, Германштадт—росли и богатели; более 250 сел и деревень, не знавших турецких набегов, с избытком обеспечивали все население пшеницей, бараниной, вином и маслом. Географическое положение Трансильвании было очень выгодным — как только край стал обитаемым, по нему пошла одна из основных ветвей Великого шелкового пути. Возникали новые ремесла, новые цехи, ориентированные уже в основном на экспорт. Так, например, обилие дешевой шерсти дало импульс к ковроткачеству—занятию, вообще говоря, совсем нетипичному для Южной Европы. Но мало того: хитрые ткачи Семиградья занимались тем, что впоследствии назовут «экономическим пиратством», — делали ковры, почти неотличимые от турецких, и сбывали за соответствующую цену.

Но все имеет свою оборотную сторону. Богатство и благополучие Трансильвании делало ее в высшей степени лакомой добычей для соседей, самым могущественным и алчным из которых была, конечно, Османская империя.

Семиградье, не будучи централизованным государством, не имело собственной постоянной армии. Правда, в критические моменты созывалось ополчение, не раз доказавшее храбрость и боеспособность свободных людей в схватках с наемниками. Но, в общем, стабильность этого удивительного конгломерата, этой «Карпатской Швейцарии», объяснялась не военной силой. Трансильванские города вели тонкую и сложную политическую игру, подчиненную единой стратегической цели: соблюдать такой баланс интересов, при котором большинству окружающих ее княжеств и королевств было бы выгоднее иметь Трансильванию в качестве благожелательного посредника и щедрого кредитора, чем в качестве пленника — непокорного и далеко не беспомощного.

Но империя Мухаммеда I была слишком крупным противником. Никакие хитроумные доводы семиградских политиков не могли бы убедить турок добровольно отказаться от экспансии на Север. Имелись и соображения высшего плана, вообще не подлежащие обсуждению: ислам — религия завоевателей. Поэтому независимость Трансильвании оказалась тесно связанной с замыслами и действиями валахских господарей — маленькое княжество Валахия лежало между Семиградьем и мусульманским колоссом, играя роль своеобразного буфера. Прежде чем напасть на трансильванские города, туркам требовалось покорить Валахию; и в интересах семиградцев было создать такое положение дел, чтобы султан дважды подумал, прежде чем начинать новую войну с Валахией.

Эпитет «новая» не случаен. Хотя в середине XV века значительная часть Балканского полуострова уже входила в состав Османской империи, турки чувствовали себя здесь скорее господами, чем хозяевами. Восстания против турецкого владычества вспыхивали то тут, то там; их питали два могучих источника — стремление к национальной независимости и защита веры отцов. Эти восстания всегда жестоко подавлялись, но все же иной раз вынуждали турок идти на некоторые компромиссы.

Одним из таких компромиссов было сохранение государственного статуса отдельных княжеств, при условии их вассальной зависимости от султана. Была оговорена ежегодная дань — например, Валахия выплачивала ее серебром и лесом. А для того, чтобы тот или иной князь ни на минуту не забывал о своих обязанностях по отношению к повелителю правоверных в Стамбуле, он должен был отправить заложником ко двору султана своего старшего сына. И если князь начинал проявлять строптивость, юношу ждала —в лучшем случае — смерть.

Такая судьба была уготована и молодому Владу. Вместе с несколькими другими «высокородными отроками» — боснийцами, сербами, венграми — он провел несколько лет в Адрианополе в качестве «гостя».

Впечатления, приобретенные им в этот период, оказались, видимо, решающими при формировании характера будущего господаря Валахии. Радушные хозяева не скупились на наглядные примеры, показывающие, что ждет всякого, кто вызвал гнев султана или его приближенных. Влад и сам с детских лет выказывал свирепость, казавшуюся излишней даже в те суровые времена. Но с организованной жестокостью, возведенной в принцип, он познакомился уже при дворе султанского наместника, и эта школа не прошла впустую. Турки были хорошими учителями, а Влад — понятливым учеником.

Об изощренных казнях европейского и мусульманского средневековья написано много книг; читать их страшно. Ограничимся описанием двух небольших и, по понятиям того времени, незначительных эпизодов, свидетелем которых был молодой Влад.

Первый эпизод — повесть о султанском милосердии. Дело было так: один из вассальных князей поднял восстание, и этим обрек на смерть двух своих сыновей-заложников. Мальчиков со связанными руками привели к подножию трона, и султан Myрад объявил, что по своей бесконечной милости он решил смягчить заслуженную ими кару. Затем, по знаку властелина, один из янычар-телохранителей выступил вперед и ослепил обоих братьев. Слово «милость» применительно к данному случаю употреблялось вполне серьезно, без всякой издевки.

Вторая история связана с огурцами. Гостеприимные турки выращивали для стола пленных принцев привычные им овощи, и вот однажды обнаружилось, что с грядки похищено несколько огурцов. Дознание, срочно проведенное одним из визирей, не дало результатов. Поскольку подозрение в краже редкого лакомства падало в первую очередь на садовников, было принято простое и мудрое решение: немедля выяснить, что находится в их желудках. «Специалистов» по вспарыванию чужих животов при дворе хватало, и волю визиря тут же исполнили. К радости верного слуги повелителя правоверных, его прозорливость получила блестящее подтверждение: в пятом по счету разрезанном животе обнаружились кусочки огурца. Виновному отрубили голову, остальным же было дозволено попытаться выжить.

Что же касается казни на колу, то редкий день обходился без этого зрелища, причем во время групповых казней первыми жертвами всегда были цыгане. Гибель одного или нескольких несчастных кочевников являла собой как бы обязательный традиционный пролог к еще более обширной кровавой драме.

Теперь трудно представить, что происходило в душе не по возрасту угрюмого двенадцатилетнего мальчика, видевшего все это изо дня в день. И, наверное, именно отроческие годы Влада, омытые реками крови, превратили его в нравственного калеку. Период турецкого плена — ключ к разгадке всей последующей жизни нашего героя. Какие чувства переполняли его сердце, когда он смотрел на предсмертные муки людей — жалость, ужас, гнев? Или, может быть, страстное желание применить что-нибудь подобное к тем, кто держит его в плену? Во всяком случае, Влад должен был скрывать свои чувства, и он в совершенстве овладел этим искусством. Ведь точно так же его отец в далекой Валахии, стиснув зубы, слушал надменные речи турецких послов, сдерживая руку, рвущуюся к рукояти меча.

Оба Влада, старый и молодой, были всего лишь марионетками ненавистного султана. И оба верили, что это — до поры до времени.

В1452 году Влад вернулся на родину и вскоре занял опустевший валахский трон. Теперь наконец можно было сбросить оковы лицемерной покорности.

Заряд ненависти к туркам, накопившийся в душе молодого князя, был огромен. Влад III горел желанием показать своим учителям, что хорошо усвоил все преподававшиеся ему науки — насилие и хитрость, изощренную жестокость и искусство воевать. И хотя Влад всегда оставался ревностным и пылким христианином, в политике и в жизни он пользовался привычными ему с юных лет методами пашей и эмиров. В перспективе уже маячил целый лес заостренных кольев: на историческую сцену вступил Влад Тепеш.

Влад III правил недолго, около десяти лет. Очень скоро ему пришлось столкнуться с противодействием бояр, мешавших проведению единой политической линии, и он повел безжалостную борьбу с ними. При этом, как уже говорилось, князь опирался на поддержку беднейших слоев населения страны. Но, конечно, антифеодальная политика Влада III вдохновлялась совсем не любовью к простому люду и не состраданием — это чувство было ему неведомо, а стремлением к укреплению государства и собственной единоличной власти. Подобным образом короли Западной Европы использовали горожан в своей борьбе с непокорными феодалами.

К тому же бояре были явно расположены в пользу турок. Это легко понять: наместники султана не покушались на привилегии древних родов, а лишь требовали лояльности и своевременной выплаты дани. Воевать с султаном никто из бояр не собирался, а что касается дани, то вся ее тяжесть ложилась дополнительным бременем на тех, кто пахал землю и пас овец, рубил лес и ловил рыбу.

Бояре, встревоженные замыслами молодого князя, стали плести интриги. Этого и хотел Влад. Как только оппозиция сформировалась, он начал действовать, причем с энергией и размахом, совершенно неожиданными для его противников.

По случаю какого-то праздника князь пригласил к себе в столицу, в Тирговиште, чуть ли не всю валахскую знать. Никто из бояр не отклонил приглашения, не желая демонстрировать отказом недоверие или враждебность. Да и само количество приглашенных, казалось бы, гарантировало их общую безопасность. Судя по дошедшим до наших дней отрывочным описаниям, был тот пир роскошен и прошел очень весело. Вот только закончился праздник несколько необычно: по приказу «радушного» хозяина пять сотен гостей были посажены на колья, так и не успев протрезветь. Проблема «внутреннего врага» была навсегда решена.

Страна ужаснулась, но популярность Влада, как это ни парадоксально, росла, уже приобретая характер массового психоза. Такое положение дел — сочетание любви и страха — как нельзя лучше соответствовало его планам. На очереди была борьба с турками, для которой требовалось много послушных и верных солдат. А тому, кого боятся и в то же время любят, легко собрать армию.

На четвертом году княжения Влад разом прекратил выплату всех форм дани. Это был открытый вызов. Поскольку детей у него не было, то не было и заложников; и султан Мурад, проявив явное легкомыслие, ограничился отправкой в Валахию карательного отряда в тысячу всадников — преподать урок непокорному вассалу и привезти его голову в Стамбул, в назидание прочим.

Но все вышло иначе. Турки попытались заманить Влада в ловушку, но сами попали в окружение и сдались. Пленных отвели в Тирговиште. По случаю небывалой победы там состоялось праздничное торжество, кульминацией которого стала... казнь захваченных турок. Их посадили на колья — всех до единого, в течение одного дня. Пунктуальный во всем, Тепеш и в казнях соблюдал субординацию: для турецкого аги, командовавшего отрядом, был заготовлен кол с золотым наконечником.

Разъяренный султан двинул на Валахию огромное войско. Решающее сражение произошло в 1461 году, когда народное ополчение Влада III встретилось с турецкой армией, превосходившей валахов по численности в несколько раз. Турки снова потерпели сокрушительное поражение.

Но теперь росту могущества Влада стал угрожать новый противник, упорный и осторожный — богатые города Трансильвании. Дальновидные саксонские купцы, встревоженные безумной яростью и отвагой Влада III, предпочитали видеть на валахском троне более сдержанного государя. Да и крупномасштабная война Валахии с Османской империей совсем не соответствовала их интересам. Было очевидно, что султан ни за что не смирится с поражением — ресурсы турок огромны, предстояли новые битвы, новые войны. А если все балканские страны охватит пожар, Трансильвании уже не спастись. И причина всему — бешеный князь Влад: его непомерные амбиции сделали Валахию не щитом против турок, а костью в глотке султана, подвергая этим смертельной опасности и всех соседей.

Видимо, примерно так рассуждали семиградцы, начиная дипломатическую кампанию с целью устранить Влада с политической сцены. В качестве кандидата на престол в Тирговиште называли одного из фаворитов могущественного венгерского короля Дана III. Естественно, что королю такая идея пришлась по душе, и в результате отношения между Венгрией и Валахией заметно осложнились.

Кроме того, трансильванцы, действуя, по мнению Тепеша, по непосредственному наущению самого дьявола, продолжали вести оживленную торговлю с турками. Стерпеть подобную дерзость было невозможно, и Влад III начал третью войну — его армия двинулась на север.

Трансильванцы жестоко поплатились за свои попытки обуздать неистового соседа. Тепеш с огнем и мечом прошел по их цветущим равнинам: города были взяты приступом. И нетрудно догадаться, какую именно меру воспитательного воздействия он применял к побежденным охотнее и чаще всего. Тогда-то и увидел побежденный Шесбург пятьсот своих именитейших граждан на кольях посреди площади...

Покарав Трансильванию, Влад вернулся домой. Звезда его кровавой славы стояла в зените. Но неожиданный удар нанес Тепешу уже поверженный противник.

То, что оказалось не по силам турецкой армии, сумела совершить немногочисленная, но влиятельная прослойка образованных людей — торговая элита Семиградья. Как ни удивительно, был применен и оказался действенным метод, хорошо известный и нам, людям века двадцатого: воззвание к общественному мнению с помощью печатного слова. И вот на средства нескольких саксонских торговых домов был напечатан памфлет, где анонимными авторами подробно описывались все зверства Влада. Не ограничиваясь изложением фактов, они на всякий, случай добавили от себя некоторые подробности, касающиеся чувств и планов Тепеша в отношении Венгерского королевства.

Книга принесла ожидаемый результат. Образ действия Влада III вызвал единодушное возмущение при европейских дворах, а король Дан III пришел в ярость и решил действовать.

На помощь королю пришел случай. В 1462 году турки снова вторглись в Валахию. Не ожидавший этого Влад не успел собрать войска и был осажден в своем замке Поэнари. Как мы помним, ему удалось ускользнуть из осажденной крепости, оставив там на верную гибель немногих соратников и свою молодую жену. Теперь у него оставался только один путь к спасению — на север, в Венгрию. И он пришпорил коня — навстречу своей судьбе.

Король Дан, очень обрадованный тем, что обстоятельства сложились так удачно, немедленно заключил Влада в темницу.

В замках Буды и Пешта Тепеш провел двенадцать лет. Вряд ли эти годы способствовали смягчению его характера. Но он смирил гордыню и даже перешел в католичество, руководствуясь, безусловно, политическими соображениями. Наконец король, окончательно уверившись в покорности Влада, освободил его, дал согласие на брак со своей племянницей и даже разрешил набрать войско, чтобы снова занять пустующий престол Валахии.

Осенью 1476 года Влад вернулся на родину во главе венгерских наемников. Но, видимо, военная удача навсегда покинула Тепеша: боярское войско разгромило его дружину. Бояре потребовали выдачи ненавистного душегуба, и участь Влада III была решена — король Дан не собирался ввязываться из-за него в изнурительную войну с соседями. Но Дракуле не была суждена позорная казнь от рук бывших подданных. Узнав, что король согласился выдать его, он бежал — и принял смерть в бою. Разные источники приводят различные версии его гибели. В некоторых хрониках говорится, что умер сам, без видимой причины, умер, сидя в седле. В других кровавую эпопею валахского князя обрывают копье или меч. Они сходятся лишь в описании последующих событий. Найдя тело Дракулы, бояре изрубили его на куски и разбросали вокруг. Позднее монахи из Снаговского монастыря, не забывшие щедрости покойного, собрали останки и предали их земле.

Смерть Тепеша вызвала среди современников оживленную дискуссию: куда отправилась его душа — на небеса или прямиком в пекло? Сторонники обеих точек зрения приводили свои аргументы, но со временем возобладал третий вариант, который и лег в основу легенды.

...Тихутский перевал — одно из красивейших мест Румынии. От горизонта до горизонта вздымаются зеленые волны Карпатских гор. Лишь пение птиц да редкое позвякивание колокольчиков на шеях коров нарушают мирную тишину. Но поодаль, на неприступной скале, все еще белеют, как кости, руины крепости Поэнари — «орлиного гнезда» Влада III. И многие из местных жителей до сих пор верят, что призрак Тепеша не ушел из этих мест, что душу безжалостного князя не приняли ни земля, ни небо. В наказание за свою жестокость при жизни он обречен и после смерти томиться жаждой человеческой крови. Днем он спит в развалинах, а по ночам, в образе клыкастого вампира, рыщет в поисках новых жертв.

В прошлом веке с этим преданием познакомился ирландский писатель Брэм Стокер. Использовав материалы легенд, а также сведения, почерпнутые из саксонских хроник, он создал свою знаменитую книгу. Но поскольку Стокер писал не исторический, а приключенческий роман, он, чтобы избежать упреков в невежестве или плагиате, превратил прозвище «Дракул» в имя, добавив к нему полнозвучное «а» в конце

Страшный образ героя романа — графа Дракулы — уже больше ста лет завораживает сознание сотен тысяч читателей. Интерес к нему не ослабевает — об этом свидетельствуют бесчисленные переиздания книги Стокера, десятки аналогичных произведений других авторов, повествующих о новых приключениях кровавого графа, и, конечно же, сотни фильмов ужасов.

Золотой дождь, порожденный «дракуломанией», не обходит стороной и отечество Вампира номер один. Именно интерес к Дракуле обеспечивает постоянный приток иностранных туристов в Румынию. Дело в том, что зловещий образ графа-вампира способствовал появлению многочисленных мистических кружков в странах Америки и Западной Европы. Их обряды, скроенные обычно по рецептам Голливуда, подчеркнуто ужасны и патологичны, но, впрочем, в большинстве случаев безопасны для окружающих. Члены этих сект считают Дракулу своим духовным патроном. И десятки тысяч «дракуломанов» ежегодно совершают паломничество в Тирговиште, на родину своего кумира — вдохнуть воздух страны вампиров. Очень мало кто из них знает о подлинной жизни Влада Тепеша, принимая за исторически достоверные сведения фантастический образ, созданный Стокером и его бесчисленными последователями.

А это достойно сожаления. Правда, какой бы она ни была, всегда предпочтительнее любого вымысла. И еще — трагическая и страшная личность реального Дракулы, князя Влада III, не должна исчезнуть из людской памяти. Ведь его история — один из самых ярких примеров того, к каким преступлениям против человечности приводит соблюдение дожившего до наших дней принципа «цель оправдывает средства».

По материалам журнала «Гео» подготовил А.Случевский

 

На веслах по земному шару

Окончание. Начало см. в № 11/91.

11. На Диксон

Пролив Вилькицкого, залив Толля. Борьба со льдом

После десятичасового визита к полярникам и пограничникам с мыса Челюскина бежал под выстрелы ракетниц — прощального салюта. Ветер за это время изменил направление на северо-западное, и у берега появились первые льдины. Промедление грозило ледовым пленом. Если удастся спуститься к мысу Кит, выйду из пролива Вилькицкого. За ним ледовая обстановка должна быть легче. Может, все-таки доберусь до Диксона?

За кварцевой глыбой, украшающей самую северную точку Таймыра, в нос лодки ударяет сильное течение. Какое оно? Постоянное или приливно-отливное? Хорошо бы знать. Но... Почему сотни тысяч путешественников страны, занимающей одну шестую часть суши и третье место в мире по населению, должны подвергать себя опасности из-за глупого упорства людей, запрещающих пользоваться специальными картами? Будь у меня подробные морские карты ветров и течений, не пришлось бы путешествовать вслепую да и многих неприятностей удалось бы избежать.

Торосистые нагромождения льда не дают идти под прикрытием береговых изгибов. Лавируя в ледяном хаосе, медленно двигаюсь вперед. Думы нерадостные. Если в самом крупном проливе Северного Ледовитого океана протяженностью 104 километра течение постоянно, долго из него придется выбираться. За двое прошедших суток ледоколы «Арктика» и «Таймыр» сделали по два челночных рейса на проводке. Значит, ведут суда немного дальше мыса Прончищева, основная же работа для них в западном секторе Арктики. Выводы не очень для меня приятные.

28 августа. Воздух ноль градусов. На правом траверзе ледокол «Арктика». Впечатляет. Салютую ракетами. Похоже, остановился. Велик соблазн идти навстречу, нанести визит на атомоход, сделать памятную отметку на маршрутном листе «Пеллы-фиорд»... Все может человек — построить атомный ледокол, сокрушающий любые льды, достигающий Северного полюса, и тут же, в этих же беспощадных льдах, оказаться на маленькой гребной лодке. Словом, испокон веков познающий, открывающий, изобретающий, покоряющий—живущий, ты, человек! Кажущаяся в ночных сумерках остановка «Арктики» была обманом зрения. Судно делало маневр, двигаясь по траверзу на меня.

В полукилометре южнее, за мысом, красивый залив. За ним сказочная гора, побеленная вчерашним снегом. Крепкий встречный ветер заставляет подумать об отдыхе. Песчаные мели, косы хорошо прикроют от льда. Захожу за огромную стамуху (ледяное торосистое образование, сидящее на мели), бросаю якорь, ставлю печь. Пора разгружать дровяной склад — плавника на берегах с каждым днем становится все больше. И лодку заодно облегчу, а то стала прямо-таки свинцовой.

Вышел из пролива. Лодка идет легко, будто морское чудовище, державшее ее за корму, отцепилось. Чудищем этим было течение в проливе. Захожу за мыс Кит. Малюсенькая бухта, защищенная от ветра, — прекрасное место для отстоя. Бросаю якорь в соседстве с огромными, сидящими на мели льдинами. Здесь их последнее пристанище. Если до морозов приливы и отливы их не разрушат, значит, будут жить, заново народившись, обретя былую мощь и грозность. Опять рядышком снуют «дружочки» — величиной с воробья кулички. Что на воде клюют, не пойму?

Подремлю два часа до рассвета, нельзя упускать попутный ветер. Очнувшись, взбодрился чашечкой кофе, огляделся. Глазам своим не поверил — в 500 метрах домики, бульдозер, вездеход. Мигом жарко стало. Неужели унесло обратно? Неужели та же база геологов, что проскочил, не заходя, на пути к мысу Кита? Нет, стою на том же месте. Не сообразил спросонья — в увиденной картине отсутствовали буровые вышки. Еще стоянка геологов? Тут уж сам бог велел подойти. Стоянка брошена, оставленная техника разбита, кругом мусор, железо, бочки. Домики целы. Возможно, люди здесь еще появятся. Горько смотреть на замусоренную тундру, брошенное добро. Вот они, потерянные в масштабах страны миллиарды. Когда же на нашей земле появится хозяин?

Ветер северный, северо-западный, 3-5 баллов. Такой для меня в самый раз. За сутки можно будет пересечь стокилометровый залив Толля. Заложил компасный курс на мыс Оскара.

Внимательно смотрю в бинокль — горизонт по моему курсу почти чист — насчитал всего десяток льдин. Мелких совсем нет. Закладываю в память рельефные изломы берега на случай шторма и бегства. Глубина позволяет в ночлег отстояться на якоре. Поработаю до темноты и встану. Плохо, что опять остался с суточным запасом воды, непростительная безответственность. В крайнем случае, в море пока еще можно выловить льдинки. Благо оставил для топки немного дров. Сумерки. Ветер ослаб и повернул на северный — попутный. Зачем на якорь становиться, лягу в дрейф. Час назад на левом траверзе просматривался маяк, по нему и определяю расстояние дрейфа. Догнал большую льдину и полез в «каюту».

Ночью все обледенело. Якорный капроновый трос хрустит от ломающейся корочки льда, хорошо бы печь затопить. Нельзя, может возникнуть аварийная ситуация, куда ее раскаленную с углями денешь. Да, чтобы собрать гребную систему, надо время. А так хочется тепла! Вторые сутки не могу согреться, обсушиться. Ужинаю при свете электрического фонаря.

В полдень у отчетливо различимого разлома берега показалась точка, похожая на балок. Точно. Узкий прорыв в отвесных скалах ведет в глубокий морской залив. Будто кто-то огромной ножовкой выпилил кусок скалы для прохода. Не Гафнер-фиорд ли? Начальник заставы Челюскина говорил, что там стоят рыбаки, если их не сняли. Через час «Пелла-фиорд» у входа в Гафнер-фиорд. Красивое место. На верхней отметке каменный гурий и красный флаг. За мысом видны несколько вагончиков, антенны, какие- то мачты с флагами. Рыбацкий домик — на противоположной стороне, сейчас он скрылся за скалами. Над обрывом какой-то памятник, у его подножия... флаг. Приблизившись, сообразил, что за мысом стоят суда, это их мачты. Здесь уж, думаю, разживусь картой или кальку с лоции сниму. Хоть бы повезло. А вот памятник на поверку оказался, по-сухопутному говоря, сортиром, обитым толем. А морской флаг закрывал дырку, чтобы не дуло.

Одно из брошенных судов было полузатоплено, другое — на плаву, но, похоже, необитаемое. Две собачки на берегу бегают, лают. Никто не выходит. Из одного вагончика дым идет, есть, значит, кто-то. Причаливаю к затопленной корме, беру документы, собираюсь идти. А тут собачка по трапу забралась и по обледенелой палубе встречать гостя крадется, коль хозяин не встречает. И вторая подоспела. Лодку придется закрывать — все подберут. Трап крутой, обледенелый и снегом занесен, спускаюсь аккуратно. Дверь вагончика отворилась, и выглянул человек в тельняшке. Вот и моряки. В вагончике типичная картина, мягко говоря, беспорядок. Знакомимся. Халидулин Марс Мурзагалеевич, сторож-радист базы Центральной арктической экспедиции Севморгеология. Он знает, что я иду, ему сообщили по рации. С рыбаком, чей домик напротив, ждали меня вечером, на горе жгли факел. Не видел, а то, конечно бы, догреб. Поговорили немного за чаем.

— Не торопись, — говорит Марс,— у полуострова Оскар лед стоит и ветер нехороший. Глазом не моргнешь, как забьет залив.

Весть эта для меня не была неожиданной: при разработке маршрута я учитывал, что архипелаг Норденшельда может быть забит льдом. И все-таки озадачился.

— В двенадцати километрах отсюда, на обрыве, точка Диксонской гидробазы, ее отсюда видно, — говорит Марс,— можешь зайти...

Пробиваю крутую волну и ухожу мористее. Действительно, на крутом берегу видны цистерны и вагончик. Выйду на траверз и отдохну. Грести становится все труднее, волна бьет лодку в нос. Уже три часа прошло, а до точки еще два километра. Столь уж важно поравняться с ней? Отстой. Якорь зацепился хорошо, глубина метров двенадцать. Часа два полежал и выскочил из-под тента, как ошпаренный: в лодку ударилась льдина. От берега на несколько километров в море ползет сплошная белая лента льда, разрывов не видно. Чтo делать? Укрываться в фиорде? Заманчиво — быть с людьми. Но залив может закрыть навсегда. Нет, надо попробовать обойти край, дал же себе слово — биться до конца, до тех пор, пока лед не спаяет мороз.

Поднимаюсь на север, обхожу ходовые поля. Два километра иду курсом и снова в обход. Еще одна беда надвигается — туман. Засекаю по компасу берег. Зигзаг за зигзагом. Тыкаюсь в лед, что слепой котенок, ищу проходы. В сумерках прицепился к льдине. Быстро, чтобы не затерло, содрал шкуру с двух уток, прорубил колодец во льду, собрал литров десять подсоленной воды — ничего, пить можно — и дал тягу. Обходы все дальше уводят от земли на север.

Дважды прорубил каналы в спайках, дважды перетащился. Не всегда удается грести, тогда весло использую как шест. Снег чередуется с туманом. В четыре утра увидел берег. Потерял шерстяную варежку, замерзаю. Лед движется настолько плотно, что нет времени достать запасную. Прошло еще два часа. До забитого прошлогодним снегом высокого крутого обрыва меньше километра. Намыкался, прежде чем удалось приблизиться. Даже, если удастся к нему подойти, то высадиться невозможно: надо быть альпинистом, чтобы преодолеть его. Вот маленькое углубление в береговой линии, ручеек прорезал склон. Крупные льдины на мели сидят, признаков торошения здесь не видно. Самое место спрятаться. Туда, сюда ткнулся — не пускает лед. Выбрал самую маленькую перемычку и прорубил канал. Подошел к берегу на глубину полтора метра и бросил якорь. Надежное укрытие. Ну как не сказать: «опять повезло» — могло сейчас в море вместе со льдом утащить. За семнадцать часов хода ни минуты отдыха. Пожалуй, километров на 25 продвинулся к цели. Пока работал, согревался. Сейчас стою весь мокрый, зуб на зуб не попадает. Сырой снег валит стеной, дальше сотни метров ничего не видно. Понимаю, что надо переодеться, ставить печь. Но не могу заставить себя пошевелиться. Взгляд прикован к тенту, хочется юркнуть туда, зарыться в ворох тряпок и забыться.

Топлю печь, варю горячую пищу, спать только после ужина — силы мне еще очень пригодятся. Борьба с желанием заснуть бывает изнурительней самой тяжелой работы. Съел целиком утку, запил горячим бульоном и выпил кружку горячего молока с медом и маслом. Лицо горит, вены на теле вздулись — блаженство от истомы. Как мало надо человеку... Заложил в печку два кругляша, прикрыл заборник воздуха до последней дырочки и наконец-то заснул.

2 сентября. Воздух минус 1. Кругом все бело — и на море, и на суше. За пять часов на носу лодки образовался десятисантиметровый слой снега. Ветер — чистый запад. Встрепенулся, словно охотник, увидевший добычу. Повернет на южный! До сумерек дождался юго-западного ветра, но хода нет. Придется ночевать. Хорошо, что у Марса разжился дровами. Одежду всю высушил, еду впрок наварил и занялся дневником. Еще ни в одном путешествии не удавалось делать записи ежедневно. Мешал этому не только скудный свет и неудобное положение — писать приходилось и лежа на спине, и полусидя; вообще вся окружающая обстановка не очень располагала к этой работе. При прыгающей на волнах лодке на бумагу ложились такие каракули, что на другой день сам их с трудом разбирал. Сохранить листы чистыми не было возможности: стоило взять тетрадь в руки, как на ней появлялась сажа, пятна жира и бог знает что. Записи тех дней имеют отвратительный вид. Неужели придет день, когда снова смогу писать на чистой бумаге?

За вечер и ночь отлежал все бока. Никогда не думал, что одна звездочка, тускло мерцающая на небе, может доставить огромную радость — проясняется небо. В семь утра минус три градуса и посредственная видимость. Работает умеренный юго-восток, но лед все гонит против ветра. Движется он медленно, вяло, не то что вчера, вот-вот остановится. Ни единой полоски воды пока не видно. В полдень взору предстают клочки голубого неба и, в редкий миг, блеск солнца. Если бы был прибор, измеряющий человеческое настроение, то сейчас очень часто и полярно менялись бы его величины.

...Лед стало отодвигать от берега, и «Пелла» медленно поползла за ним, выискивая проходы. Усиливающийся попутный ветерок подгоняет, настроение прекрасное, скорость хороша. Грести буду беспрерывно, пока не иссякнут силы — на редкость благоприятная обстановка.

Пролив Матисена. И снова лед, лёд...

В пролив Матисена дорога закрыта льдом. Остается огибать полуостров, пересекать Таймырскую губу и идти вдоль поля в надежде на то, что где-то откроется дорога в пролив. Сейчас же предстояло выгребать против ветра. Добытые две утки стоили полутора часов каторжного труда. Был даже миг, когда в сердцах хотел выбросить их за борт. В губе носит лед отдельными льдинами и целыми полями. Когда берег был уже рядом, километрах в пяти, не больше, начался отлив. Скорость намного упала, и, чтобы подойти к берегу, пришлось попотеть, употребив при этом немало бранных слов для разрядки. Наступила полная темнота. Отдышался немного на якорной стоянке. Заварил кофе покрепче и пополз у самой кромки берега в поисках места для отстоя.

Устал, не могу заснуть. Мысли разные в голове роятся. Пытаюсь ответить себе на вопрос: что такое данное путешествие? Скорее всего — это спорт высших достижений, рекордов. А нужен ли он вообще, и кому, если нужен?

«...Спорт высших достижений является источником внутреннего обогащения личности и общественного прогресса. Спорт высших достижений имеет первостепенное социальное, культурное и государственное значение». Это строки из Основного закона Франции 1984 года «Об организации и обеспечении физкультурно-спортивной деятельности». Подобные законы приняты во всех развитых странах, кроме нашей.

Поднявшись к острову Пилота Махоткина, опять попытался войти в пролив Матисена. Ни на запад, ни на север дороги нет — архипелаг Норденшельда забит льдом. Не сумею пробиться, предстоит идти тундрой 500 километров на Диксон.

Четверо суток пришлось вести нескончаемую борьбу с самим собой, не менее жизненно важную, чем борьба со стихией океана — четыре километра сплошного ломаного льда испытывали на прочность и тело, и дух.

Тащить четырехсоткилограммовую, снаряженную лодку по ледяным ухабам сил не было, пришлось полностью разгрузить ее и устроить на берегу табор, где пришлось переночевать трижды. Чтобы преодолеть вставшую преграду, одного лишь упорства и выносливости было мало, необходимо было привлечь весь опыт путешествий в подобных условиях, знание Арктики и снаряжения, знание, без которого нельзя подготовить себя ко всякого рода случайностям. Любую ситуацию можно рассчитать достаточно точно. Самое сложное — предугадать непредвиденное.

5 сентября удалось продвинуться на 300 метров. Мозг сразу же выдал расчет — при такой скорости перемычку придется проходить десять суток. Радости мало. От результата заерзал на месте. Успокоил и вернул уверенность опять же разум. И тут же память воскресила историю плавания в 1869 году немецкого парусника «Ганза» вдоль берегов Гренландии на север. Судно раздавило, а экипаж спустил шлюпки и часть снаряжения на лед и стал пробиваться к земле. Такого длительного дрейфа, как у экипажа «Ганзы» — двести дней, две тысячи километров, история Арктики до того не знала. Каждый метр давался с огромным напряжением сил. За день (а точнее, за ночь, когда подмораживало) удавалось пройти 300 — 500 шагов.

Из дневника капитана парусника Пауля Фредерика Августа Хегеманна:

«...В ночь с 30 по 31 мая мы преодолели самый большой отрезок — 1200 шагов. Когда все лодки дотащили до места очередной стоянки, несколько человек потеряло сознание!»

Три мили до острова Илуилег они шли пятнадцать дней! 4 июня 1870 года, преодолев за тринадцать часов последние двести шагов, экипаж «Ганзы» спустил лодки на воду, а через десять дней они вошли в широкую бухту. На берегу виднелись крыши домов — это было спасение...

То ли лед стал лучше, то ли дух у меня поднялся, но к исходу третьих суток появилась возможность спустить лодку на чистую воду.

...В ночь на 9 сентября «Пеллу» подхватило сильное течение и понесло на Каторжный остров (остров «Правды»). Убрал весла, натянул тент и стал готовить еду: опять сутки прошли в беспокойных поисках выхода из ледяного лабиринта, без отдыха и почти без пищи. Загадал, если вынесет на полярку и лед даст возможность подойти к берегу, иду в гости к полярникам. Огни быстро приближались. Уже отчетливо слышен шум дизельного двигателя. Еще немного — и лодка уткнулась в берег у водомерного поста.

Заход на станцию был очень кстати. Сколько, думаете, нужно брать в подобное путешествие часов? Два моих хронометра вышли из строя. В зонах магнитных аномалий, здесь частых, все три компаса дают искаженный курс. А впереди туманы и два открытых участка в сто и сто пятьдесят километров. Предстоит плавание вне видимости берегов.

Впервые вижу укомплектованную людьми полярную станцию — шесть человек.

— Возьмите мои часы, — предложил начальник станции Эдуард Константинович Крыжин, — у меня есть еще двое. Вам без времени не определить свое местонахождение.

Уговаривать меня было не надо: сам бы попросил. Заправил газовый баллон, разжился булкой свежего хлеба, сделал на память снимки. Общение с полярниками было недолгим, но приятным. В 16 часов отвалил. Туман быстро скрыл остров. Осень стремительно набирает силу. Неумолимо укорачиваются дни, улетают птицы. Опустилась ночь. Тусклые проблески маяков направляют путь. Это большая удача — хотя бы ночью есть ориентиры. В полночь совсем рядом прошел большой сухогруз — еще одна ночь предстоит без сна: нахожусь на трассе каравана. Утром с некоторым беспокойством обнаружил, что земля совсем исчезла...

Скоро Диксон. Встречи на борту атомохода и в зимовье охотника

Лодка дрейфовала в нужном направлении, судов не было видно. Появилась редкая возможность устроить в открытом море баню. Мылся каждые десять дней, но чтобы на ходу, вдали от берегов — никогда. Разобрал гребное место, натянул тент и затопил печь. Помывка удалась на славу. Все-таки в открытом море находиться куда лучше, чем близ берегов. Для мореплавателя земля гораздо опаснее моря.

Ночь двенадцатого сентября провел за кекуром (одиноко стоящей скалой), как только наткнулся на нее. Вот повезло: можно спать спокойно, судно не раздавит. Пробуждение было тревожным. Почему не слышно воды, не колышется лодка? Если ушла вода, лодка должна навалиться на борт. Выглянул. Новый сюрприз — вмерз в лед. За скалой — затишье, образовалась линза льда толщиной в сантиметр. Температура минус 5 градусов. Вот он, конец плавания. Целый день, лишь для самоутешения, копошусь в сале (густой слой ледяных кристаллов на поверхности воды, одна из первых стадий образования льда) и блинчатом льду. Но через два дня ветер переменился на юго-восточный и принес туман, морось. Молодой лед разрушило и унесло от берега. Это прошел теплый циклон, о котором говорили полярники с острова «Правды».

День 14 сентября останется в памяти на всю жизнь.

— Капитан ледокольного судна «Пелла-фиорд» хочет нанести визит капитану атомного ледокола «Советский Союз», — говорю морякам, встретившим меня на большом водолазном боте.

У них все как положено — в спасательных жилетах и с рацией, по которой ведут переговоры с капитаном. Опускается парадный трап. Пришвартовываю к нему «Пеллу», поднимаюсь на борт и становлюсь на семь часов гостем экипажа. Капитан ледокола Анатолий Григорьевич Горшковский любезно предоставил возможность осмотреть судно новейшей постройки — это была первая навигация атомного исполина. Затем были отменная сауна, встреча с экипажем, на которой я рассказал о путешествии и ответил на множество вопросов, чай в каюте капитана.

 

— Смотрите не утоните, уж больно мала лодчонка, — были последние слова моряков, сказанные мне на прощанье.

До Диксона оставалось 250 километров. К утру вышел на восточный берег Пясинского залива. Впереди шхеры Минина, сложный для мореплавания участок. Даже паровая яхта Э.В. Толля «Заря» в 1900 году с большим трудом выбралась из этого района. «Все еще в шхерах Минина, которые доставляют нам немало огорчений», — писал в дневнике Толль 23 августа.

...Погода становится все хуже. Дожди и снежные бураны сильно мешают продвижению. Магнитные компасы не работают, солнца нет. До коренного берега сто пятьдесят километров. Посередине пути три больших острова, не промахнуться бы. Единственная возможность взять направление курса — это привязаться к географической карте. У юго-западной части острова Подкова два небольших островка. Если посадить их на одну ось вместе с лодкой, то нос последней будет направлен на юг. Так и ушел в туман, заметив направление ветра. Один раз по времени и солнцу удалось скорректировать показания компаса. Помогали ориентироваться и пролетающие утки. Птицы улетали на юг, к местам зимовки.

Через четырнадцать часов хода неожиданно из тумана появился скалистый берег. Стал двигаться вдоль него — остров. Но какой? Если Западный Каменный, можно, промахнувшись, угодить в Енисейский залив. Надо ждать, пока поднимется туман, и с высоты осмотреться. На следующий день это удалось. Вытащил лодку подальше от берега и пошел на вершину острова. А когда увидел его очертания, стало ясно — нахожусь на острове Расторгуева. Приплыл туда, куда хотел. Теперь от берега—всего 80 километров.

Пока ходил, прошло два часа. Приблизившись к лодке, остановился как вкопанный. Около нее ходил здоровенный белый медведь, останавливался, принюхивался. От увиденного меня в жар бросило. Сейчас начнет крушить лодку, тем и впишет последнюю строчку в моем путешествии. У меня ни ножа, ни ружья — все осталось в лодке. Зарекался же без ружья в тундру не ходить, так нет же...

Надо что-то делать. Пугнуть свистком, что ли, от спасательного жилета? Не помню, когда его и в карман-то положил. Подкрался поближе, два камня выбрал, чтобы можно было добросить. Засвистел, как соловей-разбойник, метнул «снаряд», а сам за скалу спрятался. Смотрю, что будет. Камень попал в борт лодки, будто в бочку. Сила страха отбросила зверя в сторону, и он кинулся в .воду. Отплыл десятка полтора метров, остановился. Меж тем я к лодке подскочил, ружье достал. Смотрю, к берегу возвращается. Выстрел в воздух не остановил его. Агрессивен зверь. Остается одно — стрелять. В стволе дробовой патрон — последняя надежда не лишать его жизни. Два с пулей в правой кисти держу. Опыт есть: в моем послужном охотничьем списке 17 медведей, добытых в Приморском и Хабаровском краях. Пришлось влепить и этому незваному гостю по горбу дробовым зарядом, а он, оглядываясь, подался в море. Только смердящая жижа осталась у лодки.

На ночь в непогоду при свежем ветре отправляться не хотелось: в темноте следить за волной очень сложно.

Едва рассвело, столкнул лодку. Хорошо, что хоть тумана нет. Какую вытяну последнюю карту? По часам тает за кормой остров. Макушку его уже поглотил горизонт, а берег еще не открылся. Все внимание сосредоточено на волне: нельзя лодку оставить без человеческой власти, зальет неизбежно. Прыгаю, как в седле лихого коня. Ветер переходит на южные румбы. Это самое худшее, что можно ожидать. До берега не менее тридцати километров, и против ветра такое расстояние не выгрести. Но судьба опять была за меня: в шестнадцать часов море стало успокаиваться, по курсу показался берег. Я понимаю, что жизнь в безбрежном водном пространстве не прекращалась ни на минуту, но волна и пенистый бурун скрывали ее от моих глаз. Сейчас будто прорвало: стада белух, нерпа, морские зайцы проплывали рядом, ныряли и догоняли лодку. Так много морского зверя еще видеть не приходилось. Живет Пясинский залив!

Опускались сумерки. Я уловил запах дыма. Сначала подумал, что это гарь от ствола ружья. В свежем морском воздухе отчетливо различаются посторонние запахи. Но охотничья привычка анализировать следы, приметы, обстоятельства быстро отвергла это предположение: ружье лежало стволом от меня, и ветер, дувший мне в спину, должен был запах относить. Повернул нос по ветру. Гарь несло с берега. Костра не было видно, значит, где-то в темноте зимовье. Греб чуть больше часа, держа нос по ветру. Таежный опыт не подвел — это было добротное зимовье охотника-промысловика Николая Копаня.

Крепкий, статный мужчина лет за пятьдесят без лишних разговоров завел вездеход и вытащил «Пеллу» на галечный берег, пригласил в дом.

— Торопись, — напутствовал он утром, — вот-вот шуга пойдет, тогда тебе к Диксону не пройти. И так морозы задержались...

Пока Николай ходил в зимовье писать записку домой, я стащил лодку.

— Вот, возьми. Передашь жене и скажешь, что через два дня приеду. Можешь у меня и остановиться, пока определишь лодку на хранение. Улица Таяна, 28, квартира 2. Жену зовут Фаина Ивановна.

Последние сто километров одолел за полтора суток. Лодка круто повернула на юг, и взору открылся поселок. До него было рукой подать. Выпущенные мною три ракеты поставили последнюю точку в путешествии.

Сумел бы я снова совершить это путешествие? Может быть. Но это снова была бы просто удача... Арктика — строгая хозяйка, и никогда я не смог бы сказать, что покорил ее. Но для утешения снова вспомнил бы слова Нансена: «Пока человеческое ухо слышит удары волны в открытом море, пока глаз человеческий видит сполохи северного сияния над безмолвными снежными просторами, пока мысль человеческая устремляется к далеким светилам безбрежной Вселенной — до тех пор мечта о неизведанном будет увлекать за собой дух человеческий вперед и ввысь».

Евгений Смургис / Фото автора

 

Перевернутый рай Рапануи

Трудно и жалко расставаться с легендами, связанными с далекими романтическими странами и островами, полными неразгаданных тайн. Но, к счастью, так случается не всегда. Бывает, что крах легенды вызывет даже приятный осадок. Именно такую развеял голос стюардессы: «Наш самолет приземлился в аэропорту города Матавери острова Пасхи».

Играла музыка. Прилетевшего с нами на остров Пасхи иерарха францисканской церкви очаровательные островитянки одаривали гирляндами бело-розовых цветов, десятки торговцев сувенирами предлагали гостям острова свои изделия. А с базальтового пьедестала на всю эту праздничную суету добродушно косила коралловыми глазами огромная черная статуя человека-птицы, одного из главных мифических персонажей здешних мифов.

Ниточка аэропорта города Матавери как бы отсекает от треугольного острова Рапануи, как называют Пасху его аборигены, юго-западную оконечность. Здесь, на вершине вулкана Рано Кау и в его окрестностях — истоки легенд первожителей Рапануи, место их пришествия на этот, наверное, самый уединенный остров нашей планеты. Здесь же, где сохранились остатки древних жилищ-пещер, священные наскальные барельефы, воскрешая едва не утраченные традиции, ежегодно устраивают жители острова грандиозные ритуальные праздники «Недели Рапануи».

А к северу от Матавери, как здесь говорят — все остальное, то есть прежде всего единственный населенный пункт, одноэтажная столица Хангароа с морским причалом, современными зданиями муниципалитета и средней школы, со стадионом и чашей параболической антенны возле почты и телеграфа, с магазинами и церковью, в которой служит пастырем очаровательный добродушный старичок  священник, и где церковный хор всякий раз спонтанно образуется из самих прихожан, а фигуры Христа и девы Марии с младенцем выточены из дерева здешними же мастерами.

Улицы Хангароа девственно провинциальны, по-деревенски зелены и в меру пыльны. Асфальта в городе нет. С ним вышел казус. Хотели как-то уложить его перед церковью, но не смог он застыть под местным солнцем, неудержимо плыл к океану. Идею осовременить таким образом столицу забросили. Тем не менее город имеет все для нормальной жизни. На главной улице, которая носит имя капитана Поликарпо Торо, присоединившего остров в 1888 году к Чили, есть и магазины, и банк, и аптека, и сувенирные лавки, и даже небольшой рынок, торговля на котором идет по воскресеньям. Но все это настолько миниатюрно и вдобавок так живописно скрыто густой зеленью акаций и олеандровых кустов и мимоз, что назвать проспектом в привычном смысле этого слова язык просто не поворачивается. Главное транспортире средство в Хангароа — японские джипы и наши «Нивы» да еще лошади, на них ездят все — от мала до велика.

В местной школе учится 650 детей, четверть населения Рапануи. Директор школы Эмилия Паоа Кардинале, урожденная островитянка, жалуется, что-де не все из ее учеников заканчивают учебу, что язык рапануи вытесняется испанским и что отсутствие на острове даже профессиональной школы не позволяет удерживать здесь способную молодежь:

— Дети у нас талантливые, смышленые, но, чтобы получить приличное образование, им надо лететь на континент, а получив его там, трудно потом найти на острове работу по специальности. Заколдованный круг, который пока что разорвать не удается.

Сетовала директор и на то, что островитяне становятся «флохос» — «слабаками».

— От голода здесь никто не умирает — говорит она. — Народ живет в целом прилично. Климат хороший, рыбы в океане достаточно, туристы приезжают круглый год. Вот люди и привыкли получать необходимый минимум благ без особых усилий. С одной стороны, это хорошо, а с другой... Человек-то формируется в преодолении трудностей, в соперничестве с другими, в борьбе за существование. А когда все под рукой, он становится аморфным, безвольным, чересчур благодушным. Одним словом — «флохо»... И это грозит стать характерной чертой островитян. Нашим ребятам, кто поехал продолжать учебу на континент, приходится там очень туго. Многие, столкнувшись с трудностями, бегут назад.

То же говорил мне и Альфредо Туки, заместитель губернатора Рапануи. Он мечтает приобщить остров к достижениям современной цивилизации, но тот же феномен «слабины», по его мнению, делает жителей равнодушными к идеям самосовершенствования, к постижению нового, сильно сдерживает прогресс. Дай старое — все то, что относится к традициям, легендам, фольклору, тоже поддерживается с трудом и лишь благодаря туризму.

— Наши археологические сокровища и фестиваль «Неделя Рапануи» привлекают много людей, те, в свою очередь, оставляют здесь свои деньги. Но не будь этого,— сокрушается вице-губернатор, — нам было бы гораздо труднее пробуждать в людях интерес к их же прошлому, сохранять и пропагандировать культуру Рапануи.

Сам Альфредо Туки — страстный поборник возрождения всего, что связано с его историей и языком, его народом. Обеспокоен он и судьбой того наследия, которое стало главной приманкой для туристов со всего света — знаменитых моаи, каменных истуканов. Как выяснилось, они тоже отнюдь не вечны, и время, климат да общее загрязнение окружающей среды планеты могут ускорить их разрушение. Если, конечно, вовремя не предпринять охранные меры. Иначе лет через двадцать остров лишится своей притягательности для туристов.

Происхождение и способы перемещения моаи по острову — пища для многих самых фантастических гипотез . Огромные, порой более 20 метров в высоту и весом в десятки тонн, они буквально усеяли побережье Рапануи к северу от Матавери. Кто сделал моаи? Как перемещались они от каменоломни на склонах вулкана Рано Рараку до своих постаментов, нередко удаленных от нее на многие километры? И почему первые европейцы, начавшие заглядывать сюда с 1722 года, обнаружили большинство моаи опрокинутыми? Каждый из этих и множество других вопросов рождают немало версий. Не последняя среди них и так называемая «космическая» — миф о всемогущих инопланетянах, «голубоглазых белокожих гигантах», создавших моаи по своему образу и подобию задолго до появления на острове предков нынешних его обитателей. Бытует и версия о сверхъестественной силе «мана», обладая которой вожди местного народа передвигали моаи вопреки законам гравитации.

Увы, эти и подобные им таинственные и невероятные мифы и гипотезы — всего лишь прекрасные сказки.

Считается, что на сооружение статуи уходило от одного до четырех месяцев. Фактор времени не имел на острове никакого значения. Мобилизовать же большое количество людей для создания моаи и доставки его к устроенной над захоронением платформе тоже не представляло труда. За услуги «скульпторов» и рабочих заказчики расплачивались кормежкой, денег на Рапануи не было. Истукана вырезали в каменоломне, потом по заранее приготовленному земляному желобу, спускали вниз (отсюда и название вулкана — Рано Рараку — «Исполосованный траншеями») и затем с помощью деревянных катков и канатов, или подобия санок моаи оттаскивали к «аху». Есть сведения, что иногда статуи перемещались «стоя». С помощью тех же канатов человек 40 — 60 не спеша справлялись с этой работой без помощи чудодейственной «мана» и антигравитационных сил. Рядом с «аху» насыпали высокий покатый холм, на него втаскивали моаи и затем сталкивали его на пьедестал. Потом холм наращивали до уровня головы истукана и закатывали наверх хау моаи — некое подобие шапки на голове истукана.

В конце XVII века на острове вспыхнула непримиримая междуусобная вражда, вскоре переросшая в войну на уничтожение. Разорение овладело островом, окончательно подточило моральные устои его обитателей. Насилие, жестокость и каннибализм стали обыденностью, а междуусобицы — настоящей эпидемией. Люди начали уничтожать могилы предков своих противников, и первой жертвой этих вендетт стали моаи. «Золотой век» Рапануи кончился.

Голландские моряки, открывшие остров 5 апреля 1722 года, застали Рапануи, его общество и культуру в состоянии упадка. Кук, Лаперуз и Коцебу лишь подтвердили увиденное голландцами. А вскоре на Рапануи стали заглядывать пираты и китобои. Эти пришельцы не церемонились с туземцами, и те, в свою очередь, платили им той же монетой.

Но последнюю точку на культуре Рапануи поставили перуанцы. Несколько разбойничьих налетов с целью заполучить рабов для разработок гуано на прибрежных островах Чинча обескровили здешний народ окончательно. Захватчики пленили всех без разбора, в том числе и вождей, и местных жрецов — хранителей изустной истории, традиций, знатоков созданной здесь иероглифической письменности. После протестов Англии и Франции перуанцам пришлось вернуть на Рапануи тех, кто еще оставался в живых. Но таковых оставалось всего 15 человек. Измученные и истощенные каторжными работами, они вернулись на родную землю, принеся с собой оспу. К 1877 году на острове было всего 111 человек.

Странное впечатление оставляет знакомство с островом Пасхи. Будто кто-то и в самом деле великий и всемогущий произнес над ним «Замри!», и все разом остановилось. И кажется, что пройдет час-другой, и вновь закипит работа в каменоломне, поплывут моаи по острову... Нет, увы, этого уже не произойдет.

Но не все, к счастью, утрачено. В конце прошлого века еще был жив последний вождь Рокороко Хе Тау (Роко-роко Прекрасный), уже окрещенный христианским именем Грегорио, сохранились записи тех, кто посещал Рапануи с первыми судами европейцев, осталось, наконец, и то, что создано Ханау зепе и потомками Хоту Матуа. Капля за каплей, песчинка за песчинкой начала возрождаться культура острова и его обитателей.

А. Кармен, корр. РИА-«Новости» — специально для «Вокруг света»

Фото автора Остров Пасхи — Монтевидео

 

Безмолвие, полное звуков

Ничто не нарушает тишины, когда чинная и степенная процессия африканских слонов неторопливо шествует вдоль подножия покрытой вечными снегами Килиманджаро. А между тем воздух полон самых разнообразных звуков: призывов, окриков, возгласов восторга и ярости, признаний в любви... Только мы их не слышим.

Но если вам доведется прожить хотя бы один день среди слонов, то к вечеру вы наверняка почувствуете себя вконец сбитыми с толку их совершенно необъяснимым поведением. Внезапно, в полной тишине, все стадо то бросается наутек без всякой видимой (или слышимой) причины, то замирает на равнине, будто по команде растопырив уши, то вновь мерной поступью пускается в путь по давно знакомой торной тропе. Людей давно интересовало: что лежит в основе столь странного поведения слонов, только вот сколько-нибудь убедительно объяснить это до недавнего времени никто не мог.

Создается впечатление, что, помимо памяти и присущих большинству живых существ пяти чувств, слоны обладают еще какой-то неведомой людям способностью передавать и получать сведения об окружающем мире и своих соплеменниках, причем сведения эти разносятся вдаль и вширь на очень большие расстояния и совершенно беззвучно.

Ключ к разгадке этого странного явления сумела подобрать американская исследовательница Кэтрин Пэйн, и произошло это не в африканской саванне или джунглях Восточной Азии, а... где бы вы думали? В зоопарке города Портленда, штат Орегон. Весной 1984 года зоолог вела наблюдения за тремя индийскими слонихами с маленькими слонятами, как вдруг внимание ее привлекли странные колебания воздуха, сопровождаемые звуками, похожими на отдаленные раскаты грома, хотя в непосредственной близости от нее царила полная тишина.

Вспоминая о своих первых впечатлениях, Кэтрин рассказывает: «Только спустя какое-то время до меня наконец дошло, в чем тут дело. В юности я пела в церковном хоре, и мое место было рядом с самой толстой трубой органа. Когда играли хорал Баха, вся церковь начинала ходить ходуном и мелко дрожать, точно так же, как дрожала вольера в зоопарке, где держали слонов».

А что, если виновники этой вибрации — сами слоны, подумала Кэтрин. Может быть, эти животные переговариваются между собой при помощи инфразвука, который, как известно, не может уловить человеческое ухо?

Спустя полгода стараниями Кэтрин Пэйн Всемирный Фонд изучения и защиты диких животных совместно с Корнелской орнитологической лабораторией провел более тщательное исследование в том же портлендском зоопарке. Ученые установили неподалеку от слонов сверхчувствительную записывающую аппаратуру и при помощи специального оборудования получили графические изображения акустических сигналов. Тогда-то и выяснилось, что на лентах записано четыреста разных звуков, издаваемых слонами, или втрое больше, чем способно услышать человеческое ухо, поскольку в пределах доступного нам диапазона частот лежат примерно лишь сто тридцать звуков.

Слоны умеют трубить, «лаять», реветь, рычать и урчать, причем наибольший интерес представляет именно урчание, поскольку человек не в состоянии услышать его. Во всяком случае, не всегда: большинство звуков этой разновидности, или «категории» — за пределами нашего порога слышимости. Это так называемый инфразвук.

Наш мир полон инфразвуков. Его порождают землетрясения, ветры, извержения вулканов, гроза, морские штормы — словом, значительные по масштабам передвижения масс земли, воды, воздуха, а также распространение огня. Однако до сих пор считалось, что звуки низкой частоты не играют большой роли в жизни животных. Было известно, что их довольно часто издают полосатики и синие киты, но никто не знал, служат ли такие звуки средством общения особей друг с другом.

Стоит подумать о мудрости матери-природы, и диву даешься. Казалось бы, зачем слонам способность издавать звуки низкой частоты? Оказывается, урчание слонов (14 — 35 герц) обладает замечательным свойством: оно почти не искажается ландшафтом, будь то джунгли или покрытая пышной травой саванна. Так, может быть, инфразвук служит слонам для связи на больших расстояниях?

Это объяснило бы многие ранее непонятные нам повадки слонов — животных, которых человек изучает с особым рвением и любовью на протяжении многих десятилетий. Американские исследователи в Танзании и Кении нередко замечали, до чего синхронно и слаженно действуют слоны в радиусе двух миль и больше. По-видимому, они обладают неким неведомым средством координации своего поведения.

Возьмем для примера хотя бы спаривание. Взрослые самцы и самки слонов живут раздельно, беспорядочно и непредсказуемо, «слоняясь» на огромных территориях. Строго определенного брачного периода у слонов нет. Какую-то часть года самец пребывает в очень раздраженном состоянии; он проходит громадные расстояния в неустанных и нескончаемых поисках самки, у которой наступила течка. Раздражение и досада самца вполне объяснимы: готовая к спариванию самка — большая редкость. Беременность у слоних длится два года, потом они еще два года выхаживают детенышей. Поэтому самка бывает доступна лишь в течение нескольких дней раз в четыре или пять лет.

И все же животные как-то отыскивают друг друга. Ученые отметили одну удивительную особенность: слониха бывает склонна к спариванию только тогда, когда ее буквально окружают самцы, сбежавшиеся со всей округи, причем некоторые из них преодолевают ради самки довольно большие расстояния. Самый сильный и «достойный» охраняет свою подругу, совокупляясь с ней каждые три-четыре часа, и продолжается это до тех пор, пока у слонихи не кончается период восприимчивости, или доступности.

Каким же образом готовая к спариванию самка сообщает о своем состоянии самцам, находящимся подчас за многие мили от нее? Может быть, при помощи особой последовательности звуков сверхнизкой частоты, которые она издает в брачный период? Поскольку последовательность эта не меняется, ее удобства ради можно называть «песней». Тихое утробное урчание постепенно нарастает, повышается в тональности, а перед тем, как затихнуть, вновь становится низким. «Песня» эта может длиться до получаса. Неудивительно, что к исходу дня «певунья» оказывается в Кольце самцов.

«Впервые я узнала об этом, когда гостила у Джойс Пул в национальном парке Амбосели в Кении, — продолжает свой рассказ Кэтрин Пэйн. — За два с половиной месяца мы записали более тысячи призывных кличей слонов — старых знакомых Джойс. Призыв, адресованный слонам, ушедшим на большое расстояние, неизменно отличался особо низкой частотой и большой мощью, так что его можно было уловить за милю, если не дальше».

Но как доказать, что слоны действительно улавливают призыв на таком расстоянии и отвечают на него? Как изучать общение слонов, если большинство издаваемых ими звуков не воспринимаются человеческим ухом? Американский ученый Билл Лэнгбоуэр сумел найти выход из этого тупика. Его идея выдержала проверку на прочность в ходе двух экспедиций в Юго-Западную Африку, каждая из которых длилась по четыре месяца. Чтобы проверить теорию на практике, необходимо было отыскать обширный открытый участок, на котором ничто не мешало бы вести визуальные наблюдения. Такой участок нашелся в Намибии, в национальном парке Этоша. В сухой сезон в Этоше вода на поверхности земли сохраняется лишь в десятке маленьких прудов, больше похожих на лужи и разбросанных на огромном расстоянии друг от друга. Зелени как таковой нет вовсе. Тысячи травоядных животных — антилопы гну, зебры, жирафы, винторогие антилопы куду, южноафриканские газели и слоны — неведомо как умудряются выживать в здешних условиях.

Что касается слонов, то им, вероятно, помогает выжить беспрерывное движение. Зачастую эти гиганты прибегают на водопой, несясь во всю прыть, и вовсе не потому, что их преследует опасный враг. Просто после долгих скитаний они наконец видят перед собой вожделенную влагу.

Слоны в Этоше более изящные и помельче, чем в Восточной Африке. Соответственно, больше их толпится у водопоев, а падеж молодняка гораздо выше, и причиной тому, вероятно, удаленность источников воды от мест кормежки. Ученые предположили, что если уж слоны способны общаться на больших расстояниях, то в Этоше они обязательно прибегают к такому способу связи, коль скоро он помогает им избежать неверных решений при ориентировке, снизить падеж вследствие истощения и обезвоживания и уйти от столкновений с хищниками.

Наблюдатели расположились на помосте в шести метрах от поверхности земли; отсюда отлично просматривался участок пустыни площадью более квадратного километра. По углам установили четыре чувствительных микрофона, которые улавливали как слышимые, так и инфразвуковые сигналы. Видеозапись помогала определить, который из слонов издает тот или иной звук.

И вновь слоны удивили ученых слаженностью своих совершенно бесшумных передвижений. Зачастую с разных сторон к водопою одновременно сходились несколько групп животных, хотя в течение двух-трех предшествующих дней поблизости не было замечено ни одного слона. Иногда стадо срывалось с места и бросалось наутек, хотя еще минуту назад ничто не предвещало какой-либо опасности, и слоны держались невозмутимо, даже беспечно. Порой можно было видеть, как исполины внезапно замирают на месте; то две, а то и целая сотня особей вдруг становятся совершенно неподвижными, как будто в кинопроекторе остановилась пленка. А подчас несколько взрослых самок начинают одновременно издавать какие-то звуки, смысл которых становится -понятен лишь некоторое время спустя, когда появляется новая группа и слоны, уже собравшиеся у водопоя, радостно приветствуют ее.

«Хотя самцы приходили к воде не реже, чем самки, большинство записанных нами звуков издавали именно слонихи, — вспоминает Кэтрин Пэйн. — И мне подумалось, что у слонов есть некая стойкая система связи, в которой самцы и самки играют совсем разные роли».

Оказалось, что подаваемые самками сигналы очень хорошо иллюстрируют их повадки. Слонихи-матери, маленькие слонята, их сестры-воспитательницы при помощи сигналов решают чисто житейские вопросы: как заботиться о молодняке, далекие ли совершать переходы, как помочь другим семействам найти следы прошедшего стада, и так далее. Но при всем при том самки реагируют и на события, происходящие где-то далеко. Каким образом группе удается добиться тишины, позволяющей уловить слабые отдаленные сигналы? По-видимому, слоны все как один замирают на месте именно для того, чтобы прислушаться.

Взрослые самцы менее «голосисты», чем самки, но очень чутко реагируют на поведение слоних, «болтливость» которых, вероятно, помогает самцам выяснить, где находится стадо их подруг и в каком расположении духа те пребывают. Для этого самцам надо только остановиться и прислушаться к сигналам.

Результаты этих «лингвистических» опытов приобретают особый интерес в свете продолжительных и дотошных исследований южноафриканского зоолога Роуэна Мартина. Он снабдил радиопередатчиками слоних из разных семейств и в течение десяти лет следил за их миграциями. В итоге выяснилось, что кажущиеся беспорядочными и бесцельными перемещения семейств слонов на самом деле подчиняются строго определенной логике, и временами несколько групп как бы согласовывают свои передвижения в течение нескольких недель подряд, даже если группы эти удалены друг от друга на довольно значительное расстояние.

Иногда три-четыре семейства идут параллельным курсом с интервалом в милю или больше и синхронно меняют направление движения. Порой, находясь в точках, удаленных одна от другой на три с лишним мили, группы приходят на водопой почти одновременно, с разницей в 2 — 3 минуты. Не видя и не слыша (в доступном нам диапазоне) друг друга, слоны безошибочно координировали свои действия независимо от направления ветра. Следовательно, и обоняние тут ни при чем.

Чтобы выяснить, действительно ли слоны воспринимают отдаленные сигналы, Кэтрин Пэйн и ее коллеги установили возле водопоя в Этоше аппаратуру, имитирующую эти сигналы. Ведя съемку с помоста, ученые одновременно прокручивали запись урчания слонов, причем магнитофон был установлен на автофургоне и увезен довольно далеко от главного наблюдательного пункта. Сопоставив записи и видеоленты, исследователи смогли определять, в какой мере искусственно посланный ложный сигнал влияет на поведение слонов.

Кэтрин Пэйн так описывает этот эксперимент: «Самцы Мохаммед и Ганнибал стояли у водопоя; они пили и окатывали себя водой, когда мне передали по рации сообщение о том, что лента с сигналами, которые мы еще не проигрывали этим двум слонам, уже готова. Когда именно будет включена запись, мне не сказали, и я ничего не слышала: так у нас было задумано. Внезапно оба слона задрали головы, растопырили уши и застыли, как изваяния. Мохаммед медленно повернул голову влево, потом вправо и, наконец, вновь уставился прямо перед собой. Ганнибал проделал то же самое. Но тут запись, очевидно, кончилась, потому что на наших лентах не было ни одного сигнала, длившегося больше сорока секунд.

Наконец Мохаммед принимает какое-то решение. Он поворачивается на 180 градусов и смотрит на юго-запад, туда, где вдали стоит спрятанный автофургон. Чуть погодя оба слона отправляются в сторону источника сигнала. Неслыханное дело: ни один из них больше не подошел к воде, столь редкой в этих местах! То Мохаммед, то Ганнибал, а то и оба сразу временами застывают секунд на тридцать, осматриваются и прислушиваются, а потом продолжают путь, слегка помахивая хоботами. Проходит пять минут. Слоны шагают в том же направлении. Через десять минут они оставляют позади автофургон и идут дальше на юго-запад. Двое ученых в автофургоне вздыхают с огромным облегчением, когда покачивающиеся спины исполинских животных исчезают в высоком сухом кустарнике. Мохаммеду и Ганнибалу проиграли записанный на пленку любовный призыв Зиты — слонихи из парка Амбоселн».

Эксперимент неоднократно повторялся, и всякий раз поведение слонов у водопоя заметно изменялось, как только включалась запись. И самцы, и самки поднимали головы, прислушивались и озирались по сторонам в поисках источника сигнала. Самцы нередко опрометью бросались в сторону динамика и совершали длительные пробежки. Самки хором испускали громкий визг. Особи обоих полов реагировали на сигналы, посылаемые с расстояния двух с половиной миль.

Так, может быть, инфразвук служит самым обыденным средством связи между этими громадными, но поразительно грациозными и красивыми животными? Разумеется, нужны более полные экспериментальные данные, но уже накопленные сведения позволяют заключить, что каждый слон способен передавать и воспринимать сигналы на расстоянии двух с половиной миль и даже больше. А это, в свою очередь, наводит на мысль, что именно инфразвуковые сигналы помогают слонам сохранять строгую родовую иерархию даже в таких пустынных районах, как Этоша, где количество этих животных на единицу площади гораздо ниже, чем во многих других местах.

Ну, а если «плотность населения» слонов еще меньше, чем в Этоше? Поможет ли им тогда инфразвук? Что произойдет с их популяцией в таких условиях?

Примерно в сотне миль к западу от Этоши вдоль Атлантического побережья тянется полоса подвижных дюн, известная под названием Берег Скелетов. Здесь учрежден национальный парк, в котором, по словам Кэтрин Пэйн, уже пятый год работают кинодокументалисты Дэз и Джен Бартлет. Больше всего супругов Бартлет поразило то, что здесь живут слоны, хотя дождей почти не бывает, а вода на поверхности появляется лишь изредка, когда далеко на востоке, в горах, идут ливни. В эти периоды образуется нечто вроде маленькой речушки, впадающей в океан.

И тем не менее сочная зелень вдоль русел пересохших рек недвусмысленно свидетельствует о том, что вода здесь есть, и она совсем неглубоко, только копни. Слоны-пустынники питаются листвой этих пышных кустарников, а на водопой ходят за тридцать миль, поэтому иногда они пьют лишь раз в 3 — 4 дня.

Невозможно описать словами, насколько огромны, суровы, и безжизненны эти пространства, какой тут стоит зной, какую лютую жажду испытывает любое попавшее сюда живое существо. Поэтому, как говорит Кэтрин Пэйн, с трудом верится, что животное, которому посчастливится наткнуться на какой-нибудь источник влаги, способно как ни в чем не бывало покинуть водопой, утолив жажду. Лишь потом исследовательница заметила, что вокруг жалких луж с мутной жижей слишком мало растительности, и стаду слонов тут не прокормиться. Пищи хватает от силы на час-два.

Оказывается, слоны уже давно освоили науку добывания влаги из-под земли. На границе национального парка Кэтрин видела с десяток «колодцев», вырытых в песке этими громадными животными. «Колодцы» представляют собой обыкновенные ямки, ширина которых лишь немногим больше диаметра хобота слона. Вода залегает в футе от поверхности, и вся округа испещрена звериными тропами.

Много лет назад самая многочисленная популяция слонов на этом пустынном побережье обитала в долине реки Хоарусиб. В русле одного из ее притоков тоже были вырыты ямки-колодцы, из которых пили не только слоны, но и многие другие дикие животные. Когда уровень воды в колодцах понижался настолько, что слонята уже не могли дотянуться до нее, взрослые слоны втягивали воду хоботами и поили малышей.

К 1982 году слоны здесь почти исчезли. Многие ушли, когда Берег Скелетов поразила засуха, слишком жестокая даже для здешних мест. Но нагромождения костей свидетельствуют о том, что к исчезновению слонов причастны и браконьеры. А как только не стало слонов, ямки-колодцы тоже исчезли без следа.

Но вот четыре года спустя, в 1986 году, в районе реки Хоарусиб появилось семейство из десяти слонов.

Для всех работавших там зоологов это стало настоящим сюрпризом. Слоны прошли по долине, где когда-то были колодцы, выкопали новые ямки на том же самом месте, напились и отправились дальше. А когда в долине появились следы других животных, стало ясно, что сюда вернулась жизнь. Однако ученым на этот раз не удалось получить никаких доказательств существования инфразвуковой связи между семействами здешних слонов. Вероятно, их разрозненные группы разбросаны на слишком уж больших расстояниях друг от друга.

Слоны-пустынники обладают замечательной, почти невероятной способностью выживать в сухой сезон. По-видимому, в этом им помогает наследственная память, играющая куда более важную роль, чем инфразвуковые сигналы далеких сородичей. Образно выражаясь, эту память можно было бы назвать безмолвным сигналом предков. Опыт множества поколений помогает слонам преодолеть каменистые равнины и скалистые горные цепи, зыбкие дюны и сухие русла рек. Преодолеть, чтобы отыскать в бескрайней враждебной пустыне немногочисленные и скудные источники живительной влаги.

Если популяция на Береге Скелетов вдруг вымрет, вряд ли в эти места придут другие слоны, лишенные наследственной памяти об условиях здешней среды обитания. Тропы и колодцы занесет гонимым ветром песком, и это будет конец.

Тем большую тревогу и боль вызывает у зоологов резкое сокращение численности слонов в пустыне. Двадцать лет назад их было несколько сотен, а теперь — не больше двух-трех десятков, и виноваты в этом в основном браконьеры, торговцы слоновой костью. Они вырывают бивни с мясом, сбывают посредникам, а те нелегально переправляют их в Японию, Китай, Европу и Америку.

И если вся слоновая кость перекочует к покупателям, это будет означать, что гордых носителей прекрасных белоснежных бивней уже не существует. Никогда больше не услышим мы счастливого любовного урчания или яростного рева борьбы за обладание жаждущей оплодотворения самкой; никогда не увидим неподвижных, чутко прислушивающихся самцов, длинных цепочек иссушенных солнцем следов на дюнах, торных троп на каменистых плато; не увидим стад, ведомых старыми слонихами, впитавшими вековую память предков. Все это исчезнет, если сгинут последние несколько сотен слонов-пустынников, и не останется от них ничего, кроме резных костяных безделушек в шкатулках жен и любовниц толстосумов. И пахнуть эти безделушки будут не знойными просторами великой Африки, а банальными французскими духами.

По материалам журнала «Нэшнл джиогрэфик» подготовил А.Шаров

 

С мольбертом и ... хоботом

Слово «слон» всегда ассоциировалось с чем-то грубым и неуклюжим — недаром же есть поговорка: «слон в посудной лавке»! И до недавнего времени считалось, что это огромное животное годно лишь на то, чтобы ворочать бревна на плантации или забавлять ребятишек в зоопарке. В действительности же слон обладает незаурядным интеллектом и поразительной ловкостью. Своим хоботом он способен не только уложить бревна штабелем, но и поднять с гладкого пола мелкую монетку или играть на ксилофоне, а уж рисовать для него — сущий пустяк, было бы дарование.

Семнадцатилетняя индийская слониха Руби из зоопарка в городе Финикс в Аризоне — настоящий и признанный талант. Ее карьера художника началась почти пять лет назад, и за это время она создала более двухсот живописных полотен. Часть этих работ (после того, как администрация зоопарка всесторонне обсудила вопрос, насколько этично наживать деньги на творчестве животного) была выставлена на аукционе. Несмотря на сомнения администрации, картины имели огромный успех и были распроданы буквально в мгновение ока, причем по приличной цене — от 250 до 650 долларов. Этот и последующий аукционы принесли зоопарку 30 тысяч долларов прибыли.

Инициатор аукционов и большой друг зоопарка Билл Бишоп считает, что хотя кто-то и покупает слоновью живопись как некий курьез, многим нравится именно артистичность этих работ. И Билл, который собаку съел по части торговли предметами искусства, вовсе не удивлен. «Что такое картина? Это просто привлекательная пространственно-цветовая композиция, на которую приятно смотреть», — заявил он.

Один из завсегдатаев его аукционов, серьезный коллекционер современного искусства, сказал ему, что приобрел Руби, чтобы повесить ее рядом с Хелен Фрэнкенталер и Робертом Мазеруэллом.

Конечно, слону рисовать не в пример труднее, чем человеку. Это происходит следующим образом: смотритель приносит мольберт, натянутый холст, несколько обычных кистей, вроде тех, какими пользуются акварелисты, и палитру с закрепленными на ней баночками акриловых красок. Кончиком хобота (на нем есть что-то вроде маленьких ловких пальчиков) Руби указывает на ту баночку с краской, которая ей нужна. Потом она выбирает кисточку. Смотритель окунает кисточку в краску и передает ее Руби, и она начинает рисовать. Иногда она просит — по-своему, конечно — набрать той же краски на ту же кисть. А иногда, сделав пару мазков, требует сменить кисть и краску. Проработав таким образом минут десять, Руби откладывает кисти в сторону, отходит от мольберта и созерцает результат своего труда. Иногда она считает нужным добавить несколько последних штрихов, но чаще остается вполне удовлетворенной. При этом вид у нее весьма довольный и, даже можно сказать, надменный, хобот поднимается кверху и как будто пританцовывает. Как правило, вдохновение оставляет слониху после первой же картины, но бывает и так, что она требует чистый холст и. создает еще одну композицию.

Сотрудники зоопарка пытались проверить, действительно ли для нее не все равно, какой кистью и каким цветом рисовать, и подсовывали ей кисть не с той краской, что она просила. Но художница не давала себя одурачить и не рисовала, пока краску не заменяли на требуемую.

Проблемой зрительного восприятия Руби заинтересовались физиологи и ветеринары-офтальмологи. Правда, многие из них считают, что слоны не способны различать цвета и видят только оттенки серого. Тем не менее Руби, как выяснилось, небезразлично относится к тому, где и когда использовать, например, синий или красный.

Более того, сотрудники зоопарка убеждены (хотя и не могут доказать), что Руби часто рисует «с натуры». Так, солнечным днем она выбирает яркие краски, а в пасмурную погоду рисует мрачные, грустные картины. Иногда, заметив среди своих посетителей человека в яркой одежде, она вносит такой же цвет в свою композицию.

Однажды в толпе, собравшейся у слоновьей площадки, какому-то мужчине стало плохо. Сразу же вызвали «неотложку», примчалась машина с сиреной и «мигалками», и пострадавшего увезли в больницу. Руби с живейшим интересом наблюдала за происходящим, а потом взялась за кисть и набросала удивительно динамичную композицию. Резкие красные и оранжевые мазки символизируют тревогу и движение, а несколько четких голубых пятен по цвету напоминают форму реанимационной бригады.

То, что Руби получает удовольствие от своей живописи, вполне понятно. Но вот что заставляет ее рисовать именно так, а не иначе? Откуда такое чувство цвета, такое умелое использование пространства? Как она определяет, что картина закончена и лишний мазок только испортит ее?

Поистине, чужая душа — потемки, а слоновья — тем более...

По материалам журнала «Смитсониан» подготовила Милена Гитт

 

Зрячее сердце

Окончание. Начало см. в No 9/91 , 10/91 , 11/91 .

Война

Мы — Арджуна и маленький отряд конных воинов, следующих за его колесницей — покинули Двараку на рассвете. Несколько дней быстрой езды потребовали от меня напряжения всех физических и духовных сил, чтобы не показать свою слабость и справиться с дорогой. Стоило моему сознанию отвлечься от происходящего вокруг — будь то на коне или на привале, как перед моими глазами вставало лицо Латы и я вновь и вновь, как стихи, заученные наизусть, как священную мантру, повторял каждое мгновение нашего прощания. Лага примчалась в Двараку в ту ночь, когда мы заканчивали сборы. Ее колесница остановилась перед входом в наш дворец, где все были захвачены суматохой поспешных приготовлений к походу. И пока Митра, стоически улыбаясь, собирал за меня всю необходимую поклажу и седлал коней, мы стояли в укромном уголке сада и разговаривали.

— Мы увидимся еще? — спросил я Лату. Она слабо улыбнулась в ответ:

— Конечно. Если ты будешь благоразумен и не дашь себя убить... Не обижайся!

— Я знаю. Ты и Крипа сделали все, что могли, чтобы меня обучить, — сказал я, стараясь не выдать голосом обиды.

Лата грустно улыбнулась:

— Я спешила научить тебя всему, что поможет тебе сохранить жизнь. К тому, что тебя ждет, ты подготовлен значительно хуже, чем Митра, не говоря об остальных спутниках Арджуны. Дварака и дворец Кришны совсем не то, что остальные города. Ты здесь был в поле благой силы дваждырожденных. Большой мир не похож ни на твою хижину, ни на пещерный ашрам. Но так мало времени... — с горечью сказала Лата, будто споря с кем-то.

А потом вышел Арджуна в сопровождении телохранителей. Ему подали легкую колесницу, запряженную парой коней. Он поднял к губам боевую раковину, и Девадатта издала резкий плачущий звук, подобный крику чайки. Митра делал мне знаки руками, и я, вспомнив традиционный жест прощания жителей Двараки, коснулся пальцами волос Латы. Так перед разлукой мужчина, теряя близкий источник тепла и силы, касается головы подруги, пытаясь унести часть ее брахмы с собой.

В отряде Арджуны, кроме нас с Митрой, было еще десятка два воинов — сильных, опытных в боях ветеранов, но не дваждырожденных. Арджуна в ответ на наши вопросы, почему именно нам с Митрой оказана честь сопровождать его, коротко сказал:

— Потому что вы пока не похожи на дваждырожденных и не успели намозолить глаза при царских дворах. Ваш вид не привлечет внимания шпионов. А для меня сейчас это самое главное.

Без особых приключений мы доехали до какой-то маленькой деревушки среди леса, где, как оказалось, нас ждали братья Арджуны. Их воины провели нас в деревенский дом, крытый пальмовыми листьями. Вид закованных в доспехи воинов, стоящих вокруг деревенской хижины, никак не вязался с умиротворенно роющимися в пыли курами, гуляющими в загоне коровами. Да, впервые я увидел всех пятерых Пандавов не в царских чертогах, а в убогой хижине, сродни той, в какой я провел все свое детство. Нам с Митрой было приказано встать с обнаженными мечами на страже у дверей, а на расстоянии полета стрелы от хижины защитным веером расположились другие воины. Все пятеро Пандавов расселись на циновках. Перед ними лежал рисунок, сделанный красной краской на сухом пальмовом листе. В глиняной плошке с маслом плавал зажженный фитилек и освещал коптящим пламенем пять склоненных лиц, играл бликами на золоченых панцирях.

Пока царевичи совещались, у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть их. Самый старший из Пандавов — Юдхиштхира — был крупным и немного грузным мужчиной с внимательными усталыми глазами и мягким голосом. Пожалуй, из всех пятерых он меньше всего походил на царя-воина. В его лице не было суровой ожесточенности и властности. Зато Бхимасена с лихвой возмещал излишне мирный вид своего брата. Лицо среднего сына Кунти больше напоминало свирепую маску бога войны Картикеи, словно опаленное внутренним пожаром. Говорил он мало, но, когда открывал рот, его голос звучал хриплым тигриным рыком. В руках царевича, толстых, как хобот слона, лежала окованная медью палица — ужасающее оружие, от которого не спасали ни щит, ни панцирь. Бхимасена был не просто широк в плечах и высок ростом, он был огромен. Арджуна, сам отнюдь не крепкого телосложения, по сравнению с ним выглядел изящным. Накула и Сахадева, рожденные второй женой Панду — Мадри, — выглядели моложе, несмотря на то, что тревоги и злоключения последних лет оставили и на них следы. Но кожа на лицах близнецов была гладкой, глаза задорно блестели. Пожалуй, они были даже красивы тонкой, но мужественной красотой.

Здесь же была и супруга Пандавов — Драупади. Лата научила меня замечать и ценить женскую красоту, и, глядя на дочь царя Панчалов, я понял, почему все пятеро Пандавов так ревниво охраняют эту драгоценность. Руки и ноги Драупади были идеальной формы — чуть удлиненные, но округлые и сильные. Коралловые браслеты рдели на изящных запястьях, а ожерелье из крупных жемчужин почти лежало на темной высокой груди, как гирлянда жасмина, брошенная на камень алтаря. Чуден был взгляд ее широко раскрытых, продолговатых глаз. Они были бездонны, как ночное небо, и, как звезды, сияли в них ум и воля. Не в привычках царевны было кротко опускать глаза при приближении мужчины. Напротив, она встречали чужой взгляд со спокойной сосредоточенностью, как бы спрашивая каждого мужчину, чего он на самом деле стоит. Узнав, что я и Митра — новые члены братства, она приветствовала нас ласковым вниманием, как добрых знакомых, нуждающихся в заботе и утешении.

Впрочем, в утешении, кажется, в тот вечер нуждались все участники военного совета. Бхимасена и Арджуна проклинали злую карму, вероломство Дурьодханы, благодушие Юдхиштхиры.

— Даже змея не позволяет ставить ногу себе на голову. Так почему же ты позволяешь Кауравам одерживать верх? — вопрошал Арджуна Юдхиштхиру.

— Не пристало быть молоку в бурдюке из собачьей шкуры, не пристало нам скрываться, как ворам в лесу, — поддерживал младшего брата Бхимасена.

Они призывали немедленно отправиться в Хастинапур и потребовать от Высокой сабхи вернуть им удел с Индрапрастхой, а если патриархи откажут, забрать все силой.

Старший Пандава слушал их не споря, дремотно прикрыв тяжелые веки. Его словно окутывало облако покоя. Мирно мерцал желтый огонек над масляной плошкой, тлели благовонные палочки из дерева алоэ. Даже я невольно поддался аромату этого всепобеждающего умиротворения. Постепенно Арджуна и Бхимасена тоже успокоились, очевидно, исчерпав свои доводы. Тогда Юдхиштхира открыл свои глаза и взглянул в лицо братьям:

— А долго ли мы сможем удерживать Индрапрастху без поддержки дваждырожденных? А если все станут под знамена Кауравов? Их-то права ни у кого сомнений не вызывают. Они прямые потомки ныне здравствующего Дхритараштры, такие же дваждырожденные, как и мы. В их владениях нашли приют Бхишма, Дрона, Видура. Они — опора Высокой сабхи. А мы — кто? Разрушители гармонии. Потомки одной династии, пытающиеся разделить царство. Да стоит нам войти в Индрапрастху, как вспыхнут боевые огни на башне, собирая союзников Хастинапура. И тогда из спаленных солнцем степей вынесутся на конях дикие тригарты, надвинется колесничее воинство Магадхи, поспешат к нашим границам войска Шакуни. Сколько врагов двинется к нашему молодому городу, лишь двенадцать лет назад сиявшему, как солнце, в блеске наших первых побед. — От умиротворения Юдхиштхиры не осталось и следа — его глаза сияли, а голос дрожал страстью. — Я и сам не могу забыть гордые башни, вставшие, как белые облака, на берегу зеленой Ямуны. Мне тоже надоело быть изгнанником! — Юдхиштхира почти кричал на своих братьев. — Но время не пришло. Понимаете вы, не пришло!

— Но ведь мы не одни, — возразил Арджуна, — к нам на помощь придет Панчала, ведь наша жена — дочь царя Драупади. Мы также можем рассчитывать на поддержку могучего рода Ядавов, ведь в Двараке вместе с братом сидит на престоле мой лучший друг Кришна. Возможна помощь и от царя мадров — дяди Накулы и Сахадевы.

— Но кто еще отважится ослушаться воли Хастинапура? — вздохнул Юдхиштхира. — Нам нужны союзники, нам нужно время. Но Дурьодхана как раз и не даст нам времени. Поэтому необходимо собирать армию и заключать новые союзы тайно. Надо забыть о своем царском достоинстве и еще год пожить где-нибудь скрытно...

— Ну, это нам привычнее, чем восседать на тронах, — с иронией заметил Накула. — При царе Вирате в его столице Упаплавье дваждырожденных нет, и поэтому нас не скоро отыщут даже члены нашего братства.

Сахадева улыбнулся:

— Упаплавья значит «подверженный набегам». Что-то мне не хочется жить в городе с таким вещим названием.

Юдхиштхира пожал плечами:

— В скором времени ни один город не избежит этой участи. А матсьям приходится все время беспокоиться за безопасность границ. Значит, они в боевой форме и начеку. Я приму имя «Канка» и попытаюсь стать при царе Вирате домашним жрецом и постоянным партнером по игре в кости.

— Ради всех богов, не надо больше никаких игр в кости! — взмолился Арджуна; — Хватит с нас и того, что благодаря твоему везению мы двенадцать лет провели в изгнании.

Юдхиштхира чуть виновато улыбнулся:

— Я и по прошествии этих лет считаю, что поступил мудро, уговорив вас подчиниться решению игральных костей. Что же касается моей должности при дворе Вираты, то роль брахмана — знатока игры в кости — мне подойдет, ведь это единственная возможность почаще быть с царем и не вызывать ни соперничества, ни подозрений у его советников. Я назову себя Канкой. А вот кем будете при дворе Вираты вы? Главное, так устроиться, чтобы ничем себя не выдать.

— За время наших скитаний мы волей-неволей освоили много ремесел, не приличествующих кшатриям,— вздохнул Арджуна, — Бхима с его неуемным аппетитом пусть устроится поваром или борцом, Сахадева прекрасно научился поить коров и различать благоприятные признаки рогатого скота. Накула умеет использовать брахму для управления конями, и потому ему место на конюшне царя.

— А кем собираешься быть ты, братец? — поинтересовался Накула. — Боюсь, что ни пастухом, ни конюхом тебе не стать. От твоего огненного духа вспыхнет сено, собранное для корма скота, и коровы превратятся в боевых скакунов.

— Я буду обучать придворных дам и юношей танцам и хорошим манерам, — ответил Арджуна.

— А ты-то где их успел усвоить? — рассмеялся Накула.

— В Двараке, — ответил Арджуна. — Кришна и его сестра Субхадра научили меня многому, что неизвестно вам...

— Что ж, все пока складывается хорошо. Завтра отправляемся к матсьям, — сказал Юдхиштхира.

Но тут вмешалась Драупади:

— А меня вы забыли?

— Нет, — ответил Юдхиштхира, — ты вернешься к отцу в Панчалу.

— И не подумаю, — отрезала Драупади. — Чем я хуже царицы Кунти? Она ведь была с вами в ваших скитаниях, когда вы спасались в Экачакре. Долг женщины повсюду следовать за мужем. Почему же вы лишаете меня моей кармы?

— Зачем тебе скитаться? — пожал плечами Арджуна.— Мы не сможем сказать, что ты наша жена, значит, ты останешься без защиты. Да и кем ты сможешь быть при дворе Вираты? Не думаю, что там найдется свободное место принцессы.

— Я умею составлять мази и готовить настойки для ухода за кожей и волосами, плести гирлянды из цветов и делать сложные прически. Думаю, мне следует одеться как можно проще и попытаться выдать себя за прислужницу сайрандхри — лишившуюся покровителя. Полагаю, царица Судешна, молодая супруга Вираты, оценит мои способности.

Юдхиштхира с сомнением покачал головой:

— О, прекрасная супруга, ты так же похожа на прислужницу, как полная луна на масляную лампу. Твой взгляд, слова, каждый жест — все свидетельствует о твоей привычке самой распоряжаться сотнями служанок. Никакое платье не спрячет твоего высокого происхождения.

Но уговоры всех пятерых братьев оказались совершенно бесполезны против смиренного желания Кришны Драупади выполнить дхарму жены. Вот так и случилось, что на тринадцатый год изгнания Пандавов к царю Панчалов Драупади вернулись жрецы и слуги его прекрасной дочери, а в Двараку прибыл большой отряд телохранителей с пустыми колесницами царевичей. И сказали слуги, что Пандавы покинули своих сторонников и местопребывание их неизвестно. Но дваждырожденные с тех пор хранили их священные огни во дворце Драупади, и царь Ядавов Кришна принял под свой державный зонт их верных кшатриев.

Все ждали возвращения властелинов Индрапрастхи.

Около года прожили мы при дворе Вираты. Для нас с Митрой это время было заполнено нелегкими повседневными трудами, тяготами военной службы. Вместе с воинами-матсьями мы объезжали границы обширного царства, несли караульную службу во дворце, ухаживали за лошадьми, ели и спали вместе с другими солдатами и постепенно забывали о том, что такое вольная жизнь. Но не повседневные труды угнетали нас, а ощущение собственной потерянности. Пятерым царевичам в изгнании было не до нас. А мы, оторванные от своих наставников, чувствовали себя словно рыбы, выброшенные на сушу. Нам не хватало ощущения чистого потока брахмы. Нам было запрещено предаваться созерцанию, раскрывать чакры и вообще тщательно следить, чтобы как-нибудь невзначай не выдать свои способности. Пандавы боялись, что какой-нибудь дваждырожденный может случайно оказаться в этих краях и узнать пятерых царевичей. Это было бы равно катастрофе, поскольку никто не сомневался, что Дурьотхана не оставит попыток отыскать своих соперников. Поэтому мы с Митрой, опасаясь гнева своих могучих повелителей, постарались забыть, что мы — дваждырожденные. Увы, нам это почти удалось, но из наших сердец ушли благотворный дар и радость причастности к великому братству. Это было очень тяжело, и даже Митра, как мне показалось, потерял часть своей неистощимой жизнерадостности.

Неожиданно нам очень помогла Драупади. Более чуткая, чем ее братья, и не обремененная повседневными заботами (царица Судешна обращалась с ней скорее как с подругой), Кришна Драупади находила время подбодрить нас ласковой улыбкой или разговором, поделиться слухами или рассказать какую-нибудь легенду о дваждырожденных. Да, если я и нахожу что-то приятное в воспоминаниях о том времени, то это материнская забота Драупади — блистательной царицы, неприступной жены прославленных воинов. Может быть, она тоже, как и мы, страдала от одиночества, ведь все пятеро Пандавов делали вид, что никакие узы не связывают ее с ними, а может быть, мы чем-то напоминали ей о собственных сыновьях, оторванных от нее уже много лет неумолимым течением жизни. Однажды я сидел с Драупади на веранде дворца, помогая ей готовить какое-то снадобье из собранных в округе целебных трав. Вечерело, и косые лучи закатного солнца как красные пальцы скользили по мраморным кружевам, оплетающим веранду. Для меня это было время отдыха после тяжелой караульной службы, время, когда накатывали воспоминания, и тоска по прошлому, как холодное лезвие меча, подступала к горлу. Не знаю, что на меня нашло тогда, но я вдруг рассказал Драупади и о Нанди — сказочной минувшей любви, и о Лате — муке, поселившейся в моем сердце теперь. Драупади слушала со спокойным сочувствием и вдруг коснулась моего лба тонкими прохладными пальцами, умиротворяющим жестом понимания и поддержки. Я поднял глаза — апсара улыбалась.

— Твои сомнения пройдут, — сказала она, — карма хранит тебя. Тебе кажется, что небо послало жестокие, незаслуженные страдания, но ты заблуждаешься. Не испытания, а поддержку, родник света нашел ты в самое тяжелое время своего первого ашрама. Нанди была тебе необходима, как костер у твоей хижины, как тот огненный дракон, который оберегал тебя от слабости и одиночества. Теперь у тебя другая жизнь. И снова тебе кажется, что тебе ниспослано испытание, и ты пытаешься преодолеть его, не видя мудрости случайных совпадений. Подумай, зачем пришла в твою жизнь Лата, кто виноват в этом? И кому это больше всего нужно?

— Конечно, никто, кроме меня, кроме моей кармы. Карма в том, что она — апсара, а я не прошел ашрам ученичества. Кто виноват в том, что ее окружают принцы, а я родился крестьянином.

Драупади сочувственно кивнула:

— Мы все испытываем потери. Невозможно сохранить ушедшее прошлое, как не может змея влезть в сброшенную кожу. А ведь сказано, что нельзя трудиться ради присвоения плодов, и нельзя дваждырожденному желать собственности. Ты не потерял Лату, потому что нельзя потерять то, что тебе никогда не принадлежало. Но за всеми этими страданиями ты не заметил, как второй ашрам начался, тот, который после ученичества идет. Мы сейчас все в нем пребываем — живем среди людей, общими заботами мучаемся, к простым человеческимцелям стремимся. Но ведь третий ашрам — это умение отречься от результатов своих трудов, от владения богатством. И никто вас с Митрой насильно от них не оттащит, пока не ощутите сами, что ни власть, ни благополучие, ни сытое наше житье во дворце ничего не стоят.

— Так что же делать?

— Заповеди едины для всех: честно выполняй свой долг, не уставай стремиться к высшему предназначению. Тогда откроются новые пути.

Однажды ночью в конце второй стражи ко мне в жилище пришел Арджуна. В одежде простого придворного он стал как-то ближе и доступнее, но все равно в нем чувствовалась повелительная сила, как жар погасшего костра под покровом золы.

Говорят, что дочь Вираты царевна Уттараа была без ума от своего учителя танцев, а ее брат — царевич Уттара не скрывал своего пренебрежительного отношения к его науке, да и к нему самому. Арджуна терпеливо сносил все.

— Муни, — сказал мне властелин,— я чувствую беду. Ты видел, как предводитель колесничих воинов Кичака смотрит на Драупади? Ты знаешь, чем это грозит?

Я кивнул. Объяснять, в чем дело, не было необходимости. Гордый предводитель колесничих воинов — сутов — потерял голову от желания обладать прекрасной «служанкой» Судешны.

— Я должен знать, что он готовится предпринять,— сказал Арджуна. — Мы здесь тайно, и единственная наша защита — благосклонность царя Вираты. Мы не можем допустить вражды с его военачальниками, но мы должны защищать Драупади. Прав был Юдхиштхира, когда пытался отослать ее к отцу. Теперь из-за нее пойдут раздоры. Необходимо узнать, что затевает Кичака.

— А если поговорить с Судешной, — предложил я, — ведь Кичака — ее брат.

— Но тогда придется открыть Судешне, кто мы такие. А сможет ли женщина хранить нашу тайну? Слишком быстро новости достигнут Хастинапура.

— Я могу попытаться убить Кичаку, — неожиданно для самого себя сказал я, вспомнив спокойное лицо царицы в сумерках.

— Нет, это не выход, — ответил Арджуна, — это-то мы всегда успеем. Но вдруг удастся как-то отвлечь Кичаку от нашей супруги. Может быть, надо посулить ему золота? Может быть, прислать из Двараки сто прекрасных девушек. Кришна мог бы для нас сделать такой подарок, не раскрывая его истинной причины. Надо знать мысли Кичаки. Для этого сегодня ночью ты должен проникнуть в его покои. Наши друзья сообщили, что он пригласил свою сестру Судешну для совета. Ты должен услышать, о чем они, будут говорить.

Если бы я был хоть немного посмелее, я бы отказался; но разве мог я спорить с Арджуной? По счастью, проникнуть во дворец Кичаки оказалось намного проще, чем мне показалось вначале. Несмотря на обилие охраны, там царила неразбериха, более подходящая для боевого лагеря в чистом поле, чем для дворца придворного. Купив за один серебряный браслет расположение привратника, я проник за каменную ограду в огромный двор, где все еще пировали воины Кичаки. Полумрак таился за колоннами дворца, огонь костров был не в состоянии разогнать ночную тьму, смешанную с дымом, наполненную запахами вина и мяса, пьяными криками и песнями. Ничего не стоило раствориться среди этой горячечной неразберихи и пройти во внутренние покои. Там была тишина, а запах дыма и пота сменился ароматом благовоний. Мое обострившееся в темноте зрение не пропускало ни одного поворота, а в голове звучали отрывки чужих мыслей, которые, хотя и сливались в размытое многоголосье, все же достаточно определенно указывали направление пути. Я ясно почувствовал вдруг, где находится Кичака и куда спешит Судешна. Это было словно мелькание далекого костра. И я застыл в темноте в десяти шагах от покоев Кичаки. Дальше хода не было, но громкий голос Кичаки звучал в пустынных коридорах, как зов боевой трубы.

— Я никогда не видел таких женщин. Она, словно апсара Тилотамма, соткана из сияющих драгоценностей.

Да, сомнений не было, речь шла о Драупади.

— Ее смуглая кожа источает аромат и сияние как костер из сандалового дерева, — надрывно говорил Кичака Судешне. — Бедра и груди теснятся, как плоды манго на узкой ветке, а запястья узкие и гибкие, как побеги молодого бамбука. Статью она напоминает мне кашмирских кобылиц. При виде ее я чувствую, как цветочные стрелы бога Камы рвут мое сердце... Если бы не эти пятеро мужланов, которых пригрел Вирата... Почему они охраняют ее, как будто она их общая супруга?!

Судешна, очевидно, что-то сказала в ответ, но она, как и подобает женщине, не повышала голоса, и я не расслышал слов. Зато голос Кичаки вновь загремел в каменных сводах дворца.

— У брахманов не бывает таких могучих рук и такого гордого взгляда. И я могу различить следы от тетивы лука на руках воина... Но раз царю угодно, чтобы у нас было больше на одного повара и учителя танцев, пусть живут, но не лезут в мои дела. Сестрица, сделай так, чтобы я смог встретиться с твоей служанкой, иначе я сам расстанусь с жизнью...

Арджуна и Бхимасена, узнав об этом разговоре, мало о чем могли думать, кроме планов немедленной мести. Но старший брат уговорил их тогда ничего не предпринимать. Все это время он тайно встречал и отправлял посланцев к своим сторонникам за пределы земли матсьев, и у него на счету был каждый момент до начала решительной борьбы за престол. Страсть предводителя сутов и попранная гордость Драупади были для него раздражающими помехали на пути к главной цели. Он предложил выждать в надежде, что время охладит пыл Кичаки.

Через несколько дней Судешна все-таки нашла какой-то предлог послать Драупади во дворец к своему брату. Мне до сих пор трудно понять, почему жена Пандавов, предупрежденная об опасности, все-таки не ослушалась приказа царицы. Неужели она надеялась, что сможет уговорами укротить страсть Кичаки и отвести угрозу от своих мужей? Впрочем, может быть, она и отказывалась, а Судешна настояла, потому что в глубине души искала предлог, чтобы держать свою прекрасную служанку подальше от дворца, где она могла бы смутить сердце самого царя Вираты. Все происшедшее потом я узнал уже несколько дней спустя, после разразившихся трагических событий, из разговоров самих Пандавов и йересудов дворцовых слуг. Придя во дворец Кичаки, Драупади слишком поздно поняла, что Кичака не способен выслушать ее увещеваний. Увидев перед собой красавицу, похожую на испуганную лань, Кичака попытался добиться ее расположения богатыми подарками. Он предлагал Драупади серьги из чистого золота, красивые морские раковины и шелковые ткани. Разумеется, апсара осталась безучастной. Тогда он повлек ее на золотое ложе, уговаривая прилечь отдохнуть и выпить вина. Драупади оттолкнула Кичаку и выбежала из дворца.

Вырвавшись от Кичаки, Драупади добежала до дворца Вираты. У нее едва хватило терпения дождаться ночи, когда во дворце воцарилась тишина, лишь иногда нарушаемая звоном оружия сменяющейся стражи. Тогда Драупади пробралась на кухню, где мирно похрапывал во сне могучий Бхимасена. Она села на его ложе и ласками заставила оторваться от благодатного сна.

— Удел женщины — подчиняться супругу, но я осталась вдовой при живых супругах! Вы, как потухшие костры, — причитала Кришна Драупади. И могучерукий воин, беспощадный в сражениях, вдруг расплакался, как младенец, и, обняв Драупади, начал гладить ее по черным волосам и нежно шептать обещания разбить голову Кичаки, как глиняный кувшин. А Драупади, припав к обнаженной груди Бхимасены, сквозь слезы объясняла ему свой план мести.

Наутро Кичака пришел во дворец царя с глазами, красными от бессонницы, и разумом, затуманенным страстью. Воин, привыкший рисковать жизнью ради победы, он был готов пренебречь осуждением придворных и самого царя во имя утоления любовной жажды. Драупади, встретив его, украдкой шепнула, что он может прийти на свидание ночью в один из залов дворца, где днем плясали юные танцовщицы, а после захода солнца царила безлюдная тишина! И той же ночью, когда Кичака явился в этот зал в своих лучших одеждах, умащенный ароматными мазями, без оружия и телохранителей, там, вытянувшись на ложе, его встретил Бхимасена. Могучий Пандава счел унизительным брать с собой меч или кинжал и бросился на Кичаку с голыми руками.

...Весть об ужасной смерти Кичаки мгновенно разнеслась по дворцу, и многие его родственники и воины, которых он водил в бой, стеная, собрались вокруг его останков. Еще не забрезжил рассвет, и в танцевальном зале было смрадно от чадящих факелов. Жены Кичаки голосили от горя. В ту ночь я проснулся от этих горестных воплей и увидел, что Митра уже на ногах, спросонья неловко продевает руку в перевязь с мечом. Я поспешно оделся, схватил оружие и бросился из комнаты за ним. В танцевальном зале с похолодевшим сердцем я увидел Драупади, связанную по рукам и ногам, едва прикрытую обрывками одежды. Вокруг нее толпились разъяренные суты.

Митра стал незаметно проталкиваться сквозь толпу возбужденных воинов, поближе к Драупади, а мне сделал знак глазами, чтобы я поспешил предупредить Пандавов. На трясущихся от волнения ногах я бросился к Юдхиштхире. Там уже были Бхимасена и Арджуна — без панцирей и оружия (по виду смиренные войшьи), но глаза у обоих горели нетерпеливым ожиданием битвы. Юдхиштхира тоже потерял свое обычное спокойствие. Но его гнев был направлен не против матсьев, а на Бхиму. Последний стоял, понурив голову, как провинившийся ребенок и оправдывался, что это Драупади своей волей толкнула его на убийство.

Мое известие, что Драупади связана и готовится к смерти, на секунду поразило всех троих, а потом Бхимасена, взревев, как раненый слон, бросился вон из комнаты, не обращая внимания на окрики братьев. Я побежал за Бхимасеной. Мы поспели как раз вовремя — разъяренные воины вынесли полуобнаженную Драупади за городские стены, вслед за погребальной процессией. Красная полоса рассвета осветила контуры огромного погребального костра, вокруг которого толпился возбужденный народ.

А потом все изменилось. Женщины заголосили не от горя, а от ужаса, мужчины схватились за мечи, факелы закачались в руках испуганных слуг. Это Бхимасена, схватив огромное бревно, бросился на толпу сутов, туда, где, туго связанное веревками, перламутром отсвечивало бесчувственное тело Драупади. Он успел раскроить несколько черепов, прежде чем кшатрии поняли, что бесполезно вставать на пути у неистового воителя. Бхима пробился к Драупади с каким-то животным вскриком, разорвал стягивающие ее тело веревки и, убедившись, что она невредима, оставил ее на мое попечение, а сам бросился на тех, кто еще раздумывал — сопротивляться или спасаться бегством. Замешкавшиеся поплатились жизнями, а толпа перепуганных родственников Кичаки бросилась обратно в крепость. Когда Арджуна с Накулой и Сахадевой протолкались сквозь толпу к воротам крепости, они увидели Бхимасену, несущего на руках Драупади, завернутую в какой-то обрывок ткани. Мы с Митрой плелись следом, еще не веря, что самое страшное миновало. Драупади поручили заботам дворцовых служанок, Накула с Сахадевой встали с обнаженными мечами у ее покоев, Арджуна с Бхимасеной занялись омовениями, а Юдхиштхира поспешил к Вирате давать объяснения.

Впрочем, царь матсьев, как оказалось, был совсем не огорчен гибелью своего полководца. Кичака сосредоточил в своих руках слишком большую власть, и, будучи братом жены царя, а также опираясь на могущество войска, вполне мог позариться на престол. Вирата сделал вид, что не знает, кто устроил побоище у погребального костра. В предрассветном мраке большинство горожан приняли Бхимасену за воплощение ракшаса, а те, кто, возможно, узнал его, не стали рисковать жизнью и возводить обвинения. Погибших от руки Бхимасены кшатриев омыли, украсили цветами и посадили на носилки вокруг ожидающего сожжения полководца.

Однажды свежим солнечным утром одинокий путник вошел через северные ворота в столицу царства матсьев Упаплавью и, не торопясь миновав тесные городские улочки, шумный просторный базар и тенистую рощу перед цитаделью, приблизился к царскому дворцу. И, хотя был он одет в скромные одежды странствующего риши, шел босиком без вещей и украшений, его появление произвело на Пандавов впечатление упавшей стрелы Индры. Он сообщил, что в Хастинапуре уже ходили слухи, что все Пандавы погибли в диком лесу — растерзанные хищниками, или умерли от голода. Духшасана — младший брат Дурьодханы — открыто заявил в царском собрании, что о Пандавах можно забыть.

— Раз о них не слышно больше полугода, значит, они, без сомнения, погибли.

— Я в этом не уверен, — сказал осторожный Дурьодхана. Но Духшасана только рассмеялся:

— Огонь в горсти не спрячешь. Я знаю Арджуну и Бхи-масену, у них никогда не хватит терпения сидеть в укромном месте и никак не проявлять своей доблести. Если бы они были живы, то до нас бы дошли слухи об их делах.

— Я не верю, что царевичи, наделенные умом и брахманской силой, могли погибнуть в лесу, — серьезно ответил Дурьодхана.— Я думаю, они где-то затаились. Мы должны опрашивать всех путников, вновь и вновь посылать соглядатаев. Должны же Пандавы допустить какую-нибудь оплошность, которая выдаст их с головой.

И вот недавно кто-то из странствующих купцов принес в Хастинапур известие о том, что лучший полководец царя Вираты в стране матсьёв был растерзан разгневанным ракшасом. Казалось бы, одной легендой больше, но Дурьодхана почувствовал, что это не просто измышления чаранов. Он заставил торговца еще раз рассказать о том, что случилось в Упаплавье в присутствии своих братьев и Карны. Духшасана презрительно передернул плечами:

— Еще одно сочинение чаранов, да и что нам за дело до Вираты. Я думал, ты получил новости о Пандавах.

Дурьодхана мрачно улыбнулся:

— Неужели ты ничего не понял? Могучего полководца, испытанного в боях, кто-то изувечил голыми руками, вдавил его голову в плечи и переломал кости. Кто, по-твоему, обладает такой силой?

— Бхима? Ты думаешь, это и есть оплошность, допущенная Пандавами? — задумчиво сказал Карна. — Тогда прекрасная служанка, из-за которой убили Кичаку,— не кто иная, как Драупади.

Духшасана недоверчиво рассмеялся:

— Так это и есть та самая оплошность Пандавов, которую ты ждал? Но как проверить?

На совете кауравов тогда присутствовал близкий друг Дурьодханы — царь тригартов Сушарман. Он сказал:

— Знамения благоприятны для нас. Царь Вирата потерял своего лучшего полководца, предводителя колесничьего войска сутов. Сам царь уже стар, а сыновья его еще не обрели ни силы, ни опыта.

Дурьодхана внимательно взглянул на Сушармана:

— И что из этого следует?

— У царя Вираты несметные стада скота. У него самые лучшие коровы во всей северной стране. Если напасть на него сейчас, то можно захватить большую добычу и присоединить его земли к Хастинапуру.

Не слушая предупреждений патриархов, советники и военачальники Дхритараштры убедили царя разрешить Дурьодхане выступить в поход.

— Так что скоро против вас выступит совместное войско тригардов и кауравов, — закончил свое сообщение странствующий риши.

Пандавы выслушали дурные вести спокойно. Бхимасена молчал, но сжимал в кулаке рукоятку кухонного ножа.

— Раз нет ничего случайного, — сказал Арджуна, — значит, никто из нас не виноват. И может быть, это нападение на матсьев — благо для нас. Хватит уж нам скрываться в безвестности. Пора отплатить Вирате за гостеприимство и скрепить наш союз бровью. Если мы поможем ему сейчас, то он поможет нам потом, а его войска могут нам очень пригодиться в будущем. Ты, Юдхиштхира, иди к Вирате и предупреди его об опасности, а нам пора готовиться к битве.

Все пятеро Пандавов радостно собрались в отдельных покоях дворца, чтобы обрядиться для битвы. В сумрачных стенах празднично заблестели драгоценные клинки и панцири, в этом блеске словно заявляла о себе накопившаяся за долгие дни праздности яростная сила. Гандива — лук Арджуны отливал золотом, покрывавшим его тыльную часть и крепкие загнутые концы.

Мы с Митрой взяли свои мечи, подаренные нам Крипой, их лезвия были по-прежнему без изъянов, и знакомая тяжесть в руке вдруг подарила нам спокойствие и уверенность. Вскоре прибежал посыльный и сообщил, что царь Вирата уже дал сигнал выступать.

Мы вышли из дворца к строю колесниц — двухколесных, окованных медью повозок. Каждая колесница была запряжена парой могучих коней, которыми управляли опытные возницы. В первом ряду стояли колесницы, приготовленные для Пандавов. Вирата взошел на свою колесницу и взмахнул рукой. Загудели боевые раковины, заколыхались на ветру разноцветные знамена. Из крепостных ворот с треском и бряцанием помчались колесницы вслед за царской повозкой под белым державным зонтом. Поднявшись на стену цитадели, мы с Арджуной наблюдали, как из других ворот города вышли могучие слоны. Народ, собравшийся на стенах и заполнивший улицы, приветствовал гигантов восторженными криками. Их метровые бивни были удлинены острыми ножами, а на спинах, на высоте пяти локтей, в такт шагам раскачивались беседки с лучниками. Тела животных защищали плотные попоны, расшитые по краям сотнями бронзовых колокольчиков. В пыли и лязге промчалась по узким улицам и длинной блещущей змеей развернулась на поле кшатрийская конница. Стража закрыла ворота. На площади перед дворцом остались только колесницы Арджуны да царевича Уттары, которого Вирата оставил руководить обороной крепости. Уттара был юн и чрезвычайно высокомерен. В сопровождении телохранителей он отправился обходить крепость, даже не удостоив Арджуну своим взглядом.

Гордый Пандава метался по цитадели, как тигр, запертый в клетке. Часы ожидания показались и мне долгими месяцами. Нет ничего хуже, чем томиться в неизвестности и безделье, когда где-то совсем рядом скрещивают мечи с врагами твои друзья. Улицы были пусты, во дворце не слышались смех придворных дам и болтовня слуг. Весь город затаился, застыл в ожидании вестей.

Лишь к ночи в крепость примчался первый гонец из войска матсьев. Он прискакал на взмыленной лошади, еще дрожащий от лихорадки битвы. Войско тригартов оказалось намного больше, чем ожидал Вирата. Захваченный скот тригарты оставили под охраной своих пастухов, а сами развернули боевые порядки навстречу матсьям. В неразберихе рукопашной отборные воины тригартов во главе с царем Сушарманом прорвались к колеснице Вираты. Дротики пронзили шеи благородных коней, запряженных в царскую повозку, телохранители полегли у неподвижных колес колесницы, возница пал с проломленным черепом, и царь Вирата оказался в руках тригартов.

Услышав рассказ гонца, царевич Уттара изменился в лице, позабыв и гордость, и мужество. Впрочем, я вполне понимал его отчаяние. В цитадели осталась горстка воинов, которые, конечно, не смогут противостоять тригартам, если войско матсьев, потерявших своего царя, пропустит их к столице.

— Теперь нас ничто не спасет, — промолвил Уттара, от страха забыв о том, что рядом с ним стоят придворные и его собственная сестра, которая чуть не лишилась чувств.

В тот же миг на башне, охраняющей ворота, закричали часовые, и в крепость на легкой колеснице ворвался главный надсмотрщик над стадами Вираты. Он сам держал вожжи, и вид его свидетельствовал о полном душевном смятении.

— Кауравы напали с севера,— с трудом выговаривая слова, сообщил он,— пастухи перебиты или попрятались, тысячи коров в руках неприятеля.

Должен признать, что тогда мне стало по-настоящему страшно. Впрочем, не только мне. Мы стояли во дворе перед дворцом в окружении трепещущей толпы придворных и их жен. Дрожащие в руках слуг факелы отбрасывали кровавые отблески на испуганные лица, рвали тьму в клочки так, что казалось, над нами кружатся черные крылатые твари бога смерти.

— Что делать?— неуверенным голосом спросил Уттара.

— Ты должен ехать спасать отца, — сказала его сестра Уттараа. Похоже, в эту минуту к ней вернулось самообладание. — Иди и облачись в боевые доспехи! — Царевич послушно дал себя увести во дворец, но похож он был не на воина, готовящегося к битве, а на жертвенного ягненка.

В неверном свете факелов ветер развернул над колесницей знамя с изображением обезьяны с когтями и львиным хвостом. Это был стяг Арджуны.

— Теперь я готов сражаться, — сказал Арджуна. Вслед за колесницами Уттары и Арджуны по ночным

улицам Упаплавьи прогремел небольшой наш отряд — десяток колесниц и несколько сот всадников — кшатрии Уттары, телохранители Арджуны и те из горожан, кто имел коней и оружие у себя дома.

— Нас перебьют, — сказал какой-то воин, ехавший в одном ряду со мной.

На лагерь армии кауравов мы натолкнулись уже ранним утром. Над походными шатрами струились мирные дымки. Там, по-видимому, знали о том, что армия матсьев ведет бой на западных границах, и считали себя в полной безопасности. Издалека был виден стяг с изображением слона, это символ Дурьодханы — пояснил кто-то из опытных телохранителей Арджуны.

Уттара, не скрывая ужаса, смотрел на войско кауравов, в десятки раз более многочисленное, чем наш отряд. Я тоже был в смятении и изо всех сил пытался укрепить свой дух перед неминуемой смертью, мечтая лишь о том, чтобы все быстрее закончилось. Уттара еще о чем-то пытался спорить с Арджуной, кажется, убеждал его не принимать боя с несокрушимым врагом. Но Арджуна, завидя стяг Дурьодханы, казалось, утратил всякое благоразумие. Он не обращал внимания на юного царевича и знаками отдавал команды воинам на колесницах.

Утренний ветер развернул над колесницей Арджуны знамя на золотом древке, и обезьяна с когтями льва, казалось, ожила и нетерпеливо заметалась по белому полотнищу. Арджуна вскинул к губам огромную морскую раковину — Девадатту — и протрубил сигнал к атаке. Словно рев разъяренного слона пронесся над полем, и, несмотря на теплую погоду, я ощутил, как знобкое предчувствие смерти подняло волоски на моем теле. Когда узкая, упругая цепочка колесниц матсьев уже неслась по полю, в лагере кауравов забили барабаны, раздались тревожные крики. Несколько колесниц, набирая скорость, выехали навстречу атакующим. Внезапно строй колесниц матсьев на полном скаку превратился в клин, острый клюв, на конце которого, как блик солнца, сияла повозка Арджуны. Даже с того места, где стоял я в рядах конных всадников, было слышно, как лук Гандива взревел раненым носорогом, низкий и глубокий его зов наполнил наши сердца новой надеждой. Босоногие пехотинцы кауравов, отягощенные щитами и длинными копьями, разумеется, не могли догнать огромных колес колесниц. И Арджуна использовал это преимущество, чтобы не дать своему отряду увязнуть в кровавой рукопашной схватке с многочисленным врагом. Я забыл о собственном страхе и с восхищением наблюдал за боем, издали похожим на причудливый ритуальный танец сияющих повозок и великолепных коней. Я впервые видел, как Арджуна руководит боем и стреляет из лука. Его стрелы временами, казалось, летели сплошной лентой, и каждая из них, пробивая доспехи, приносила кровавую жертву богу смерти Яме. Теперь многие кшатрии, завидев знамя с беснующейся на нем обезьяной, спешили поворотить коней, не принимая боя.

Все это время в битве участвовали только колесницы матсьев, а наша кавалерия оставалась в резерве. И я поневоле чувствовал себя досужим зрителем, а не участником первого в моей жизни сражения. Еще во время ночного перехода я спросил у Арджуны, что надлежит делать мне.

— Ждать моих приказаний и не рисковать, — приказал полководец, и мне оставалось только подчиниться.

...Арджуна тыльной стороной вытер взмокший лоб и прижал пальцы к своим вискам, словно пытаясь заглушить какие-то голоса звучащие в его голове. Потом он посмотрел на меня обжигающими, как угли под ветром, глазами. И я вдруг ощутил себя букашкой на тонкой игле.

— Ты мне поможешь,— сказал Арджуна. — Пришло время для брахмы.

— Но я не умею,— начал я.

— Тебе ничего не надо уметь, — оборвал меня царевич. — Повернись лицом к врагу, погаси мысли, все сделаю я сам.

Я повиновался, видя, как с ужасом и жалостью смотрят на меня воины-матсьи. Они решили, что меня сейчас будут приносить в жертву богу войны.

Кауравы бросились в атаку. Вверх по склону, на котором стояли мы с Арджуной, понеслись неистовые воины. Потом я зажмурился от яркой вспышки света, но скорее всего эта вспышка произошла только в моем сознании, и ей сопутствовал приступ ярости, пронзившей меня от корней волос до кончиков ног, словно молния, которая наполнила горячим всепобеждающим пламенем, и не было у меня никаких мыслей, и чувствовал я то же, что чувствует пылающая стрела, летящая в цель,— огонь, ярость, стремление. Потом над своим ухом я услышал чей-то благоговейно-испуганный шепот: «Саммохана». Огонь ушел из моего сердца, и ярость сменилась голубым покоем. Не без труда я открыл глаза. Арджуна применил оружие брахманов — саммохану, и войска кауравов больше не существовало. Кто-то лежал на земле без движения, кто-то, словно в забытьи, ходил, бросив оружие, между бьющимися в упряжках конями, кто-то, зажимая уши руками, укачивал собственную голову.

— Что делать с кауравами? — спросил Уттара.

— Через несколько минут сознание к ним вернется,— ответил Арджуна.

Войско Дурьодхана поспешно уходило под защиту леса, наша кавалерия захватила обоз и уже разворачивала огромные стада отбитого скота в земли матсьев.

На другой день под вечер мы вернулись в Упаплавью. Северные ворота города были украшены огромными гирляндами цветов. Вдоль мощеной дороги, политой свежей водой, стояли музыканты и певцы, а на улицы и стены крепости высыпали нарядно одетые горожане. Самое удивительное нас поджидало внутри цитадели. Там в ожидании сияющих от счастья придворных в богатых одеждах стоял сам царь Вирата, раскрывший объятия своему сыну.

...Когда по зову Пандавов мы вышли в зал собраний Вираты, он был уже полон придворных и воинов, успевших сменить одежды, украсить свои головы венками, а плечи цветными гирляндами и золотыми цепями. Женщины благоухали, как весенние цветы. Радостное оживление зажгло лица всех присутствующих внутренним торжественным огнем.

Дмитрий Морозов

 

Закуска «Бакунинская», салат «Кропоткинский»

И разбросало же их по свету, бывших наших соотечественников. Имена — лишь на крестах русских кладбищ. Имя же Нестора Ивановича Махно — на вывеске одного из самых популярных ресторанов в Западной Африке. Ну, и удивился бы батька! Исколесил на тачанке Украину и Россию, умер во Франции, а помнят его и в Африке!

На Черном континенте, когда готовят гарнир к мясу ли, рыбе, — соль, перец, специи не кладут. Их заменяет соус. Такой, что скулы сводит. Это — из обычной африканской экзотики. А есть и необычная — блюда, одни названия которых у русского человека вызывают ассоциации, далекие от кулинарии.

...Ресторанчик утопал в зелени и манил запахами. За порогом — прохладный полумрак и неторопливая умиротворенность. Слева, за кирпичной стенкой в человеческий рост, белые колпаки резали, жарили, парили. В проеме крыши под открытым небом — сцена: танцплощадка в тени акаций и столики вокруг. Справа, в затемненном углу, — бар с доброй сотней разнокалиберных бутылок. За стойкой мрачным идолом застыло женоподобное существо с длинными до плеч волосами, крупными чертами лица и колючими глазами.

«Он, точно он! Махновец!— мелькнуло в голове, и я оторопело в знак приветствия кивнул. Он ответил поспешной улыбкой. — Сразу подойти или оглядеться?»

— Что желает мсье? — нежданно пришла на выручку африканка — прическа рожками — в белом переднике.

— Пива и перекусить.

Полупустой зал. Несколько одиноких посетителей дремали в глубоких плетеных креслах. Полуденный зной едва сюда проникал. Стены, будто музейные, от пола до потолка уставились стоочием грозных, безразличных, радостных ритуальных масок. На все лады заливались в акациях крохотные попугайчики — голубые, желтые, зеленые. Их веселый треск растворялся в неторопливой, европеизированной для «белого уха» африканской мелодии, нанизанной на гулкое соло тамтамов. Сам «махновец» не замечал даже двух мальчуганов, с дикими воплями носившихся меж низких плетеных столиков.

— Бернар, — обратился к стоявшему за стойкой их папаша. — Я выберу что-нибудь, их занять.

— Конечно. Новинки в левой. Игрушки внизу, в коробке.

На стойке с краю лежали две высокие стопки книжек и журналов для самых маленьких. И через минуту дети погрузились в мир комиксов.

— Ваше пиво, мсье. — Африканка элегантно, как хрустальную вазу, поставила бутылку на картонку с загадочным орнаментом. — И меню.

А бармен? Пребывал в той же отрешенной позе: кулаки в подбородок, взгляд — в кирпичи.

...Впервые я услышал о нем сразу после приезда в Буркина-Фасо, еще в начале 1985 года. Рассказы озадачили, уж больно походили на сочиненные кем-то байки. Какой-то белый держит в Бобо-Диулассо, втором по величине городе страны, ресторанчик с эпатирующим названием «Махно».

С тех пор мысль о том, чтобы побывать в ресторанчике и собственными глазами посмотреть на обраставшего легендами диковинного африканского махновца-ресторатора, не оставляла меня. Правда, осуществлять ее знакомые дружелюбно-наставительно не советовали: жди подвоха от последователя батьки.

Не послушался! И вот сижу в ресторанчике, что рядом с центральной площадью.

А пока, что подают? На закуску набор для Африки самый обычный: салат зеленый, рыба капитан — соус особый, салат с авокадо... И вдруг буквы запрыгали: «закуска «Бакунинская», «салат «Кропоткинский»... Ресторатор-то не так прост, как кажется. Наверняка с двойным дном: не просто стихийный махновец какой, а образованный анархист. Догадка заставила меня подняться с кресла и пересесть на высокий одноногий табурет у стойки.

Худое скуластое лицо бармена мгновенно подобрело, глаза оживились. Тряхнул смоляными волосами чуть постаревшего — за сорок — хиппи, заправил пряди за уши. И выпрямился над стойкой.

— Будьте как дома. Русским рад, но они — редкие гости.

Искренность и радушие хозяина рассеяли опасения. Не успел поведать о цели визита...

— Мы еще поговорим, — положил он руку на мою. — Вам накрывают. Приятного аппетита!

Минут через пятнадцать он сел напротив. Улыбающийся и добродушный. Оказалось, вовсе и не батькин сын. И родители не эмигранты из России. Француз на все сто. Как попал сюда? По воле случая. Услышал как-то от знакомых об этом райском местечке на земле.

И еще очень запала в его душу легенда: город Бобо-Диулассо основан по божественному наитию. В XI веке предок народности бобо Умару Моло спускался вниз по реке Уз и оказался на живописной поляне. На ней построил дом, вокруг которого и разрослось государство Сиа — «Одна нация». Так сбылись предсказания марабута-оракула: «На месте том соберутся и свободно жить одной большой семьей будут многие народы!»

— И что из этого следует?

— Поехал туда, где люди живут на изначально свободной земле. Они — свободны и должны всегда жить в мире с соседями. Ведь свобода — это моя религия. К ней меня приобщили... русские анархисты.

Крутой поворот в жизни Бернара наступил накануне студенческих волнений 1968 года во Франции. Тогда многим казалось, что рушились устои общества. Вполне благополучный студент, как и большинство его сверстников, почувствовал, что задыхается от невидимых пут. Где выход? Ведущие партии с их идеологиями вроде обанкротились и не способны были вселить надежду в души разочаровавшихся. Случайно попала к нему в руки брошюра о русских анархистах. Потом перечитал все, что сумел достать из анархо-революционной обоймы, вплоть до «Бесов» Достоевского. Получив такое домашнее образование, Бернар неожиданно для близких спрыгнул с лесенки, ведущей к карьере госслужащего, и ушел в коммерцию.

— Именно торговля разрушит государственные границы, похоронит государственный аппарат, армию, снесет всех тех, кто сидит на шее производителей, посредников и потребителей.

Его познания оказались на удивление глубокими. Бернар быстро проглатывал вопросы и отвечал не задумываясь, смешно по-французски пришептывая отчества анархистов, народовольцев, боевиков и большевиков... У него зажглись глаза, когда он разразился речью в защиту анархистских идеалов.

— Ваш народ, пожалуй, единственный из великих народов Европы, давший миру гениев во всех областях знаний, не был свободным и в начале двадцатого века, несколько десятилетий спустя после отмены крепостничества. Эта неуемная тяга широкой русской души к свободе и воплотилась в буме анархизма в России, когда его мозговой центр переместился с Запада на Восток. И неудивительно, что именно в России анархизм стал популярным, как нигде. Настоящий анархизм зиждется на трех столпах: неприменении силы, свободе и ответственности...

— Бернар, лед привезли, — кликнули хозяина с кухни.

— Наконец-то, — глянул он на часы. — Прости. Хочешь, приходи вечером, будет настоящий джаз.

За первой встречей последовали другие. В ресторанчик я стал захаживать, как оказывался в Бобо. С Бернаром у нас установились добрые отношения, не раз мы оказывали друг другу мелкие услуги и знаки внимания. Об официальном отношении к Махно в СССР он осведомлен. Незлобиво, с пониманием посмеивался над «напуганными советскими» и точно обрисовывал причины, по которым они к нему носа не кажут. Так и возникла идея... доставлять удовольствие моим соотечественникам невинным розыгрышем.

Кто бы это ни был, все равно предлагался один и тот же сценарий хождения по кругам психологического ада. Вроде между прочим заговорщическим тоном я сообщал гостю, что здесь, в Бобо, есть одно сомнительное заведение, которое держит не то родственник Махно, не то сынок какого-то махновца. За почти пять лет работы в Буркина-Фасо нашелся всего один человек, который с ходу, не задумываясь, согласился ехать. Остальных приходилось убеждать: «Одному, конечно, соваться туда не стоит, но в компании опасаться нечего».

В ресторанчике посетители чувствовали себя явно не в своей тарелке.

Официантка расставляла приборы и отходила. И тут незаметно евроафриканский шлягер замирал в динамиках, и вместо него, как и было договорено с Бернаром, на полную мощность вырывалась разудало-душевная: «Любо, братцы, любо...» Застывали на полдороге вилки, вытягивались в недоумении лица. Эффект — ошеломляющий. Подходил хозяин, встряхивая длинными космами, и, желая приятного аппетита, присаживался за стол.

— Никакой он не антисоветчик, — быстро объяснял я.— Наоборот, русским за наше вечное стремление к свободе очень симпатизирует. А если что, сам наших в обиду не даст.

— А почему ресторан назвал именно «Махно»?

— Мне близки и Бакунин, и Кропоткин. Вклад анархистов, особенно в начало революции 1917 года, был весомым. Махно — первый практик анархизма — произвел очень сильное впечатление. Я много знаю о жизни Нестора Ивановича. И сторонники свободы во Франции восхищаются Махно, который и похоронен у нас, на Пер-Лашез, в 1934 году.

— Неужели блюда в ресторане приготовлены по рецептам анархистов?

— Нет, рецепты мои, — Бернар смеется. — Как кулинар-ресторатор может обозначить свои духовные привязанности? В названии ресторана и блюд. Я так и поступил. Так что свой ресторан с полной уверенностью называю «французско-советским предприятием».

После таких признаний атмосфера, разумеется, разряжалась. Кстати, расскажу об одной действительно неприятной ситуации, из которой всех выручил Бернар.

Однажды группа наших киношников снимала в ресторане выступление известного в стране танцевального ансамбля. Ее менеджер, человек, как все бизнесмены, не лишенный хитрого лукавства, подождал, пока мы завязнем в съемках, а потом подошел и заявил: «Ансамбль вынужден выставить счет за съемку выступления, включая оплату морального ущерба, нанесенного артистам: они не были готовы работать в свете юпитера». И назвал солидную сумму.

Отшутиться не удалось. Менеджер был неумолим: лично он ничего не имел против, но речь-то об интересах артистов. Сопровождавшие его, обычно такие доброжелательные африканцы, но под «градусом» усмотревшие в действиях белых киношников былые колонизаторские замашки, подпевали угрожающе: «Платите, камеру разобьем!» Нас окружили со всех сторон. Наконец протиснулся сквозь толпу Бернар. Мрачно выслушал суть дела и резко бросил оторопевшему менеджеру: «Русские — мои гости, я повторяю, мои. Если к ним есть претензии, то прошу завтра утром ко мне. Сейчас мне некогда». Инцидент был исчерпан.

Разумеется, Бернар нисколько не был заинтересован в скандале. Его ресторан высоко котируется среди подобных заведений города, тем более он — единственный, демонстрирующий настоящую африканскую экзотику. И западные туристы предпочитают «Махно», а не чопорно-официальную «Ло вив» — «Живую воду» с молитвенным песнопением монашенок.

Четыре дня в неделю в ресторанчике яблоку негде упасть. Несмотря даже на то, что вход становится платным. Танцплощадка превращается в сцену. Бернар приглашает музыкантов, танцоров, певцов, «живые маски», заклинателей змей.

— Организация таких вечеров — это что, стремление собрать побольше едоков?

— Начнем с того, что я приглашаю далеко не всех. Лишь тех, кто проходит мой внутренний конкурс. Круг постоянно выступающих исполнителей в основном давно сложился. На сцене то, что люблю сам, — традиционные африканские танцы. Это впечатляющее зрелище, особенно так называемые «силовые танцы».

Сколько здоровья, силы, свободы в движениях танцоров-атлетов! Но они подчинены одному - ритму, одной идее... Скажешь, опять намекаю на свободу, на анархию? Но что делать, видимо, так устроен.

Часто слетающее с уст Бернара слово «свобода» — отнюдь не пустой звук. Для него — это образ жизни. Примерил здесь просторную местную рубаху-безрукавку с широким вырезом: удобно, не стесняет движений, и ему уже кажется, что европейские рубашки на пуговицах — допотопное изобретение. Если он с кем-нибудь впервые общается, то сам предлагает быстро перейти на «ты», чтобы отличать тех, кого стоит держать на расстоянии безразличным «вы». Не потому ли и душа у него не лежит к автомобилям, а любит с ветерком пронестись по зеленым улицам на мощном, дорогом «Ямахе».

— А какая нравится музыка?

— Конечно, джаз. Он близок всем, кто ощущает тягу к полному самовыражению, поиску собственного «я», не связанного предрассудками писаных и неписаных законов нотных партитур. Джаз — это процесс мучительного рождения собственной свободы, своего «я» через поступательное движение вперед к гармонии с другими «я». Но мне нравится и другая музыка.

— Какая?

— Украинские народные песни. Тут я действительно опешил, не поверив ушам:

— Почему вдруг?

— Их любил батька Махно...

Сергей Кондаков / Фото автора Бобо — Диулассо

 

Там, где дождик капает вверх

Вам приходилось путешествовать по верхушкам деревьев? Так, чтобы, не спускаясь на землю, обойти не спеша целую рощу?

А между тем мысль пожить некоторое время в беспокойном и шумном море переплетающихся ветвей и лиан, и не во сне, а наяву, не раз будоражила воображение искателей приключений. Правда, иногда все же удавалось хоть немного приблизиться к мечте; они устраивали свои наблюдательные пункты на самых высоких деревьях; строили башни, прибегали и к другим ухищрениям, однако это было все «не то», ведь максимальная площадь исследования не превышала 2 — 3 квадратных метров.

Французскому архитектору Жюлю Эберсольту удалось значительно расширить возможности ученых. Его детище, появившееся на свет в 1989 году, поразило даже воображение фантастов. Внешне — это исполинский искусственный цветок, остов которого сделан из наполненных воздухом труб-понтонов из прорезиненной ткани, соединенных друг с другом прочной сетью. Занимая площадь 600 квадратных метров, он не только легко удерживается на верхушках деревьев, но и позволяет находиться в нем сразу нескольким людям. Подобно паукам, они без труда достигают интересующего их объекта, открывая для себя и науки все новые и новые тайны.

Одновременно нужно было решить еще одну проблему — как доставить такую конструкцию наверх?

Забросить с земли — задача почти невыполнимая. Единственно возможное решение — опустить сверху. Лишь один летательный аппарат способен осуществить эту инженерную задачу — добрый, старый друг исследователей — дирижабль. Маневрируя в воздушных потоках, он хотя и медленно, но зато в целости и сохранности доставляет бесценную ношу в нужный сектор леса, зачастую абсолютно недоступный с земли, и плавно, чтобы не повредить сложной конструкции, опускает ветви.

Первой площадкой для эксперимента были избраны влажные леса Французской Гвианы, выражаясь языком кинематографистов, «уходящая натура» нашей планеты. Повсюду в Южной Америке, да и не только там, подобно снегу под весенним солнцем, тают и тают кажущиеся еще недавно бескрайними тропические леса. Прогноз ученых жесток и категоричен. Если причины гибели «зеленых легких» планеты не будут устранены, то через 25 лет на их месте останется безжизненная пустыня и человечество потеряет одно из самых больших своих сокровищ.

Невозможно переоценить его значение для тех, кто поставил перед собой цель создать, к примеру, сорта фруктов, овощей или злаков, устойчивых к многочисленным болезням. Их дикие собратья — первый помощник в этом нелегком деле. Кофе, арахис, какао, авокадо, кассава — все южные растения могут улучшить свои свойства благодаря генетическим ресурсам тропических лесов. Становится понятным поэтому, что привлекает исследователей к малоприятным, сырым и неприспособленным для жизни человека дебрям. В научной команде «искусственного цветка» объединились энтомологи, ботаники, экологи. По понятным причинам это люди в основном молодые, а кроме того, веселые. Свой научный полигон они тут же окрестили «Парижем в миниатюре». Есть здесь и «Триумфальная арка», «Елисейские поля», а круглые отверстия по краям, которые служат для спуска людей с вершин деревьев на землю, они называют подземкой. Но Париж Парижем, а забывать о технике безопасности, пусть даже на такой надежной конструкции, не следует, поэтому за каждым тянется прочный канат, который сопровождает исследователя во всех его перемещениях по паутине из капроновых нитей. Неудобно, конечно, но зато есть гарантия, что результаты исследований не погибнут вместе с самим ученым.

Странное для неискушенного глаза зрелище представляет собой это красочное сооружение в лучах тропического солнца. В разных секторах его, подобно детям в песочнице, копошатся люди. Ботаник Ги Жулен, ничего не замечая вокруг, перегнувшись через край, тянется за красивым цветком на стволе дерева. Вот цветок сорван, и довольная улыбка озаряет лицо исследователя, он радуется удаче так непосредственно, как это могут делать только малыши, оглашая окрестности восторженными криками. Еще бы: в его руках — редкий вид растения-паразита, похоже, еще неизвестного науке. Есть шанс увековечить свое имя.

Бурные проявления чувств совсем не трогают его товарища Эрика Нансэ, прозванного коллегами-энтомологами «верхолазом», или «человеком-пауком». Его отстраненность от происходящих вокруг событий понятна. Только что пойманная «добыча» — паукообразные, жуки и другие насекомые полностью поглотили его внимание. Когда он изучает содержимое своего «японского зонтика», специального приспособления для ловли насекомых, стряхиваемых палкой с веток деревьев, окружающий мир перестает для него существовать. Вместе с коллегами ему удалось собрать приличную коллекцию прыгающих и ползающих пауков. Среди них имеются достаточно редкие экземпляры, которые раньше считались исключительно наземными жителями. Изучение будет продолжено во Франции, куда эти крохотные обитатели джунглей будут доставлены в специальных контейнерах.

День членов команды заполнен работой до предела, но наступает быстрая тропическая ночь, и тут, хочешь не хочешь, пора устраиваться на ночлег.

Научный полигон превращается в громадный коллективный гамак. Легкие покачивания ветвей действуют убаюкивающе. Устраивая свою постель, каждый заботится о том, чтобы между сеткой и спальным мешком или одеялом обязательно находилась водонепроницаемая прокладка, иначе промокнешь к утру. Да, такова особенность здешних мест. Хорошо прогретые за день нещадным солнцем леса начинают ночью отдавать свое тепло вместе с обильными испарениями. Их сила так велика, что они напоминают мелкий дождик, который вопреки устоявшимся представлениям не моросит с неба, а «поливает» снизу. Не учтешь этой здешней особенности — утром выжимай одежду. А в общем, жизнь на вершинах деревьев совсем не такая, как у их подножия. Тут и ветерком иногда обвевает, и дышать даже в полуденный зной полегче.

Скоро таких «цветов» станет больше. Они появятся на других континентах. Там, где зеленый ковер джунглей все еще прикрывает нашу многострадальную Землю...

По материалам журнала «Нэшнл джиогрэфик» подготовил А.Стрелецкий

 

В поисках «черного квадрата»