Жданов

Волынец Алексей Николаевич

Андрей Александрович Жданов по праву является самой загадочной политической фигурой эпохи Сталина. С 1948 года не появилось ни одного полноценного исследования его биографии на русском языке. Родившийся в семье православных богословов, он стал ведущим идеологом сталинизма. Во время индустриализации строил Горьковский автозавод и первые тяжёлые танки. В 1941 году создавал Ленинградское народное ополчение и ледовую Дорогу жизни, но некоторые и ныне считают его виновником ужасов блокады. Он публично критиковал Ахматову, Зощенко, Трумэна и Тито. Учил писателей соцреализму, философов философии и композиторов музыке. Дружил со Сталиным и враждовал с Маленковым и Берией. Обстоятельства его смерти до сих пор вызывают вопросы у историков. Члены сталинского политбюро считали его «мягкотелым», но и ныне он остаётся пугающим жупелом для части российской интеллигенции и всех националистов Прибалтики и Финляндии. «Ждановщину» разоблачали западные советологи во время холодной войны, Горбачёв в годы перестройки, и она до сих пор разоблачается в либеральной публицистике.

Так кто же такой А. А. Жданов? Данная книга впервые в современной России на основе массы архивных документов пытается всесторонне рассказать об этой непростой личности.

 

«Молодая гвардия», 2013

 

Часть первая.

«ТОВАРИЩ АНДРЮША»

 

Глава 1.

ПРЕДКИ

3 марта 1896 года в соборе Святого Харлампия в Мариуполе священник Николай Ивановичев совершил таинство крещения и нарёк Андреем младенца, рожденного 26 февраля (14 февраля — по старому стилю) у инспектора народных училищ Александра Алексеевича Жданова и законной жены его Екатерины Павловны.

Церковно-приходские книги в Российской империи были единственным официальным документом, фиксирующим акты гражданского состояния. Младенца из семьи Ждановых записали в первый раздел книги, «О рождающихся». В соответствии с законами империи мальчик пяти дней от роду уже был вписан в строгую сословную систему всё ещё полуфеодального общества. Как сын «надворного советника», заслужившего личное дворянство, крошечный Андрей Жданов от рождения попал в сословие потомственных почётных граждан. Однако предки нашего героя не были ни дворянами, ни купцами, не принадлежали они и к «низкому» податному сословию — вся их жизнь и деятельность были связаны с Русской православной церковью.

Дед нашего героя по отцовской линии был простым сельским священником. В 1860 году он, Жданов Алексей Никандрович, или в том написании «Жданов Алексий Никандров», получил приход в селе Руднево Пронского уезда Рязанской губернии. За год до отмены крепостного права в селе было две церкви — построенная в 1811 году недалеко от садов местных дворян Елшиных каменная церковь Входа Господня в Иерусалим (иначе Входоиерусалимская, с местночтимой иконой Иерусалимской Богоматери) и деревянный храм Ильи Пророка, построенный в XVIII веке возле сельского кладбища.

Алексей Жданов прожил обычную жизнь близкого к крестьянам приходского священника. Имел типичные награды от церковного начальства, например, в 1873 году получил от Рязанской епархии набедренник — часть богослужебного облачения священника, прямоугольник с изображением креста, который носится на длинной ленте у бедра и символизирует «меч духовный, который есть Слово Божие». Едва ли Алексий Никандров даже в самой бурной фантазии мог предположить, какой поражающей силы «меч духовный» через несколько десятилетий окажется в руках одного из его внуков… Пока же сельский священник был озабочен образованием сыновей, благо должность и духовное звание давали для этого некоторые возможности и связи: Александр, Павел и Иван Ждановы получили наилучшее образование из возможного в то время для лиц их сословия.

Александр Алексеевич Жданов родился в селе Руднево 6 сентября (по старому стилю) того же 1860 года, когда его отец стал местным приходским священником. Начальное образование сын священника получил в Данковском духовном училище Рязанской епархии. Духовные училища, занимая промежуточное положение между церковно-приходской школой и семинарией, предназначались «для первоначального образования и подготовления детей к служению православной церкви», получаемое образование примерно соответствовало первым четырём классам гимназии.

Данковское духовное училище располагалось за чертой уездного города Данкова (тогда — Рязанской губернии, ныне — Липецкой области) в северной части Покровского монастыря, основанного ещё в XVI веке боярином Телепнёвым-Оболенским на правом берегу верховьев реки Дон. Училище было подчинено ведению Рязанской духовной семинарии, которая, в свою очередь, входила в округ Московской духовной академии. По окончании Данковского училища четырнадцатилетний Саша Жданов и поступил в Рязанскую семинарию. Вступительные экзамены для таких абитуриентов проходили без всяких формальностей прямо на квартире у ректора семинарии.

История Рязанской духовной семинарии восходит к цифирной школе, основанной местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Рязанским Стефаном Яворским ещё во времена императора Петра I. В 70-е годы XIX века в Российской империи насчитывалось четыре десятка подобных семинарий, по одной в каждой епархии Русской православной церкви.

Рязанская семинария располагалась тогда на окраине города в Троицком монастыре. Это было сословное учебное учреждение, и подавляющее большинство из нескольких сотен семинаристов составляли дети священнослужителей, в основном сельского и куда реже — военного духовенства; кроме них было совсем немного детей мелких чиновников.

Срок обучения составлял шесть лет — три отделения с двухгодичным курсом каждое: низшее, среднее и высшее. Основными предметами семинарского образования считались богословие, философия и словесность, по которым высшее отделение называлось «богословским», среднее — «философским», низшее — «риторикой». Все шесть лет в семинарии преподавали Священное Писание и греческий язык. По выбору семинаристы изучали французский или немецкий язык, ученикам высшего отделения также преподавался древнееврейский язык. В первый год обучения семинаристы обучались иконописи, а в старших классах изучали основы педагогики, что позволяло по окончании семинарии преподавать в начальных учебных заведениях.

Пользуясь современной терминологией, можно сказать, что в семинарии обучались дети низшего слоя «среднего класса» Российской империи. Они жили благополучнее многочисленного русского крестьянства, но были далеки от зажиточности и богатства. Именно такой была семья сельского священника Алексея Жданова.

Семинаристы жили и учились в двухэтажном кирпичном корпусе. Рядом располагалась семинарская деревянная баня, которая на протяжении XIX века несколько раз сгорала в пожарах. Жилые комнаты учеников не отличались опрятностью. Из-за недостатка финансирования семинаристы должны были сами следить за чистотой. Однако, по свидетельству современников, полы в семинарии мылись обязательно только перед экзаменами, да иногда — перед Рождеством и Пасхой.

Рязанская духовная семинария располагала внушительной библиотекой, где кроме учебных сочинений выписывались и некоторые общеобразовательные, светские периодические издания: «Журнал Императорскаго человеколюбиваго общества», «Московские ведомости», «Северная пчела», «Журнал Министерства народного просвещения», «Указатель открытий по физике и химии». Всего в семинарской библиотеке насчитывалось свыше шести тысяч книг, много журналов и пять сотен старинных изданий и рукописей, включая старопечатные книги XVI века.

При всех недостатках и ограниченности церковной педагогики семинария давала неплохое для тех лет образование. В условиях страны, где большинство населения оставалось абсолютно безграмотным, выпускники духовной семинарии могли достаточно уверенно смотреть в будущее. Чуть раньше, чем Александр Жданов, ту же Рязанскую семинарию окончил такой же сын священника Иван Петрович Павлов, в будущем известнейший русский учёный, физиолог, академик, лауреат Нобелевской премии.

Судя по дальнейшей биографии, несомненно, что и Александр Алексеевич Жданов имел склонность не к духовной карьере, а к светскому высшему образованию. Но к 1880 году, когда он окончил семинарию, семинаристов уже лишили права претендовать на поступление в университеты — это были первые ласточки той борьбы с «кухаркиными детьми», которая развернётся в 80-е годы XIX века, когда имперская бюрократия предпримет одну из последних попыток сохранить разрушавшееся феодальное общество с его строгим делением на неравноправные сословия.

Сын сельского священника, будучи от рождения выше крестьянской массы, составлявшей почти 90 процентов населения России, тем не менее не принадлежал к той среде, которую верхушка царской бюрократии желала допустить к высшему образованию и соответствующему положению в обществе. Поэтому вчерашний семинарист почти два года проработал сельским учителем в малосапожковской земской школе в 150 верстах от Рязани, благо семинария давала основы педагогической профессии. А в 1883 году Александр Алексеевич Жданов, двадцати трёх лет от роду, выбрал единственное доступное ему в Российской империи высшее образование и поступил в Московскую духовную академию.

Это учебное заведение, одна из четырёх высших духовных академий в России, было преемницей и продолжательницей знаменитой Славяно-греко-латинской академии. Три остальных находились в Петербурге, Киеве и Казани. Московская же располагалась в 60 верстах от старой столицы в Сергиевом Посаде в стенах Троицесергиевой лавры.

Православие тогда было не просто общепринятой религией большинства, а вполне официозной идеологией. Московская духовная академия была одним из основных её столпов. Впрочем, изучение религиозных текстов и истории христианства оставляло некоторый простор для развития гуманитарного знания. И, как писал современник, академия «обрисовывалась как строго учёное царство, своего рода русский Оксфорд, как её называли иностранцы, посещавшие Россию».

Из «русского Оксфорда» свысока поглядывали на иные духовные и светские университеты, преподаватели и студенты академии жили в маленьком Сергиевом Посаде своим замкнутым миром. А.Л. Катанский, преподававший в академии, позднее так описал те годы:

«Жизнь академической корпорации сосредоточивалась исключительно в ней самой, ограничиваясь взаимным общением её членов. Никакого другого общества в Посаде не было, и потому академическим преподавателям приходилось поневоле жить в очень близком общении между собой.

…Студенты Московской академии держали себя с большим сознанием своего достоинства, так как составляли единственную интеллигенцию Посада и не видели ничего выше себя. Вели себя очень свободно и по отношению к своим наставникам. Нисколько не стесняясь их, едва удостаивая их на улице раскланиваться с ними, преспокойно продолжали ухаживать за местными дамами и барышнями…

Троицесергиев Посад, прекрасное место для серьёзных учёных занятий, был, однако, очень скучен в часы отдохновения от них, в особенности для молодёжи. Мы, молодые, положительно не знали куда деваться в свободное от занятий время. Негде было даже погулять; во всём Посаде совсем не имелось тротуаров, приходилось совершать прогулки по немногим грязным или пыльным улицам… Приходилось для прогулок избирать даже монастырские стены, наверху которых были довольно широкие проходные коридоры, или же топтаться в маленьком академическом саду».

Вот в этот замкнутый мир профессоров-богословов и погрузился на десять лет вчерашний рязанский семинарист Александр Жданов. В сентябре 1883 года, указывается в формулярном списке о его службе, «после проверочных испытаний принят в число казённокоштных (то есть без платы за обучение. — А. В.) студентов первого курса Московской духовной академии». Он с успехом прошёл всё четырёхлетнее обучение, окончив академический курс одним из лучших среди трёх сотен студентов, и получил возможность остаться в её стенах стипендиатом в качестве исполняющего обязанности доцента кафедры Священного Писания Ветхого Завета. На этой должности уже вполне можно было заниматься научной деятельностью в области церковной истории и философии. И в июне 1891 года Жданов получает степень магистра богословия за сочинение «Откровение Господа о семи Азийских церквах (опыт изъяснения первых трёх глав Апокалипсиса)». Сочинение о семи церквях заняло семь томов! В том же году это исследование выходит отдельной книгой. Примечательно, что и в наши дни данная работа Александра Алексеевича Жданова рекомендуется представителями Русской православной церкви при изучении откровений Иоанна Богослова.

Затем Жданов утверждается в звании доцент;» Московской духовной академии, как указано в его служебном формуляре: «Избран Советом академии на должность доцента по занимаемой им кафедре Святого Писания Ветхого Завета и утверждён в означенной должности епархиальным преосвященным; указом Правительствующего сената (по департаменту герольдии) за № 52 утверждён в чине надворного советника со старшинством с 12-го ноября 1891 года».

Впрочем, тот год подарил жизни молодого богослова в чине надворного советника и менее официальные, но куда более приятные события. Вспомним, как очевидец описывает студентов академии, открыто ухаживающих за местными дамами и барышнями. Александр Жданов тоже не остался в стороне от этого приятного и, пожалуй, богоугодного дела. Избранницей тридцатилетнего уроженца Рязанской губернии стала Екатерина Горская, дочь «заслуженного экстраординарного профессора по кафедре Еврейского языка и Библейской археологии» Павла Ивановича Горского-Платонова.

Любовный роман завершился венчанием в 1890 году. В апреле 1891 года у молодожёнов родился первенец — дочь Татьяна. Окружавшие младенца с рождения иерархи церкви и профессора богословия, искушённые в библейских тонкостях, не могли предполагать, что Татьяна Александровна Жданова в будущем станет убеждённым членом коммунистической партии и будет преподавать марксизм и научный атеизм в партийной школе. Но это будет потом…

Настало время познакомиться со вторым дедом главного героя нашей книги. Павел Иванович Горский-Платонов родился 2 января 1835 года. Род Горских был издавна связан с Русской православной церковью, среди них были и ректоры Духовной академии, и епископы. Недаром в семье Ждановых позднее шутили, что их матушка — Екатерина Павловна — «состояла в родстве чуть ли не со всем Священным синодом». При таком раскладе начало жизненного пути Павла Горского было предопределено — он окончил Вифанскую духовную семинарию, которая находилась в том же Сергиевом Посаде, затем обучался в Московской духовной академии и так же, как и его будущий зять, за успехи в учёбе остался бакалавром при академии. Магистром богословия дед будущего секретаря ЦК ВКП(б) стал в 1858 году.

Павел Иванович был искренне верующим человеком. В 1864 году он опубликовал свой перевод работы немецкого католического философа Якоба Фрошаммера «Разбор учения Дарвина о происхождении видов в царстве животном и растительном». Тем самым Горский-Платонов стал одним из первых, кто познакомил русского читателя с дарвиновской теорией и её критикой с позиций христианства.

Искренне верующий, он был живым человеком со всеми большими и мелкими страстями. А.Л. Катанский описал своё первое знакомство с Павлом Горским сразу по прибытии в академию: «Приняли меня очень приветливо, но глядели на меня, что называется, во все глаза, стараясь распознать, что за птица прилетела к ним из Петербурга… Бакалавр П.И. Горский… в особенности испытующе посматривал на меня для того, чтобы на другой день разнести по Посаду весть о новоприезжем из Петербурга бакалавре и поделиться своими впечатлениями от нового знакомства».

По свидетельству современников, Горский, ещё будучи бакалавром, являлся «главным заправилой» одной из двух группировок преподавателей академии. В 1869 году Священным синодом был утверждён новый устав академии, вводивший элементы самоуправления, что обострило борьбу преподавательских группировок за влияние на академическую и научную жизнь. И неформально возглавляемый Павлом Горским кружок быстро стал доминировать в стенах академии. Вскоре уже профессор Горский-Платонов сделался одним из влиятельнейших лиц академии, её инспектором.

В 1892 году профессор П.И. Горский вместе с архимандритом Антонием Храповицким основал «Богословский вестник» — официальное периодическое издание Московской духовной академии. После революции 1917 года убеждённый монархист Антоний Храповицкий будет активным сторонником Белого движения, бескомпромиссным врагом советской власти и основателем РПЦЗ — Русской православной церкви за рубежом.

Примечательно, что в первом же номере «Богословского вестника» появилась и небольшая статья доцента А. Жданова с рецензиями на новые западноевропейские работы по изучению библейских писаний. В том же номере в самом конце была помещена статья профессора П.И. Горского, по содержанию весьма далёкая от сугубо богословских тем, но весьма актуальная для текущего положения России. Статья называлась обтекаемо — «По поводу неурожая», но описывала самый настоящий голод: «Нынешний год тяжёл для нашего отечества. Целым миллионам людей будет очень трудно прокормить себя нынешнюю зиму и весну, многим сотням тысяч людей нельзя будет добывать необходимыя или обычныя средства жизни в тех размерах, как было доселе, и наконец всем не очень богатым людям, всем служащим, получающим небольшое жалованье, придётся нелегко прожить голодное время…»

Периодический голод был естественным спутником крестьянской жизни в той России. Причинами являлись неблагоприятные климатические условия, бедность и почти первобытная примитивность подавляющего большинства крестьянских хозяйств. Голод 1891 — 1892 годов начался в Поволжье, затем охватил весь Урал. При этом в других регионах России было достаточно хлеба, чтобы спасти голодающих от смерти, но имущие классы предпочли сохранять доходы от хлебного экспорта, да и вся инфраструктура была приспособлена только к вывозу хлеба за границу — железные дороги просто не справлялись с попытками доставить значительные объёмы зерна в голодающие районы. Весной 1892 года, как следствие долгого недоедания, начались эпидемии холеры, сыпного и брюшного тифа. На Урале в 1892 году смертность превысила рождаемость.

В своей статье профессор Горский рассказал о сборе средств для помощи голодающим среди преподавателей и студентов Московской духовной академии. Впрочем, не избежал профессор и некоторой оппозиционности — начал статью с умиления государем императором, который по поводу голода отменил придворные балы, закончил же её осторожной критикой действий властей, не справившихся с ликвидацией последствий неурожая.

Средства, собранные профессором Горским, доцентом Ждановым и другими преподавателями и студентами Московской духовной академии, предназначались для помощи наиболее пострадавшим от голода районам Российской империи: четырём уездам Пермской губернии, в особенности Шадринскому. По официальной статистике, общее количество умерших от голода в этих четырёх уездах составило около сорока тысяч человек. Ни Павел Горский, ни Александр Жданов, конечно, не могли предположить, что большая политическая и государственная карьера их ещё нерождённого внука и сына начнётся именно в этом, регулярно голодающем Шадринском уезде.

Общественная активность профессора Горского не ограничивалась только благотворительностью и публицистикой на злободневные темы. Ещё в 1888 году он был избран городским головой Сергиева Посада. На этом посту профессор несколько лет безуспешно пытался сделать город центром отдельного уезда и снизить налоги, но чиновники губернии не прислушались к его ходатайствам. Впрочем, Павлу Ивановичу удалось увеличить в городе количество газовых фонарей и отремонтировать некоторые общественные здания. Однако городская дума, в которой он председательствовал, практически не могла работать из-за склок заседавших в ней городских группировок. Профессор не смог утихомирить это «вече» и в конце 1892 года отказался от поста городского головы. Выйдя в отставку, он вернулся к чисто академической деятельности, а о былой, начальственной, издал брошюру «Отрывки из скорбной летописи городского головы», где описал свои чиновничьи мытарства.

А вот для его зятя, Александра Алексеевича Жданова, начало 90-х годов XIX века стало, пожалуй, самым удачным в его жизни и карьере. Осенью 1892 года у молодого преподавателя родилась вторая дочь — Анна, счастливый муж и доцент был уже без пяти минут профессором, увлечённым исследователем древних текстов. Однако в 1893 году эта сергиевопосадская идиллия неожиданно и довольно драматически закончилась.

Александр Алексеевич Жданов, подобно тестю, был принципиальным и весьма активным человеком, но отличался от профессора Горского куда большим вольнодумием. Он сочувствовал социалистам-народникам и, несмотря на искренний интерес к истории христианства, похоже, в стенах Московской духовной академии окончательно стал атеистом. В своих лекциях он раскрывал студентам тезис о том, что «не Бог создал человека, а люди создали себе Богов». Надо заметить, что студенты явно любили молодого преподавателя Жданова, чему осталось немало свидетельств. Атеистические и народнические мысли, проскальзывавшие в лекциях Жданова, находили отклик среди студенчества, которому молодой доцент импонировал куда больше, чем старые преподаватели.

В 1893 году один из таких преподавателей выдвинул свою работу на соискание учёной степени магистра богословия. В соответствии с уставом академии для рассмотрения данного вопроса была создана комиссия, куда пригласили и доцента Жданова с совещательным голосом. Комиссия первоначально дала положительную оценку работе соискателя докторской степени, но после критического выступления Жданова отменила свой вердикт. Несостоявшийся магистр богословия решил закончить академический спор доносом церковному начальству о неблагонадёжном поведении доцента Жданова.

Разразился скандал. Атеизм в стенах Духовной академии в Троицесергиевой лавре действительно не мог не шокировать верхушку церковной бюрократии. Горский здесь уже не мог спасти зятя. Помимо прочего, доцент Жданов успел нажить в стенах академии немало недоброжелателей своей язвительностью и прямолинейностью.

Как позднее воспоминала его старшая дочь Татьяна, «отец владел языками — немецким и французским свободно, на английском читал в подлиннике Шекспира и Байрона. Кроме того, знал греческий, латинский, еврейский, болгарский и языки других славянских народов. Он был многогранно развитым человеком, необычайно остроумным. Он мог тонко, в высшей степени продуманно и остро дать характеристику любому человеку и оценку его поступкам. Нередко эти лица стояли выше его по положению. Его языка боялись. Отец был смелым человеком, бесстрашным и неподкупным».

Вспомним, что и тесть его тоже обладал непростым характером и имел немало соперников и недоброжелателей в академической среде. В итоге Александр Жданов был изгнан из Московской духовной академии, более того, ему за выявленные прегрешения было запрещено проживать в Москве и Санкт-Петербурге. Однако в провинциях полуграмотной Российской империи человек с высшим образованием был ценным кадром по определению, а доцент Жданов уже имел немалый преподавательский опыт и даже написал для учительских библиотек народных училищ изданную в 1892 году брошюру «Сократ как педагог». Поэтому покинувший Москву опальный магистр богословия быстро нашёл должность в сфере «народного просвещения», что позволяло не оставить семью без куска хлеба. «Предложением господина попечителя Одесского учебного округа, — гласит служебный формуляр о чиновнике 7-го класса Жданове, — от 11 сентября 1893 года за № 10783 назначен с 1 сентября того же года инспектором народных училищ Екатеринославской губернии Мариупольского уезда».

Бывшие студенты Александра Жданова активно сочувствовали любимому преподавателю. Портрет опального доцента после изгнания убрали из учительской, но студенты добыли маленькое фото Жданова, увеличили его у фотографа и снова повесили среди портретов преподавателей академии. Начальство, к восторгу студентов, несколько дней не замечало этой фронды. Когда же фото заметили и сняли, студенты вновь повесили дубликат. Так продолжалось несколько раз.

Летом 1893 года группа бывших студентов Жданова ездила в Иерусалим, маршрут их лежал традиционным путём паломничества того времени — пароходом из Одессы до самой Палестины. Возвращаясь от христианских святынь, студенты не поленились и завернули в Мариуполь к своему бывшему преподавателю — они привезли ему в подарок древнее Евангелие на арамейском языке, в дорогом кожаном переплёте с металлическими украшениями и дарственной надписью: «Александру Алексеевичу Жданову от слушателей студентов Московской духовной академии XLIX и L курсов. 23 сентября 1893 года». Позднее эта книга всегда хранилась в доме секретаря Политбюро ЦК ВКП(б).

Такая признательность учеников — несомненно лучшее свидетельство преподавательских и человеческих качеств Александра Алексеевича Жданова. Работа в должности инспектора народных училищ Мариупольского уезда оставила немало колоритных фактов для характеристики его неравнодушной и сильной личности.

Спустя полвека бывшая учительница земской школы М.С. Лотоцкая оставила яркий рассказ о стиле работы нового инспектора:

«Памятно для меня его пребывание в 1894 году в селе Ново-Керменчике, когда я, ещё молодая учительница, впервые встречала инспектора земских школ, приехавшего на обследование знаний учеников. Я с мужем, конечно, встретила его со страхом и трепетом… Но каково было удивление и поражение, когда инспектор Жданов Александр Алексеевич приветливо и ласково заговорил с нами. Как сейчас помню его слова: "Я не приехал искать ваши недостатки и наказывать вас за это. Я приехал посмотреть на вашу работу, и если есть недоделки в ней, то помочь исправить их".

…Мои дети, живя в здании школы, часто прибегали ко мне в класс. Что случилось и в присутствии инспектора Жданова. Я, конечно, заволновалась и стала отправлять их домой, но инспектор запретил — подозвав к себе, стал их ласкать и говорить с ними. Во время урока он сидел на задней парте, следил за ходом моей работы и держал мою дочь у себя на коленях.

Проверив работу моих 2 отделений и мужа, тоже 2 отделений, старших, он вынес хорошую оценку, а указав на некоторые недостатки, разъяснил и как их исправить…

…Мы с мужем пригласили инспектора Жданова к себе на скромный обед. Во время обеда был разговор о нашей работе с детьми, и он высказался вскользь, что Закон Божий предмет не основной, а чтобы мы обращали особое внимание на общеобразовательные предметы. Мы с мужем во второй раз переглянулись и поняли, что с нами говорит человек не простой, и мы его в мыслях приняли революционером…

После обеда муж повёл инспектора на "судейскую квартиру" (так называли помещение для приезжих чиновников). Жданов интересовался жизнью крестьян и не возражал, когда пришли любопытные — человек 12, и получилось как собрание. Он говорил с ними просто, как с равными с собой — о крестьянской жизни, недостатках и способах избежать их…»

Вот так — «и мы его в мыслях приняли революционером» — а ведь молодые земские учителя, супруги Лотоцкие, как мы поймём далее, оказались недалеки от истины. Но помимо этого мы ясно видим человека, искренне любящего детей, невысокомерного, опытного педагога, способного увлечь и взрослых.

В Мариуполе в семье Александра и Екатерины Ждановых в декабре 1894 года родилась третья дочь — Елена, а в феврале 1896 года появился на свет, несомненно, долгожданный сын. Мальчик родился в доме, выходившем фасадом на Александровскую площадь, от которой в центр города вела широкая Екатерининская улица — главная в Мариуполе, мощённая осколками местного гранита и освещавшаяся по вечерам «замечательно тусклым» светом газовых фонарей. Улица шла к собору Святого Харлампия, где спустя несколько дней и крестили новорождённого Андрея Александровича Жданова.

Построенный в византийском стиле собор был самым крупным зданием в Мариуполе. Находился он в центре этого уездного города обширной Екатеринославской губернии. В его стенах специально сохранили два английских ядра — следы обстрела города англо-французской эскадрой в 1855 году во время Крымской войны. Три придела огромного собора, строившегося 40 лет, могли вместить пять тысяч человек одновременно, каждого шестого горожанина. Большинство из них жило в типичных для Приазовья хатках, камышовые или черепичные крыши которых разнообразили пейзажи рабочих слободок у порта и строящихся металлургических заводов.

В те годы этот уездный город по количеству иностранных консульств уступал только Санкт-Петербургу — бурно развивавшаяся в Российской империи современная промышленность большей частью принадлежала иностранному капиталу, а Мариуполь был не только одним из крупнейших центров металлургии, но и основным торговым портом для обширного промышленного района с заводами и шахтами Донбасса.

В год рождения нашего героя в Мариуполе как раз завершалось строительство крупнейших на юге России металлургических заводов. Один из них строился инженерами из США и принадлежал Никополь-Мариупольскому горному и металлургическому обществу, контролировавшемуся французским и американским капиталом. Впрочем, по слухам, свой финансовый интерес в этом предприятии имел и всесильный тогда министр финансов Российской империи граф Витте. Второй строящийся в Мариуполе металлургический гигант принадлежал бельгийцам.

На следующий год после рождения главного героя нашей книги городская дума Мариуполя примет решение создать на Александровской площади сквер, сохранившийся до наших дней (ныне это парк на Театральной площади). Конечно, в далёком 1896 году никто в семье инспектора местных училищ не мог и предположить, что спустя полвека здесь появится памятник их новорождённому сыну, а старинный город на берегу Азовского моря будет 40 лет носить его имя…

Пока же единственный в семье мальчик рос в южном городе у моря, в окружении любящих родителей и старших сестёр. Только вот у его отца, похоже, опять не заладилось с начальством. Летом 1899 года Александра Жданова перевели из губернского города в село Преслав Бердянского уезда Таврической губернии директором учительской семинарии. Выражаясь современным языком, это было педагогическое училище, готовившее учителей для начальных школ. И вот новый директор стоит перед безукоризненно выровненной шеренгой замерших семинаристов. До него тут директорствовал отставной генерал Уваров, внедрявший среди будущих учителей церемониальную шагистику, строевые песни и умение выстаивать многочасовые всенощные бдения по стойке «смирно». Теперь же перед учениками предстал человек среднего роста, крепкий, с короткой шеей и большой головой, одетый не во фрак или вицмундир, а в простую синюю косоворотку, перетянутую шерстяным пояском.

Современники оставили нам описание облика нового директора и его первый разговор с учениками:

«Выступил вперёд правофланговый — руки по швам, ест глазами начальство, выкрикнул зычным голосом:

— Ваше Превосходительство, разрешите съездить в Ногайск, галоши купить.

— Во-первых, я не "Ваше Превосходительство", а Александр Алексеевич — так и прошу меня впредь называть. Во-вторых, я вам не разрешаю ехать в Ногайск, а галоши, — усмехнулся новый директор, — вы поручите купить Николаю (служителю семинарии. — А. В.)».

Отказано было и ещё двум, пытавшимся прикрыть желание погулять надуманными причинами. «Четвёртым, — вспоминал в 1935 году бывший семинарист А.И. Волков, — выступил наш вольнодумец Ольховский. Он откровенно заявил, что хочет немного развлечься. И вот ему-то Александр Алексеевич разрешил поездку с условием возвратиться к определённому часу. Это сбило нас с давно освоенных позиций — изворачиваться перед начальством кто как может. Мы увидели, что этого директора не проведёшь…»

Александр Жданов проработал в Преславе, выросшем из болгарской колонии в многонациональной Новороссии, чуть больше года. Современники утверждают, что и за этот малый срок он успел «коренным образом перестроить преподавание и воспитательную работу в семинарии». Открыл семинаристам доступ ко всему фонду семинаристской и своей личной библиотек — до него выдавались только книги, положенные по программе. Активно поощрял самодеятельное творчество — ставили пьесы Фонвизина, Гоголя, Островского, организовывали музыкальные вечера. Улучшился быт воспитанников, уже привыкших к унизительному шпионству за ними, обыскам, картёжничеству, пьянству. «Лучшие воспитанники семинарии, — рассказывала позднее Татьяна Жданова, — часто посещали отца на нашей квартире, отец давал им книги из своей библиотеки, рекомендовал им читать сочинения Чернышевского, Белинского, Герцена, Добролюбова, Писарева, Ушинского и ряд других книг, по которым потом проводил беседы с воспитанниками».

«Этими новшествами и вольностями, — вспоминал ученик Жданова А.И. Волков, — были недовольны "благонамеренные" преподаватели семинарии, но до поры до времени молчали. Молчание было нарушено ими, когда Александр Алексеевич настоял на приёме в семинарию среди учебного года рабочего из Донбасса Григория Кармазина, 23-летнего неблагонадёжного матроса Петрова и ещё троих, уволенных за бунт из Ново-Бугской учительской семинарии — Прохора Дейнегу, Вольнянского и Пикулю. С появлением этих лиц в семинарии началось систематическое разложение религиозно-нравственных устоев. Семинаристы стали регулярно снабжаться прокламациями из Донбасса (через Кармазина), были организованы кружки — литературный, вольнодумцев и безбожников. Преподаватели сумели выявить организаторов этих кружков, а также установить действительного вдохновителя их — самого Александра Алексеевича. Сразу же поп Василий Алфёров и преподаватель Божко сфабриковали на него донос попечителю Одесского учебного округа… Скоро мы узнали, что Александра Алексеевича переводят от нас куда-то на север, но прожил он в Преславе до августа 1900 года».

Признаем, что семинаристские «благонамеренные» и начальство Одесского учебного округа имели все основания опасаться революционной агитации среди подопечных Александра Жданова. Пройдёт всего пять лет, и тот самый Прохор Дейнега, которого он принял в своё училище, возглавит самые настоящие бои с царскими войсками в Донбассе.

Прохор Семёнович Дейнега тогда уже будет заведующим и преподавателем математики в школе шахтёрского посёлка Гришино. Куда меньше народу знало, что одновременно он — член партии социалистов-революционеров, руководитель местной рабочей дружины. В декабре 1905 года Прохор Дейнега командовал восставшими рабочими в Горловке и погиб в бою. Это было крупнейшее вооружённое выступление на Украине и юге России в период первой русской революции 1905—1907 годов. Не случайно восстание Дейнеги упомянет в «Очерках русской смуты» генерал Деникин, считая его предтечей махновского движения.

А ведь несостоявшийся профессор богословия и толкователь Апокалипсиса «их превосходительство» Александр Жданов не мог не сочувствовать своему ученику. Он прекрасно знал и видел те страшные внутренние проблемы Российской империи, которые толкали почти безоружных крестьян и рабочих на армейские штыки. Не мог он не сочувствовать повстанцам Дейнеги и потому, что в том же 1905 году почти так же погиб его младший брат. Павел Алексеевич Жданов возглавил выступление крестьян за передел помещичьих земель. Помещик вызвал бунтаря на переговоры и застрелил его. У убитого остались семеро малолетних детей и нетрудоспособная вдова…

Осенью 1900 года стараниями попечителя Одесского учебного округа графа Сольского неблагонадёжного чиновника Жданова отправили подальше от беспокойной промышленной Новороссии в куда более сонную Тверскую губернию, в уездный город Корчеву, где он был назначен инспектором народных училищ Корчевского, Кашинского и Калязинского уездов.

В этом небольшом, с двумя тысячами человек населения городишке на берегу Волги было три каменные церкви, три гостиницы, два трактира, четыре постоялых двора, два начальных училища (мужское и женское) и одна больница. Из промышленных предприятий здесь работали пивоваренный завод, две кирпичные фабрики и пара пряничных мануфактур — корчевские пряники в Центральной России славились в те времена не меньше тульских.

Городок стоял на правом высоком берегу Волги по обе стороны её притока — речки Корчевки. Именно здесь, в провинциальном и патриархальном центре Европейской России, на стыке границ древних Тверского и Московского княжеств, прошло сознательное детство главного героя нашей книги, начала формироваться его личность.

 

Глава 2.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

Самый младший из семьи Ждановых рос на руках страстно любившей его матери и достаточно пожилой (1849 года рождения) няни Александры Михайловны Беловой, в окружении трёх старших сестёр. По свидетельству одной из них, он был «всеобщим любимцем в семье и все его лелеяли…», отличался впечатлительностью, был живым и весёлым. Наверняка в доме царил культ самого младшенького, единственного мальчика, окружённого любящими женщинами и постоянно занятым, но тоже любящим, мудрым отцом.

Как пишут исследователи биографии нашего героя историки В.И. Демидов и В.А. Кутузов: «Такая обстановка, несомненно, сказывается на личности, формирует в характере — часто и на всю жизнь — определённые черты. Нам как исследователям показалось, что желание быть в центре внимания окружающих, чувствовать себя всеобщим любимцем и спустя многие годы сопровождало Андрея Жданова. И следует заметить — он имел в этом успех».

Мальчик рано, с четырёх лет, научился читать и пристрастился к книгам. «Отец, — вспоминала Татьяна Жданова, — критически относился к существовавшей тогда системе народного образования и обучения в средней и высшей школе, поэтому никто из нас, детей, не был им отпущен в среднюю школу для учёбы. Он сам занимался с нами, читал нам лекции по… философии, психологии и логике, преподавал нам русский язык, арифметику, немецкий язык. Мама вела с нами занятия по истории, географии, французскому языку. Отец много внимания уделял физическому воспитанию детей. Мы под его руководством занимались гимнастикой, греблей, возделыванием огорода. Делали с отцом дальние прогулки и экскурсии с образовательной целью. Во время прогулок… отец показывал нам лесных птиц, зверей, а затем эти наблюдения закреплялись изучением книг по естествознанию… Отец хорошо рисовал красками, карандашом, пером и углём и прививал нам вкус к живописи и рисованию».

Как покажет дальнейшая гимназическая жизнь, у младшего из Ждановых не обнаружилось способностей к рисованию, зато в юношеские годы его почерк был «прямо-таки художественно каллиграфический».

«Мать, — продолжала Татьяна Александровна Жданова, — хорошо играла на рояле. Она хотела передать и нам своё умение. Основной причиной, почему мы, дети, не прошли под её руководством курс музыкального обучения, являлась любовь к отцу: усталому отцу приходилось ежедневно выслушивать гаммы и экзерсисы, которые мама играла в продолжение 7—8 часов. Когда же ещё и мы должны были садиться за рояль и повторять то же самое, создавалась совершенно невыносимая обстановка для работы отца, и мы добровольно отказались от систематического изучения музыки. Музыкальные способности матери и любовь к музыке и пению отца (он хорошо пел) передались брату Андрюше и сестрам Анне и Елене. У Андрюши оказался абсолютный музыкальный слух и блестящая музыкальная память. Отказавшись от прохождения специального курса музыки, под руководством матери он подбирал по слуху и исполнял на рояле различные музыкальные произведения. Например, такие сложные вещи, как увертюра к опере "Вильгельм Телль" Россини».

Дочь профессора богословия Екатерина Павловна Жданова, урождённая Горская, получила блестящее музыкальное образование. «Моя бабушка со стороны отца, — вспоминал позднее сын Андрея Жданова Юрий, — была замечательной пианисткой. Ещё звучит в памяти её исполнение произведений Листа, Шопена, Шумана, Чайковского, Грига. На них и был воспитан музыкальный вкус моего отца».

Пройдёт 30 лет, и вдова статского советника Жданова уже в семье секретаря ЦК ВКП(б) в знаменитом московском Доме на набережной будет учить музицированию своего внука. «Её маленькие, старческие сморщенные пальцы, — напишет уже в XXI веке Юрий Андреевич Жданов, — прикасаясь к клавишам, исторгали море сильных, сочных, прелестных звуков. Она играла Бетховена, Листа, Шумана, Шопена, Грига, играла изумительно, хотя не касалась инструмента с дореволюционных времён, добрых два десятка лет».

Семейное, но при этом весьма основательное музыкальное образование останется с Андреем Ждановым на всю жизнь. Даже в далёкие от комфорта 1920-е годы в двух комнатках коммунальной квартиры, в которых будет проживать уже большой партийный начальник, найдётся место для «непролетарского» пианино. И в 1930—1940-е годы рояль на даче Сталина будет предназначаться именно для нашего героя.

В самом же начале XX века маленький мальчик учился классической музыке у матери и русским народным песням у отца — помимо европейской и русской классики у него будет вкус и к народному творчеству, от «плачей» до частушек, а кроме солидного рояля в будущем Андрей Александрович сможет залихватски растянуть и рабочую гармошку.

Православный богослов и русский социалист-народник Александр Жданов стал первым учителем своего сына, благо знаний и педагогического опыта хватало. Жданов-отец, владея древнееврейским, древнегреческим, немецким, французским и английским языками, зная европейскую культуру, увлекаясь идеями марксизма и социализма, тем не менее — выражаясь более поздним языком его сына — не «низкопоклонствовал перед Западом» и был далёк от всяческого новомодного в начале XX века «декаданса».

Благодаря отцу мальчик не только получил начальное образование, любовь к русской классической литературе и народным песням, но и познакомился с обеими идеологическими доктринами — с православием (не как религии, а в качестве культурной традиции) и революционными идеями. Заложенное отцом наследие будет проявляться в деятельности сына всю жизнь, даже когда он станет вторым человеком в иерархии сверхдержавы Сталина.

Вспоминая о первом десятилетии XX века, сестра Татьяна рассказывала: «Андрюша в этот период много занимался метеорологией и под руководством отца делал метеорологические наблюдения на огороде, где был дождемер, а затем в течение ряда лет делал записи о состоянии погоды, температуре, осадках и ветре». Даже это привитое отцом детское увлечение изучением природы останется на всю жизнь — не случайно Андрей Жданов будет поступать в сельскохозяйственный институт, а уже в последующие годы у него в доме будет солидная библиотека по биологии. «Но интересы его при обучении, — напишет позднее сын Юрий, — склонялись не к биологии, а к метеорологии и климатологии. К этим наукам он питал склонность всю жизнь, интересовался проблемой долгосрочных прогнозов (погоды. — А. В.)». Через три десятка лет уже член ЦК и прочая-прочая будет удивлять советских лётчиков-полярников совершенно неожиданными для кремлёвского небожителя познаниями в области метеорологии.

Первые годы страшного XX века были счастливым временем для маленького Андрея Жданова, проведённым в любви и достатке на природе сонной и патриархальной русской провинции. Даже события 1905—1907 годов откликнулись в Корчевском уезде лишь отдельными забастовками, а местные «террористы» из эсеров ограничивались так и не осуществлёнными прожектами взрыва железнодорожного моста через речку Шошу, чтобы помешать переброске гвардейских войск из Петербурга во время декабрьских баррикадных боёв 1905 года в Москве.

В 1920-е годы в партийной автобиографии Андрей Жданов, пусть и казённым стилем, попытается изложить, как он впервые приобщился к политике:

«Детство моё прошло под влиянием революционных взглядов отца (к партии не принадлежал, но водил дружбу с социалистами и толстовцами), который дал основной толчок к созданию революционного мировоззрения. Так как отец симпатизировал более всего с.-д. (социал-демократам. — А. В.), то основное направление его воспитательной работы было марксистским. Как только я стал жить сознательной жизнью, а у меня она началась в 1904—1905 годах — я симпатизировал с.-д. и следил за всеми перипетиями их работы в промежуток 1906—1912 годов по тем источникам, которые имел (буржуазная пресса, брошюры издательств первой революции 1905— 1906 годов)».

При всей суконности официального изложения, несомненно, что в те годы десятилетний мальчик пусть ещё смутно, но интересовался большими событиями окружающего мира, тем более что дети очень чутко реагируют и улавливают, а часто и копируют интересы и симпатии родителей. Впрочем, этот первый интерес к политике у младшего поколения Ждановых был ещё абсолютно детским. Татьяна вспоминала: «Иногда мы, дети, собирались в бане на огороде и во всё горло пели там без стеснения революционные песни и кричали: "Царь дурак, чёрт!", "Долой самодержавие!"…» Жили Ждановы на самой окраине городка Корчевы, и неблагонадёжно дурачиться можно было без страха. Однако когда дети размалёвывали портреты царей и цариц в старых учебниках, их «творчество», по указанию матери, сжигалось от греха подальше.

Инспектор народных училищ Александр Алексеевич Жданов, обременённый большим семейством, ограничивался пассивным сочувствием революционным идеям, воздерживаясь от активного участия в какой-либо организованной нелегальной деятельности. Впрочем, в захолустной Корчеве и уезде было совсем немного возможностей для активности такого рода. События первой русской революции вторглись в семью Александра и Екатерины Ждановых известием о гибели брата — Павла Жданова. Они же оставили для младших членов семьи ещё смутную, не оформившуюся, но устойчивую симпатию к народническим, социалистическим и революционным идеям.

Все эти годы для маленького Андрея Жданова продолжалась радостная мальчишеская жизнь. Беспечное счастье впервые оборвалось в начале весны 1909 года. Вернувшийся 12 марта из очередной служебной поездки по уездам 48-летний отец пожаловался на сильное утомление. На следующий день он слёг, а 16 марта Александра Алексеевича не стало…

Семья лишилась не только любимого человека, воспитателя, но и кормильца. «После его смерти, — писала Екатерина Павловна начальству покойного мужа, — я осталась без всяких средств к существованию с четверыми детьми, находящимися у меня на руках, в возрасте от 13 до 17 лет, причём младшим ребёнком является сын. Ввиду крайне тяжёлого материального положения, в которое я со своими несовершеннолетними детьми поставлена внезапной кончиной мужа, покорнейше прошу Ваше Превосходительство исходатайствовать мне пособие в пределах, установленных законом».

В Российской империи пенсионное обеспечение чиновников и их семей регулировалось довольно запутанной системой и во многом зависело от воли начальства, при этом учитывались срок службы, возраст и количество членов семьи. Для Ждановых вопрос с пенсией решился через полгода: «По положению Совета Министров, в 6 день октября 1909 года, Всемилостивейше соизволил на назначение вдове бывшего инспектора народных училищ Тверской губернии статского советника Жданова Екатерине Ждановой с четырьмя несовершеннолетними детьми — сыном Андреем, рождения 14 февраля 1896 года и дочерьми: Татьяной, рождения 23 апреля 1891 года, Анной, рождения 28 сентября 1892 года и Еленой, рождения 18 декабря 1894 года за свыше 23-летнюю службу Жданова, в том числе 2 года без пенсионных прав, усиленной пенсии по девятисот рублей в год, в одной половине вдове, а в другой — детям, с производством таковой пенсии со дня смерти Жданова — 16 марта 1909 года».

Формально, по закону, «Всемилостивейше соизволил» назначить пенсию сам император всероссийский. Не догадывался он тогда, что определяет пенсию матери мальчика, который всего через восемь лет будет лично знаком по крайней мере с одним из тех, кто оборвёт жизнь царской семьи в подвале дома Ипатьева… Но вернёмся в затерявшийся между революциями мирный 1909 год.

С учётом, что самая крупная пенсионная выплата для обычного чиновника составляла 1143 рубля 60 копеек в год, вдове и сиротам Александра Жданова причиталась достаточно большая по тем временам пенсия. Но 75 рублей в месяц было в три раза ниже прежнего оклада покойного Александра Алексеевича. Столько получал не обременённый семьёй подпоручик — самый младший офицерский чин в армии.

Что же касается единовременного пособия от Министерства народного просвещения в 150 рублей, то львиная доля из них (87 рублей 58 копеек) вернулась в то же министерство в погашение каких-то ведомственных долгов покойного, остальные — «на восстановление кредитов», ушедших в печальный ритуал похорон. Екатерина Павловна снова робко взывала к губернскому директору народных училищ: «Не могу ли я ходатайствовать перед Вашим Превосходительством об увеличении суммы пособия, тем более что покойный муж мой оставил меня без всяких денежных средств». Это прошение осталось без ответа.

Семья Ждановых столкнулась с бедностью. Конечно, это не была бедность большинства населения империи, регулярно голодавшего русского крестьянства. То была бедность «среднего класса», опрятная и неголодная, но оттого не менее обидная для образованных, интеллигентных людей. Надо было думать, как жить дальше. Старшие девочки, после отцовского воспитания не боявшиеся народной жизни, решили было податься в работницы Кузнецовской фарфорово-фаянсовой фабрики, располагавшейся в том же уезде, недалеко от Корчевы. Это было одно из известнейших производств художественного фарфора, принадлежавших купцам-старообрядцам, «фарфоровым королям» Кузнецовым. Но для работы на нём требовались отдельные виды на жительство, выдававшиеся полицией (в современной терминологии — фактически прописка, регистрация). Как несовершеннолетним сестрам Ждановым в их получении отказали.

Помогли родственники: старшую из дочерей взял к себе в семью брат покойного Иван Алексеевич, учитель женской гимназии города Переславль-Залесского Владимирской губернии; Анну и Елену на льготных по оплате условиях определили в Тверскую женскую гимназию. Вдове Александра Жданова с тремя детьми пришлось перебраться в Тверь.

Кончина Александра Алексеевича не прошла незамеченной среди его коллег и единомышленников. В журнале «Русский народный начальный учитель» (№ 8—9 за 1909 год) появился некролог на смерть Александра Жданова:

«Обладая выдающимся умом, значительной эрудицией, покойный был крупной и яркой личностью вообще и тем более редким явлением на горизонте незначительного города Корчевы и его уезда… Обладая сильным критическим талантом, он никогда не оставался глух ко всем несправедливостям и неправдам и в должных случаях не стеснялся указывать на недостатки в постановке дела в учебных заведениях. Его критика порождала часто недоброжелательное отношение к нему заинтересованных лиц, про Александра Алексеевича говорили, что он не может "ладить"… и в результате было нисходящее движение по иерархической лестнице».

Достаточно горькие, хотя и лестные строки.

Без сомнения, самым страшным ударом смерть любимого отца стала для тринадцатилетнего мальчика. «Андрюша, — вспоминала старшая из сестёр, — был глубоко потрясён смертью отца. Он долго не мог прийти в себя. Мы опасались за его здоровье. Он был совершенно неутешен, и никакие убеждения не могли на него повлиять. Андрюша стал как-то взрослее, и на весь его характер лёг отпечаток скорби».

В этом тяжёлом состоянии он встретил пришедшийся на лето 1909 года переезд семьи в Тверь. Здесь, как только поступила назначенная семье пенсия, для мальчика наняли преподавателя, чтобы подготовить его к поступлению в реальное училище.

Тверское реальное казённое училище — именно так оно именовалось официально — располагалось на Миллионной улице, главной в городе, пересекавшей его исторический и административный центр от берега впадавшей в Волгу речки Тьмаки. Обучение в реальном училище стоило дешевле, чем в гимназии, — 60 рублей в год. Рассчитанная на шесть лет учебная программа отличалась от гимназической меньшим количеством «классических» предметов, вроде греческого языка, и большим упором на точные науки. Здесь обучались около трёх сотен подростков. В училище были кабинеты физики и естественных наук, а также чертёжный и рисовальный классы, имелась довольно обширная библиотека.

Андрей Жданов, переживавший смерть отца, осенью заболел и в училище пошёл уже в разгар учебного года. Мальчик маленького роста, ранее окружённый лишь семейной любовью, он попал в уже сложившийся детский коллектив со всеми понятными последствиями для новичков. Спустя 40 лет его бывший одноклассник и приятель Е.Д. Покровский оставил воспоминания о первом появлении Андрея Жданова в стенах реального училища:

«…В середине 1-й четверти к нам в III класс Тверского правительственного реального училища, выдержав экзамен экстерном на всё "отлично", поступил один ученик. Это был мальчик бедно, но опрятно одетый в дешёвенький чёрного цвета суконный костюмчик с галстуком. По училищным традициям того времени вновь отдельно поступающий ученик должен быть "окрещён", т. е. побит, и потому как он реагировал на такую "встречу", зависело дальнейшее к нему отношение.

…Вновь поступивший мальчик Андрюша Жданов был физически слабым — как раз таким, на которых нападают безнаказанно… Я почувствовал симпатию к этому мальчику и сразу же решил взять его под свою защиту, и так как по кулачной части я был не из последних, то разогнал нападавших и предупредил, что если они ещё раз вздумают побить его, то я с ними разделаюсь как следует. Угроза помогла — новичок был оставлен в покое, а я приобрёл в нём своего первого постоянного и искреннего друга. Моему сближению с Андрюшей Ждановым способствовало ещё и то обстоятельство, что он жил недалеко от меня, на Смоленской улице, продолжавшей ту, на которой жил я. Мы ходили друг к другу, вместе проводили время… У моих родителей был граммофон с большим количеством разных пластинок, и мы часто подолгу просиживали, слушая произведения лучших композиторов».

Остальные «реалисты» быстро привыкли к новичку, оценив и его успехи в учёбе, и проявившуюся вскоре школьную дерзость. Отметим, что Андрей Жданов сумел удачно пройти нелёгкий для каждого новичка период и вписаться в чужой и непривычный ему коллектив. Эти «дипломатические» способности нашего героя ещё неоднократно проявятся в течение его жизни.

Пока же «реалист» Жданов погрузился в учёбу. Как вспоминал всё тот же Е.Д. Покровский, «Андрей обратил на себя внимание всех преподавателей своими недюжинными способностями с первой же четверти. Какое-то время его, как и всех учеников, вызывали к доске для опроса по заданным урокам. Но уже во второй четверти, убедившись в его исключительном прилежании и знаниях, перестали проверять устно. Проверяли его письменные классные и домашние работы. Однажды вместо нашего заболевшего учителя математики с нами стал заниматься другой. Он решил лично убедиться в том, что слышал от коллег о способностях нашего товарища и, вызвав к доске, задал ему самую трудную — по нашим тогдашним представлениям — задачу (что-то с перемножением 3- и 4-знач-ных чисел). Внимательно выслушав условия задачи, мой друг будто бы задумался, чем вызвал явное разочарование учителя. Но Андрей, знаком остановив его вопрос о причинах затруднения, взял кусок мела и записал на доске длинный ряд цифр, а на вопрос, что сие означает, ответил: "Это произведение тех чисел, с умножения которых начинается решение задачи". Пораженный учитель сам, на доске, проверил результат и, не дожидаясь решения всей задачи, сказал: "Садитесь, Жданов, вы поразили меня!" После этого товарища нашего к доске не вызывали до самого окончания училища. Он стал примером не только для одноклассников, но и для учеников старших классов…»

Как покажет будущее — у Андрея Жданова действительно были явные математические способности. Уже на высоких постах в 1920—1940-е годы он не раз удивлял и приводил в смущение разных чиновников, на ходу вылавливая в поступавших к нему справках и отчётах противоречивые цифры или элементарные арифметические ошибки.

В школьные же годы авторитет среди одноклассников Жданов завоевал не только блестящими способностями, но и, скажем так, активной общественной позицией и даже дерзостью в отстаивании своих интересов перед педагогами. Так, однажды у его класса возник конфликт со священником-преподавателем Закона Божия, который в отместку задал «реалистам» для подготовки к сочинению ещё десять глав «Деяний апостольских» в дополнение к уже ранее заданным. Ученики возмутились и направили делегацию к директору училища, а главой делегации выступал Андрей Жданов. Однако конфликт был разрешён не в пользу учащихся и вскоре в классах появилась карикатура на преподавателя Закона Божия со стихотворной эпиграммой:

Уж нас батюшка обставил — Лишних десять глав прибавил. Ещё гневаться изволит — Реалист к начальству ходит. Что ж — оно не мудрено — Пузо больно велико. А святительские брюхи К интересам правды глухи {34} .

Автором эпиграммы был конечно же герой нашей книги. Пожалуй, это первое из дошедших до нас свидетельств присущего ему сарказма — в дальнейшем объектами иногда безобидного, а часто весьма язвительного юмора товарища Жданова станут партийные начальники и советские министры, многие из которых будут бояться таких шуток не меньше прямого начальственного гнева.

Пока же отметим, что столкновение «реалиста» Жданова с преподавателем основ православия случилось одновременно с публикацией в «Богословском вестнике» цикла лекций его покойного отца по Ветхому Завету. Посмертное издание лекций Александра Алексеевича Жданова было весьма высоко оценено православными богословами. При этом фраза из школьной эпиграммы — «А святительские брюхи / К интересам правды глухи» — ведь тоже не только плод самостоятельных умозаключений подростка Андрея, но в том числе и следствие влияния отцовского мировоззрения…

Вспомним и фразу из некролога о «сильном критическом таланте» покойного статского советника Жданова, и слова из воспоминаний старшей сестры об отце — «его языка боялись». Несомненно, герой нашей книги унаследовал эти качества.

Но Андрей Жданов не стал бы тем, кем стал на самой заоблачной вершине власти в СССР, если бы помимо юмора и сарказма не обладал быстрым умом, замечательными способностями и недюжинным дипломатическим талантом: даже в школьные годы конфликты с учителями не помешали ему ни отлично учиться, ни даже числиться на хорошем счету у начальства училища.

Учился он и в самом деле очень добросовестно и результативно. Не случайно по постановлению педагогического совета его неизменно награждали: Полным собранием сочинений писателя Д.В. Григоровича, юбилейным (к трёхсотлетию династии в 1913 году) изданием «Бояре Романовы и воцарение Михаила Фёдоровича» и т. д.

Мальчик рано проявил и такие черты, как честолюбие и желание быть первым — самые незначительные неудачи в учёбе его серьёзно беспокоили. В ноябре 1914 года он, например, писал родственникам: «В прошлую четверть нежданно-негаданно из первого ученика переехал во 2-го. Причина — 3 по рисованию. Вся суть дела в том, что для 1-го ученика нельзя иметь тройки ни по одному предмету. У меня 11 пятёрок и 3 по рисованию, т. е. все пятёрки и одна тройка. У первого ученика 8 пятёрок и четыре четвёрки, т. е. баллы хуже моих. Я, понятно, лаялся с учителем рисования на чём свет стоит. Потом решил оставить его в покое, тем более что это мстительная и выжившая из ума руина (ему 92 года) может тройкой лишить меня готовальни…»

Серебряная готовальня — набор инструментов для чертёжных работ и рисования — по традиции дарилась лучшему выпускнику училища. И одинокая «тройка» грозила оставить честолюбивого подростка без такого отличия. Адресатом письма об этих учебных переживаниях было семейство младшего брата отца — «дядя Ваня и тётя Лида», как называл дядю с женой Андрей Жданов. В семье Ивана Алексеевича воспитывалась старшая сестра Татьяна, и сам Андрей не раз проводил школьные каникулы в доме дяди в Переславле-Залесском, в Горицкой слободе на самом берегу прекрасного Плещеева озера.

Коллежский асессор Иван Алексеевич Жданов также окончил Московскую духовную академию и преподавал греческий и русский языки в Переславском духовном училище, ас 1914 года заведовал и созданной по его инициативе местной земской библиотекой. Дядя принадлежал к той же разночинной, народнической интеллигенции, что и покойный его брат. Не случайно в архивах переславской полиции была заведена отдельная папка с надписью «Дело Жданова И. А.».

Свою педагогическую деятельность дядя начинал в Харькове и вынес оттуда любовь к украинской, «малороссийской» песне. В Переславле-Залесском он местными силами ставил музыкальные пьесы «Запорожец за Дунаем» и «Наталка-Полтавка».

Вообще родственное сходство у Ждановых проявлялось очень сильно, круг симпатий и интересов у Ивана Алексеевича и покойного Александра Алексеевича был общим. По отзывам очевидцев, Иван «считал себя социалистом и в своей семье в этом духе воспитывал детей».

Андрею любящий дядя отчасти заменил отца. В 1930 — 1940-е годы Андрей Жданов, уже один из первых властителей СССР, будет не раз приезжать в Переславль-Залесский к двоюродным братьям и сестрам, помогая родственникам ремонтировать крышу дома, в котором он был когда-то, в детстве, счастлив…

После революции 1917 года И.А. Жданов станет начальником УОНО (Уездного отдела народного образования) и активистом общества «Пезанпроб» (Переславль-Залесского научно-просветительного общества). В 1920-е годы он будет с энтузиазмом изучать Переславский уезд, организовывать краеведческий музей и «естественно-научную» лабораторию при нём, оставит немало тетрадей по местным растениям и местному народному фольклору. Злые языки будут обвинять дядю в неуживчивости (вспомним характер его старшего брата) и злоупотреблении лишней рюмкой. Последнее, кстати, не раз будет звучать и в адрес главного героя нашей книги уже от его недоброжелателей. Не будем ханжами — похоже, мужчины в семье Ждановых действительно были не прочь хлопнуть рюмку, и Андрей Жданов впоследствии тоже мог залихватски гульнуть с песнями под гармошку. Но настоящие алкоголики и пьяницы не делают ни грандиозных государственных карьер, ни тем более не оставляют столь обширное, просто необъятное рабочее наследство. Чрезвычайная работоспособность, которая в 1920—1940-е годы отличала товарища Жданова, просто не совместима с подточенной алкоголем личностью. Так что эти слухи пусть останутся на совести злых языков.

Рассказывая о родственниках Ждановых в Переславле-Залесском, нельзя не упомянуть один весьма колоритный исторический казус. В 1923 году замечательная художница Ольга Людвиговна Делла-Воскардовская углём и мелом напишет портрет провинциального интеллигента, своего хорошего знакомого Ивана Алексеевича Жданова. Но куда больше она известна дореволюционными портретами Николая Гумилёва и Анны Ахматовой. А ведь политическая история России и история русской литературы в дальнейшем по-своему, но очень тесно свяжут имена поэтессы А.А. Ахматовой и политика А.А. Жданова.

К 11 августа 1914 года все великие державы Европы уже объявили друг другу войну. Бельгия уже трещит под натиском германского наступления, русская императорская армия только-только переходит границы Восточной Пруссии и австрийской части Галиции. Но в центральных губерниях России о войне пока напоминают только бодрые и насквозь пропитанные казённым патриотизмом строки газет. В этот день наслаждавшийся летними каникулами реалист Жданов из дома дяди пишет своей бабушке вполне милое и такое нарочито детское письмецо:

«Милая и дорогая бабушка!

Крепко вас целую. Спасибо вам, дорогая бабушка, за память обо мне. Я перешёл теперь в последний VII класс Тверского реального училища, так что осталось учиться в Твери только год. Учусь я первым учеником; каждый год перехожу с наградой первой степени.

В нынешнем году экзамены пришлось держать с 28 апреля по 4 июня, и я сильно утомился. Летом ездил в Крым с экскурсией, а после неё дней через 9—10 поехал к дяде Ване на лето. У дяди я встретил самый радушный родственный приём и время провёл чудесно.

Жаль только, что скоро придётся покинуть Переславль: 16 августа — начало занятий. Живя в Твери, совсем не имел о вас известий. Напишите мне, дорогая бабушка, о себе. Желаю вам здоровья и всего хорошего. Кланяюсь всем родным.

Любящий вас внук Андрей Жданов.

11 августа 1914 года, Переславль».

Через несколько дней наш герой вернётся в Тверь, в седьмой, последний класс училища, который в реальных училищах был дополнительным, и в нём обучались только те ученики, которые готовились к поступлению в высшие учебные заведения.

Интересный факт: в реальном училище музыку и пение преподавал начинающий композитор и регент местного церковного хора Александр Васильевич Александров. Тогда будущий автор музыки гимна СССР и будущий создатель знаменитого военного ансамбля песни и пляски учил музыкальным премудростям способного «реалиста» Андрюшу Жданова. Через 25 лет могущественный член политбюро А.А. Жданов поспособствует принятию в члены ВКП(б) вернувшегося с гастролей в Нью-Йорке народного артиста СССР дирижёра А.В. Александрова…

Но вернёмся в Тверь. Параллельно с учёбой «реалист-семиклассник Андрей Жданов в силу ограниченности в средствах был вынужден подрабатывать репетиторством. В сентябре 1914 года он напишет дяде Ивану: «Сейчас испытываем хроническую болезнь — катар финансов. В этом сентябре приступы его начались уже с 10-го сентября. Мне, однако, удалось на днях получить с ученика 10 карбованцев, что было очень кстати…» Отметим характерное малороссийское слово «карбованец» (рубль), явно подхваченное подростком у когда-то жившего в Харькове дяди.

На последнем году обучения Андрея в училище семью Ждановых, да и всё российское общество, затронет война, превратившаяся к концу 1914 года в затяжную, никем не ожиданную многомилионную бойню. Сестры Елена и Анна благородно и мужественно поступят в духе народнической русской интеллигенции, готовой быть с народом в трудные минуты, — девушки пойдут на шофёрские курсы и после их окончания добровольцами отправятся на фронт, будут перевозить на грузовиках раненых.

Не останется в стороне от помощи раненым и Андрей. В одном из писем дяде он сообщит: «У меня теперь пропасть дел. Я заведую волшебным фонарём во многих госпиталях Твери, так что редко вечер выдаётся свободный…» Упомянутый «волшебный фонарь» — это распространённый в начале XX века диаскоп для световой проекции изображений, рисунков и фотографий — активный «реалист» Жданов занимался обеспечением досуга раненых в тверских госпиталях.

За этими хлопотами с репетиторством и посильной помощью жертвам войны Андрей не забудет и учёбу. Волнения по поводу единственной «тройки» за рисование закончатся благополучно. 30 апреля 1915 года, получив на выпускных экзаменах тринадцать «пятёрок» и одну «четвёрку» (всё по тому же рисованию), «сын чиновника Андрей Александрович Жданов, исповедания православного», стал обладателем свидетельства об окончании седьмого класса Тверского реального казённого училища. «По сему он, Андрей Александрович Жданов, — написано в свидетельстве, — может поступить в высшее учебное заведение с соблюдением правил, изложенных в уставах оных, по принадлежности».

Законы Российской империи не позволяли выпускникам реальных училищ, в отличие от гимназистов, поступать в университеты. Да у семьи Ждановых и не было средств для оплаты университетского образования. В итоге Андрей выбрал учебное заведение с минимальной оплатой и соответствовавшее его интересам по изучению природы — он решил поступать на сельскохозяйственный факультет Московского сельскохозяйственного института.

Этот вуз возник вскоре после отмены крепостного права, как Петровская земледельческая и лесная академия, расположившаяся в выкупленном имении графов Разумовских. С тех пор этот посёлок, тогда расположенный на окраине Москвы, получил имя Петровско-Разумовское, а Петровская академия со временем стала именоваться Московским сельскохозяйственным институтом. Ныне это известная Тимирязевка — Московская сельскохозяйственная академия им. К.А. Тимирязева.

Как писал в начале XX века Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, Московский сельскохозяйственный институт «имеет целью доставлять высшее образование по сельскому хозяйству и по сельскохозяйственному инженерному искусству». Обучались в институте четыре года, плата за обучение и пансион в студенческом общежитии составляла 400 рублей в год.

Летом 1915 года в институт поступило прошение директору Московского сельскохозяйственного института от сына статского советника Андрея Александровича Жданова:

«Желая для продолжения образования поступить в Московский сельскохозяйственный институт на сельскохозяйственное отделение, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о допущении меня к состязательному экзамену. На основании Высочайше утверждённого Положения обязуюсь, во время пребывания меня в нём, подчиняться правилам и постановлениям института».

К прошению прилагались: аттестат об окончании полного (шестилетнего) курса реального училища, свидетельство об окончании курса дополнительного (7-го) класса, метрика (свидетельство о рождении), документ о приписке к призывному участку (новое веяние мировой войны) и три фото с собственноручной подписью просителя.

Состязательные, то есть вступительные экзамены Жданов сдал успешно. В дополнение к учёбе на сельскохозяйственном отделении, 15 сентября 1915 года он записался ещё и вольнослушателем экономического отделения Московского коммерческого института. Его «предметную книжку» — сейчас мы называем такой документ «зачёткой» — из этого института в декабре 1948 года, вскоре после смерти члена Полютбюро и секретаря ЦК ВКП(б), перешлёт на имя «товарища Сталина» бывшая квартирная хозяйка Жданова в Твери А.П. Патрикеева (с её сыном Колей Андрей Жданов дружил в юности).

Начавшаяся с таким энтузиазмом учёба в Москве продолжалась недолго — фактически один первый семестр. Причиной тому стали, во-первых, банальная нехватка средств на оплату учёбы и проживания в «старой столице»; во-вторых, молодого человека всё больше увлекали дела сугубо политические…

Сохранилось его заявление директору института от 15 февраля 1916 года: «Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство отсрочить мне взнос платы за 2-е полугодие ввиду отсутствия материальных средств, до 15 марта сего года». Судя по всему, взнос за второй семестр так и не был уплачен первокурсником Ждановым. Однако его официальные отношения с Московским сельскохозяйственным институтом в том году прекратились не сразу. Весной 1916 года он ещё выполнял учебные задания по сбору каких-то статистических данных о сельском хозяйстве Корчевского уезда Тверской губернии, пытаясь сочетать учёбу с работой мелким земским чиновником.

В начале лета 1916 года он уже сообщал в письме дяде Ивану: «Моя внешняя жизнь сложилась так: служил в Твери в городском комитете по борьбе с дороговизною, получал по 45 р. в месяц. Недавно службу прикончил по собственному желанию. Причина: полное отсутствие работы, ту же работу, которая была, я считаю совершенно неподходящей к себе. Нечто машинное. Предложили мне место на фронте помощником заведующего лавкой, жалование 60 р., содержание, чин прапора, обмундирование, подъёмные. Решил не брать…»

Вот так — ни учёба в институте, ни спокойная, но нудная карьера мелкого чиновника в губернии или армейском тылу девятнадцатилетнего Андрея Жданова не привлекали. Неудивительно — ещё в 1915 году он начал достаточно тесно общаться с тверскими социал-демократами.

В начале 1920-х годов уже начинающий партийную карьеру товарищ Жданов в одной из анкет оставит подробное описание этого отрезка своей биографии. Очень серьёзным «партийным» языком, старательно и подробно опишет он свои первые шаги в политике:

«….В 1912 году, 16 лет, в бытность в 5 классе вместе с Афанасьевым, ныне председателем союза кожевников, организовали кружок учащейся молодёжи для изучения социал-демократических идей. Вместе с т. Афанасьевым держались направления "Правды", которую в это время получали. Кружок, организованный из пятиклассников, не получил оформленного политического направления, так как состоял из публики незрелой, неуравновешенной, неподготовленной, какими были и его руководители.

В таких же кружках, не имевших связи с партией, но уже более определённого направления, работал и в 1913 году, когда, между прочим, кружок пытался развернуть социал-демократическую пропаганду среди учащихся женской гимназии и реального училища, издавши письменное воззвание к учащимся о необходимости борьбы за передовые идеи передового класса.

В 1914 году вновь организовался кружок, уже более обширный, с включением гимназистов и семинаристов двух семинарий, учениц коммерческого] училища и шк[олы] Максимовича, человек до 20, в кружке были и народники, эсеры. Кружок имел связь через отд. членов и с партией РСДРП большевиков… В кружке господствовало большевистское направление и члены его большей частью вступили в партию РСДРП большевиков — часть в подполье, частью вскоре после февральской революции, и являлись, как и являются теперь, ответственными партработниками…

В 1915 году почти все члены кружка кончили среднюю школу и поступили в высшую школу, причём я в Московский с/х институт. В то время я… в сентябре месяце участвовал в редактировании и выпуске листовок Пресненского районного комитета РСДРП большевиков. В то же время уже будучи студентом я посещал занятия легального студенческого кружка в Петровке, в котором велась и марксистская и народническая работа.

Принимал участие в Тверском землячестве и был его казначеем. В землячестве сидели народники. Большевиков было 4—5, большей частью из нашего тверского кружка, которые после борьбы вынесли декларацию об уходе. В это время я решил вступить в партию и начать работу в рабочих кружках. Бросил студенчество и уехал в Тверь, решив связаться с партийной организацией и влиться в её ряды… Ноябрь 1915 года я считаю своим вступлением в ряды партии большевиков. С начала 1916 года работал в качестве пропагандиста, а в марте 1916 года на собрании активных работников организации кооптирован в ТК (Тверской комитет. — А. В.) РСДРП большевиков. Работал под кличкой "Юрий". В комитете было трое: кроме нас — Вилькс из латыш.[ской] организации, кличка "Мексиканец". Весна и лето 1916 года прошли в горячей работе. Нами было выпущено 3 листовки, проводилась кампания Военно-пром.[ышленных] комитетов и т. д.».

Конечно, изложенные столь серьёзным языком истории о школьных кружках «для изучения социал-демократических идей» в прозаической реальности были обычным интересом подростков к радикальным и романтическим идеям. Но несомненно, что Андрей Жданов стал активно интересоваться нелегальной политикой ещё во время учёбы в реальном училище. Равно не приходится сомневаться и в том, что он сразу, без заметных колебаний и поисков, примкнул именно к социал-демократам. Куда более популярные в те годы эсеры или анархисты его не привлекали. Это свидетельствует об определённом багаже политических знаний и интересе к марксизму. Менее очевидны его фракционные симпатии. Впрочем, в провинции Российской империи деление на большевиков, меньшевиков и прочие течения внутри РСДРП было куда менее выраженным, чем у вождей в эмиграции.

Указанный в автобиографии срок вступления в ряды партии достаточно условен — в подпольной организации формальности не соблюдались. При всей этой условности 1916 год Андрей Жданов встретил уже как участник нелегальной социал-демократической деятельности. Об этом свидетельствует самый авторитетный и компетентный орган в данном вопросе — Тверское губернское жандармское управление. В недрах его секретных архивов остался документ за номером 509 от 16 сентября 1916 года с отчётом филёров наружного наблюдения:

«… 8 мая сего года квартиру проходившего наблюдение в Твери по партии с.-д. крестьянина Лифляндской губернии Рижского уезда Адатовской волости Роберта Викмана по кличке "Рыжий", по постановлению Министра Внутренних дел подчинён частному надзору полиции на два года, за принадлежность к Рижской РСДРП… посетил неизвестный наружному наблюдению в форме Московского сельскохозяйственного института студент, который пробыл 1 ч. 20 мин., вышел с находившимся в означенной квартире, проходившим также по наружному наблюдению, по той же с.-д. партии, и подчинённый тому же гласному надзору полиции, за принадлежность к той же Рижской с.-д. рабочей партии… Германом Вилькс, по кличке "Ночной", с которым был проведён в квартиру названного Вилькса, откуда через несколько времени вышел и был проведён в д.[ом] Андреева, по Рыбацкой улице, где, по установке, оказался почётным гражданином гор. Мариуполя, студентом Московского сельскохозяйственного института Андреем Александровичем Ждановым.

Кроме сего были получены 15 мая с. года агентурные сведения, что бывший реалист Тверского реального училища Жданов… 7 мая сего года вращался среди рабочих, собравшихся в саду против Городской управы, где в то время проходили выборы в Военно-промышленные комиссии».

Заметим, что жандармский документ, так и оставшийся неизвестным Жданову, во многом подтверждает данные его автобиофафии начала 1920-х годов, даже причастность к антивоенной агитации во время выборов в губернском военно-промышленном комитете. Подтверждается знакомство с рижским социал-демократом Германом Вильксом, носившим подпольную кличку Мексиканец и известным полиции по кличке агентурного наблюдения Ночной. Кстати, в годы Гражданской войны товарищ Вилькс (Вилке) будет комиссаром 17-й кавалерийской дивизии Червонного казачества и погибнет в бою. А упомянутый Роберт (Пётр) Викман, высланный из Риги в Тверь под гласный надзор полиции, в 1919 году станет председателем Тверской губчека.

Всё же история любит поразительные шутки. Их превосходительство начальник Тверского губернского жандармского управления генерал-майор Василий Антонович Шлихтинг (из русских немцев) и в страшном сне не мог заподозрить, что всего через три-четыре года поднадзорный латыш займёт фактически его кресло, а неблагонадёжный студент сельскохозяйственного института станет, по сути, тверским губернатором.

Пока же тверской социал-демократ Андрей Жданов, даже проштудировав Маркса, тоже не мог предположить близкую революцию и с тайной гордостью носил подпольную кличку Юрий. Не случайно именно этим именем он назовёт своего первого и единственного сына.

В августе—сентябре 1915 года при попытке подпольно напечатать в Москве большой тираж листовок для Тверского комитета РСДРП полиция арестовала почти весь актив тверских социал-демократов. Среди арестованных был, например, 27-летний латыш Мартин Лацис, организатор Тверской социал-демократической латышской группы, а в близком будущем — второй человек в ВЧК. Для замены арестованных товарищей подпольщики Твери в конце осени 1915 года провели собрание партийного комитета и актива, на котором и решили привлечь к нелегальной работе сочувствующую молодёжь. На том собрании присутствовал и девятнадцатилетний Андрей Жданов.

Как вспоминала Е.И. Троицкая, одна из участниц тверского нелегального кружка, «из учащейся молодёжи, примыкавшей к Тверскому комитету РСДРП были организованы коллегии пропагандистов и техников. В коллегию пропагандистов вошли Андрей Жданов, Николай Патрикеев, Пётр Поспелов, Михаил Константинов (Михеев), Александр Горкин».

Как видим, наш герой с самого начала «специализировался» именно на пропаганде. Примечателен этот список имён его сверстников и товарищей по тверской «нелегальщине». Тогда двадцатилетний Николай Нилович Патрикеев, мать которого и сохранит ждановскую зачётку, после революции станет одним из руководителей Наркомата внешней торговли СССР (он единственный из этой компании молодых людей, кто не переживёт 1937 год). Семнадцатилетний Пётр Николаевич Поспелов в будущем возглавит редакцию «Правды», главной газеты страны, а 25-летний Михаил Михайлович Константинов станет редактором «Тверской правды». Восемнадцатилетний Александр Фёдорович Горкин через полвека займёт должность главного судьи в государстве — председателя Верховного суда СССР. Становится даже немного жаль тверских жандармов — они были уверены, что надзирают за экстремистами, отбросами общества, врагами царя и отечества, а получилось, что следили за элитой будущего великого государства…

Главной задачей Андрея Жданова в Тверском комитете РСДРП была организация распространения и «подписки» на нелегальную прессу — в 1915—1916 годах местные марксисты получали газету «Социал-демократ», бывшую тогда центральным органом большевистской фракции, редактировавшимся самим Лениным в Швейцарии, и газету «Пролетарский голос», издание Петербургского комитета РСДРП. Это было небольшое количество экземпляров, нерегулярно поступавших в Тверь из Москвы или Петербурга.

Через шесть лет, которые вместят революцию и Гражданскую войну, в 1922 году, заполняя анкету всероссийской переписи членов РКП(б), Андрей Жданов, уже председатель Тверского губисполкома (то есть фактически губернатор), тщательно суммирует свой подпольно-революционный путь. В графе «революционный опыт» он напишет: «Участие в студенческих движениях — 1, в подпольных кружках — 2, в нелегальных массовках и митингах — раз 10, в маёвках — до революции — I».

Неопределённый студенческий статус и начавшуюся подпольную деятельность нашего героя в июле 1916 года прекратит мировая война. В те июльские дни она достигла своего апогея: на фронте во Франции громыхала позиционная битва на Сомме, в которой обе стороны потеряют убитыми и ранеными свыше миллиона человек; одновременно на Украине русская армия начала наступательную операцию против австрийцев, известную позднее как Брусиловский прорыв, здесь потери обеих сторон убитыми, ранеными и пленными достигнут двух миллионов. Война требует всё новых и новых пополнений, мобилизация становится всеобщей и перманентной.

7 июля 1916 года нелегальный тверской социал-демократ с партийной кличкой Юрий представил в Московский сельскохозяйственный институт справку: «Даю сведения канцелярии, что я призван на военную службу, как родившийся в 1896 году. Студент с/х отделения Андрей Александрович Жданов».

В тот день в Белоруссии русские дивизии Западного фронта начали безуспешный штурм города Барановичи — многочисленными атаками удалось захватить лишь первую линию немецких траншей, потеряв за несколько суток боёв 80 тысяч человек. Ни российская монархия, ни её армия к мировой войне были не готовы. Не хватало всего — от винтовок до младших офицеров (и то и другое в первую очередь массово терялось на поле боя). Но если винтовки ещё можно было за тонны золота купить в Японии или США, то офицеров нельзя было ни «купить», ни назначить из солдат: большинство солдатской крестьянской массы было либо неграмотно, либо едва умело читать. В итоге на роль офицеров стали призывать кого угодно, лишь бы они обладали достаточным образованием, а таковых в той России было не так уж много.

Именно поэтому неблагонадёжному студенту Жданову, как человеку с неплохим по тем меркам образованием, после призыва была предопределена карьера младшего офицера воюющей армии. Сначала он около месяца проходил начальную солдатскую подготовку в Царицынском студенческом батальоне, где служили неблагонадёжные элементы из образованных и откуда выйдет немало активных участников совсем близкой Гражданской войны. После короткой подготовки уже 4 августа 1916 года Жданова отправляют в Грузию, в Тифлис.

3-я Тифлисская школа подготовки прапорщиков пехоты была одним из пятнадцати созданных по всей империи центров ускоренной подготовки младших командиров. Прапорщик был самым низшим офицерским чином в русской армии военного времени. Школы прапорщиков комплектовались любыми гражданскими лицами, имевшими образование хотя бы в объёме выше начального училища. Курс обучения составлял всего три-четыре месяца. Будущим самым младшим командирам действующей армии преподавали азы военной науки в соответствии с реальным опытом мировой войны.

С весны 1916 года 3-я Тифлисская школа прапорщиков предназначалась исключительно для бывших студентов. Всего же в Тифлисе располагалось пять таких школ. Их юнкера носили светло-синие погоны с галуном и цифрами соответствующей школы.

После 1917 года выпускников школ прапорщиков разбросает по разные стороны баррикад. Епифан Ковтюх, будущий главком красной Таманской армии и прообраз главного героя трагической книги Александра Серафимовича «Железный поток», окончил 3-ю Тифлисскую школу прапорщиков за полгода до появления в ней юнкера Жданова.

По воскресеньям и во время православных праздников занятия не проводились, в эти дни юнкера могли получить увольнение в город. Любознательный бывший студент Жданов, конечно, пользовался такой возможностью. Так, в центре Закавказья, в оживлённом и гостеприимном Тифлисе он не только изучил стрелковое дело с тактикой. С детства склонный к музыке, Жданов быстро освоил некоторые грузинские мелодии и народные песни. Тогда он ещё не подозревал, что буквально через несколько лет судьба на всю оставшуюся жизнь сведёт его с грузинским большевиком Джугашвили. Их будущей дружбе поспособствует некоторое знакомство Жданова с грузинской культурой. И на совместных посиделках они будут хором петь русские, украинские и грузинские песни, переходя, по мере продвижения застолья, к хулиганским частушкам и куплетам. Впрочем, хоровое пение и потребление горячительных напитков будут совсем не главными их занятиями.

Пока же будущий Сталин находился в ссылке под Туруханском, а в тверскую жандармерию поступила копия секретного сообщения саратовских жандармов начальнику Тифлисского губернского жандармского управления № 42396 от 26 августа 1916 года:

«4-го сего августа студент сельскохозяйственного института Андрей Александрович Жданов, находившийся в гор. Царицыне на военной службе в подготовительном учебном батальоне, отправлен в 3-ю Тифлисскую школу прапорщиков.

Названный Жданов по сообщению начальника Тверского Губернского жандармского управления от 4-го сего августа за № 445 в г. Твери входил в сферу наружного наблюдения по партии с.-д.

Об изложенном сообщаю для сведения».

Впрочем, жандармские сведения не очень интересовали прошедших германский фронт преподавателей школы прапорщиков. Они заботились о том, как бы поскорее вколотить в головы вчерашних студентов основы окопной жизни и передать свежеиспечённых офицеров в армию, где немецкие снаряды и пули уже не различали ни социал-демократов, ни монархистов.

К концу декабря 1916 года юнкер Жданов окончил курс подготовки. 28 декабря он писал своим «дорогим храпоидолам» — тверским приятелям:

«С 20-го числа ждём производства в прапорщики. Давным-давно уже в тумбочках около кровати лежат пальто "со звёздочкой", шашка, в чемодане револьвер… и другие предметы офицерского снаряжения, а время идёт и идёт.

Возможно, что ранее Крещенья в Твери не буду. Сейчас сидим и ни черта не делаем, юнкера курят, играют в карты. Начальство махнуло рукой, ибо мы почти уже "офицеры", и не вмешивается во внутренний распорядок нашей жизни. В этом отношении мы пользуемся долей свободы… В наших краях пробуду дней 10—12. Затем поеду в Казанский округ и поселюсь где-нибудь в Самаре или Нижнем Новгороде, смотря по тому, где будет вакансия. Ближе к родным местам пристроиться не удастся, ибо я кончил школу 121-м (из 230), а в Москву и Питер выбирают кончивших в первой сотне…

Рефлексиями теперь страдаю мало, хотя почва для них богаче, чем когда бы ни было. Не скажу, чтобы у меня было эпическое спокойствие, но нет и больших нравственных терзаний. Здесь страшно пусто, скучно, но надо во всякой обстановке извлекать материал для жизни, иначе и жить не стоит. Ко мне, как и везде, хорошо относятся товарищи. У нас есть хороший народ. Я не нахожу, чтобы военщина наложила большой отпечаток на всех нас, хотя это должно быть видно со стороны. В сущности, мы все остались прежними, только огрубели и появились новые интересы. Но это всё наносно, поверхностно… Я всё тот же, что и был, так же хочу прежней вольной жизни. Но пока её нет, лучше не мучить себя несбыточными надеждами. Придёт время, развернёмся».

Как видим, и здесь проявились коммуникабельность и дружелюбие нашего героя — «Ко мне, как и везде, хорошо относятся товарищи. У нас есть хороший народ». А вот энтузиазма в военной карьере прежде честолюбивый в учёбе Жданов не проявил — окончил курс середнячком, не попав ни в первые, ни в отстающие.

Двадцатилетний юнкер и не предполагал, что спустя четверть века будет профессионально заниматься вопросами военной промышленности и командовать фронтами в новой мировой войне, по итогам которой наденет золотые погоны генерал-полковника. Пока же, к середине января нового, 1917 года, их выпуск 3-й Тифлисской школы, наконец, получил по одинокой маленькой звёздочке прапорщика на погоны и отбыл к местам назначения в запасные пехотные полки.

 

Глава 3.

«ШАДРИНСКИЙ ГУСЬ»

В середине февраля 1917 года, накануне своего по законам Российской империи полного совершеннолетия, юный выпускник 3-й Тифлисской школы прапорщиков прибыл по распределению в 139-й запасной пехотный полк. Эту учебную часть, расположенную на юге Зауралья в уездном городе Шадринске огромной Пермской губернии, отделяло от войны почти две тысячи вёрст.

На третий год боёв прожорливый германский фронт ежесуточно требовал от России 15 тысяч человек нового пополнения. Увеличение числа призываемых побудило военное ведомство империи с середины 1916 года начать формирование запасных пехотных полков. К началу следующего года их насчитывалось уже свыше трёхсот, в них проходили военную подготовку 600 тысяч вчерашних крестьян. По мере готовности от запасных полков отпочковывались маршевые роты, которые под командованием таких, как наш герой, скороспелых прапорщиков отправлялись на фронт. По статистике Первой мировой войны прапорщики на передовой в среднем жили десять дней, именно на них приходится самый высокий процент боевых потерь среди офицеров и рядовых.

Прапорщик Жданов был назначен взводным командиром 10-й роты. На удивление, наш герой не был единственным большевиком размещённого в уральской провинции запасного полка. Скромную, но немаловажную должность рядового писаря при штабе занимал тридцатилетний Николай Иванович Уфимцев, вступивший в РСДРП ещё в 1906 году. Среди рядовых служил сочувствовавший большевикам бывший преподаватель мусульманской начальной школы 25-летний Галиулла Касимов. На два месяца раньше прапорщика Жданова рядовым в 139-й полк попал и ветеран социал-демократического движения сорокалетний ивановский ткач Евлампий Александрович Дунаев, член РСДРП с 1898 года, но он бежал из полка за несколько дней до прибытия Жданова. Идейный дезертир Дунаев нелегально пробрался в Нижний Новгород, где в первые дни после отречения Николая II примет участие в штурме резиденции губернатора. Однако даже за несколько суток до Февральской революции в засыпанном снегом Шадринске, как и во всей России, ещё ничто не свидетельствовало о приближении столь эпохальных событий.

Этот зауральский городок возник в середине XVII века, когда на берегу впадающей в Тобол реки Исети на Шадринской заимке казаки основали первый русский острог. Во время пугачёвского бунта здесь базировались царские войска, действовавшие против повстанцев. Славился Шадринск и особо крупными мясистыми гусями уральской, или шадринской, породы, выведенной от приручённых диких гусей Сибири. По народным уральским «сказам», шадринских гусей поставляли в Санкт-Петербург, отправляя птиц своим ходом. Их выгоняли весной маленькими гусятами, а пригоняли осенью уже взрослыми. Чтобы не стирались лапки, им делали башмачки из глины. Куда вероятнее, что ночью спящих гусей перевозили на телегах, а днём гнали, чтобы они могли щипать траву.

Когда наш герой после убийства Кирова станет, по словам Троцкого, «ленинградским наместником Сталина», он учредит в Северной столице свой литературный конкурс. На первом (и последнем) конкурсе в 1936 году победит историческая повесть уральского писателя Евгения Фёдорова «Шадринский гусь». Ленинградские литераторы не без оснований будут подозревать, что первый секретарь горкома и обкома в подведении итогов составил протекцию этому произведению, основанному на народных сказаниях не чужого ему Шадринска.

Помимо гусей, затерянный на Южном Урале Шадринск прославился в истории России прежде всего «картофельными бунтами» крестьян в середине XIX века. Чиновники Николая I заставляли тогда казённых крестьян переходить с зерна на картошку и слёзно писали начальству: «…Картофку, окаянные, не берут для посадки…» Тёмные крестьяне сочли насильственную посадку неведомой «картофки» одним из признаков начинающегося конца света. Среди крестьян пошли раскольничьи слухи, что «картофель есть отрождение того заветного яблока, за которое лишился блаженства первоначальный человек, и что когда оно с проклятиями было брошено на землю, то от него родился картофель и, следовательно, семя сие есть антихристово». Крестьян просветили в ортодоксальном богословии при помощи войск, многих отправили просвещаться дальше на каторгу…

Сохранившаяся в бывшем Центральном партийном архиве КПСС рукопись неизвестного автора свидетельствует о первых днях пребывания прапорщика Жданова в уездном городе: «Хотя А.А. и был уже офицером, но он чувствовал себя студентом, а потому, прибывши в Шадринск, стал искать соответствующей среды…» Пусть в те годы Шадринск и насчитывал менее семнадцати тысяч жителей, «соответствующая среда» быстро нашлась. В городе был свой круг общения местной интеллигенции. Высших учебных заведений Шадринск не имел, но в семьях горожан выросло немало студентов, обучавшихся в губернских центрах. В самом же уездном городе были одно мужское реальное училище, женская гимназия и несколько начальных училищ. Имелись две публичные библиотеки и три книжных магазина.

Бывший московский студент поначалу стал частым гостем в доме купца Гордея Моисеева. В этом двухэтажном особняке на Преображенской улице в центре города регулярно собиралась шадринская молодёжь, в семье Моисеевых были три студента и богатая, по местным меркам, библиотека. Накануне революции наследники капитала Моисеевых сочувствовали эсерам. За несколько лет до начала мировой войны старший купеческий сын Адриан привёз из Петербурга эсеровские листовки и поручил приказчикам отца разложить их по сапогам в семейном обувном магазине. В итоге один из приказчиков попал в тюрьму, а купеческого сына спасли связи и деньги отца.

Шадринск вообще был купеческим поселением с нравами, похожими на те, что описывал в своих пьесах А.Н. Островский, с добавкой сибирского размаха и раскольничьего колорита. «Купечество составляет здесь всё… — писал именно об этом зауральском городке Д.Н. Мамин-Сибиряк в романе «Хлеб». — Сообразно этому купеческому складу устроился весь город. Купец сказывался во всём».

Молодой прапорщик и не подозревал, что в доме шадринского купца Моисеева определится его личная судьба на всю оставшуюся жизнь — здесь он через пару месяцев по прибытии познакомится с Зинаидой Кондратьевой, выпускницей местной женской гимназии, своей будущей женой. Девушка была ровно на два года и два месяца младше нашего героя. Окончив гимназию, она, как и Андрей Жданов, уже прожила один год студенческой жизни и только в мае 1917 года вернулась в Шадринск из Петрограда, где с осени 1916-го училась на Высших женских сельскохозяйственных стебутовских курсах.

Их переросшее в любовь знакомство неудивительно — у молодых людей было слишком много общего. Отец Зинаиды Александр Иванович Кондратьев, так же как и отец нашего героя, был уроженцем Шацкого уезда Рязанской губернии, работал в земской управе и был удостоен личного дворянства. Пострадал он и за свои вольнодумные убеждения — в годы первой русской революции поддержал крестьянское антипомещичье движение и в 1906 году был сослан за Урал в Шадринский уезд, где числился писарем в управе Осиновской волости и подрабатывал починкой обуви. У Зинаиды было ещё две сестры и трое братьев.

Андрей и Зина были ровней даже в строго юридическом смысле — оба принадлежали к сословию «почётных граждан». Сословное деление тогда было определяющей частью жизни и быта, закреплено силой традиций и законов российской монархии. Эту средневековую норму отменит в конце 1917 года партия, в которой состоял Андрей Жданов.

Но вернёмся в первые дни весны 1917-го. Уроженец Шадринска, тогда двадцатилетний ученик Тобольской семинарии Николай Буткин так вспоминал прапорщика Жданова: « А.А. был удивительно милым товарищем, очень весёлым и остроумным человеком. Был большим выдумщиком. Очень любил петь и участвовать в любительских спектаклях».

Неудивительно, что провинциальная гимназистка из революционной семьи ответила взаимностью такому обаятельному московскому студенту. Влюблённый Жданов при первой возможности прибегал из полка в редакцию единственной в городе газеты «Исеть» и развлекал сотрудников и свою возлюбленную пением. В ту «доисторическую эпоху» даже патефоны были роскошью, а радио воспринималось как элемент научной фантастики, и поющий и играющий на рояле прапорщик был вне конкуренции. «Он то и дело соблазнял сотрудников редакции петь песни, — пишет о Жданове шадринский очевидец. — Ради этого бросались все дела, и сотрудники с большим увлечением предавались концертным занятиям…»

Штаб и основные части 139-го пехотного полка располагались в самом центре Шадринска, на углу улиц Николаевской и Весёлой, в построенном к 1914 году новом здании городского реального училища. Это двухэтажное каменное здание было самым большим во всём уезде. Помимо запасного полка в Шадринске имелись и иные признаки большой войны — два госпиталя для раненых, три сотни семей беженцев из западных окраин империи и лагерь военнопленных, в котором содержалось две тысячи немцев и подданных Австро-Венгрии всех национальностей, а также пара сотен турок.

Неподалёку от штаба на Николаевской улице располагалась кондитерская Анны Тимофеевны Павловой. Хозяйка обитала тут же, у неё и квартировала гимназистка Зина Кондратьева, чьи родители жили в 25 верстах от Шадринска в селе Осиновском. В 20-е годы XX века Николаевскую и Весёлую улицы переименуют соответственно в улицы Ленина и Либкнехта. Но пока имена этих товарищей в Шадринске были мало кому известны, за исключением, пожалуй, Андрея Жданова и его немногочисленных приятелей по политике.

Революционно настроенный молодой прапорщик не сторонился рядовых солдат, здоровался с ними за руку, обращаясь: «Товарищ!» В сословном обществе с извечным делением на «голубую кровь» и прочее «быдло» такое поведение было смелым и не находило понимания у командования полка. Но прапорщик Жданов, похоже, и не стремился к такому пониманию — он явно предпочитал офицерскому кругу общество шадринской интеллигенции. Преподавательница женской гимназии Мария Ивановна Пашкевич, у которой училась Зина Кондратьева, позднее вспоминала жениха своей ученицы: «Он не был франтом, не следил за своей внешностью, как обычно другие офицеры. Одевался небрежно, шинель на нём как-то висела мешком, зимой ходил в больших растоптанных валенках… Словом, человек не тем был занят».

Прибывший на побывку в Шадринск 26-летний унтер-офицер пограничной стражи Александр Арыкин, служивший в Маньчжурии и входивший в харбинский кружок РСДРП, добавляет детали в зарисовку внешности Жданова в начале 1917 года: «…Смуглый молодой человек с усиками, подстриженными по-английски, в серой шинели с погонами прапорщика, в чёрных, несколько стоптанных валенках».

Сообщение об отречении царя было получено в Шадринске 2 марта 1917 года от телеграфистов железнодорожной станции. Несколько дней город был в тихом недоумении — простой народ по вековой привычке безмолвствовал, разночинцы притихли в радостном предвкушении перемен, а городские верхи ждали, как повернутся события в Петрограде. Наконец 6 марта состоялось чрезвычайное заседание городской думы, на котором присутствовали командир 139-го полка полковник Архангельский, председатель уездного земства Стефановский и полицейский исправник Подгурский. «Отцы города» заявили, что присоединяются к Временному правительству и поспешили добавить, что реформирование городской думы и земского самоуправления считают преждевременным.

Крестьянство Шадринского уезда привычно ждало разъяснения ситуации у приходских священников. 13 марта состоялось собрание духовенства города и уезда, на котором батюшки, недавно певшие «аллилуйя» богохранимому монарху, одобрили отречение и постановили считать историю государственной церкви «двухсотлетним параличом».

Как видим, первоначально революция в Шадринске была верхушечным торжеством привычного уездного конформизма. Казалось, всё остановится на отмене монархии, а революционные беспорядки ограничатся далёкой столицей. Но подавляющее большинство населения страны к 1917 году влачило столь чудовищное и жалкое существование, что покачнувшаяся система была уже обречена.

Для представления уровня жизни в той России стоит дать краткое описание социально-экономической ситуации Шадринского уезда. В 1917 году в нём проживало 370 тысяч человек и было всего два города — сам Шадринск и Далмато-во, «заштатный город» с населением в несколько тысяч. То есть 95 процентов населения было крестьянским. Проведённая Министерством земледелия имперская перепись 1916 года по Шадринскому уезду дала следующие результаты: почти 14 процентов крестьян были безземельными, 27 владели клочком в одну-две десятины, 29 имели минимальные земельные наделы, лишь 29 могли быть отнесены к середнякам и только около одного процента — к зажиточным и богатым. Пятая часть крестьянских хозяйств уезда не имела и одной лошади, а десятая часть не обладала даже коровой.

Передел земли в сельских общинах проходил один раз в 10—15 лет. Земельный надел имели право получать только лица мужского пола — на девочек, родившихся в семье, отец земельных наделов не получал. Если в семье рождались только девочки, отец всё равно получал лишь один надел. Таких «многосемейных», но «однонадельных» хозяйств в уезде было 11 процентов.

После совершения передела зажиточные крестьяне (тот самый один процент) скупали у бедняков душевые наделы, иногда на срок до следующего передела. Они же скупали у «общества» земельные наделы отсутствующих или умерших крестьян.

На территории уезда располагались три крупных помещичьих землевладения, обширные «казённые» земли Крестьянского поземельного банка и богатейшие в Екатеринбургской епархии церковные земли. Самым крупным помещиком (хотя и сильно уступавшим церкви в размерах земельной собственности) был шадринский купец третьей гильдии Протопопов. Местные крестьяне рассказывали о нём так: «Пожалуй, не жил трезвый-то, всё больше пировал. Отец его дурел. В праздники услаждали их старики: в беги бегали, боролись за стакан водки, за двугривенный. Все желали как-то убрать их. Утеснение земли сделалось…»

Накануне революции в уезде более половины крестьянских хозяйств обрабатывали землю сохой и деревянной бороной, менее половины имели плуги. Несколько более сложный сельхоз-инвентарь — сеялки и т. п. — могли позволить себе только три процента крестьянских хозяйств. В Шадринском и ближайших уездах Пермской губернии в начале XX века неурожайными, то есть голодными для многих крестьян, были 1901, 1906, 1910 и 1911 годы. Не сгустим краски, если скажем, что две трети из 95-процентного крестьянского населения уезда жили в бедности или откровенной нищете, многие из них существовали впроголодь, фактически на грани выживания.

Но и в относительно благополучных на фоне полунищей деревни городах значительную часть составляли откровенно обездоленные. Даже небольшой купеческий Шадринск в начале XX века уже не мог обойтись без пролетариата. В городе работали паровые мельницы, овчинно-шубные мануфактуры, большой винокуренный завод Поклевскогокозелл, несколько мастерских по изготовлению сельскохозяйственных орудий и четыре пимокатных завода, производивших войлок и валенки — основную зимнюю обувь Сибири. В 1909 году в Шадринске вступила в строй большая прядильно-ткацкая фабрика братьев Бутаковых. В 1916 году на ней уже работало почти тысяча человек. Всего же на всех предприятиях города в 1917 году насчитывалось около двух тысяч рабочих. Таким образом, фабричные рабочие и их семьи составляли треть населения небольшого города.

Относительно приличным было положение рабочих на фабрике Бутаковых, где был девятичасовой рабочий день при весьма низкой зарплате. На винокуренном заводе рабочий день составлял 12 часов. Как шутили местные пролетарии, «если ничего не заработал, то всё равно, что был на работе у Поклевского». В кондитерской Павловой, той, у которой квартировала невеста нашего героя, рабочий день наёмного пекаря у печи составлял 15 часов.

Рабочий день в пимокатных мастерских («малухах») начинался в 12 ночи и заканчивался в шесть вечера, с трёхчасовым перерывом на еду и отдых. Статистические материалы о пимокатном промысле в Шадринском уезде использовал ещё В.И. Ленин в работе «Развитие капитализма в России». Будущий вождь революции относил Шадринский уезд к районам с развитой кустарной промышленностью, где развитие капитализма привело к разорению кустарей и превращению их в наёмных рабочих: «Гигиенические условия пимокатного промысла крайне неудовлетворительны — невыносимая жара, масса пыли, удушливая атмосфера… Естественным результатом является то, что кустари выдерживают не более 15 лет работы и кончают чахоткой».

Неудивительно, что в Шадринске были распространены туберкулёз и иные инфекционные заболевания.

Ещё больше осложнила ситуацию мировая война. Мужские руки и в городе, и на селе были основным инструментом работы и выживания. Но к 1917 году из русских областей империи в армию призвали половину трудоспособных мужчин.

Могла ли в таких условиях остаться стабильной покачнувшаяся в результате верхушечного переворота государственная система? Та система, при которой подавляющее большинство населения было обречено на изнурительную бедность, а значительная часть интеллигенции испытывала искреннее отвращение к государственной идеологии? Вопрос риторический…

Добавим, что даже маленький уездный Шадринск имел к тому времени свои революционные традиции. Так, в 1906 и 1907 годах местные рабочие уже проводили «маёвки» — демонстрации на 1 мая. Отдельные волости уезда не обошлись в те годы без крестьянских волнений по поводу земли. 31 мая 1906 года террорист-эсер Попов убил воинского начальника города Шадринска полковника Куньева.

Весной 1912 года после расстрела демонстрации рабочих на Ленских приисках в знак протеста бастовали шадринские рабочие-строители, к ним присоединились ткачи фабрики Бутаковых. В феврале 1913 года власти Ольховской волости Шадринского уезда созвали волостной сход, чтобы отметить трёхсотлетний юбилей династии Романовых. Поразительно, но местные крестьяне твёрдо отказались послать поздравление царю Николаю II.

Начавшаяся в июле 1914 года мировая война вылилась в Шадринске в драку рабочих-новобранцев с полицией. В той же Ольховской волости крестьяне заявили в ответ на указ о мобилизации: «Землю нам не даёте, а на фронт гоните. Зачем мы пойдём?» В итоге забираемые в армию мужики избили местное начальство и разгромили волостное управление.

Так что гроздья гнева в России зрели долго, и весной 1917-го они дали свои плоды.

Уже в 1920-е годы в автобиографии Андрей Жданов так описывал свою встречу с Февральской революцией: «Решил заняться революционной пропагандой среди солдат, к которой приступил немедленно — за неделю до февральской революции… Наша рота первая подняла красный флаг революции. Вместе с группой солдат 10-й роты я вошёл в Комитет общественной безопасности. Затем, при организации военного комитета и Совета солдатских депутатов, вошёл в исполком, и вместе с тов. Уфимцевым (ныне секретарь Екатеринбургского губкома) организовали партийную организацию. Во всём городе только я и тов. Уфимцев были большевиками…»

Скорее всего, в реальности эта деятельность выглядела не так целеустремлённо. Но несомненно одно: юный прапорщик Жданов встретил долгожданную революцию с восторгом и пылким энтузиазмом.

Комитет общественной безопасности в Шадринске образовали 7 марта 1917 года, в него вошли около ста человек, представлявших более сорока организаций. Но куда важнее было то, что 10 марта в 139-м полку был образован солдатский комитет. Такие комитеты «из выборных представителей от нижних чинов» образовывались в те дни по всей армии на основании приказа № 1 Петроградского совета. Показательно, что служивший в полку менее месяца прапорщик Жданов был избран в состав солдатского самоуправления. Это ещё раз говорит о его способности быстро завоёвывать авторитет среди окружающих. Но главное — свидетельствует о заметном влиянии среди солдат небольшой группки сочувствовавших большевикам во главе с писарем Николаем Уфимцевым. Старый член РСДРП, он также был избран в состав солдатского комитета. На целых два года, решающих в русской истории, — 1917-й и 1918-й — товарищ Уфимцев станет покровителем и наставником молодого революционера Жданова.

16 марта 139-й запасной пехотный полк принёс присягу на верность Временному правительству. Нам ничего не известно об отношении Жданова к этой присяге, но до противостояния большевиков и «временных» было ещё далеко. Революции от роду шла вторая неделя, и наверняка юный прапорщик без колебаний повторял слова: «Обязуюсь повиноваться Временному Правительству, ныне возглавляющему Российское Государство, впредь до установления образа правления волею народа при посредстве Учредительного собрания…»

Некоторые моменты этой присяги могли смущать молодого прапорщика, но всё искупали слова «впредь до установления образа правления волею народа». Представления Жданова об этом «образе правления» восходили к народническим убеждениям его семьи и к «Манифесту Коммунистической партии» Маркса из отцовской библиотеки.

Март 1917-го стал месяцем всеобщей политизации и создания местных отделений самых разнообразных партий, как легально существовавших до революции, так, естественно, и ранее нелегальных. Появились в Шадринске кадеты (конституционные демократы) и эсеры (социалисты-революционеры). Последние были самой многочисленной партией — даже в уездном Шадринске через неделю после революции официальных членов этой партии насчитывалось четыре десятка.

Не отстали от прочих политических сил и большевики. В марте шадринская большевистская группа объединяла около пятнадцати человек из солдат запасного полка и местных рабочих. История сохранила некоторые фамилии: Анисимов, Григорьев, Ёлкин, Развин, Князев, Клюев, Фадеев, Бритвин, Исаев, Чистяков. Первые трое были рабочими текстильной фабрики, с 1912 года входили в социал-демократический кружок. Кроме того, два прапорщика 139-го полка, Малахов и Аргентов, причисляли себя к «меньшевикам-интернационалистам» — течению в РСДРП, активно сотрудничавшему с большевиками. Руководителями этой группы, как наиболее образованные и «политически подкованные», были Андрей Жданов и Николай Уфимцев.

Уже упоминавшийся унтер-офицер Арыкин оставил весьма бесхитростное описание своего первого разговора с товарищем Ждановым. Их встреча состоялась 24 марта 1917 года у клуба Общества взаимопомощи приказчиков, особняка из красного кирпича, где в одной из комнат располагалась шадринская организация РСДРП. Арыкин как раз пришёл записываться в местные социал-демократы, и первыми, кого он увидел, были прапорщик Андрей Жданов и рядовой Василий Князев.

«Завязалась наша первая беседа, — вспоминает Арыкин, — выяснилось, что они идут с собрания 10-й роты 139-го полка, на котором тов. Жданов делал доклад о текущем моменте. В беседе Андрей Александрович интересовался, где я служил, в какой части, какое настроение солдат, как прошли февральские дни, читал ли я что из революционной литературы.

Я рассказал, что служил в Харбине, участвовал в демонстрациях и даже выступал на митингах в своей роте. Сам я местный рабочий и что приехал по болезни на три месяца… Андрей заметил: "Хорошо что стали приезжать в Шадринск большевики из местных рабочих, а дела в Шадринске хватает, засели тут эсеры да меньшевики, а брехуны они несусветные".

Познакомились, Андрей с улыбкой пожал мне руку и говорит: "Ну что ж, нашего полку прибыло, будем работать, работу найдём". Я высказался, что хочу поступить на работу на ткацкую фабрику Бутакова, он сказал: "Ну вот и поручим тебе вести пропагандистскую работу среди рабочих этой фабрики". В свою очередь, Андрей Александрович рассказал обстановку в Шадринске, какие задачи стоят перед организацией. "Всё же местных рабочих-большевиков мало", — с огорчением сказал тов. Жданов. В заключение он посоветовал мне чаще заходить в организацию, чаще встречаться, делиться впечатлениями, быть в курсе событий.

При первой встрече с Андреем Александровичем я почувствовал к нему очень сильное влечение. Мне казалось, что я его давно уже знаю, он мне показался братом. В последующей работе вместе с ним я убедился, что он имеет особое свойство — привлекать людей. Его нельзя не полюбить. Помимо светлого, не лишённого юмора характера, он был прекрасный пропагандист, как хорошо он делал доклады, подкрепляя жестом левой руки наиболее важнейшие положения, как любили слушать Андрея трудящиеся Шадринска и особенно солдаты 139 полка».

Арыкин записал свои воспоминания о Жданове, когда его товарищ по 1917 году был уже очень большим начальником, поэтому он то и дело путается между почтительным «Андрей Александрович» и дружеским «Андрей». Понятно, что весной того года молодой прапорщик был для унтера Арыкина просто Андреем. Некоторая шаблонность в описании личных качеств Жданова не мешает составить хорошее представление о весёлом и обаятельном молодом офицере.

На следующий день после встречи с унтером Арыкиным, 25 марта 1917 года, Жданова избрали в городскую «комиссию по организации митингов для разъяснения революции». Почти столетие назад газеты, как продукт весьма сложной для тех лет техники, были редкостью, не говоря уже о том, что большинство неграмотного и малограмотного населения либо не могло их прочесть вовсе, либо плохо понимало смысл прочитанного по слогам. Поэтому народные митинги были основным, доступным всем «средством массовой информации». Именно на этих солдатских и крестьянских митингах весны 1917 года Андрей Жданов научился публично говорить с массами людей. Позднее все очевидцы, даже недоброжелатели, будут высоко оценивать ораторские способности Жданова.

В марте 1917 года в Шадринске возобновили издание газеты «Исеть», до революции закрытой из-за многочисленных судебных штрафов. И уже во втором номере появляется статья Жданова «Перспективы рабочего движения». В пафосном духе революционного времени автор дал свою политическую оценку произошедшим событиям: «Суд истории свершился, под могучими волнами революционного движения рухнули ветхие подпорки отжившего абсолютизма». Отмечая авангардную роль пролетариата, наш герой писал: «Надо работать, враг ждать долго не будет, надо создавать большевистские организации, свою печать, профсоюзы».

Впрочем, в те дни Андрей Жданов ещё не мог знать о программе действий большевиков после Февральской революции, обнародованной Лениным в виде «Апрельских тезисов». И это, естественно, отразилось в статье:

«Свободному соотношению борющихся сил — буржуазии и пролетариата — мешали лишь остатки феодально-крепостнических отношений в лице погибшего абсолютизма и для того, чтобы устранить с пути новых творческих сил эти ненужные преграды, пролетариат должен поддерживать буржуазию… Будем бить вместе, но пойдём врозь!

Правда, не нужно скрывать, что есть одно серьёзное препятствие на пути широкого развития самодеятельности рабочего класса. Это общегосударственный вопрос об обороне России от внешнего врага. Рабочий класс во всех странах всегда боролся против завоевательных стремлений правящих классов. И только одна цель — цель обороны заставляла его у станка забывать классовую рознь и работать, напрягая все силы. Оставив пока в стороне принципиальное разрешение вопроса о задачах и целях войны, скажем только, что, если восставшему народу и армии нужны такие силы, мы отдадим их с радостью.

Будем ждать, что скажет Петроград, а пока работать и работать без конца».

Как видим, прапорщик Жданов был в те дни скорее «революционным оборонцем» (он и в дальнейшем не вполне расстанется с этими чувствами, например, проголосует против Брестского мира). Но молодой социал-демократ готов был идти в революции дальше простого свержения монархии и перераспределения власти в пользу денежных мешков буржуазии — потому он и пойдёт за Лениным.

Начало партстроительства для шадринских большевиков не было гладким. Как писал сам Жданов в 1920-е годы, «во всём городе только я и тов. Уфимцев были большевиками. Мы связались с Екатеринбургским комитетом большевиков. В СД (социал-демократическую. — А. В.) организацию набился соглашательский элемент… те из рабочих, которые вошли в организацию, придерживались оборонческой тактики. После бесплодной борьбы с этими элементами я и тов. Уфимцев вышли из организации, взявши с собой партийное знамя, кассу и библиотеку. Организация, лишившись руководителей, умерла.

Мы же с тов. Уфимцевым начали завоевание солдатского совета и солдатских масс как базы для организации. В мае 1917 года нами был организован Совет раб. депутатов и я был его тов. (заместителем. — А. В.) председателя…».

Здесь товарищ Жданов, уже опытный партаппаратчик, явно несколько приукрасил недавнюю действительность — его большевистский курс в уездном Шадринске не был столь уж эталонным и непоколебимым. В провинции разница между социал-демократическими течениями была не столь явно выражена и люди зачастую плавно «перетекали» из одной «фракции» в другую, не вполне понимая, к какому направлению склоняются.

Первое общее совещание шадринских социал-демократов состоялось 15 апреля, а вскоре по инициативе Жданова городские «эсдеки» организовали даже специальное «бюро», задачей которого было выяснить, кто из них меньшевик, а кто большевик…

Тем временем Февральская революция продолжалась, всё ещё оставаясь верхушечной. 21 апреля 1917 года городская дума Шадринска издала распоряжение: «Все портреты лиц из дома Романовых из общественных зданий убрать и надписи на иконах и сооружениях, имеющих отношение к дому Романовых, уничтожить». А 1 мая на Флоровской площади города впервые открыто прошёл праздник «труда и солидарности» под красными флагами. На празднике с красным бантом выступал командир 139-го запасного полка и начальник местного гарнизона полковник Архангельский.

Однако всё громче и настойчивее среди солдатской и крестьянской массы раздавались требования мира и земли. По примеру Петрограда в Шадринске были объявлены выборы местного Совета рабочих и солдатских депутатов, в которых могли участвовать все рабочие и служащие обоего пола, достигшие семнадцати лет, «за исключением владельцев предприятий и управляющих, имеющих право увольнения и приёма рабочих и служащих». Избиралось по одному депутату на каждую сотню человек. Своих представителей в совет могли направить общественные и политические организации. В итоге в Шадринский совет вошли представители Союза земских служащих и Союза печатников, представители местных союзов почтово-телеграфных чиновников, железнодорожников и многих иных организаций, вплоть до представителей профсоюза мешочной фабрики. Естественно, в совет были избраны представители от партии социалистов-революционеров и социал-демократической партии.

Солдаты избирали своих представителей в совет отдельно. 17 мая прошли выборы в военный комитет 139-го полка. От четырёх тысяч солдат и офицеров в комитет было избрано 16 солдат (по одному от каждой роты), восемь прапорщиков и один штабс-капитан. Теперь без санкции выборного военного комитета ни один приказ командира полка не был обязателен к исполнению.

Одним из восьми избранных в комитет прапорщиков был Андрей Жданов. 22 мая 1917 года на первом организационном заседании Шадринского совета рабочих и солдатских депутатов он был избран в исполком совета, возглавив его солдатскую секцию. Именно Жданов открывал и вёл заседание 22 мая. Как видим, он активно участвовал в создании и работе совета, входил в руководство, но его позднейшее утверждение в партийной анкете 1920-х годов, что совет создавал именно он с Уфимцевым, — это, мягко говоря, некоторое преувеличение. Тем более в те дни большинство и в Шадринском, и в прочих советах по России ориентировалось на эсеров.

Впрочем, Жданов и ещё очень немногочисленные шадринские большевики могли себя чувствовать уверенно — у них была своя надёжная и сильная опора. Ведь не случайно солдаты 9-й роты 139-го полка писали в приветствии-наказе новорождённому совету:

«9-я рота убеждена, что Совет рабочих и солдатских депутатов должен быть верховной революционной властью, как в городе, так и в уезде, безусловно признаёт за Советом право контроля над местными общественными организациями.

…9-я рота обещает свою мощную поддержку. В любой момент готова встать на защиту, что Совет будет твердо идти по назначенному пути, помня, что сзади стоит на страже стальная щетина солдатских штыков».

С высокой долей вероятности можно предположить, что эти слова о «верховной революционной власти» и «стальной щетине солдатских штыков» написаны прапорщиком Ждановым.

Кстати, деятельность совета финансировали не только за счёт взносов шадринских рабочих, но и средствами городской думы, которая просто вынуждена была выделить деньги новоявленному конкуренту. На протяжении лета 1917 года все центры власти — городская дума, уездное земство, Совет депутатов и местный комиссар Временного правительства — будут существовать параллельно. Старые органы власти и «временные» будут всё более терять авторитет. В итоге к осени единственной влиятельной силой останется совет.

Пока же Андрей Жданов со товарищи занимались текущими партийными делами и организацией крестьянского совета, который был образован на съезде в конце июня. Выступая перед крестьянами-депутатами, Жданов бил точно в цель — утверждал, что покончить с войной и получить землю можно только путём передачи всей власти советам. Здесь герой нашей книги предстаёт уже как твёрдый последователь ленинского курса. С агитационными целями прапорщик Жданов не раз выезжал и в другие запасные полки, расположенные в Южном Зауралье — выступал перед солдатами, призывая к немедленному миру «без аннексий и контрибуций».

К июлю 1917 года в Шадринском уезде действовал уже объединённый Совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов. К этому месяцу наиболее многочисленной и влиятельной политической силой в Шадринске оставались эсеры, их организация насчитывала порядка двухсот членов. Они верховодили в совете и имели немалое влияние в городской думе. В контролируемой ими же газете «Исеть» они писали, что партия социалистов-революционеров «ставит конечной целью осуществление социализма». Однако животрепещущие вопросы мира и земли, наиболее волновавшие массы, откладывались эсерами на потом. Здесь куда более конкретные лозунги большевиков о разделе земли и немедленном мире в глазах народа становились всё более привлекательными.

Но будем помнить, что летом 1917 года у молодого прапорщика была не только политическая, но и личная жизнь. Некоторое время Жданов жил в доме Николая Лундина, учителя местной начальной школы для мальчиков, потомка пленных шведов, поселенных на Урале ещё Петром I. Иногда тринадцатилетний сын Лундиных Борис сопровождал прапорщика на службу, особенно когда тот водил команды солдат на стрельбище за город, где мальчишки любили собирать гильзы. Во время Великой Отечественной войны Борис Лундин будет инженером-химиком, одним из создателей сульфидина — сильного бактерицидного препарата, спасшего сотни тысяч наших раненых.

Жил Жданов и в доме местного журналиста Гребнева на Соснинской улице. Очевидец, семинарист Николай Буткин, вспоминал: «В Шадринске А.А. жил на нескольких квартирах… Обстановка была самой непритязательной: стол с книгами, два-три стула, простая железная кровать, гитара на стене, несколько открыток и всё. Одно время А.А. с одним из своих товарищей решили пожить на положении дачников, для чего они сняли себе под квартиру садовую беседку… Однако в первую же ночь "дачников" постигла неудача: кто-то, забравшись в сад, украл у товарища хорошую гармошку. Это послужило причиной к отъезду от дачного существования».

Младшему товарищу Жданова, сочувствовавшему большевикам Коле Буткину было тогда 19 лет. В своей короткой биографии он мог в то время похвастаться Андрею лишь одним — как в прошлом, 1916 году на молебне семинаристов в Тобольском соборе стоял рядом с всесильным и ещё не убитым Гришкой Распутиным, испуганно разглядывая его бороду и алую шёлковую косоворотку. Недоучившийся семинарист Буткин проживёт долгую жизнь, после Гражданской войны окончит медицинский факультет Томского университета, 1945 год встретит начальником крупнейшего на Дальнем Востоке военного госпиталя. Уже в 70-е годы прошлого века, на излёте жизни, он — для себя, не для публикации — напишет несколько десятков листов мемуаров о Шадринске революционных лет, где не раз тепло помянет «остроумное озорство» своего давнего друга Андрея Жданова.

Благодаря Буткину мы можем узнать, как прапорщик Жданов отдыхал от полковых и политических дел весенними и летними вечерами 1917 года:

«Шадринское дачное место — Городище — являлось любимым местом отдыха горожан. Привлекала своеобразная красота этого места. Дачи находились или в бору, или на опушке бора… В жаркий летний день воздух так напоён сосновым запахом, полезным и приятным, что невозможно надышаться…

Исеть около Городища протекала медленно, вода была чистой, что радовало купальщиков. Купальни строились ежегодно.

Красота местности на Городище, дополнительные возможности в виде кумыса, охоты и рыбалки привлекали горожан… Летом 1917 года мы, студенты-шадринцы, как и в прошлые годы, стремились на Городище, но теперь с нами ходили туда ещё А. Жданов, несколько реже — Н. Уфимцев.

Иногда ходили на выходной день, а иногда уходили в субботу с ночевой.

На Городище А. Жданов был неистощим в остроумных выдумках. Всегда весёлый и жизнерадостный, он становился центром нашей компании.

Особенно мы любили петь хором… Песен знали много. Любили песни на слова Некрасова: "Калистратушку", "В полном разгаре страда деревенская", "Коробушку", "Волга, Волга, весной многоводной…" и др. Пели "Замучен тяжёлой неволей", пели "Варшавянку", песни о С. Разине, об Ермаке, украинские песни, но особенно хорошо исполнялся "Вечерний звон". Андрей был очень музыкальным человеком, в его теноровом исполнении эта прекрасная, полная грусти песня звучала очень хорошо. Хор только помогал, подражая колоколу.

Пели час и два. Замолкнет Городище. А иногда нас окружали дачники, просили спеть песню по заказу…»

Как вспоминает Буткин, хотя среди участников таких посиделок на природе и были «товарищи, которые от рюмочки не отказались бы», пьянок не устраивали, ограничиваясь слабоалкогольным кумысом, популярным в этих краях Южного Урала. По старой традиции — шадринская молодёжь считала её студенческой, наверное, не догадываясь о древнем языческом истоке, — на берегу реки иногда разжигали большой костёр и прыгали через него. Спустя более полувека Буткин вспомнил: «Один раз попытался прыгнуть и Андрей Жданов, но так неудачно, что хотя из костра выбрался самостоятельно, но шинель несколько попортил…»

Вот так, вполне интеллигентно развлекался с друзьями будущий идеолог самой грозной диктатуры XX века. А ведь в его жизни тогда была ещё и гимназистка Зинаида Кондратьева, весеннее знакомство с которой к лету превратилось в настоящую любовь. Увы, подробности их шадринских свиданий нам уже никогда не станут известны — но пусть это и останется личной тайной двух молодых людей тех лет. Впрочем, нам известна одна история, которую девушка Зинаида рассказала юноше Андрею, — на тот момент это оставалось самым страшным приключением юной гимназистки.

За два года до их знакомства, зимой 1915 года, Шадринск потрясло дерзкое ограбление: налётчики в чёрных масках «обнесли» квартиру одного из местных предпринимателей. Целью следующего налёта оказалось домовладение купчихи Павловой. Именно в её доме снимали квартиру в складчину пять гимназисток, среди них сестры Татьяна и Зинаида Кондратьевы. При попытке ограбить кондитерскую Павловой шадринских гангстеров и задержали. К удивлению всего города, главой шайки, именовавшей себя в романтических традициях Серебряного века «пиковыми валетами», был лучший ученик местного реального училища, сын единственного городского адвоката, а наводчицей у «валетов» оказалась одноклассница и соседка Зинаиды по комнате…

В те дни, когда социал-демократ Жданов участвовал в организации Шадринского совета и гулял с любимой на берегу Исети, в недалёком селе Осиновском, где жили родители Зинаиды, местные крестьяне в четверг на Троицкую неделю традиционно отмечали день «лихорадки». В этот своеобразный «праздник» в Осиновку приходили молодые девушки из соседних деревень, наряженные в костюмы всякой нечисти, и вместе с местной молодёжью, тоже замаскированной под чертей и леших, гуляли по селу с песнями и плясками, наигрывая при этом в тазы, вёдра и лукошки. Местное поверье утверждало, что принимающих участие в этом празднике не тронет лихорадка. Совсем рядом сосуществовали мечты о социализме по Марксу и древние, даже не христианские, а ещё полуязыческие обычаи…

В начале июля 1917 года в Петербурге произошли известные июльские события, когда большевики Ленина вместе с союзниками из левых эсеров и анархистов впервые открыто столкнулись с Временным правительством. В провинции это откликнулось резким обострением отношений большевиков и сочувствующих им групп с большинством политических сил, которые всё ещё поддерживали «временных».

Не обошло эхо петроградских событий и лично Жданова. В 1920-е годы он так писал об этом: «В июле 1917 года я был исключён из среды офицеров 139-го пех. полка и обвинён под хохот всего офицерства в большевизме, после чего снял погоны и с этого времени расчёты с офицерским чином считаю законченными».

Здесь товарищ Жданов вновь несколько отлакировал события для придания им большей партийности. В действительности официально он будет демобилизован из армии только в декабре 1917 года. В июле же он был исключён не «из офицеров», а из офицерского собрания — «за унижение чести русского офицерства», выразившееся в слишком дружеских отношениях с рядовыми и симпатиях к большевикам. Исключавшие Жданова офицеры не могли знать, что этот странный двадцатилетний прапорщик со временем получит золотые погоны генерал-полковника, вынесет самую страшную городскую осаду в истории человечества и маршалы сильнейшей армии мира будут первыми отдавать ему честь.

Вероятно, это исключение лишь придало прапорщику большую решимость на избранном им пути. Газета «Исеть» в 108-м номере от 1 августа 1917 года писала: «В субботу, 29 июля, в Шадринске организовалась партия социал-демократов-интернационалистов. Председателем бюро избран А.А. Жданов».

В те дни социал-демократами-интернационалистами именовались «левые меньшевики», сам Ленин аттестовал членов этой фракции «полубольшевиками». Но в условиях провинциального Шадринска фактически это была группа ориентировавшихся на Ленина местных большевиков и близких им меньшевиков. Поэтому в советское время этот день, 29 июля 1917 года, считался официальной датой создания городской большевистской организации.

Местные эсеры в это время были заняты выборами в городскую думу, большевики Жданова в них не участвовали. При этом на предвыборных митингах наш герой всё же призвал поддержать список эсеров, так как другие претенденты на места в гордуме — кадеты и прочие — были, по его мнению, ещё хуже. В итоге эсеры погрязли в предвыборных дрязгах и судах вокруг выборов. К тому же из них стала выделяться фракция левых эсеров, всё более склонявшаяся к лозунгам большевиков.

Так что «большевик», или, по строгим ленинским меркам, тогда ещё «полубольшевик» Жданов был своим человеком в эсеровской газете «Исеть», заменявшей большинству читающих шадринцев окно в мир. Наш герой был одним из постоянных её авторов и любимцем немногочисленной редакции.

Обязанности редактора летом 1917 года исполнял склонный к периодическим запоям эсер Жернаков, которого все знакомые звали просто по отчеству — Евгенич. Провинциальному изданию вечно не хватало корреспондентов и авторов, поэтому раздражительный Евгенич брал для «Исети» статьи и заметки из губернских и центральных газет. Их он вырезал ножницами, и острый на язык Жданов прозвал это привычное занятие редактора «стрижкой».

Николай Буткин подрабатывал в «Исети» секретарём, позднее он так описывал типичный визит нашего героя в редакцию:

«Раза три в неделю приходил А. Жданов. Его приходу Евгенич всегда был рад — он никогда не приходит "пустым", а приносил с собой заметки от солдат или партийцев, всегда острые и злободневные, или садился в комнату № 3, где писал сам.

Приход Жданова всегда вносил некоторое оживление из-за замечаний по нашему адресу.

Опишу хотя бы одно типичное посещение. Андрей начинал разговор с Жернаковым:

— Стрижёшь?

— Стригу.

— Выходит?

— Всякое бывает.

— Опять эсеровщину в газету протащишь?

— Иди ты к чёрту.

Разговор кончен. Начинает подковыривать меня:

— Николай, запиши меня в очередь на подписку. Пока я занимаюсь, очередь подойдёт.

А какая очередь, если не каждую неделю приходит по одному подписчику.

Уходит в комнату № 3. Во избежание помех — закрывает двери. Некоторое время в комнате тихо. Думаю — пишет.

Примерно через полчаса слышен тенор Андрея:

"Чёрные брови", — начинает он. "Карие очи", — подхватываем мы с Евгеничем — он басом, а я веду второй голос, сливаясь то с Андреем, то с Евгеничем…

"Чёрные брови", — запевает Андрей. В голосе появляются мягкость, задушевность, сожаление о чём-то далёком и прекрасном. Изменившийся голос Андрея действует на нас. Смотрю из своей комнаты на Евгенича. Он сидит на стуле. Глаза устремлены вдаль. Выстригать бросил…

Кончаем мы песнь. Красота её, стройность исполнения, музыкальность, скрытая тоска в содержании вызывают у меня удивительное чувство светлой грусти. Хочется видеть эти удивительные глаза, эту прекрасную девушку. Что же — нам с Андреем по 21 году.

Да, бывают такие люди — у Андрея не только музыкальность, но и талант, умение прочувствовать и передать содержание каждого слова песни. Только талант может проникнуть в каждую фразу, оттенить её голосом, придав ему неповторимый оттенок…

А у открытого в моей комнате окна стоят человек десять. Слушают. Слышу разговор: "Хорошо поют".

Вот и судьи нашлись.

Минут через десять начинаем новую песню, нашу любимую: "Уродилась я девушкой красивой, / Красива да бедна, плохо я одета, / Никто замуж не берёт девушку за это. / Я с двенадцати лет по людям ходила, / То качала я детей, то коров доила".

Горька доля девушки. Грустная песня, даже гонит слезу. У окна слушателей ещё больше, даже просить начинают. Мы не гордые — поем: "Ой, у лузи", "Ой ты сад ли, мой сад", "Липу вековую" — всё русское, задушевное. Поём час и больше, пока из комнаты № 3 не послышится голос Андрея: "Ребята, я опять запаздываю". Встаёт и уходит из редакции…»

В конце июля 1917 года Андрей Жданов неожиданно стал весьма популярным у всех шадринских обывателей, без различия политических пристрастий и вкусов. Причина была вроде бы далёкой от политики, но совсем без неё летом революционного 1917 года конечно же не обошлось.

У студенческой молодёжи Шадринска существовала традиция устраивать на Ильин день (20 июля) благотворительные вечера с представлениями и танцами. Собранные средства предназначались в помощь нуждающимся студентам. В этот раз Жданов и его друзья-студенты, сочувствовавшие большевикам, решили провести свой Ильин день, устроив студенческий вечер с концертом на сцене клуба Общества взаимопомощи приказчиков, там же, где находилась комната, выполнявшая роль штаба местной организации РСДРП. Но после июльских событий в Петрограде и обострения политического противостояния большинство шадринских студентов — дети состоятельной интеллигенции и купечества — отнеслись к идее «большевистского» концерта отрицательно. В итоге от участия в вечере под благовидными предлогами отказались и нанятые заранее профессиональные артисты.

Известие о вечере уже распространилось по городу (даже продали первые билеты), и отказ от проведения мероприятия был бы равносилен политическому поражению. Сочувствовавшие социал-демократам и левым эсерам студенты решили проводить вечер собственными силами, но сомневались, что публика придёт на такое любительское мероприятие. И тут вмешался Жданов. Вот как об этом вспоминает Н. Буткин:

«Из декораций — три комнаты и лес с речкой, — я нашёл нечто похожее из старых декораций театра. С большим трудом разыскали летние костюмы для мужских ролей, женщины обошлись без нашей помощи.

И всё-таки боялись провала, да не только провала — горожане, узнав из афиш фамилии артистов, могли просто не пойти на вечер. Они были бы правы, т. к. никто и никогда из нашего кружка на сцене не играл.

И тут выступил А. Жданов: "Всё будет хорошо. Сами убедитесь. Я сегодня напишу афишу, завтра т. Петров отпечатает, утром 18-го расклеим по городу. Двух дней горожанам читать хватит".

А. Жданову поверили, не зная, какова будет афиша. Риск огромный, но иного выхода нет…»

И здесь наш герой проявил явный талант в той области, что сейчас называют «пиаром», а в эпоху могущества Жданова именовали «агитацией и пропагандой». Он нашёл нестандартный подход к решению проблемы, обратив слабость любительской труппы в её достоинство.

Через несколько дней по городу были расклеены необычные афиши под броским заголовком «Без разрешения начальства». Текст этого ждановского творения сохранил для нас семинарист и будущий врач Буткин:

«Из студентов никто и никогда на сцене не бывал. Они не имеют права и не собираются причислять себя к артистам.

12 ролей в пьесе студенты поровну разделили с любителями, известными горожанам по старым постановкам.

Мы заранее просим извинения у зрителей за постановку пьесы А. Толстого "Касатка" в 4-х действиях.

Любители просят не упоминать их фамилии в афише, а об остальных сообщаем следующее:

Роль Касатки исполняет А.В. Моисеева. В спектаклях и концертах никогда не участвовала, но имеет выраженные артистические наклонности. Очень способная и талантливая женщина. В её успехе на сцене мы не сомневаемся.

Роль князя Вельского исполняет Г. Елизаров. С театральными постановками до сих пор знакомился только из партера. Способен понимать как трагедию, так и комедию. Больше склонен к трагическим переживаниям. Пока холост. Не курит.

Роль Быкова исполняет А. Клеванский — способный чтец-декламатор. Может с успехом играть любовников. Как видно из его роли, свободно выходит из любых положений.

Роль бедного Желтухина играет известный горожанам Н. Буткин. Он единственный из студентов, имеющий сценический опыт: один раз исполнял роль молчаливого статиста. Выпивать будет только по требованию роли.

В пьесе участвуют ещё два студента, но они просят не сообщать их фамилий в афише. Роли у них маленькие, они просто не успеют доказать публике свою талантливость.

Просим не забывать буфет.

Умеющим разрешается танцевать.

За справками обращаться к Н. Буткину только после окончания спектакля».

Спустя полвека Буткин вспоминал: «Небывалое содержание афиши. У каждой афиши народ и смех. Советуют читать прохожим. 18 июля вечером к кассе не подступиться; 19-го — все билеты проданы. Требуют дополнительных мест».

Вот как эту же историю описал очевидец в конце 40-х годов XX века, сразу после смерти нашего героя: «Афиша была образцом Жданове кого юмора. На спектакль, как и ожидал А. А., повалила тьма народу. Билеты были заранее все раскуплены. В день спектакля у театра образовалась толпа, желавшая попасть в театр. Билеты перекупались по неимоверно дорогим ценам. Несмотря на отсутствие подготовки, спектакль сошёл прекрасно…»

Заметим, что любительский спектакль оказался ещё и удачным коммерческим предприятием. Похоже, наш герой, при всём своём юношеском юморе и искреннем увлечении революционными идеями, был предприимчивым молодым человеком, склонным к предпринимательским гешефтам. Возможно, не зря глава полиции соседнего уездного Кургана исправник Иконников подозревал прапорщика Жданова в связях с екатеринбургским купцом второй гильдии Т.Н. Ждановым. Этот однофамилец (а вдруг родственник, кто теперь знает?..) нашего героя за годы мировой войны организовал в сёлах Курганского и Шадринского уездов целую мафию по спекуляции сливочным маслом. Этот продукт — в ту эпоху ручного труда достаточно дорогой и доступный лишь высшим и средним слоям населения — по военному времени оказался необычайно прибыльным. На местах масло покупали у крестьян по 29— 30 рублей за пуд, а продавали в Екатеринбурге, Москве и Петрограде по 100-120 рублей…

Участие Жданова в нашумевшем на весь Шадринск спектакле не ограничилось только ловким юмористическим приёмом с афишей. Один из главных «актёров», левый эсер Григорий Елизаров вечером перед спектаклем от волнения напился до неспособности передвигаться, и нашему герою пришлось приводить его в чувство нашатырём и одевать в сценический костюм. Но пьяный «князь Вельский» боялся выходить к публике, и его пришлось силой вытолкать на сцену.

Вспоминает Буткин: «Представьте картину: князь не выходит, а вылетает почти до средины сцены, оборачивается к двери и кричит: "Ты чего толкаешься. Я могу толкнуть ещё посильнее". Садится на стул и заявляет своим партнёрам: "Вот и играй после этого…" В публике гомерический хохот. Егор свою роль путает, к суфлёру обращается так, что слышно публике. Зрители, наблюдая пьяную игру, непрерывно хохочут.

В своё время на сцену выходит Желтухин, заспанный, в измятом костюме. Товарищи решили, что Желтухин должен иметь солидный вид и соответствующий объём. Для этого привязали мне на брюхо подушку. У Желтухина первые слова: "Францюсский…" После сна он должен потянуться. Я потягиваюсь, и, о ужас, подушка лезет книзу, её видно из-под пиджака. Я её хватаю руками, и она вылезает полностью. Я держу её в руках и не найду места, где положить. Стулья у стола все заняты. Положить на пол не рискую. Хожу с ней по сцене. В публике хохот неудержимый…

Зритель, насмеявшись вдоволь, остался довольным.

В общем, всё закончилось благополучно. Конец вечера удался. Мы благодарили А. Жданова. Его озорная афиша привлекла в театр публику…»

К концу лета 1917 года авторитет немногочисленной большевистской организации в Шадринске заметно вырос. Старый большевик Николай Уфимцев ещё раньше уехал в Екатеринбург, где играл одну из ведущих ролей в Уральском комитете РСДРП(б). Стараниями Уфимцева из Екатеринбурга в Шадринск для помощи Жданову и товарищам направили несколько большевиков. Среди городских партийцев-ленинцев особым колоритом выделялся любитель пить и петь Абрам Павлович Чистых, бывший матрос, член Одесской войсковой организации РСДРП с 1905 года, участник знаменитого восстания на броненосце «Потёмкин». Весной 1917-го, благодаря революции, он вернулся в родной Шадринск из Александровского централа, каторжной тюрьмы под Иркутском, где по приговору царского суда отбывал пожизненное заключение. В Шадринске матрос, каторжник и большевик Чистых жил на той же Николаевской улице, где располагался штаб 139-го полка и жила невеста нашего героя Зинаида Кондратьева.

В конце августа 1917 года под Петроградом произошла попытка военного мятежа генерала Корнилова. Это событие заставило ориентировавшиеся на Временное правительство силы изменить своё отношение к ранее преследуемым и шельмуемым большевикам. Итогом стал рост влияния ленинской партии в Петрограде и по всей стране.

В Шадринске 1 сентября по решению Уральского съезда Советов состоялась однодневная политическая забастовка в знак протеста против корниловского выступления. Андрей Жданов к тому времени уже был признанным лидером городских большевиков. Сентябрь 1917 года стал судьбоносным месяцем для нашего героя и по иным причинам — именно в сентябре он официально сочетался браком с Зинаидой Кондратьевой.

Пусть большевик и атеист, но внук священника и профессора богословия, он венчался с невестой в церкви. Таинство венчания свершилось в Свято-Николаевском храме Шадрин-ска. Этот каменный храм, построенный ещё в конце XVIII века, сохранился до наших дней. Молодых венчали перед резным липовым иконостасом под списком Тихвинской иконы Божией Матери в золотых ризах, украшенных бриллиантами, крупными сапфирами и прочими драгоценными камнями, некогда подаренными шадринским купцом Фетисовым «в благодарность за чудесное спасение его от потопления».

Свахой на свадьбе Андрея и Зинаиды была жена Адриана Гордеевича Моисеева, старшего наследника одного из городских купеческих кланов и лидера местных эсеров. Платье на свадьбу брали у одноклассницы невесты Антонины Соколовой, дочери местного купца Ивана Степановича Соколова. У платья пришлось подшивать подол, так как Зина была меньше ростом. Старшая сестра хозяйки платья была замужем за владельцем городской текстильной фабрики, самого крупного предприятия в Шадринске.

Выходит, что лидер местных большевиков и скромный прапорщик вращался в сливках местного общества, по сути, среди шадринской «золотой молодёжи». Однако это как раз неудивительно для тесного мирка маленького уездного города, где образованные и интеллигентные люди были редкостью и тянулись друг к другу, а революция ещё не переросла в Гражданскую войну, которая всего через несколько месяцев превратит оппонентов жарких и увлекательных дискуссий в смертельных врагов.

 

Глава 4.

«ПЬЯНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

В сентябре 1917 года возникли первые большевистские организации в сельских волостях Шадринского уезда. Большевистские идеи привозили возвращавшиеся домой солдаты-фронтовики. Всё громче раздавались требования крестьян о переделе земли.

Росла хозяйственная разруха, органы Временного правительства не справлялись с организацией продовольственного снабжения воюющей армии и городов, всюду процветала спекуляция.

В том же сентябре 1917-го в сёлах Шадринского уезда впервые появились вооружённые команды, направленные Временным правительством для реквизиции у крестьян хлеба. Так что знаменитые продотряды не были изобретением большевиков. 1 октября цена на муку в Шадринске подскочила в два раза.

Местные эсеры в сентябре были заняты повторными выборами в городскую думу (первые в июле по суду признали недействительными). Большевики, выступая за передачу всей власти Советам, эти выборы игнорировали. По итогам прошедшего 17 сентября голосования абсолютное большинство получили эсеры. Председателем гордумы стал эсер Николай Здобнов, а главой городской управы избрали Адриана Моисеева.

Тридцатилетний Николай Васильевич Здобнов, уроженец Шадринска, был основателем и первым редактором газеты «Исеть». Ещё в юности он увлёкся политической деятельностью, примкнул к эсерам, до революции неоднократно арестовывался жандармерией. К осени Жданов и Здобнов были уже хорошо знакомы несколько месяцев, можно даже сказать, приятельствовали — оба были недоучившимися московскими студентами и типичными представителями разночинной русской интеллигенции со схожими литературными и художественными вкусами. Разделяла их лишь принадлежность к разным политическим силам. Наверняка чуть более старший Здобнов снисходительно относился к «экстремизму» своего более младшего приятеля. К тому же их жёны — жена Здобнова Нина Ивановна (в девичестве Михалёва) и жена нашего героя Зинаида были соученицами и близкими подругами по шадринской гимназии.

О близком знакомстве Жданова с семьёй Адриана Моисеева уже рассказывалось. Таким образом, лидеры местных эсеров и новые официальные власти Шадринска — Здобнов и Моисеев — были фактически приятелями Жданова. Их политическое соперничество оставалось вполне мирным. Наверняка молодые люди (самому старшему из них, Здобнову, было 30, а самому младшему Жданову всего 21) даже находили в этом массу приятного — ведь для интеллигентного человека нет большего удовольствия, чем хорошо поспорить с умным и приятным собеседником.

Грубая проза жизни внесёт свои коррективы в приятельские отношения большевика Жданова и лидеров городских эсеров. В октябре Уральский областной комитет РСДРП(б) направил в Шадринск ещё десяток рабочих для помощи местным партийцам. Всего к октябрю 1917 года, накануне решающих событий в Петрограде, организация шадринских большевиков насчитывала около шестидесяти членов.

25 октября в далёкой от Урала столице коалиция большевиков, левых эсеров и анархистов свергла Временное правительство. Легитимности данным событиям придал открывшийся в этот же день 2-й Всероссийский съезд Советов, провозгласивший переход всей власти в центре и на местах к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Съезд Советов и новое правительство Ленина тут же провозгласили декреты о мире и о земле — именно эти решения, отвечавшие самым насущным чаяниям большинства населения России, и предопределили дальнейшую победу большевиков и советской власти.

В Шадринск известие о петроградских событиях пришло через два дня, 27 октября, вместе с телеграфным обращением Исполкома Уральского съезда Советов. В здании городского реального училища, где располагался 139-й полк, тут же состоялся солдатский митинг, где выступил окрылённый перспективами Андрей Жданов:

«Дурман эсеровской иллюзии прошёл. Рабочие и солдаты поняли предательскую роль меньшевиков. Революционный пролетариат Питера свергнул власть капиталистов. Настала очередь за нами. Мы с помощью рабочих Урала должны вырвать судьбу трудящихся города и деревни из рук буржуазии».

Молодой прапорщик был слишком оптимистичен. Наделе в Шадринске и уезде почти на три месяца — с ноября 1917 года по январь 1918-го — сложилось неустойчивое равновесие; одни политические силы и группы населения поддержали переход власти к Советам, другие заявили о верности Временному правительству, а третьи были озабочены лишь выборами в будущее Учредительное собрание, которое, как считалось, скоро и примет всю полноту власти и ответственности за судьбы революционной России. В числе таких «третьих» была основная масса шадринских эсеров. Николая Здобнова действительно вскоре избрали делегатом в Учредительное собрание по Пермскому избирательному округу. Произошло это 25 ноября, ровно через месяц после петроградских событий. Получилось, что основная масса многочисленных и влиятельных шадринских эсеров, занятая прожектами вокруг «учредилки», просто проигнорировала эту казавшуюся тогда неубедительной «суету» большевиков.

Впрочем, в ноябре Шадринск испытал на себе немалые по местным провинциальным масштабам потрясения, метко прозванные в народе «пьяной революцией». Эта «революция» затронула местных жителей куда сильнее, чем далёкая Октябрьская в Петрограде.

Дело в том, что в годы Первой мировой войны в России действовал «сухой закон». В условиях, когда самогонный аппарат был для большинства очень сложным техническим устройством, обычная водка стала для населения, особенно для миллионов одетых в солдатские шинели мужиков, жутким дефицитом и предметом несбыточных мечтаний.

В Шадринске располагался весьма большой для того времени винокуренный завод. Принадлежал он уральскому водочному олигарху Викентию-Станиславу Альфонсовичу Поклевскому-Козелл. Пан Поклевский принадлежал к старинному роду польско-литовского дворянства; впрочем, род этот имел вполне русское происхождение и вёл своё начало от одного из боевых холопов князя Курбского, некоего Козлова, во время Ливонской войны перебежавшего вместе с хозяином на сторону Речи Посполитой.

В Пермской губернии основными конкурентами водки Поклевского были пивные короли, екатеринбургские купцы Злоказовы. «Сухой закон» во время войны не отменил прибыли Поклевского — спирт требовался и для технических нужд. В итоге к осени 1917 года в Шадринске на винокуренном заводе скопились значительные запасы спирта, предназначенного для отправки на военные предприятия, и нереализованные запасы водки. Февральская революция и так сломала армейскую дисциплину, а уж после того как в Питере мало кому знакомые большевики скинули бессильное Временное правительство, мобилизованные солдаты сочли, что пора разъезжаться по домам. Но перед этим многие самовольно демобилизованные из многочисленных учебных полков Урала решили заехать в Шадринск за вкусным и ценным спиртом…

13 ноября 1917 года толпа, состоящая из деклассированных элементов, дезертиров, разложившихся солдат местного гарнизона и крестьян окрестных деревень, разгромила винный склад. 15 ноября пьяные погромщики штурмовали уже сам завод, убили сторожа. Солдаты тащили водку ящиками, используя поясные ремни. Обстановку усугубил побег из тюрьмы полусотни местных уголовников. Город, по сути, оказался в руках неорганизованной, пьяной и вооружённой винтовками толпы. Как писал очевидец, «после этого весь город был подвергнут пьянству почти полтора месяца… Жертвами этого погрома пало 86 человек». По другим данным, погибли 63 человека и 65 получили ранения. При этом многие из жертв, выражаясь словами современников, просто «залились до смерти».

Местные власти должны были реагировать на столь бурные события. 15 ноября был образован так называемый Комитет по охране порядка, его председателем стал эсер Здобнов, заместителем председателя — большевик Жданов. Сохранился листок с набросками воззвания комитета: «К гражданам города Шадринска от Комитета по охране города. Граждане! Комитет по охране города просит вас во имя спасения родины и свободы оказать ему всяческое содействие по восстановлению порядка в городе… Только при вашей деятельности и поддержке может быть восстановлена нормальная жизнь города…»

Двое суток комитет лихорадочно пытался навести в городе порядок. В ночь на 17 ноября приняли решение запасы спирта уничтожить — сжечь или вылить в воды реки Исети. На языке вогулов «И сеть» — много рыбы. Вероятно, в тот год рыбы в Исети стало меньше.

Но на руках солдат и населения осталось немало украденного спирта и водки. Пьяные безобразия и грабежи продолжались. Комитету по охране порядка пришлось даже уволить за пьянство большинство городских милиционеров. Для охраны порядка Здобнов и Жданов сформировали дружину добровольцев, винтовки взяли у солдат 139-го полка. 18 ноября в Шадринске ввели комендантский час, запретив с восьми часов вечера до шести утра любые собрания, митинги и массовые зрелища.

Противники большевиков попытались использовать произошедшие беспорядки в своей пропаганде. В местной эсеровской газете «Народная мысль» появилась статья «Вторая шадринская революция», где во всех бедах и погромах обвиняли однопартийцев Жданова. Однако большевиков эти уколы не останавливали — в ноябре 1917 года в Шадринском уезде их насчитывалось уже свыше двухсот человек.

28 ноября избранный в Учредительное собрание эсер Здобнов сложил с себя полномочия председателя городского Комитета по охране порядка и стал собираться в Петроград. Новым председателем комитета, фактически руководившим городом, стал Жданов. Большевики всё больше увеличивали своё влияние и прибирали к рукам реальную власть на местах.

Последний месяц 1917 года прошёл в странном затишье. Погромы удалось прекратить, пьяные толпы дезертиров рассеялись, население отсиживалось по домам. Простые ленинские лозунги о немедленном мире и немедленном переделе земли были известны уже всем и поддерживались большинством. Политические противники большевиков потеряли темп, ожидая открытия Учредительного собрания. Большевики же, напротив, времени зря не теряли.

Решительные события развернулись в первые дни нового, 1918 года, на рождественские праздники. 3 января открылось совместное заседание Совета рабочих и солдатских депутатов и Совета крестьянских депутатов. Перед собравшимися выступал местный левый эсер Чубаров, лично участвовавший в октябрьских событиях в Петрограде и только что вернувшийся из столицы. На голосование было поставлено две резолюции. Первая — большевиков, одобряющая октябрьские события и требующая немедленной передачи всей власти Советам. Вторая резолюция, эсеровская, требовала объявить действия сторонников Ленина незаконными. После бурных дебатов, с незначительным перевесом, благодаря расколу эсеров на «правых» и «левых», победила резолюция большевиков. Правые эсеры во главе с Адрианом Моисеевым в знак протеста покинули заседание Совета под крики политических противников: «Скатертью дорога предателям!»

Надо отметить, что реальная сила в городе в те дни была на стороне большевиков. Благодаря понятным лозунгам о мире и земле сторонники Ленина обеспечивали себе благожелательный нейтралитет остававшихся в Шадринске солдат запасного полка. Вооружённая дружина, сформированная Комитетом по охране порядка, главой которого уже был Жданов, так же контролировалась скорее большевиками, чем эсерами. И вдобавок к этому, накануне заседания Совета, в Шадринск из Екатеринбурга прибыл отряд Красной гвардии во главе с балтийским матросом Павлом Хохряковым. Пусть красногвардейцев было всего 20 человек при одном пулемёте «максим», но вместе с местными большевиками для уездного Шадринска они представляли уже вполне достаточную силу. На начало 1918 года политические противники большевиков не имели даже такой минимально организованной войсковой части.

Используя перевес в силах, большевики действовали быстро. Уже 3 января на совместном заседании Совета они сформировали новый исполнительный комитет, куда первым вошёл Жданов. Он не мог претендовать на роль главы Совета, так как не был местным уроженцем. Председателем Совета избрали уже знакомого нам по предыдущей главе большевика Александра Арыкина.

4 января сформировали шадринскии отряд Красной гвардии — 87 человек из рабочих и бывших солдат запасного полка.

На 7 января назначили проведение Уездного съезда Советов крестьянских депутатов. Впрочем, за проведение этого съезда выступали и правые эсеры, они ещё обольщались своим влиянием на крестьянские массы. Собравшийся съезд противники большевиков проиграли — представители уездных крестьян высказались за передачу всей власти Советам, а у открывшегося Учредительного собрания потребовали немедленного мира и передела земли. На съезде был избран Уездный земельный комитет во главе с Андреем Ждановым. Он же вместе с другими большевиками и левыми эсерами был избран и в новый исполком Совета крестьянских депутатов.

Сразу после проведения съезда наш герой обратился к жителям Шадринского уезда с пылким воззванием. Это — первый в его жизни распорядительный документ, изданный от его имени и подписанный лично им, как представителем власти. Понятно, что взволнованный этим молодой парень сбился на пафоснейший канцелярит:

«Сим довожу до сведения населения города и уезда, что 5-м Уездным крестьянским съездом 7—10 января я избран уездным земельным комиссаром. В сознании великой ответственности перед избирателями я приступаю к подготовительным работам по проведению великих земельных преобразований. Прошу все организации города и уезда оказать мне всевозможное содействие в деле подготовки великой земельной реформы и в деле осуществления насущных требований трудового крестьянства, выдвинутых Великой Русской Революцией. Уездный народный комиссар по земельным делам Андрей Жданов».

Увы, окружающий мир не спешил признавать нового уездного наркома. Параллельно со съездом крестьянских Советов в Шадринске проходило заседание городской думы, где оставались лишь правые эсеры. Они образовали Шадринский отдел Союза защиты Учредительного собрания.

Противостояние большевиков и сторонников уже разогнанного в Петрограде Учредительного собрания разрешилось в конце месяца. В поисках легитимности правые эсеры назначили на 27 января проведение Уездного крестьянского съезда. Большевики их опередили, подготовив к 25 января очередной Уездный съезд Советов крестьянских депутатов.

Накануне этого съезда, в ночь с 24 на 25 января, состоялось совместное заседание исполкома Шадринского Совета рабочих и солдатских депутатов и исполкома уездного Совета крестьянских депутатов. На нём председательствовал и выступал Андрей Жданов. В час ночи он предложил окончательно передать всю власть в Шадринске и уезде в руки Советов, подчинив им все имеющиеся политические организации и органы управления, а несогласных с таким решением распустить, в случае сопротивления арестовывать их по решению Совета.

В ту же ночь несколько десятков шадринских красногвардейцев заняли вокзал, телеграф и некоторые административные здания. Группа красногвардейцев во главе с большевиком Ждановым и анархистом Петровым заняла типографию. Уже отпечатанный номер эсеровской газеты «Народная мысль» был тут же сожжён, а Жданов до утра занимался выпуском первого номера новой газеты «Крестьянин и рабочий», в котором сообщалось о взятии Советами всей власти в Шадринске и уезде.

С пачками этой новой газеты он явился на открывшийся утром 25 января 1918 года в городском клубе приказчиков съезд Советов крестьянских депутатов, где присутствовало свыше пятисот человек. Которые сутки не смыкавшего глаз Жданова тут же избрали председателем президиума съезда. По поручению Совета рабочих и солдатских депутатов он прочёл крестьянским депутатам доклад «О текущем моменте». К концу дня крестьянский съезд принял все необходимые большевикам решения — официально провозгласил советскую власть в уезде и одобрил роспуск Учредительного собрания, ввиду того, что оно «не признало декретов, провозглашённых самим народом в лице Советов». Как видим, решительная позиция по вопросам о мире и земле в который раз давала большевикам возможность обойти правых эсеров и иных политических противников.

На этом съезде Андрея Жданова избрали заместителем председателя исполкома и вновь народным комиссаром земледелия Шадринского уезда. Образованный решением съезда Шадринский совет народных комиссаров уже 29 января распустил земскую управу — за отказ подчиниться Совету и «учитывая её непопулярность среди беднейшего крестьянства». Так же упразднили ещё остававшийся аппарат уездного комиссара Временного правительства «как архаическое учреждение» и закрыли купеческое собрание как «занимающееся исключительно игрой на бильярде и карточной игрой, как предприятие бесполезное».

Таким образом, к концу января 1918 года вся власть в Шадринске и Шадринском уезде перешла в руки Советов, возглавленных коалицией большевиков, левых эсеров и анархистов. Герой нашей книги — Андрей Александрович Жданов, которому тогда должно было исполниться только 22 года, — принял самое непосредственное участие в этих событиях и стал одной из ключевых фигур новой уездной власти.

Одним из первых постановлений Совет обещал расстреливать всех грабителей и погромщиков, застигнутых на месте преступления. Расстрелы на местах пока оставались лишь грозной декларацией, но с проблемами грабежей и самочинных обысков Жданову вскоре пришлось разбираться лично. Спустя ряд десятилетий шадринский большевик Александр Арыкин вспоминал об этом:

«— Слышал, Арыкин, о новостях сегодняшней ночи? Чёрт знает что творится, — проговорил Жданов, здороваясь, как только я вошёл в гимназию, в которой размещался Совет. По тому, как он спросил меня, и по его нахмуренным бровям понял: случилось что-то неприятное, серьёзное.

— Что такое, Андрей Александрович, что случилось? — спросил я, пожимая ему руку.

— На, прочти вот что, — негодующе проговорил Андрей, подавая мне письмо.

В письме сообщалось, что комиссар Административного управления матрос Петров ночью производил незаконные обыски, забирая себе золотые и серебряные вещи, и пьянствовал.

— Да, работа безобразная. Что будем делать? — спросил я, глядя на возмущённое лицо Андрея.

— Как что? — переспросил он. — Арестовывать и немедленно, сейчас же. Мы не можем допустить ни на минуту, чтобы такими грязными поступками бросали тень на нашу партию и власть… Бери двух-трёх красноармейцев, арестуй его на квартире и вези сюда, — сказал Андрей, подавая мне мандат.

Привезённый Петров корчил из себя невинного младенца, кричал:

— Вы подрываете мой авторитет революционера, я требую прекратить надо мной насилие.

— Гадина ты, а не революционер, грабитель, твой авторитет повысится в тюрьме, — с негодованием проговорил Андрей.

На собрании красногвардейцев Андрей Александрович рассказал о преступных действиях комиссара. О том, как эти действия льют воду на мельницу наших врагов, которые и без этого поливают нас грязью клеветы. Слова Жданова: "Беспощадная революционная борьба с такими негодяями в наших рядах!" — встретили огромное сочувствие среди красногвардейцев. Петров был заключён в тюрьму».

Петрову придётся провести в шадринской тюрьме несколько месяцев. Бывшего балтийского матроса освободят только к лету 1918 года, когда понадобятся люди для отпора наступающим белым.

Михаил Харитонович Петров был уроженцем Шадринского уезда, призванный в 1913 году на Балтийский флот, служил матросом броненосного крейсера «Громобой». После революции стал членом знаменитого Центробалта (Центрального комитета Балтийского флота) и в январе 1918 года с мандатом народного комиссара по морским делам прибыл в Шадринск для организации поставок продовольствия Балтфлоту. После зубодробительной дисциплины царского флота революционная вольница и власть явно опьянили вернувшегося в родные края матроса.

К чести Андрея Жданова, он и в молодости, и в зрелом возрасте будет равнодушен к той банальной материальной выгоде, которую даёт обладание государственной властью. Попытки приобрести всяческие вещественные прибыли от властных должностей всегда будут вызывать у него неприятие и брезгливость. Жданов явно был из той породы властителей, для которых сугубо материальная сторона власти не важна. Власть для них является наградой и ценностью сама по себе как возможность изменять жизнь и окружающую реальность в соответствии с собственными убеждениями и представлениями о правильном и справедливом…

До начала Гражданской войны оставалось ещё несколько месяцев, пока перед новой властью вставали не военные, а хозяйственные и политические трудности. Надо признать, что в условиях нараставшей разрухи и хаоса новый уездный Совет довольно решительно взялся за дело. В феврале 1918 года ввели рабочий контроль на предприятиях и фабриках Шадринска, установили восьмичасовой рабочий день. Когда владельцы решили остановить текстильную фабрику и уволить всех работников этого крупнейшего производства в городе, Совет национализировал фабрику, передав её управление рабочим, для чего был создан Рабочий деловой комитет.

В марте—апреле 1918 года Советом были национализированы в Шадринске почти все крупные производства и кредитные учреждения. Уездных промышленников и торговцев обложили дополнительным налогом, сборы от которого шли на содержание уездных школ, больниц и приютов. В Шадринск тогда было эвакуировано около тысячи детей из Петрограда, которому в условиях нараставшей хозяйственной разрухи уже угрожал голод.

Андрей Жданов, помимо своих обязанностей в Совете, являлся и главным редактором газеты «Крестьянин и рабочий» — основного рупора новой власти. Газета, редактируемая большевиком, но выходившая под эсеровским лозунгом: «В борьбе обретёшь ты право своё!» — не без успеха пропагандировала действия советской власти. Например, от имени председателя исполкома Чубарова (замом которого был Жданов) на её страницах очень живо разъяснялась крестьянам новая налоговая политика: «Послушайте, мужички, я вам скажу, кого мы обложили: не телят и поросят, а тех купчиков, которые "влачили плачевное существование", а именно Мокеева В.Я. Он ведь "гроши" зарабатывал "тяжёлым трудом". В 1916 году, по данным податного инспектора, он только даром руки мозолил — зарабатывал всего 500 000 рублей. И вот мы согрешили, грешные, обложили его всего тысчонок на 80. Бедный! Чем же он будет жить… И таких несчастных в городе находится 61 человек, из них ни один не получал меньше 10 000 рублей чистой прибыли в 1916 году Вот, товарищи, исполнительный комитет каких телят да поросят обложил».

Как истинный интеллигент, склонный к теоретизированию о смысле жизни, Жданов на страницах издаваемой им газеты затрагивал и куда более абстрактные темы. Так, 22 февраля 1918 года в очередном номере газеты «Крестьянин и рабочий» появилась его статья «Ещё об интеллигенции». Это «ещё» прозвучало потому, что данная статья нашего героя фактически стала продолжением его статьи «Об интеллигенции», напечатанной ранее, в 1917 году, в газете «Исеть». По мысли, высказанной тогда ещё прапорщиком Ждановым, сущность интеллигенции двояка — полупролетарская и полубуржуазная — интеллигент завис между классами. «Раз знание стало средством достижения целей, поставленных капиталом, то и его обладатели фактически превратились в рабов капитала. В то же время через этих недовольных рабов капитал осуществляет своё господство над трудом», — рассуждал Жданов в 1917 году и далее отмечал, что существует и другая интеллигенция, которая «орудием врага — знанием — начинает бить его самого». В феврале 1918 года зампредседателя уездного исполкома призывал зависшую между пролетариатом и буржуазией интеллигенцию «бросить половинчатость и заигрывание по обе стороны» и «слиться в единую мощную семью с трудящимися массами».

Этот возникший ещё в юности интерес к теоретическому осмыслению роли интеллигенции в русском обществе и государстве останется у Жданова на всю жизнь. И нам в его биографии придётся не раз сталкиваться с его мыслями и высказываниями на эту тему. Пока же эти теоретические рассуждения были скорее интеллектуальным развлечением и маленькой данью гуманитарным амбициям молодого человека — суровая действительность первой весны советской власти ежедневно требовала от уездного комиссара земледелия совсем других забот.

В наше время всеобщей грамотности может показаться странным, что одним из руководителей местной власти мог являться недоучившийся студент. Но в той России даже такое образование совсем не казалось куцым на фоне массовой неграмотности. Тем более что помимо некоторых теоретических знаний Жданов весной 1916 года успел и попрактиковаться мелким земским чиновником по сельскому хозяйству в Корчевском уезде Тверской губернии.

Молодой нарком уездного земледелия взялся за своё дело с энтузиазмом, свойственным молодости и революции. Надо было успеть претворить в жизнь знаменитый Декрет о земле до начала весеннего сева 1918 года.

23 марта состоялся очередной Шадринский съезд Советов. Из 551 делегата съезда 449 представляли крестьянство. От волостных и сельских сходов поступило 72 наказа, многие из них были посвящены исключительно вопросу о земле. Съезд должен был обсудить «закон о социализации земли», с докладом о котором выступил товарищ Жданов. По словам очевидцев, в перерывах между обсуждениями закона пели «Марсельезу» и «Интернационал».

Отвечая на поступившие съезду крестьянские наказы из деревень, Жданов разъяснял делегатам: «Земля отныне принадлежит народу. Полностью используйте её. Если не хватает сельскохозяйственного инвентаря, тягловой силы, семян, реквизируйте всё это у богатеев. Пусть бедняки объединяются в трудовые артели и совместно используют машины».

Решением большинства съезд принял резолюцию, согласно которой казённые, монастырские и помещичьи земли передавались в распоряжение волостных комитетов для распределения между нуждающимися. Съезд разделил все крестьянские хозяйства на трудовые, где применялся только личный труд, полутрудовые — где наряду с личным трудом крестьяне использовали ещё и батраков, и нетрудовые — действующие за счёт наёмного труда. Отныне устанавливались общие уравнительные нормы землепользования и нормы сельхозинвентаря. Лошади и сельские орудия сверх нормы изымались без выкупа и передавались безлошадным и бедным хозяйствам. Из реквизированных у землевладельцев сельхозмашин предполагалось сделать общественные прокатные пункты.

Помимо уравнительного передела земли, победившие радикальные социалисты — большевики, левые эсеры и анархисты — планировали и организацию коллективных хозяйств. Весной 1918 года на конфискованных землях помещика Протопопова при помощи уездного наркома земледелия Жданова 15 беднейших крестьянских семей Батуринской волости организовали коммуну с колоритным названием «Первый просвет новой жизни».

По требованию Жданова все крестьяне, получавшие перераспределённую землю, обязывались под расписку дать обязательство, что весь полученный надел будет своевременно обработан и убран.

Передел земли, естественно, вызывал многочисленные споры между крестьянскими семьями и даже целыми сельскими общинами. Поэтому в апреле 1918 года в газете «Крестьянин и рабочий» появилось объявление: «Уездный земельный отдел сим извещает, что 15 апреля открылись курсы сельских мерщиков в городе Шадринске в здании городского училища». Объявление удостоверил комиссар земледелия А. Жданов.

В апреле 1918 года большевиков в городе Шадринске и уезде насчитывалось уже 383 человека. В конце этого месяца Жданов, как глава уездного комитета РКП(б), участвовал в 4-й Уральской областной конференции Российской коммунистической партии (большевиков). Данная конференция примечательна тем, что вопреки решению Ленина большевики Урала, среди которых лидировали так называемые «левые коммунисты», приняла резолюцию против Брестского мира. Одним из «левых коммунистов», выступавших вообще за большую независимость Урала от Москвы, был старший товарищ главного героя нашей книги, бывший писарь 139-го полка Николай Уфимцев. По его примеру 22-летний Жданов так же голосовал против Брестского мира, как и многие, искренне считая его постыдным компромиссом с империализмом. Этот поступок серьёзно противоречит позднейшему образу твердокаменного большевика-ленинца, безупречного сталинского соратника, колебавшегося исключительно «вместе с генеральной линией партии».

Среди забот тех дней не забыл Жданов и своё студенческое увлечение земской статистикой. В мае он разослал в волостные советы перечень вопросов для местных властей — где требуется провести осушение болот, выкопать новые колодцы, провести искусственное орошение, построить мельничные плотины и т. п. Удивительно, но в те лихорадочные дни Жданов успел даже позаботиться о защите местных лесов. Сохранилось его письмо в исполком: «Ввиду происходящей в пределах Шадринского лесничества хищнической рубки в большом масштабе общенародного леса Уездный Земельный отдел просит сделать распоряжение об откомандировании в Кабанскую волость отряда красногвардейцев в составе 10 человек в помощь местной страже, которая бессильна остановить разгром общенародного леса». По предложению Жданова уездный совет определил порядок использования местных лесов крестьянскими хозяйствами.

Хозяйственная деятельность молодого комиссара Жданова, которой он занимался явно с желанием и энтузиазмом, происходила на фоне всё более нараставшего политического напряжения. События 1917 года и первые плоды советской власти в 1918 году дали ей не только массы сторонников, но и огромное количество противников и врагов — от озлобленных конфискациями землевладельцев и фабрикантов до убеждённых сторонников разогнанного Учредительного собрания.

Забавный факт: всю весну 1918 года в Шадринске параллельно с Советом продолжала существовать старая городская дума. Господа-думцы приняли резолюцию: «Признавая переход власти в руки Советов, как свершившийся факт, городская Дума остаётся на своём посту…» Дума даже издала распоряжение управе и прочим городским органам управления «мириться с контролем со стороны местной советской власти, предоставить комиссару право решающего голоса и подписи бумаг».

Однако все противники большевиков в Поволжье, на Урале и Сибири ещё не имели никакой организованной военной силы, чтобы выступить против Советов. До тех пор, пока весной 1918 года в эти края не прибыли эшелоны с эвакуированными из Центральной России солдатами чехословацкого легиона.

Ещё в разгар Первой мировой войны в 1916 году царское правительство стало формировать из многочисленных пленных чехов и словаков первые воинские части, намереваясь использовать «братьев-славян» против Австро-Венгрии. После Февральской революции Временное правительство в июне 1917 года сформировало первую чехословацкую дивизию, затем ещё несколько (всего до 80 тысяч штыков). Но фронт разваливался, и чехи остались не у дел. Октябрьскую революцию они сначала восприняли нейтрально. Однако уже в ноябре 1917 года на совещании представителей Антанты в румынских Яссах, где впервые подняли вопрос о возможности англо-французской интервенции в Россию, чехи рассматривались как основная сила возможной оккупации.

Представители Антанты предложили эвакуировать чехословацкие войска через Владивосток, якобы для отправки на французский фронт. Советское правительство предлагало более краткий путь для эвакуации — Северным морем, через Архангельск и Мурманск. Командование чехословацкого легиона, подстрекаемое эмиссарами Антанты, отказалось. Эшелоны с вооружёнными чехословаками растянулись по всей России от Пензы до Владивостока. 80 тысяч хорошо вооружённых и неплохо организованных солдат представляли грозную силу в разорённой и дезорганизованной мировой войной и двумя революциями стране. Эту силу и решили использовать представители Антанты для свержения большевиков и создания в России правительства, которое бы продолжило войну с Германией, — весной 1918 года, в разгар серии германских наступлений во Франции, все искренне считали, что мировая война продлится ещё не один год…

В итоге сложился временный военно-политический союз ориентировавшегося на распоряжения Антанты командования чехословацкого корпуса и правых эсеров, которые политически объединяли большинство антибольшевистских сил, выступавших под лозунгом защиты и восстановления разогнанного Учредительного собрания. Чехословацкий мятеж начался в середине мая 1918 года в Челябинске. Буквально в считаные дни огромная территория от нынешнего Новосибирска (тогда Новониколаевска) до Челябинска оказалась под контролем мятежников, официально считавшихся частью вооружённых сил Антанты. Только что созданные отряды Красной гвардии в тех регионах и городах насчитывали в лучшем случае сотни, а обычно — лишь десятки бойцов. Естественно, они не могли оказать никакого эффективного сопротивления многочисленным, хорошо организованным и вооружённым частям чехословацкого корпуса.

Этот мятеж позволил всем антибольшевистским элементам Сибири, Урала и Поволжья собраться с силами и открыто выступить против Советов. Под сенью чехословацких штыков как грибы после дождя стали возникать многочисленные «демократические» правительства — Комитет Учредительного собрания в Поволжье, Сибирское правительство, Уральское областное правительство и т. п. Повсеместно начали появляться первые антибольшевистские военные формирования.

Нельзя сказать, что советское правительство не предприняло решительных и энергичных мер для ликвидации этих выступлений, но его ресурсы в тех регионах и условиях были крайне ограниченны. Уральский край обладал развитой промышленностью, однако был практически лишён боеспособных воинских формирований. Во время Первой мировой войны на Урале располагались лишь запасные полки, в основном прекратившие своё существование к весне 1918 года. На базе этих полков из малочисленных отрядов добровольческой Красной гвардии и начали создавать первые воинские части Красной армии.

В Шадринске на месте бывшего 139-го запасного пехотного полка был образован 4-й Уральский полк. Когда до города дошли известия о чехословацком мятеже, в полк добровольцами записались почти все слушатели курсов землемеров, созданных Андреем Ждановым. Одним из таких несостоявшихся «сельских мерщиков» был 23-летний местный уроженец Михаил Шумилов, также бывший прапорщик. Оказавшись в Красной армии в мае 1918 года, он останется в ней на всю жизнь: примет участие и в штурме Перекопа, и в гражданской войне в Испании, в должности командира стрелкового корпуса—в советско-финляндской войне, будет оборонять Ленинград в 1941-м. В 1942 году 7-я гвардейская армия Шумилова будет защищать Сталинград…

 

Глава 5.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

К 1 июня 1918 года все советские воинские формирования Урала по спискам насчитывали 19 тысяч человек, из них треть не была вооружена, половина не имела ни фронтового опыта, ни простой воинской подготовки. Против десятков тысяч чехословаков и примкнувших к ним добровольческих белых отрядов советская власть Урала в начале июня смогла выставить не более восьми тысяч штыков.

В тот момент бывшие Пермская, Вятская, Уфимская и Оренбургская губернии были объединены в огромную Уральскую область. Руководство красноармейскими частями на этой обширной территории осуществлял Уральский областной (окружной) комиссариат по военным делам во главе с коллегией, в которую входили Филипп Голощёкин, Николай Уфимцев и Павел Хохряков.

42-летний бывший зубной врач и член РСДРП с 1903 года Филипп Исаевич Голощёкин входил в высшее руководство большевистской партии, участвовал в октябрьском перевороте и с начала 1918 года был фактическим лидером большевиков Урала. Его же ближайшие сотрудники по военным делам были хорошими знакомыми нашего героя — бывший писарь штаба 139-го полка Уфимцев руководил первыми шагами прапорщика Жданова на ниве партийной деятельности весной 1917 года, а матрос Павел Хохряков в январе 1918 года со своим пулемётом «максим» помогал Жданову устанавливать советскую власть в Шадринске.

Вообще, короткая жизнь тридцатилетнего Павла Даниловича Хохрякова является типичным примером тех, кто яркими метеорами промелькнул в русской революции, сжигая себя и окружающих, ломая инерцию привычного и меняя историю. Бывший кочегар броненосца «Император Александр II», член партии большевиков, Хохряков создавал первые отряды Красной гвардии на Урале. Какой-то мистической прихотью судьбы этот в прошлом вятский крестьянин оказался причастен и к расстрелу семьи последнего царя династии Романовых, и к убийству родственников Ленина.

Екатеринбургский нотариус Виктор Ардашев являлся двоюродным братом Владимира Ульянова, их матери были родными сестрами. Братья с детства были знакомы, но если Владимир стал радикальным социал-демократом и лидером подпольной партии, то Виктор делал благополучную карьеру нотариуса и был членом умеренно-либеральной партии кадетов. В январе 1918 года Виктор Ардашев стал в Екатеринбурге организатором протестов в поддержку разогнанного его двоюродным братом Учредительного собрания. Красногвардейцы Хохрякова, только что вернувшиеся из Шадринска, арестовали неблагонадёжного нотариуса. Через несколько дней, когда задержанного из здания Совета вели в тюрьму, на одной из улиц арестант попытался бежать и был застрелен конвоиром.

15 января 1918 года матрос Хохряков старательными буквами с завитушками вывел донесение руководству: « Чест имеем довести досведенья начальника Центрального штаба, нам красно гвардейцам 4-го Района был доверен Арестованный Ардашев Гражданин Города верхотурья, сопроводить в екатеринбургскую тюрьму который отнас сбежал и после трёх предупреждений был убит извинтовки». Текст и орфография сохранены.

Заметим, что на фоне большинства это был ещё относительно грамотный человек, работавший на флоте со сложной для тех времён техникой. Он так и подписал свой доклад о смерти двоюродного брата Ленина — «матрос Хохряков». Увы, в полуграмотной стране, населённой в основном малоимущими крестьянами, где жизни дремучих миллионов переломала мировая война, давно назревавшие социальные перемены были обречены обернуться масштабным насилием. Весной 1918 года именно Хохряков отконвоирует семью Николая II из Тобольска в Екатеринбург и позднее в том самом подвале дома Ипатьева лично будет участвовать в расстреле, а через несколько недель сам погибнет в бою с чехословаками.

Личное знакомство с Уфимцевым и Хохряковым, организаторами Красной армии на Урале, способствовало переходу Андрея Жданова из уездного совета в комплектовавшийся кадрами окружной военный комиссариат. Уфимцев и Хохряков знали Жданова не только как проверенного большевика (причём своего, «левого» коммуниста), но и в качестве толкового организатора и грамотного пропагандиста. В первых числах июня 1918 года наш герой подаёт заявление о добровольном вступлении в Рабоче-крестьянскую Красную армию и прибывает в Екатеринбург для работы в Уралоблвоенкомате. Его новая должность официально называлась «инспектор-организатор агитационного бюро окружного военкомата». Начальником агитбюро, то есть непосредственным руководителем Жданова, был Н.И. Уфимцев.

Екатеринбург отделяло от Шадринска лишь 200 вёрст — скромное расстояние для Урала. 22-летний бывший московский студент и сам стремился вырваться из уездного захолустья. Занесённый в Шадринск лишь перипетиями мировой войны, бывший прапорщик не собирался оставаться там всю жизнь. Среди водоворота революционных событий он тем не менее скучал по родной Твери, где остались родственники и масса друзей, в том числе товарищи по социал-демократическому подполью. Явно манили его и столицы с большими городами, где происходили главные события революции. Неудивительно, что Андрей с желанием ухватился за первую возможность перебраться из уездного Шадринска в куда более оживлённый Екатеринбург, фактический центр Урала.

Несмотря на «карьерный рост» и перемещение в «центр», бывший член исполкома уездного совета и глава местной организации большевиков Жданов нелегко переживал расставание с шадринскими соратниками, о чём свидетельствует его письмо в Шадринск от 12 июня 1918 года, в котором с чувствами и не без пафоса он пытается объясниться и даже оправдаться перед товарищами:

«Мне приходится разрывать с вами ту тесную связь, которая соединяла меня с вами в течение года с лишком общими идеями и борьбой за светлое будущее трудящихся. В частных беседах с некоторыми из вас я уже давно говорил о своём постоянном желании уехать из Шадринска. Причиной этой тяги к отъезду были многие обстоятельства и общего и личного характера. Однако Совет, быть может, незаслуженно преувеличивая мои слабые силы и способности, всякий раз, когда поднимался вопрос о моём переезде из Шадринска, противился ему. Теперь я, кажется, основательно засел в Екатеринбурге. Получил назначение на должность областного организатора Красной Армии. В задачу мою будет входить как общее инструктирование организации, ведающей постановкой дела в Красной Армии, так и упорядочение политической, культурно-просветительской и партийной организации Красной Армии. В переживаемый же тяжёлый момент центр тяжести работы ежедневно будет обращен на организацию отпора чехословацким бандам. Такие "сепаратные" действия с моей стороны вызовут, вероятно, ряд упрёков со стороны товарищей по моему адресу. Я боюсь, что некоторые товарищи превратно истолкуют мой отъезд как бегство работника с ответственного поста в трудную минуту.

Товарищи! Я думаю, что год моей работы в революционных и советских организациях Шадринска служит достаточным доказательством ложности таких обвинений… Нигде я не сворачивал с своей дороги, несмотря ни на какие шипения и угрозы со стороны буржуазии, меньшевиков, прав.[ых] эсеров и проч. саботажников. Будьте же уверены, товарищи, что я до последней капли крови, до последнего издыхания во всяком месте исполню свой долг борца за светлую жизнь для трудового народа. Пусть же никакая тень не встанет между мной и вами, дорогие товарищи по общей работе и духу. Пусть каждый из вас, где бы он ни был, с оружием в руках борется за новую жизнь. И что бы ни случилось с каждым из нас, победа останется за нами.

Душой с вами. Ваш товарищ А. Жданов».

Явно не просто прошло расставание Жданова с Шадринском, где в 15 месяцев вместилась значительная часть ключевых событий его жизни. В город Шадринск он больше уже не вернётся никогда.

Долго предаваться интеллигентским рефлексиям в июне 1918 года не было времени. В середине месяца для сопротивления «белочехам» и белогвардейцам был образован Северо-Урало-Сибирский фронт во главе с латышским большевиком Р.И. Берзиным и бывшим генералом царской армии Д.Н. Надёжным. Малочисленным и наспех организованным красным частям, разбросанным отдельными группами по фронту в 700 вёрст, пришлось с боями отступать по всем направлениям.

Окрестности Шадринска защищал отряд в 912 штыков и 36 сабель при 15 пулемётах и одном броневике (примечательно, что этот броневик прибыл из Петрограда и ранее охранял Смольный). 29 июня 1918 года, пока основные силы этого отряда были скованы боями с наступавшими ротами чехословаков на Челябинском тракте в нескольких верстах от города, в Шадринск на автомобилях ворвалась передовая группа чехословаков и добровольцев Временного сибирского правительства. Среди этих последних были старые приятели нашего героя — правые эсеры Адриан Моисеев и Николай Здобнов. Когда-то гулявшие на свадьбе прапорщика Жданова, они теперь возглавляли подпольную эсеровскую дружину Шадринска, а вскоре возглавят новую власть в городе — Временный шадринский комитет народной власти.

Ночью на 29 июня красные при помощи броневика выбили отряд Моисеева из центра Шадринска, но отбросить чехословаков от города не смогли и приняли решение отступать в сторону Екатеринбурга. С утра 30 июня шадринское купечество с «хлебом-солью» под колокольный звон всех восьми церквей Шадринска встречало «братьев по крови» — чехословацких легионеров. Местной властью в городе вновь стали эсеры Здобнов и Моисеев, для борьбы с большевиками начал формироваться местный добровольческий отряд.

Через две недели после падения в Шадринске советской власти над городом появились два красных аэроплана. Вместо бомб самолёты разбросали агитационные листовки, составленные тем самым агитбюро, в котором работал товарищ Жданов. Тогда никакого видимого эффекта эта красная пропаганда не оказала, но в течение следующего года войны агитация красных сыграет свою существенную роль в исходе гражданского противоборства.

Пока же, в июле 1918 года, наступление чехословаков и росших в численности белых формирований продолжалось. Развернулись бои на подступах к Екатеринбургу. Северо-Урало-Сибирский фронт был преобразован в 3-ю армию Восточного фронта. При поспешном оставлении Екатеринбурга была расстреляна семья бывшего императора Николая II. В решении судьбы последних Романовых принимали непосредственное участие товарищи нашего героя — Уфимцев и Хохряков. Первоначально они выступали против бессудного расстрела, но в сложившихся условиях было решено не отдавать семью Романовых в руки противников советской власти. Впрочем, смерть в те дни была неразборчива — практически одновременно с Романовыми в Екатеринбурге по подозрению в связях с белыми был расстрелян ещё один родственник Ленина, его племянник Георгий Ардашев.

С ростом масштабов боевых действий росло и ожесточение сторон. Если к началу 1918 года установление советской власти прошло с минимальными жертвами или без жертв вообще, то с первых дней чехословацкого мятежа выросшее политическое напряжение обернулось открытым террором. В ответ на убийства мятежниками большевиков красные стали арестовывать и расстреливать своих противников. В свою очередь, наступавшие белые истребляли сторонников советской власти в захваченных городах и уездах. Кроме того, Временное сибирское правительство в июле 1918 года объявило о возвращении прежним собственникам ранее конфискованного имущества и земли, что ещё более подхлестнуло расправы на местах. Среди прочих жертв белого террора будет и Никифор Шаркунов. Председателя крестьянской коммуны, организованной при помощи Жданова на конфискованных помещичьих землях, расстреляли.

Казни в Шадринске проводились на окраине города, названной Кровяным Бором. В 1918—1919 годах здесь погибли многие товарищи Жданова по уездному совету и городской парторганизации. За год «белой» власти в Шадринском уезде будут убиты и разными способами казнены свыше двух тысяч человек. При этом до прихода белых жертвами красного террора в уезде пали менее десятка активных противников Советов. В то время на Урале и в Сибири белый террор, особенно после перехода власти к адмиралу Колчаку, значительно превзойдёт по масштабам террор красный, что сыграет немалую роль в победе большевиков в будущем, 1919 году. Пока же бывший депутат Учредительного собрания Николай Здобнов в июле 1918 года писал в шадринской городской газете: «Власть большевиков, власть грубого насилия в Шадринске сброшена, и мы можем говорить свободно…»

Летом 1918 года эсер уездного масштаба Здобнов сделает стремительную «государственную» карьеру в созданных на чехословацких штыках белых «социалистических» правительствах — станет заместителем министра народного просвещения Самарского правительства и участником Уфимского государственного совещания (объединения белых правительств Урала, Сибири и Поволжья). Однако уже к концу года он сам едва не окажется жертвой колчаковского террора, когда с санкции Антанты адмирал Колчак провозгласит себя верховным правителем, после чего разгонит и арестует временные правительства из бывших депутатов Учредительного собрания. Часть арестованных Колчаком соратников Здобнова будет расстреляна, но самому бывшему главе Шадринской городской думы колчаковской пули посчастливится избежать.

В результате всех этих потрясений Здобнов навсегда отойдёт от политики и в течение двадцати лет оставшейся жизни будет заниматься исследованиями русского книгопечатания и книгоиздания, станет классиком русской и советской библиографии. Примечательно, что жена Здобнова сохранит отношения со своей бывшей подругой по шадринской гимназии Зинаидой Ждановой. И когда в 1930-е годы воевавшего против большевиков бывшего эсера не раз будут арестовывать, из далёкой Москвы за него будет заступаться уже всемогущий член Политбюро ЦК ВКП(б) А.А. Жданов. Летом 1941 года уже пожилой человек Здобнов попросится на фронт добровольцем. Но в те дни органы сталинской госбезопасности будут лихорадочно «зачищать» все мало-мальски сомнительные и подозрительные элементы, и старый шадринский эсер вновь попадёт в тюрьму. Его далёкий всемогущий друг-соперник революционной молодости тогда уже будет отрезан от России в Ленинграде, окружённом немецкими танками. Арестованный Здобнов умрёт в заключении в 1942 году. Через два года, вскоре после снятия блокады, с подачи Жданова будет опубликована рукопись Здобнова «История русской библиографии». Сохранённые во многом благодаря Жданову научные работы Здобнова будут ещё не раз переиздаваться во второй половине XX века.

Думается, тот факт, что Жданов через всю жизнь пронесёт доброе отношение к своему политическому противнику Николаю Здобнову, весьма показателен для психологической характеристики героя нашей книги. Андрей Александрович Жданов, безусловно, был искренним приверженцем большевистской революционной идеи, способным на решительные, насильственные действия. Но при этом он не был узколобым фанатиком — в годы «воинствующего безбожия» он был способен проявить уважение к религиозным чувствам других людей (вспомним его венчание в церкви) и даже в условиях Гражданской войны смог сохранить человеческое отношение к своему политическому противнику.

Впрочем, кровавым летом 1918 года встреча двух бывших приятелей по интеллигентским спорам о судьбах России вряд ли бы закончилась мирно. Гражданская война продолжалась, размах боевых действий и ожесточение сторон росли, белые наступали по всем фронтам.

После падения Екатеринбурга инспектор-организатор агитационного бюро окружного военкомата и работник политотдела 3-й армии Жданов оказывается в Перми. Во второй половине 1918 года и в самом начале 1919 года нашему герою придётся пережить всю тяжесть поражений в первых столкновениях с мятежным чехословацким корпусом, полками Омской директории и армиями верховного правителя Российского государства Колчака. Именно в те месяцы и в этом регионе появятся в истории нашей страны имена Фрунзе, Чапаева, Тухачевского, Блюхера и их противников по ту сторону фронта — Каппеля, Войцеховского, Пепеляева. Бывший прапорщик Жданов играл в этих событиях куда менее заметную роль — он занимался вопросами политической пропаганды среди бойцов Красной армии, местного населения и солдат противника. Но в условиях Гражданской войны — особенно в условиях Гражданской войны! — политическая пропаганда или, говоря современным языком, информационно-психологическая война была оружием не менее важным и действенным, чем винтовки и пушки. Молодой большевик Андрей Жданов и был одним из полководцев пропагандистского фронта, на котором красные, как признавали даже их противники, одержали убедительную победу.

В ведение Жданова входили инструктаж агитаторов, снабжение частей литературой и листовками и иные самые разнообразные задачи, которые появлялись в ходе лихорадочного создания регулярной Красной армии. В Перми в августе 1918 года его назначили руководителем своеобразного учебного подразделения — военно-агитаторских курсов. Вместе с ним преподавателем на курсах работала и его жена Зинаида. Здесь в сентябре она официально вступит в ряды РКП(б). Членом коммунистической партии она пробудет долгие 72 года…

Задачей курсов являлась подготовка работников для агитационной, организаторской и культурно-просветительной деятельности среди красноармейцев и всего населения. Предполагаемый срок обучения на курсах — 4,5 месяца, три курса по шесть недель каждый: основной (теоретический), практический и «повторительный». После учёбы выпускники обязаны были прослужить в распоряжении агитбюро не менее полугода.

Но пройти полную программу не удалось практически никому — из-за сложной обстановки слушателей Жданова постоянно бросали на ликвидацию разнообразных кризисов: от борьбы со спекулянтами и дезертирами до затыкания прорывов на фронте. А там бои шли с переменным успехом. В августе 1918 года 3-я армия попыталась перейти в контрнаступление и даже продвинулась на 30 вёрст к Екатеринбургу, но вскоре была остановлена белыми. Осенью 1918 года красные успешно наступали в Среднем Поволжье и Прикамье, отбив у белых Симбирск и Казань. Этим поражением и воспользовался Колчак, чтобы разогнать белые «социалистические» правительства и установить единоличную диктатуру

Всё это время, до декабря 1918года, 3-я Красная армия Восточного фронта упорной обороной сковывала резервы белых. Однако Колчак, стремясь переломить ход событий на фронте, в короткие сроки подготовил наступление на Пермском направлении. И в самом конце года произошло то, что красные сразу же назвали «пермской катастрофой».

В декабре 1918 года губернский город Пермь, являвшийся основным тыловым центром всей Северной группы армий Восточного фронта Советской республики, был набит людьми и техникой. Здесь скопилось около шести тысяч вагонов военного имущества и продовольствия при крайней нехватке паровозов. Все эвакуированные из Екатеринбурга учреждения были здесь, по переполненным казармам теснился многотысячный ещё необученный гарнизон, забитые ранеными лазареты из больниц расползлись по вагонам, учебным аудиториям и монастырям.

В ночь с 23 на 24 декабря 1918 года 4-й Енисейский стрелковый полк из Сибирской армии Колчака в тридцатиградусный мороз на лыжах прошёл 35 вёрст и в шестом часу утра неожиданно ворвался в Пермь, блокировав казармы, где располагались основные резервы красных. Здесь сдались в плен до четырёх тысяч новобранцев, недавно мобилизованных в РККА, и многочисленная артиллерия. Из захваченных пушек белые открыли огонь по ещё удерживаемой красными железнодорожной станции Пермь-2.

Поздним декабрьским рассветом того дня городские обыватели уже наблюдали на улицах первые разведывательные дозоры белых «сибиряков», в добротных полушубках с погонами на плечах, в шапках-ушанках, с заткнутыми за них веточками ельника — символом белой Сибирской армии. Части красных в беспорядке отступали за реку Каму. Стратегически важный Камский железнодорожный мост достался белым в целости и сохранности.

В ходе «пермской катастрофы» 3-я Красная армия потеряла свыше половины своего состава, около 32 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Белым достались огромные трофеи, большая часть вооружения и запасов бежавших большевиков — свыше сотни орудий и более 10 тысяч снарядов, около тысячи пулемётов, более 20 тысяч винтовок, 10 миллионов патронов, 9 бронепоездов. В Перми остались три сотни паровозов и свыше пяти тысяч вагонов с военным имуществом, оружием и продовольствием. Достались белым и огромные запасы дефицитного и ценнейшего в те годы топлива: угля, дров, нефти и керосина.

Инструктор политотдела Жданов был одним из тех, кому посчастливилось бежать из Перми и не попасть в плен к белым, которые не церемонились с «партийными». А ведь вместе с ним в те последние декабрьские дни 1918 года была и Зинаида. К счастью, они сумели не потерять друг друга в хаосе Гражданской войны и затем избежать самых страшных её проявлений.

Для расследования причин и ликвидации последствий «пермской катастрофы» на фронт в штаб 3-й Красной армии по поручению Ленина прибыла специальная комиссия ЦК РКП(б) во главе с наиболее решительными и авторитетными руководителями большевистской партии — Феликсом Дзержинским и Иосифом Сталиным. Вряд ли Андрей Жданов мог непосредственно общаться с высокими лидерами, но так или иначе это было первое пересечение биографий нашего героя и будущего всесильного вождя. Через 22 года, страшным летом 1941-го, когда Ленинградский фронт будет рушиться под ударами немецких танковых клиньев, Жданов снова вспомнит этот разгром и пермское отступление — ему очень пригодится опыт работы и обороны в самых катастрофических условиях.

С началом 1919 года бои на 600-вёрстном колчаковском фронте не стихали — через несколько дней после падения Перми войскам 5-й Красной армии удалось захватить у белых Уфу. И уже в январе 1919 года Жданов оказывается в этом городе в должности заведующего культпросветотделом Уфимского губвоенкомата, входившего тогда в состав Уральского окружного комиссариата по военным делам. Зинаида Жданова становится заведующей библиотекой губвоенкомата.

Уфа в те дни голодала. Рабочим по карточкам полагалось в сутки до 400 граммов хлеба, служащим — 200. Выдавали полфунта мяса на человека в неделю и десять килограммов муки на семью раз в месяц. В городе свирепствовал тиф, но с разрешения санитарных властей в организованной культпросветотделом Уфимской центральной красноармейской школе шли лекции — например, писатель-анархист Сивачёв прочитал доклад «Есть ли жизнь на Марсе?».

«Знание — сила. Без знания человек слеп. Идите, читайте, записывайтесь, учитесь понимать и строить новую жизнь!» — зазывают солдат и горожан афиши культпросветотдела. Много лет спустя, в конце 1940-х годов, именно секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов станет инициатором создания Всесоюзного общества «Знание»…

К исходу зимы 1919 года Колчак начал своё последнее наступление. Его войска тогда насчитывали 140 тысяч штыков и сабель против 85 тысяч бойцов Восточного фронта красных. 14 марта 1919 года белая Западная армия захватывает Уфу. 5-я Красная армия при отступлении теряет половину своего состава. При поспешном оставлении города не взорван мост через реку Белую, что позволяет Колчаку быстро перебросить войска на левый берег и приступить к преследованию красноармейских частей по направлению к Бугульме и Белебею.

Казалось, для Жданова вновь повторились недавние дни «пермской катастрофы». Через несколько лет он лаконично напишет в одной из партийных анкет: «В марте 1919 года Уфа пала. Продолжаю работу в Белебее по заданиям политотдела 5 [армии]. Из Белебея по болезни еду в отпуск в Тверь…»

Решение, принятое Ждановым весной 1919 года, явно задевало его на протяжении всей оставшейся жизни. Действительно, он с детства не отличался крепким здоровьем, которое не улучшили почти три года неустроенного быта в казармах и случайных жилищах с лета 1916 года. А переводы ответственных работников с фронта на укрепление тыла в те годы не были редким явлением — воюющие армии Гражданской войны были немногочисленными, а надёжно функционирующий тыл в тех условиях был не менее, если не более, важен. Но всё же это был именно отъезд из действующей армии в тыл — пусть для Гражданской войны понятие тыла было достаточно условным.

Бывший прапорщик и будущий генерал-полковник Андрей Жданов явно не был «человеком войны», живущим сражениями на поле боя. По своему психотипу и складу характера он отличался от дравшихся рядом с ним лихих рубак, атаманов и полководцев, для которых война стала привычной и даже притягательной стихией. Долгие месяцы тяжёлых отступлений от Екатеринбурга, Перми и Уфы, несомненно, измотали его физически и морально. К тому же на руках Андрея Жданова находилась уже беременная жена, родительский дом которой отрезал фронт и которой явно было не место в воюющей армии.

В общем, у нашего героя было достаточно причин для возвращения с фронта в Тверь — от возможности по болезни перевестись на такую же работу в другой военный комиссариат до по-человечески понятного беспокойства за жену и будущего ребёнка. Но Жданов был человеком идейным, искренним приверженцем своих убеждений, и решение оставить фронт в дальнейшем всё же будет беспокоить его совесть большевика. Став крупнейшим руководителем государства, он скромно отмалчивался на вопросы о своей армейской биографии в годы Гражданской войны. В 1937 году на запросе бывшего комиссара кавалерийского корпуса, а в то время ведущего советского историка Исаака Минца по поводу включения биографии Жданова в издания по Гражданской войне, наш герой категорично написал: «Вообще всё о моей персоне предлагаю вычеркнуть». Думается, это не было позой и проявлением скромности, и, как умный человек, Жданов просто не хотел выставлять рядом с реальными и легендарными героями Гражданской войны свою скромную биографию незаметного штабного и тылового работника…

В конце марта или самом начале апреля 1919 года Жданов отбыл из Белебея в Тверь. Он разминулся с новым командующим 5-й армией — Михаилом Тухачевским, вступившим в эту должность 5 апреля 1919 года. На следующий день, 6 апреля, Белебей был захвачен белыми. Но это был один из последних успехов Колчака — в конце месяца началось общее контрнаступление Восточного фронта красных. Для преуспевшего в массовых расстрелах, но так и не наладившего работу тыла верховного правителя России, оно закончится через десять месяцев полным разгромом и полыньёй иркутской проруби…

К маю 1919 года Жданов с женой добрался до Твери. Возвращение в родной город, который наш герой покинул почти три года назад, в июле 1916 года, не могло не радовать молодого коммуниста — здесь были родные и масса знакомых, а многие товарищи по дореволюционному социал-демократическому подполью, кого не разбросало по фронтам Гражданской войны, занимали в Тверской губернии руководящие должности. Так, Пётр Викман, о посещении квартиры которого студентом Ждановым в мае 1916 года доносили жандармские филёры, сам уже был главным тверским «жандармом» — председателем Губчека, а в мае 1919 года занял должность председателя губернского исполкома. Конечно, такие друзья и связи открывали нашему герою немалые по тем временам возможности и перспективы.

10 мая 1919 года приказом по Тверскому губернскому военкомату А.А. Жданова назначили начальником организационно-агитаторского (агитационно-просветительского) отделения. Губернский военный комиссариат являлся высшим военным учреждением в соответствующей губернии, ответственным за снабжение, мобилизацию и подготовку войск, ему подчинялись все войска на территории губернии, за исключением входящих в действующую армию. По штату в организационно-агитаторском отделении губернского военкомата работали 33 человека. Отделение занималось агитацией и политическим воспитанием войск и населения всей Тверской губернии.

Время было голодное, на руках пожилая мама и беременная жена — для дополнительного «пропитания» Жданов подыскал себе ещё одну должность с хорошо знакомыми ему обязанностями: он устроился преподавателем политграмоты в Тверское кавалерийское училище. Созданное на базе дореволюционного юнкерского кавалерийского училища, это военно-учебное заведение готовило командиров для конницы РККА и в те дни официально называлось Московской окружной кавалерийской школой им. Льва Троцкого. Лет через пять Жданов уже будет активным политическим противником Льва Давидовича, но пока товарищ Троцкий являлся всесильным и авторитетным создателем регулярной Красной армии, грозным председателем Реввоенсовета Республики.

1919 год как раз стал годом организационного строительства Советской России. Из добровольческих полупартизанских отрядов были созданы регулярные вооружённые силы, а из поспешно слепленного после октябрьского переворота советского аппарата власти только-только стал выковываться дееспособный государственный механизм. Нашему герою и предстояло принять самое активное участие в решении этих задач на территории Тверской губернии.

По сравнению с другими землями бывшей Российской империи, охваченными Гражданской войной, Тверской регион был тыловым и относительно спокойным. Но выглядел он так только на фоне полномасштабной гражданской бойни. Весь предыдущий, 1918 год двухмиллионная Тверская губерния была охвачена волнениями крестьян, выступавших против продразвёрстки. Отношение тверского крестьянства к советской власти было противоречивым. Изъятие продовольствия вызывало озлобление и повсеместные протесты. Но в результате большевистского передела помещичьей земли крестьянское землевладение в губернии возросло в 1,5 раза. И в условиях наступления белых армий крестьянство опасалось, что итогом падения большевиков станет возвращение помещиков и потеря полученной земельной собственности. Поэтому крестьянское недовольство так и не вылилось в массовое политическое выступление против советской власти.

Тверские крестьяне по старинной привычке верили в «доброго царя», считая, что Ленин за них, а все беды от «хулиганов» в местных советах. В условиях тотальной нехватки кадров местный, низовой аппарат советской власти действительно был изрядно «засорён» случайными, некомпетентными, а порой и злонамеренными людьми.

Помимо продразвёрстки в 1919 году началась и массовая мобилизация — в Красную армию забирали молодых мужчин и лошадей. Изъятие этих кормильцев также вызывало волнения и протесты, в первую очередь массовое дезертирство. Как один из немногих тыловых регионов Советской России Тверская губерния стала «донором», из которого выкачивали все ресурсы для воюющей армии. Массовые мобилизации обернулись массовыми волнениями и дезертирством. Порой дезертировало до 80 процентов мобилизованных, и Тверская губерния в 1919 году прославилась своими «зелёными» и «лесными» дивизиями — многими тысячами беглых дезертиров, скрывавшихся в тверских лесах и болотах.

С апреля 1919 года именно Корчевский уезд, хорошо знакомый Жданову, стал одним из самых «зелёных» в губернии. Сочетая репрессии и уступки — периодические амнистии, дополнительные пайки добровольно вернувшимся и т. п., — большевики к осени 1919 года сумеют справиться с массовым дезертирством и лесными дивизиями.

В июне 1919 года в Твери прошёл 5-й губернский съезд Советов, вылившийся для большевиков в настоящий политический кризис губернского масштаба. После выборов большинство на съезде составляли беспартийные. По инициативе меньшевиков и эсеров с небольшим перевесом голосов прошли резолюции с осуждением внутренней политики большевиков. Одновременно в городе началась всеобщая забастовка рабочих, измученных жизнью в условиях нехватки продовольствия, разрухи и войны.

Большевикам с большим трудом удалось урегулировать этот кризис при помощи политических манёвров, обещаний и уступок, не прибегая к репрессиям. Сам Ленин лично направил телеграмму бастующим рабочим Твери, а затем встречался в Кремле с делегацией тверских забастовщиков.

Вот на таком фоне Андрею Жданову пришлось начинать свои первые шаги в органах власти Тверской губернии. Наблюдая в июне местный политический кризис, он, как человек толковый и уже опытный, обратил внимание своих товарищей, партийных руководителей Твери и губернии на то, что политическая работа среди населения ведётся множеством разрозненных организаций: губернским комитетом партии, организационно-просветительным отделом губсовета, информационно-инструкторским отделом губисполкома, губернским советом профсоюзов, соответствующим отделом губернского военкомата и другими органами и организациями. В такое критическое время в деле пропаганды и агитации существовали большой разнобой и ненужное дублирование. Жданов предложил для экономии сил и средств объединить и централизовать всю политическую работу в губернии.

Партийные руководители губернии хорошо знали Жданова по дореволюционному подполью и доверяли ему. В итоге уже в июле 1919 года Жданов создал под своим руководством оргбюро, а потом на его базе — политотдел при губкоме РКП(б) «для объединения всей политической работы в губернии». При этом обязанности по службе в губвоенкомате и кавалерийском училище с него никто не снимал.

Молодой большевик с головой окунулся в агитационную и организационную деятельность. Только в августовских номерах «Тверской правды», главной газеты в губернии, напечатаны шесть его выступлений. А ведь именно в августе 1919 года, 20-го числа, у Андрея и Зинаиды Ждановых рождается первый и единственный ребёнок, мальчик. Отец назовёт младенца Юрием — именно под таким псевдонимом в подпольной организации тверских социал-демократов в 1915—1916 годах знали юного Жданова.

Но для приятных семейных хлопот 1919 год не оставляет ни времени, ни возможностей. Устанавливая контакты с местными работниками, Жданов много ездит по губернии, что в те дни, скажем прямо, было весьма небезопасно, особенно для представителя партийной власти. В одной из таких поездок вместе с председателем Губчека Михаилом Константиновым (его школьным приятелем и тоже бывшим тверским подпольщиком) Жданов знакомится с председателем Бежецкого уездного комитета партии Михаилом Чудовым. Вскоре, по предложению Жданова, Чудова переводят на работу в Тверь, где он быстро продвигается по партийной линии и в конце 1920-х годов уже вместе с Кировым руководит Ленинградским обкомом партии. Судьбы Жданова и Чудова ещё пересекутся в Ленинграде после убийства С.М. Кирова, и в пресловутом 1937 году это пересечение закончится для Чудова трагически… Но пока на дворе стоял 1919 год, не менее тяжёлый и страшный.

Через неделю после того как Жданов приступил к работе в Тверском губвоенкомате, 18 мая 1919 года в главном Спасо-Преображенском соборе Твери с пропагандистскими целями были вскрыты мощи князя Михаила Тверского. Внук и сын православных богословов, Жданов не мог не заметить этого события. Но у него, как и у большинства русской интеллигенции тех лет, былой официоз «казённой» религии мог вызвать лишь отвращение, а вскрытие мощей символизировало полную невозможность возвращения былого дореволюционного мира. Вскрытые мощи оказались завёрнутыми в материю явно фабричного производства и никак не соответствовали представлениям верующих о святых и нетленных останках.

В октябре 1919 года на Миллионной улице, по которой мальчик Жданов когда-то ходил в реальное училище, был открыт памятник Карлу Марксу — бетонный бюст с надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Пусть господствующие классы содрогаются перед коммунистической революцией. Пролетарии в ней могут потерять только свои цепи. Приобретут же они целый мир».

Заметим, что памятник «основоположнику» был открыт в то время, когда Добровольческая армия Деникина максимально приблизилась к Москве и судьба советской власти висела буквально на волоске. И это действо с новым памятником возымело свой пропагандистский эффект, демонстрируя и врагам, и сторонникам непоколебимую уверенность большевиков в своих силах.

В те дни Жданов хорошо знал: если деникинцы возьмут Москву, ни ему, ни его семье не жить.

 

Глава 6.

НАЧАЛО БОЛЬШОЙ КАРЬЕРЫ

Осень 1919 года молодой большевик встречает с кипящей энергией: губвоенкомат, Кавалерийское училище им. Троцкого, политотдел губкома, встречи, митинги, поездки по губернии, статьи в «Тверской правде». При этом он ещё умудрялся выпускать в губкоме ежедневную юмористическую стенгазету со своими стихами и на партсобраниях рисовать дружеские шаржи на товарищей.

Позднее один из очевидцев вспоминал: «…Тов. Жданов считался у нас прекрасным запевалой. Мне вспоминаются тяжёлые дни Гражданской войны, когда было холодно, голодно и уж во всяком случае не до песен. Андрей Александрович как-то умел расшевелить людей, ввести в тоскливую среду дух бодрости и веселья. Например, члены партии фабричного района прямо с работы пришли на партийное собрание. Сидят понурые, голодные, ждут открытия собрания. Но вот появляется тов. Жданов и садится в самую гущу людей:

— А ну, ребятки… Песенку!

И зал гудит стройными, бодрыми голосами: "Смело мы в бой пойдём за власть Советов!.."

Бывало все собираются в кружок. Тов. Жданов брал в руки вилку, щёлкал по ней пальцем, прикладывал к уху вместо камертона и задавал тон: "До-ре-до"… Хор исполнял "Вдоль по Питерской"».

Занимался Жданов и профессиональной музыкой — при его содействии был организован городской хор и оркестр Твери, а в Кавалерийском училище им. Троцкого создали свою армейскую самодеятельность. Из певших вместе с товарищем Ждановым вскоре выйдут заметные деятели культуры — курсант кавшколы Сергей Лемешев станет знаменитым оперным певцом, солистом московского Большого театра, а капельмейстер тверского гарнизона Николай Сидельников будет известным дирижёром и композитором.

Не забудет Жданов и прочую интеллигенцию. 14 сентября 1919 года в газете «Тверская правда» появляется его статья «Человек-документ», где он вновь теоретизирует на близкую ему тему о роли и месте русской интеллигенции. Автор статьи делит её на «жирную», обслугу буржуазии, и «тощую», которая должна присоединиться к пролетариату и партии. В этот день, 14 сентября 1919 года, красный Туркестанский фронт окончательно разгромил Южную армию Колчака, а наступавшие на Москву ударные части генерала Деникина начали штурм Курска.

В ноябре 1919 года, в разгар решающих боёв на деникинском фронте, Андрей Жданов организует и проводит Первый съезд писателей Тверской губернии. На состоявшемся 6—8 ноября съезде присутствовали тверские журналисты и литераторы самых разных политических вкусов и направлений — большевики, эсеры, меньшевики. Мероприятие сопровождалось жаркими идейными спорами и дискуссиями о литературе и судьбах многострадальной родины.

«Агитатор, лектор. Может быть руководителем какой-нибудь организации партийной или советской не без успеха. Развит хорошо. Предан партии» — так писалось в одной из первых партийных характеристик на Жданова в Тверском губкоме РКП(б).

Неудивительно, что в том же ноябре 1919 года на очередной губернской партконференции большевиков он избирается в состав губернского комитета РКП(б). Именно с этого момента можно отсчитывать начало большой партийной и государственной карьеры нашего героя. В декабре 1919 года нового члена губкома включают в состав тверских делегатов на 7-й Всероссийский съезд Советов. На съезде, проходившем 5—9 декабря 1919 года в Москве, тверского представителя Жданова избирают в состав Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов, насчитывавшего три сотни членов.

Таким образом, с конца 1919 года Андрей Жданов мог считать себя, по сути, членом парламента и правительства нового государства. Впрочем, на синекуры эти должности совсем не походили. Кроме новых обязанностей и нагрузок — никаких дополнительных возможностей для обустройства собственной жизни. Время оставалось суровым и аскетичным.

Стремительное выдвижение 23-летнего парня в верхние эшелоны власти не должно удивлять. В те бурные времена быстро делались и куда более головокружительные карьеры. Но главное, у Жданова в Твери были все предпосылки и основания для такого роста. По тем временам он был весьма образованным человеком — статистика по руководителям губернского масштаба тех лет даёт следующие данные: имеющих высшее образование было около 6 процентов, среднее — чуть более 20 процентов, у остальных была только начальная школа. Среди же населения половина была просто неграмотной. Помимо образования Жданов, как показывает практическая деятельность, — ещё и очень толковый и активный работник, а это крайне важно в условиях жуткого дефицита квалифицированных кадров у советской власти. Конечно же Жданов ещё и проверенный, не вызывающий сомнений член партии с дореволюционным стажем. Среди новой политической элиты Тверской губернии у него масса старых товарищей юности и друзей детства, а такие личные качества нашего героя, как отмечаемые всеми обаяние и коммуникабельность, позволяют ему поддерживать старые и легко заводить новые знакомства и связи.

Вот и весь секрет стремительной карьеры Жданова — нужный человек в нужное время оказался на своём месте… А время оставалось тревожным, место — хлопотным. Весной, с 29 марта по 5 апреля 1920 года товарищ Жданов впервые участвует в съезде большевистской партии. Он является одним из 553 делегатов с решающим голосом на IX съезде РКП(б). Делегаты представляют 600 тысяч членов партии со всей бывшей Российской империи. Больше половины делегатов моложе тридцати лет. Так что 24-летний Жданов не выделяется на общем фоне участников.

На съезде выступали Ленин, Троцкий, Каменев, Бухарин.

Это было первое общее собрание представителей большевиков после решительного перелома в Гражданской войне. Армии Колчака и Деникина уже окончательно разгромлены. Ещё, конечно, будут проблемы с вторжением поляков и Врангелем, с иными остатками белых на окраинах страны, но самому существованию Советской России уже ничто не угрожает.

Поэтому съезд посвящен экономическим проблемам. Как говорил Владимир Ленин утром первого заседания, «мы можем теперь со спокойной и твёрдой уверенностью приступить к очередным задачам мирного хозяйственного строительства, с уверенностью, что настоящий съезд подведёт итоги более чем двухлетнему опыту советской работы и сумеет воспользоваться приобретённым уроком для решения предстоящей, более трудной и сложной задачи…».

Более трудной и сложной по сравнению с чисто военной задачей Ленин считал именно экономическое строительство. В ближайшее десятилетие товарищу Жданову и придётся решать вот такие «более трудные и сложные задачи» — сначала на ниве восстановления экономики после Гражданской войны, потом — в ходе индустриализации и создания новой современной промышленности, способной догнать передовые страны.

Удивительно, но наш интеллигентный герой, увлечённый музыкой, литературой и радикальной политикой, окажется толковым хозяйственным администратором. Уже в 1919 году помимо всех иных обязанностей он работает в отделе кооперации и отделе профсоюзов Тверского губкома. В июне 1921 года Жданов возглавит губернскую плановую комиссию при экономическом совете Твери. В его компетенцию входили вопросы «по проведению в жизнь декретов о натурналогах, по учёту промышленных предприятий, по натурпремированию, по разработке принципов лесозаготовительной кампании, по электрификации, о рабочей силе вообще и вопросам земельной политики…».

О наделённой всего лишь совещательными правами плановой комиссии уже через месяц заговорили как об эффективном инструменте исполнительной власти. Вскоре Жданов возглавит уже сам губернский экономсовет — фактически станет главным по экономике и идеологии в масштабах Тверской губернии.

Тверь к началу 1920-х годов из-за перипетий мировой войны стала одним из научно-промышленных центров России. Именно сюда ещё в 1915 году был эвакуирован знаменитый Русобалт — Русско-Балтийский вагоностроительный завод, единственное в бывшей Российской империи предприятие, производившее автомобили и самолёты. Здесь же в годы мировой войны возникла крупнейшая в стране радиостанция международной связи, в мастерской которой впервые в нашей стране начали производить радиолампы для радиоприёмников и радиостанций. И весь этот хай-тек начала XX века в условиях разрухи и разброда после Гражданской войны попал в ведение товарища Жданова. А ведь ещё требовали особого внимания и старые производства Твери, например, крупнейшая в России хлопчатобумажная фабрика, ранее принадлежавшая знаменитому клану купцов Морозовых, в начале 1920-х годов переименованная в Тверскую пролетарскую мануфактуру.

После национализации почти всех крупных предприятий в организации производства и потребления особенно актуальным стал вопрос о кооперации. Деятельность Жданова по решению этой проблемы находит отражение в его многочисленных статьях на страницах тверской прессы. Только в 1920 году в «Тверской правде» появляются статьи Жданова «Советская власть и кооперация», «О кооперации», «Задачи партии и потребительские кооперативы», «Натуральный налог», «Что делать с кредитной кооперацией?» и пр.

А кроме того, наш герой умудрялся организовывать и развлекательные мероприятия в духе того времени. Так, летом 1920 года в партийном клубе он ставит театральную инсценировку «Суд над панской Польшей». Как раз на Украине и в Белоруссии разворачивается масштабная война с войсками Пилсудского, а Жданов в своей «пьесе» играет комическую роль «адвоката» буржуазной Польши.

Занимался Жданов и организацией в Твери первой партийной школы, начавшей работу в 1920 году. Позднее в автобиографии он отмечал, что читал в партшколе лекции по самому широкому кругу тем: «Развитие капитализма в России, история Интернационала, политэкономия, Советская конституция, Советское партийное строительство и потребительская кооперация».

Понимая все свалившиеся на страну экономические сложности, Андрей Жданов активно поддержал противную марксистским догмам новую экономическую политику (нэп). «Государство оставляет в своих руках максимум того, что при данном состоянии государственных ресурсов оно может удержать», — пояснял он в «Тверской правде». На страницах издававшегося Тверским губкомом для активистов партии «Спутника коммуниста» Жданов разъясняет рядовым партийцам особенности нэпа и премудрости функционирования рыночной экономики, например, в статье «Финансовая политика и местный бюджет».

В 1920—1922 годах Жданов проявляет себя не только как управленец-практик, но и как экономический аналитик. Издававшийся при его участии в Твери экономический журнал «Наше хозяйство» будет отмечен самим Лениным.

Показательно, что по рекомендации Жданова в плановую комиссию губисполкома как эксперта в области кооперации, статистики и права включили Михаила Кропоткина. Тверской анархист М.А. Кропоткин был родственником обоих отцов-основателей русского анархизма — Петра Кропоткина и Михаила Бакунина, но он же был опытным деятелем тверской кооперации, и не вполне политкорректные для Советской России анархистские убеждения не помешали Жданову привлечь его к практической работе.

Впрочем, на начало 1920-х годов в стране ещё сохранялись рудименты многопартийности. Так, в Тверском горсовете, где заседал и наш герой, в 1921 году из 257 депутатов 92 были большевиками, 18 — меньшевиками, двое — анархистами, трое — от «неизвестных партий» (вероятно, бывшие правые эсеры) и 142 беспартийных. Сессии горсовета порой были весьма жаркими, и Жданову на них не раз приходилось оттачивать свой опыт публичной полемики.

В феврале 1921 года газета «Тверская правда», редактором которой в дополнение ко всем прочим должностям и обязанностям также был Жданов, посвятила практически целый номер личности ушедшего из жизни князя-анархиста Петра Кропоткина. Кстати, в 1922 году в «Тверской правде» в 14 лет начал свой творческий путь известнейший в будущем советский журналист Борис Полевой — редакция поместила на последней полосе номера его заметку в семь строк о встрече тверских школьников со старейшим местным поэтом С.Д. Дрожжиным.

74-летний Спиридон Дрожжин был гордостью Тверского края. Ныне незаслуженно забытый, в начале XX века этот рождённый ещё крепостным крестьянин стал одним из самых известных и популярных народных поэтов, занимая тогда в русской поэзии одно из ведущих мест. Однако память о крестьянском поэте оказалась плотно похороненной за ширмами декадентства и Серебряного века. Но наш герой, Андрей Жданов, с детства выросший на русской классике и народничестве, был искренним поклонником поэзии Дрожжина и, судя по всему, столь же искренне не воспринимал творчества всяческих новомодных декадентов.

В начале 1920-х годов в Твери за С. Дрожжина развернулась настоящая борьба между большевиками и эсерами. Первоначально старый поэт благоволил эсерам и отнекивался от предложений большевиков, ссылаясь на то, что искусство находится вне политики. После организованного Ждановым в ноябре 1919 года первого съезда писателей Тверской губернии, на котором С.Д. Дрожжин был почётным председателем, местные меньшевики и эсеры в пику нахрапистым большевикам создали своё литературное общество имени поэта И.С. Никитина.

Обаятельному Жданову пришлось позаботиться о том, чтобы авторитетного старца окончательно «не охмурили» меньшевики с эсерами — он устраивал в честь поэта вечера в губкоме и упорно ходил на эсеро-меньшевистские «никитинские среды».

Сохранились воспоминания тверского поэта Якова Уховского об этой стороне жизни Жданова: «Андрей Александрович, вскрывая политические ошибки Никитинского литературного общества, убеждал Дрожжина не порывать связи с большевистской печатью, помогать в печати советскому строительству, партии и государству.

Мне лично не один раз приходилось встречать товарища Жданова в редакции газеты "Тверская правда". Я ходил надоедать туда со своими стихами, а Андрей Александрович сдавал свои статьи и фельетоны. Однажды он спросил меня: "Почему ты не ходишь на Никитинские среды? Занят? А кто будет отвоевывать от эсеров такого замечательного русского поэта-крестьянина Спиридона Дрожжина? Идём сегодня же…" И мы ходили вместе слушать выступления престарелого поэта…»

Жданов активно печатал стихи Дрожжина в «Тверской правде», не раз лично встречался с ним и таки поразил сердце старого поэта, вдохновенно декламируя его стихи. Впрочем, здесь молодому большевику, агитируя патриарха тверской литературы, не приходилось кривить душой — снежной зимой 1921 года в комнате поэта Уховского он с удовольствием читал седобородому старцу его строки:

По дороге вьюга снежная Крутит, пылью рассыпается, На леса, поля безбрежные, Словно туча, надвигается И летит путём-дорогою Над деревнею убогою. Что мне эта непогодушка, Холод, зимняя метелица, Когда ждёт меня зазнобушка, Молодая красна девица, Ждёт, и грудь её кипучая Вся полна любовью жгучею. Молодецкой сладкой думою Бьётся сердце одинокое, Как войду я в ночь угрюмую На крыльцо её высокое, Как открою дверь дубовую И увижу чернобровую.

А за метелью и вьюгой на одной из заснеженных улочек ещё не оправившейся от разрухи Твери ждёт Андрея его «чернобровая» Зинаида. Не будем забывать, что Жданову всего 25 лет и, кроме большой революционной политики, чувства и мысли молодого человека занимает его любимая женщина. Выкормив младенца, Зинаида не осталась в стороне от политики — в июне 1921 года окончила губернскую совпартшколу, после чего работала участковым парторганизатором в местном губкоме РКП(б).

После революции 1917 года и в ходе Гражданской войны победившая коммунистическая партия заметно выросла в численности. С завершением боевых действий, летом 1921 года в ЦК РКП(б) приняли решение очистить разросшиеся ряды большевиков от случайных людей, примкнувших к уже правящей партии. Была начата «партийная чистка». На местах создавались комиссии, которые должны были проверить социальное происхождение, революционную биографию, политическую подкованность и морально-бытовой облик каждого партийца. Чистка не была формальностью — за год, к весне 1922 года, из партии исключили свыше трети членов.

В революционной биографии товарища Жданова вопросы — и серьёзные — могли вызвать лишь два момента. О первом он заявил сам и сразу.

Секретарь Тверской городской комиссии по чистке партии Александр Соколов позднее так вспоминал об этом событии: «15 сентября тов. Жданов принёс в комиссию свою автобиографию. И сказал: "Вот вам… целый вечер писал… Промывайте теперь мои косточки…" — Почему? — А как же иначе? Ведь всё же я сын магистра философии».

Непролетарское происхождение искупалось у Жданова его активной партийной работой с дореволюционным стажем — здесь вопросов не было. Комиссия поинтересовалась венчанием. Жданов спокойно ответил, что «в Бога, натурально, в то время не верил», на «обряд» согласился под давлением родителей невесты, «требовавших гарантий женитьбы» и опасавшихся, что в случае гибели мужа «беззаконная» молодая не получит даже пенсии. Этот ответ комиссию удовлетворил, что неудивительно — вся комиссия, начиная от секретаря Соколова и председателя Петра Поспелова, была хорошо знакома Жданову ещё со времён реального училища и юношеского увлечения нелегальной политикой.

Кстати, Поспелов и Жданов дружили семьями, и двухлетний маленький Юра Жданов частенько сидел на руках 22-летнего Пети Поспелова — ребёнок только начал разговаривать и называл товарища отца Типтя вместо Петя. Через три десятка лет, уже после смерти и Жданова, и Сталина, именно секретарь ЦК Пётр Поспелов без сантиментов будет решать дальнейшую партийную судьбу молодого Юрия Жданова…

Пока же как бывшему подпольщику Андрею Жданову по инструкции о чистке нужно было заверить свой дореволюционный партийный стаж подписями трёх членов партии, знавших его до 1917 года по совместной работе в подпольной организации. «В связи с этим порядком, — вспоминал А. Соколов, — многим подпольщикам приходилось бегать по городу, разыскивать товарищей, рассылать письма и телеграммы, выезжать в Москву, Петроград и другие города. Товарищ Жданов, не выходя из помещения комиссии по чистке, тут же заверил свой партийный стаж тремя подписями — Виноградова И. Н., Грибова М.Н. и Соколова А. В.»

Вечером того же дня в помещении театра Морозовской ткацкой фабрики (крупнейшей в России) состоялось общегородское партийное собрание совместно с беспартийными рабочими. Присутствовало полторы тысячи человек. Чистку проходили партийцы, занимавшие властные посты — члены бюро губкома и президиума губисполкома. Каждый выходил на трибуну, рассказывал свою биографию, отвечал на вопросы, порой нелицеприятные. Если судить по воспоминаниям А.В. Соколова, «когда Жданов пытался говорить… его голос тонул в шуме одобрения: знаем… свой… хватит. Товарищ Жданов безнадёжно махнул рукой и сел на место очень смущённый и, видимо, недовольный таким исходом чистки. Над ним потом подшучивали: "Единственный случай, когда тверские рабочие не дали Жданову говорить"…».

Несомненно, что в начале 1920-х годов в Твери и местной парторганизации Жданов был не только востребованным и авторитетным, но и весьма популярным человеком — благодаря способностям и личным человеческим качествам его уважали и многие искренне любили. Не случайно в те годы среди людей и даже на страницах местной прессы Жданова называли «товарищ Андрюша», подчёркивая не только его молодость (власть тогда вообще была молода), но и общую симпатию к нему.

Всё это способствовало стремительной карьере нашего героя. В июле 1921 года он избран членом президиума Тверского губисполкома, работает заместителем председателя исполкома по экономическим вопросам. 15 декабря 1921 года Жданова избирают главой всех большевиков губернии — председателем Тверского губернского комитета РКП(б). Ещё через несколько месяцев, в апреле 1922 года, 26-летний «товарищ Андрюша» становится «губернатором» — его избирают на пост председателя Исполнительного комитета Совета депутатов Тверской губернии.

Строгая, даже фанатичная тогда партийная мораль требовала на таких постах, находящихся под прицелом всевозможной критики, ударной работы. А время оставалось сложным и даже опасным — Гражданская война закончилась, но гражданское противостояние и озлобление с ожесточением нравов остались. Так, в начале 1921 года был убит один из товарищей Жданова — тоже член губисполкома, заведующий губернским отделом образования Фёдор Бадюлин. В одном из сёл его захватила переодетая красноармейцами банда некоего «барона фон Киша» и забила насмерть шомполами. Убийства рядовых коммунистов в стычках с антибольшевистским подпольем на местах были едва ли не ежедневными, последние крупные банды на территории губернии ликвидировали только к 1923 году. Самого «барона фон Киша», связанного с нелегальной организацией Бориса Савинкова, чекистам так и не удалось найти. Он действовал в губернии до середины 1920-х годов…

В конце зимы Жданов заболел скарлатиной, которую достаточно легко переносят дети и очень тяжело — взрослые. Конечно, скарлатина была менее опасна, чем свирепствовавшие в те времена холера или тиф, но сказались шесть нелёгких лет, с 1916 по 1922 год, — болезнь дала осложнение на сердце. Совсем молодой человек стал инвалидом=сердечником, и проблемы с сердцем отныне будут преследовать Жданова до самой смерти.

Поработать во главе всей Тверской губернии нашему герою довелось всего три месяца. В «Тверской правде» от 9 июля 1922 года появилась весьма необычная для того сурового времени заметка «Счастливого пути»:

«В порядке персональной переброски ЦК РКП(б) председатель Губисполкома, член Губкома РКП(б) и член ВЦИКтов. Жданов Андрей Александрович откомандировывается для работы в Сормово… Но можно ли только этим ограничиться, провожая тов. Андрюшу?..

Тот, кто близко сталкивался с ним в работе, знает, что тов. Андрюша заслуживает быть отмеченным не только как сердечный товарищ, но как человек с недюжинными способностями на поприще общественной деятельности… Здесь его деятельность проходила, как говорится, "под зеркалом". Везде и всюду внешне незаметный, но внутренне прямолинейный и открытый он, казалось, был столпом здравого мышления и огромной организаторской деятельности.

Андрюша в Твери работал и на партийном, и на советском поприще: он был членом бюро Губкома, заместителем ответственного секретаря, председателем Губплана, председателем Губисполкома и многое другое.

На съездах, на многих собраниях, митингах нередко можно было видеть Андрюшу председательствующего, держащего речь. Андрюша не чужд был и журналистике — он работал в 1919 году в РОСТе, был организатором Пятого губернского съезда работников печати.

Андрей Жданов многое сделал в Твери — и мы уверены, что он будет продолжать свою плодотворную работу и в других местах его родины — Социалистической Республики».

Характеристика Тверского губкома РКП(б), выданная перебрасываемому на новую работу товарищу, была не столь лирической, но тоже весьма лестной: «Выдержанный партиец губернского масштаба. Теоретически развит, хороший организатор. Советский и партийный работник, лектор, пропагандист, журналист, газетный работник».

Персональные переброски партийных работников в 1920-е годы были обычным делом. Именно в 1922 году Ленин предложил руководству РКП(б) усилить подготовку и выдвижение молодых партийных кадров. Кроме того, страшный дефицит грамотных управленцев вместе с огромным объёмом новых задач, которые свалились на большевиков после победы в Гражданской войне, вынуждали перебрасывать толковых и преданных партии людей во все концы страны на самые разные должности.

В высшем руководстве о Жданове тогда уже знали. Он ещё не был близко знаком ни с кем из первых лидеров, но, неоднократно появляясь в Москве на центральных мероприятиях партии и сессиях советов, сумел завязать необходимые знакомства — дипломатические способности весёлого и обаятельного «товарища Андрюши» работали не только в Твери, но и в столице Советской России. Да и блестящие характеристики и результаты работы в Тверской губернии создали о Жданове в центральном аппарате власти самое положительное мнение. Не будем забывать и тот факт, что уроженцем Тверского края, того самого Корчевского уезда, был «всесоюзный староста» Михаил Калинин, председатель ВЦИКа, то есть официальный глава Советского государства — фигура и ныне недооценённая по степени авторитета и влияния в те годы. М.И. Калинин не раз бывал в Твери и, несомненно, уже неплохо знал молодого товарища Жданова, своего земляка.

Однако переброска в незнакомый регион на новый фронт работ сулила не только возможный карьерный рост, но и немалые трудности. Госчиновники жили в те годы совсем не богато, и даже переезд из одного конца страны в другой не был делом простым и лёгким, особенно для семейного человека.

Андрей Жданов искренне считал Тверской край родным для себя. Здесь у него были масса друзей, налаженный для тех несытых времён быт и интересная работа. Сормово — крупный промышленный центр под Нижним Новгородом, был совсем чужим и незнакомым. Кроме того, Жданов не мог не слышать о специфических отношениях Сормовской и Нижегородской парторганизаций с Центром — нижегородцы часто становились в оппозицию к Москве и упорно не принимали назначенцев со стороны. Туда в 1918—1922 годах уже пытались присылать руководителей из Центра — Льва Кагановича, Вячеслава Молотова и Анастаса Микояна, но даже эти неслабые товарищи, которые вскоре станут лидерами сталинской партии, не смогли там удержаться.

Назначение по решению ЦК в пролетарское Сормово было своеобразным экзаменом, открывавшим в случае успеха новые перспективы. Но, что удивительно, сам Жданов тогда совершенно не стремился к карьере государственного руководителя. Вынужденный под давлением обстоятельств и окружающих тащить на себе управленческие обязанности, он мечтал тогда о пропагандистской и преподавательской работе. Ещё он хотел учиться — Жданов всегда помнил о своём незаконченном высшем образовании, а 1920-е годы стали временем появления коммунистических, «красных» университетов и академий, в которых по окончании Гражданской войны начали массово обучаться партийные работники.

Поэтому наш герой был явно не рад новому назначению и подал в губернский комитет ходатайство:

«Постановлением Оргбюро ЦК я назначен к переброске в Сормово. Принимая во внимание крайнюю усталость и то обстоятельство, что я в течение нескольких лет работаю на советско-партийной организационной работе, я считаю необходимым резко изменить характер работы. Полагая, что наиболее рациональным для партии использованием будет предоставление мне возможности выявить моё постоянное стремление к пропагандистской и лекционной работе, к которой я имею способность, прошу бюро губкома ходатайствовать перед Оргбюро ЦК об изменении решения Оргбюро и посылке меня в Институт красной профессуры, по окончании которого я буду более полезным и ценным работником для партии, чем в настоящее время».

Но партийная дисциплина не принимала отговорок. 4 сентября 1922 года Оргбюро под председательством секретаря ЦК РКП(б) Валериана Куйбышева постановляет: «Поручить Учраспреду ЦК ускорить переезд в Нижний Новгород тов. Жданова…»

 

Глава 7.

ГАРМОНИСТ ДЛЯ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

В Сормове располагался один из крупнейших механических заводов в России, где в цехах и конструкторских бюро трудились до двадцати тысяч человек. Помимо паровозов и судов для Волжской флотилии на заводе в те годы производились первые в нашей стране танки — копии захваченных у интервентов машин. Образцы танков русского производства носили личные имена: «Борец за свободу товарищ Ленин», «Борец за свободу товарищ Троцкий» и т. п.

Нижний Новгород был одним из крупных промышленных и торговых центров России. Анастас Микоян, аналогичным образом направленный ЦК на работу в местную парторганизацию, оставил нам описание города в самом начале 1920-х годов: «…Вышел на привокзальную площадь. Вокруг озабоченные, куда-то спешащие люди. Транспорта никакого не видно. Спрашиваю, где находится губком. Говорят — в кремле. Указали дорогу, и я направился по мощённой булыжником улице — навстречу своей новой жизни.

Шёл мимо неприглядных, приземистых, теснившихся друг к другу домов. На их фоне ярким пятном выделялось бывшее здание ярмарки на берегу Оки. На другой стороне реки сверкали купола церквей. У причалов стояли пароходы, баржи. Через Оку наведён разводной понтонный мост. Я шёл по его разбитому деревянному настилу, опасаясь, как бы не провалиться в воду. Несколько раз переспрашивал дорогу: путь неблизкий, а транспорта так я и не встретил.

Кремль казался неприступным, как будто только что выдержал осаду. Мимо прошёл отряд красноармейцев. Вид у них измождённый и какой-то потрёпанный: кто в сапогах, кто в лаптях и обмотках.

Губком помещался на первом этаже большого белого здания, которое громко называлось Дворцом Свободы (бывший дом нижегородского губернатора)».

Точно так же в начале осени 1922 года пришёл в бывший дворец губернатора и товарищ Жданов. Прошёл по временному наплавному мосту — капитального моста тогда ещё просто не было. Через несколько лет именно Жданову придётся его строить.

Пока наш герой отнекивался от нового назначения, в Сормовской парторганизации уже прошли выборы, и прибывшему по направлению ЦК Жданову пришлось остаться в Нижегородской организации. Здесь к нему присматривались до декабря. Характер и специфический колорит того времени доносят до нас скупые строки протокола № 6/1 пленума Ниж-губкома РКП(б) от 1—3 декабря 1922 года: «…8. Текущие дела, а) утверждение заведующего Агитпропом.

Тов. Угланов указывает, что бюро остановилось на кандидатуре тов. Жданова, хотя выходит небольшое затруднение с его социальным положением, так что бюро получит в своём составе лишнего интеллигента. Выставлялась ещё кандидатура тов. Кагановича, но он необходим на Выксе. Тов. Жданов — развитой работник, старый член партии и по способностям подходит к работе Агитпропотдела.

Тов. Вахламов задаёт вопрос, почему ЦК послало тов. Жданова "орабочиться" в Сормово?

Тов. Угланов даёт справку, что тов. Жданов прибыл из ЦК тогда, когда в Сормово уже прошла конференция. ЦК его рекомендовал вообще для партийной работы как способного работника.

Тов. Каганович указывает, что с введением тов. Жданова в бюро губкома создадутся известные настроения. Лучше выставить кандидатуру тов. Козелева, как полурабочего. А тов. Жданова нужно послать на советскую работу в Сормово и провести в губисполком…

Тов. Смирнов указывает на правильность решения бюро о тов. Жданове. Тов. Козелева снимать невозможно…

Тов. Козелев замечает, что предложения тов. Кагановича несерьёзны. Тов. Жданов ещё до революции показал себя на подпольной работе…

Постановили: Утвердить заведующим Агитпропотделом и членом бюро тов. Жданова. ("За" — все, кроме Кагановича)».

Товарищ Каганович — это не известный в будущем сталинский нарком Лазарь Каганович, а его старший брат Юлий. Все три брата Кагановича — Лазарь, Юлий и Михаил — в разное время работали на ответственных должностях в Нижегородском крае. И у них явно не сложились дружеские отношения с нашим героем. Мрачный Лазарь Каганович в дальнейшем за глаза называл Жданова не иначе как «гармонистом». Ему явно не импонировали успехи коммуникабельного и обаятельного «гармониста», которому, по мнению Кагановича, давалось всё слишком легко. В дальнейшем он характеризовал Жданова так: «Здесь и не требуется большого умения работать, надо иметь хорошо подвешенный язык, уметь хорошо рассказывать анекдоты, петь частушки, и можно жить на свете».

Жданов действительно любил лихо растягивать гармонь, и в Нижнем частенько мог выдать благодарным слушателям популярную тогда народную «Сормовскую»:

Сормовска больша дорога Вся слезами залита, Вся слезами залита, По ней ходят рекрута. Рекрута, рекрутики, Буйные головушки, Не видать вам, рекрута, Своей родной сторонушки.

Не случайно сын Жданова Юрий позднее вспоминал, как отец рассказывал ему в детстве историю о своём первом партийном поручении: «Меня вызвали в партийный комитет и сказали: купи гармонь и в течение месяца научись играть. Когда через месяц я пришёл и сказал, что гармонь купил и играть научился, меня направили в Тверь вести пропагандистскую работу среди молодёжи». Это, конечно, байка — но характерная.

Со стороны действительно могло показаться, что весёлому, любящему пошутить и спеть Андрею Жданову всё даётся слишком легко. Он действительно делал свою партийную работу, не напуская налицо выражение чрезмерной серьёзности. И многим угрюмым фанатикам это казалось неправильным. Но вот наш герой был таким редким человеческим типом — фанатиком весёлым и жизнерадостным…

И эти черты ждановского характера ярко проявились на его первом партийном посту в Нижнем. С декабря 1922 года Жданов — заведующий агитпропотделом Нижгубкома. Как мы уже знаем, агитация и пропаганда — любимая работа нашего героя, и он развернулся со всей силой, низвергая шаблоны и казёнщину. Под руководством Жданова пропагандистская работа стала интересной и для партийцев, и для непартийного населения, особенно для молодёжи: проводились всяческие семинары, дискуссии, лекции по внешней политике и т. п. Порой чрезмерная вольность ждановской агитации даже вызывала некоторое недоумение со стороны высшего руководства РКП(б). Из ЦК в феврале 1924 года писали Жданову: «Признавая вполне своевременными и целесообразными Ваши начинания в области методики, считая постановку воспитательной работы в общем и целом удовлетворительной, мы обращаем Ваше внимание на состояние этой работы… Нужно подходить весьма осторожно, не всякий беспартийный преподаватель сможет хорошо разъяснить сущность международного положения и правильно обосновать развитие германской революции».

1923 год в Советской России был годом нового массового всплеска ожиданий мировой революции — внимание партийных активистов и сочувствующих было приковано к Германии. Германскую революцию, а вслед за ней и мировую ждали со дня на день. Баррикадные бои в Германии тогда действительно были, но революции, тем более мировой, не случилось. Партии пришлось разъяснять своим сторонникам, почему вновь не оправдались эти завышенные ожидания. В этих условиях слишком креативная ждановская агитация, как видим, вызывала некоторое беспокойство у бюрократов партийного центра. Но именно эта деятельность плюс известные черты характера позволили Жданову довольно быстро стать своим товарищем для нижегородцев, ранее отторгавших «чужаков».

В январе 1924 года он уже представляет Нижегородскую парторганизацию на 8-й конференции РКП(б). Это было последнее собрание большевиков при жизни Ленина. Весь предыдущий год, в связи с болезнью вождя, в партии нарастала ещё незримая борьба в верхах. В конце января 1924 года Ленин умер.

Смерть лидера революции не прошла мимо семьи Ждановых. Сыну Андрея и Зинаиды тогда было чуть более трёх лет, через восемь десятилетий он оставит воспоминания о том дне: «Стужа лютая. Оконные стёкла разрисованы ледяными пальмами и папоротниками. Я сижу на широком подоконнике, дыханием пробиваю наледь, чтобы увидеть происходящее на улице. В доме никого нет. Отец и мать ушли на траурный митинг, посвященный памяти Владимира Ильича Ленина. Где-то далеко в Москве его хоронят. Вот над Нижним Новгородом прогрохотали залпы прощального салюта. Издалека донеслось пение: "Вы жертвою пали…" Это не выдумка и не позднейшая реконструкция событий: это самое раннее и сильное впечатление детства».

Смерть Владимира Ильича, товарища Ленина, вождя и творца их нового мира, без сомнения, была крайне сильным потрясением для убеждённых коммунистов Андрея и Зинаиды Ждановых. Так что их сын, как все маленькие дети тонко чувствующий эмоции родителей, на всю жизнь запомнил тот день в конце января 1924 года и то состояние трагедии, в котором находились мать и отец.

Почти сразу после смерти Ленина в партии вовсю развернулась борьба за лидерство между Троцким и Сталиным. Андрей Жданов ещё с дореволюционных времён ориентировался на фракцию Ленина и совершенно искренне считал Троцкого, примкнувшего к Ленину только летом 1917-го, недостойным высшего руководства партией. Так наш герой непринуждённо и естественно попал в группировку Сталина.

Сам Жданов в отчётном докладе губкому о 8-й конференции РКП(б) осторожно заявлял: «В недрах нашей партии существовала опасность влияния мелкобуржуазного элемента. Наша задача — прекратить дискуссии». Но когда Троцкий опубликовал ряд своих статей, направленных против Сталина, Жданов сделал целый доклад для нижегородцев, в котором представил историю партии как историю борьбы Ленина с Троцким: «Наша партия выковала своё оружие в борьбе с всякими оппортунистическими течениями и в силу этого является монолитной». Название доклада говорило само за себя: «О задачах идейного разгрома троцкизма».

Летом 1924 года глава нижегородских большевиков Николай Угланов ушёл с повышением в Москву, став первым секретарём столичного комитета партии. И 20 августа Андрей Жданов избран руководителем Нижегородского губернского комитета партии — тогда эта должность называлась «ответственный секретарь губкома». Назначение руководителем Нижегородского края, крупнейшего промышленного центра, являлось не только значительным ростом на карьерной лестнице, но и серьёзным политическим экзаменом.

Через год с небольшим, в декабре 1925 года, на XIV съезде партии Андрей Жданов избран одним из пятидесяти кандидатов в члены ЦК ВКП(б). Именно этот съезд переименовал Российскую компартию во Всесоюзную и принял решение о проведении в ближайшем будущем индустриализации. Тогда же, обращаясь к делегатам съезда, Сталин заявил: «Люди, которые думают, что можно строить социализм в белых перчатках, жестоко ошибаются…» Без сомнения, наш герой был согласен с этими сталинскими словами.

Но пока внутренняя политика оставалась сравнительно мягкой, даже внутрипартийная драка за власть велась большей частью в рамках дискуссий и административных перемещений. К тому же эта война сторонников Сталина с партийной оппозицией Троцкого, а затем и Зиновьева, оставалась публичной и открытой. И секретарю губкома Жданову на собраниях коммунистов не раз приходилось отвечать на самые неудобные вопросы. В архивах остались некоторые следы этих острых дискуссий. Так, 24 августа 1927 года на районном собрании Сормовской парторганизации Жданова спросили: «Скажите, только не по-рабски, в работе партии и в отношении к оппозиции не сказываются ли безобразные качества Сталина, отмеченные Лениным в его характеристике?» Жданову пришлось уйти от ответа на такой вопрос. «Ну, товарищи, судите сами: можете ли вы считать партию рабом?!» — не без демагогии воскликнул он.

Не без труда, но всё же удавалось убедить людей в правоте группировки Сталина. В октябре 1927 года на собрании партактива ближайших к Нижнему городов — Сормова, Канавина, Балахны и других — Жданов обрушился на оппозицию, обвиняя её в «меньшевистской сущности». Умение проводить интересные исторические параллели дало ему возможность представить троцкистов и зиновьевцев в качестве фактических заговорщиков: «Оппозиция говорит, что фракция Сталина держится насилием над партией. Кроме того, оппозиция сравнивает Сталина с Керенским. К чему эти сравнения с Керенским? Вы же знаете, что партия в Октябрьские дни 1917 года свергла Керенского. Ну, а раз Сталин — Керенский, надо свергать».

И на этом собрании актива Жданову пришлось ответить на массу острых политических вопросов. Один из присутствовавших коммунистов спросил кандидата в ЦК ВКП(б): «Нет ли в ЦК таких товарищей, которые обостряют вопрос с оппозицией?» Жданов принял этот прозрачный намёк на Сталина и сразу ответил, что «именно Сталин и Орджоникидзе на Августовском пленуме ЦК убедили пленум не исключать Троцкого и Зиновьева из членов ЦК».

Впрочем, внутрипартийная политическая борьба была не единственной и не самой сложной задачей для регионального партийного руководителя. Прежде всего ему приходилось решать многочисленные проблемы, связанные с весьма бедственным, фактически полунищенским положением большинства рабочих и крестьян в отсталой и разорённой стране. А с 1927 года навалились и вопросы, связанные с началом индустриализации — Нижегородский край с его промышленностью рассматривался одним из флагманов экономического обновления.

В 1920-е годы Жданов неоднократно занимался вопросами, связанными с забастовками рабочих, — протесты пролетариата особенно болезненно воспринимались марксистской партией. Рабочие тогда бастовали много и охотно. Значительная часть таких выступлений в промышленном Нижнем Новгороде была связана с разницей в оплате труда чернорабочих и квалифицированных пролетариев. Первые требовали повышения зарплаты, а вторые бастовали, когда часть зарплаты перераспределялась в пользу неквалифицированной рабочей силы. Жданову приходилось уговаривать и тех и других. Сам он выступал и против банальной уравниловки, и против большого разрыва в уровне доходов.

Только за 1925 год в Нижегородской губернии было зафиксировано четыре крупных конфликта рабочих с властями, причём в забастовке строителей в Канавине, длившейся пять дней, приняло участие 1200 человек.

В связи с неспокойной ситуацией на заводах в Нижний Новгород с инспекцией направили инструктора Организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б) Георгия Маленкова. Инспекция коснулась в основном неспокойных рабочих районов Сормова и Канавина. 25-летний инспектор ЦК рьяно взялся за дело — несмотря на то, что ему пришлось признать работу Нижегородской парторганизации «в общем удовлетворительной», он выявил ряд существенных недостатков. Так, причину недовольства рабочих заработной платой Маленков увидел в том, что партийные ячейки «слабо привлекают рабочие массы к обсуждению волнующих их вопросов». Вообще ситуация с настроениями пролетариата в освещении Маленкова выглядела удручающе. По его мнению, крайком не принимал никаких мер по привлечению низового актива к пропаганде политики партии, основная масса членов партии не посещала даже партийных собраний, не участвовала в общественной жизни и не платила членских взносов. Маленков отметил также большое количество растрат, краж и особенно пьянство.

12 сентября 1926 года Жданова с объяснениями вызвали на заседание Оргбюро ЦК. Судя по тем вопросам, которые задавал Сталин, в ЦК не особенно интересовались алкогольным увлечением нижегородских коммунистов. Но беспокойство вызывали стачки и забастовки. Особенно товарища Сталина волновал вопрос о том, нужно ли поднимать зарплату неквалифицированным рабочим. Жданов признал, что необходимо «поставить во всю ширь вопрос о повышении заработной платы». Тем не менее он выступал за сохранение прежней разницы между оплатой квалифицированных и неквалифицированных рабочих: «Товарищ Сталин, бузят-то больше квалифицированные рабочие. Они являются наиболее требовательным элементом. Они поднимают вопрос, чтобы ещё больше сделать разницу, а неквалифицированные боятся, чтобы этого не произошло… Мы считаем, что эту разницу между квалифицированными и неквалифицированными нужно оставить. Во всяком случае, не давать квалифицированным уйти вперёд».

Толковые объяснения Жданова удовлетворили набирающего силу вождя. Никаких неблагоприятных для нашего героя оргвыводов из придирок Маленкова не последовало. Нижегородская губерния и её парторганизация испытывали те же трудности, что и большинство промышленных районов страны и местных организаций ВКП(б). Жданов же показал себя компетентным руководителем большого и сложного региона, а его политическая надёжность у Сталина вопросов не вызывала.

С этого времени рабочие контакты Жданова и Сталина становятся более частыми. Дружбы ещё не было, но товарищеская симпатия уже явно присутствовала.

Нужно признать и другое — в те же дни, похоже, родилась сохранявшаяся в дальнейшем неприязнь в отношениях Жданова и Маленкова, ставшего зачинщиком этого разбирательства в ЦК. В команде Сталина оба проработают бок о бок четверть века, но по-человечески дружеских отношений у них никогда не возникнет. Взаимная неприязнь станет одной из причин подковёрной борьбы группировок Жданова и Маленкова в послевоенном будущем.

Но 1920-е годы для нашего героя были временем не столько политических баталий, сколько периодом кропотливой и тяжёлой практической работы в Нижегородском крае. По большому счёту, даже поддерживая курс Сталина, Жданов остался вне основной схватки с троцкистской и иной оппозицией и был ещё далёк от всяческих интриг в кремлёвском окружении.

Как справедливо отметили петербургские исследователи биографии Жданова В.А. Кутузов и В.И. Демидов, «за одиннадцать лет ждановского руководства нижегородская парторганизация не позволила втянуть себя ни в одну из верхушечных свар, ни один из её видных членов не стал фигурантом в громких политических процессах.

Не скроем — под мощным давлением сегодняшнего общественного мнения и мы впадали в убеждённость о глубокой погружённости А.А. Жданова в нехорошие дела, пристрастно искали на него компромат. Не нашли. Напротив, обратили внимание: в публичных выступлениях он редко называл фамилии местных "оппортунистов", предпочитал говорить — "кое-кто", "некоторые работнички", "в одном из вузов один преподаватель"… Официальную справку дали "компетентные органы" — нижегородское управление госбезопасности».

Действительно, в середине 1990-х годов в разгар разоблачительной кампании на запрос этих исследователей был получен официальный ответ Нижегородского управления ФСК (Федеральной службы контрразведки, предшественницы ФСБ) № Д-184 от 7 апреля 1995 года: «Нами проведена работа по поиску документов, относящихся к периоду пребывания Жданова А.А. на посту секретаря Горьковского обкома партии. Были проверены имеющиеся архивные материалы за 1922—1934 годы, проведён опрос бывших сотрудников Управления, работавших в 50—60-х годах, когда проводилась реабилитация жертв политических репрессий. Каких-либо данных о личном участии Жданова А.А. во внесудебных органах, а также документальных материалов о его личных инициативах в политическом преследовании конкретных граждан, незаконных санкций, вмешательств в оперативно-следственную и судебную деятельность в Управлении ФСК РФ по Нижегородской области не имеется».

Это всё, конечно, не означает, что большевик Жданов был «белым и пушистым» толстовцем. Но приведённые выше факты объективны. Конец 1920-х — начало 1930-х годов стали для нашего героя периодом самой напряжённой и плодотворной хозяйственной работы, которая отнимала все силы и время. Политические интриги и расправы для него никогда не были самоцелью. Да и на общем фоне своих соратников и современников Жданов не выделялся особой «кровожадностью», скорее наоборот. При этом он, естественно, оставался человеком своей партии и своего времени. Времени очень жёсткого и жестокого.

Ведь это для нас и наших современников смерть человека, к счастью, всё ещё остаётся событием чрезвычайным и трагическим. А для человека 1920—1930-х годов смерть воспринималась совершенно иначе — после Первой мировой и Гражданской войн большинство мужчин если и не убивали сами лично, то многократно наблюдали многочисленные насильственные смерти и ещё более многочисленные «естественные» — от голода и эпидемий. Человеческая смерть воспринималась тогда обыденно, а убийство оставалось почти бытовой привычкой. Отсюда и проистекает та кажущаяся нам лёгкость принятия насильственных решений в то время.

Для Жданова, человека нежестокого, насилие — лишь один из методов, далеко не единственный и не самый главный, но вполне допустимый, а порой и необходимый. Несомненно одно: в 1920-е — в начале 1930-х годов карьерные успехи Жданова обусловливались не «репрессиями» и даже не политической преданностью Сталину. Главным козырем Жданова оказались способности эффективного управленца и уже известные нам человеческие качества.

Сохранив жизнерадостный настрой, жил он с семьёй скромно, в двух комнатах коммунальной квартиры. Одевался в чёрную косоворотку и обычный пиджак. Простота не выглядела нарочитой, он просто не замечал, во что был одет, так одевались тогда почти все — «партмаксимум» не позволял номенклатуре получать доходы, заметно превышающие рабочие оклады. Побочных прибытков семья Ждановых не имела и жила на зарплаты Андрея и Зинаиды. Зинаида в те годы работала в культотделе губернского совета профсоюзов, а затем в газете «Нижегородская коммуна».

«Он не обращал внимания на свою внешность, всегда целиком отдавался работе», — говорила о Жданове сестра Татьяна Александровна, в те годы также работавшая в Нижнем Новгороде на низовых партийных должностях.

Спустя многие десятилетия уже отставной Никита Хрущёв рассказал в мемуарах: «Помню нашу первую встречу. Мы соревновались раньше с Нижегородским краем. И теперь наша делегация на съезде пригласила в гости Горьковскую делегацию. Не помню, где мы собрались. Жданов был весёлым человеком. Тогда он у нас выпил и ещё до этого выпил. Одним словом, вышел на подмостки и растянул двухрядную гармонь. Он неплохо играл на гармони и на рояле. Мне это нравилось». Похоже, даже такой в целом недоброжелательный и «себе на уме» человек, как Хрущёв, при встрече поддавался личному обаянию жизнерадостного Жданова.

Тепло отзывались о нашем герое и его шофёры, с которыми ему приходилось много ездить по области. Во время поездок Жданов много работал, встречался с людьми, партработниками районов, крестьянами, молодёжью, с интересом вникал во все проблемы и вопросы. Он никогда не был высокомерен с низшими по должности или статусу. В длительных поездках всегда заботился о здоровье водителя, его быте.

О стиле работы первого секретаря свидетельствует незначительный случай, поданный в воспоминаниях современников почти как притча: «Однажды, проходя по берегу реки Волги… Андрей Александрович заметил, что на некоторых деревьях, посаженных вдоль набережной, сломаны ветки. Андрей Александрович попросил работников… аппарата немедленно разыскать и привести к нему виновников этих повреждений. Были приняты меры, и два молодых человека, оказавшиеся комсомольцами, вошли в кабинет Андрея Александровича. А. Жданов не разгорячился и, не выходя из себя, совершенно спокойно спросил их — действительно ли они это сделали, и если так, то какими соображениями они руководствовались. После беседы с Андреем Александровичем эти комсомольцы были так растроганы, что дали слово никогда больше не хулиганить, не допускать подобных поступков».

Рассказ этот вполне в стиле и духе работы Жданова. Однако на личном обаянии можно войти во власть, но нельзя столько лет в ней удерживаться лишь по этой причине. В сталинской Москве признавали за ценность только практические и весомые хозяйственные результаты. И они были.

Вопросами экономики Жданов стал заниматься сразу после появления в Нижнем Новгороде, благо уже имелся опыт такой работы в Тверской губернии. Так, в июле 1923 года в местном издании «Коммунист» появляется основательная статья Жданова, посвященная конкретным вопросам экономического планирования: «Мы говорим о применении наших плановых заданий и предположений к хозяйственным циклам, которые у нас определяются в первую очередь характером нашей страны, как преимущественно земледельческой… Таким временем в практике промышленных и финансовых органов является период с 1 октября по 1-е октября следующего года. Именно к этому времени выясняются сырьевые, продовольственные, финансовые и иные условия, на которых можно строить и бюджетные предположения, и производственные программы. Хозяйственная деятельность определяет и ход политической, партийной и культурной работы». И далее следует перечень задач парторганизации на ближайшие месяцы с добавлением: «Уже теперь вырисовывается опасность недооценки значения плановой работы и неумение работы по планам. Это может обречь нашу работу на кустарничество и стихийность».

Всего за десять лет, прошедших с 1923 года, в нижегородских газетах было опубликовано более двухсот докладов, речей, выступлений и статей Жданова. Но наряду с печатным словом молодой «губернатор» не забывает и о самой передовой для тех лет технике. Ещё в 1918 году по указанию Ленина в городе в помещении бывшей семинарии была организована Нижегородская радиолаборатория, быстро ставшая одной из самых передовых в Советской России. Обращаясь к будущим работникам лаборатории, вождь большевиков подчеркнул: «Газета без бумаги и "без расстояний", которую вы создаёте, будет великим делом». Андрей Жданов стал одним из первых партийных руководителей СССР, внедрившим в жизнь регулярное вещание, которое началось с его выступления 27 декабря 1924 года на губернской радиостанции «Малый коминтерн».

С 1924 года, уже как секретарь губкома, Жданов непосредственно руководит хозяйством своего региона. К тому времени экономика Нижегородской губернии в основном восстановилась после значительного падения в период Гражданской войны, а к 1925—1926 годам частично уже и превзошла довоенный уровень.

Одним из первых экономических достижений Жданова в губернии стало завершение строительства Нижегородской электростанции в районе Балахны. Данная ГРЭС входила в шестёрку первоочередных объектов плана ГОЭЛРО, задуманного ещё Лениным. Станция строилась вручную с 1922 года. Однако в связи с нехваткой инвестиционных средств в Москве приняли решение законсервировать строительство. И только личное вмешательство секретаря губкома Андрея Жданова позволило добиться дополнительных ассигнований на продолжение работ. В сентябре 1925 года на ГРЭС был введён в действие первый турбогенератор.

Той же осенью в Нижнем Новгороде завершилось и первое после Гражданской войны большое градостроительное мероприятие — на Молитовских буграх в Канавине всего за пять месяцев построили район Ленинский городок, ставший первым в истории города благоустроенным рабочим посёлком из ста двухэтажных деревянных домов. Впервые в нашей стране была применена комплексная застройка не только жилыми зданиями, но и объектами «соцкультбыта» — школами, детскими садами, магазинами. Проведено благоустройство и озеленение территории.

В 1927—1928 годах во исполнение всё того же ленинского плана ГОЭЛРО под Нижним Новгородом возводятся уникальные металлические гиганты — знаменитые Шуховские башни, опоры для переброски через реку Оку линий электропередач Нижегородской ГРЭС.

В декабре 1927 года съезд партии принимает решение о проведении в стране индустриализации. Первый пятилетний план стартует с 1 октября 1928 года. Для нашего героя он оборачивается радикальными увеличениями и так немалых объёмов работ. Прежде всего, Нижегородская губерния преобразуется в Нижегородский край — помимо ранее подведомственной Жданову территории в новый край с 1929 года входят Вятская губерния, Муромский уезд Владимирской губернии, Марийская и Вотская автономные области, Чувашская автономная республика и часть Костромской губернии. Ныне это территория семи субъектов Российской Федерации — Нижегородской, Кировской и части Владимирской областей, Республики Марий Эл, Удмуртской и Чувашской республик. Если раньше в губернии у Жданова было «под началом» около трёх миллионов человек, то население созданного в 1929 году Нижегородского края приближалось к восьми миллионам.

В августе 1929 года Жданов проводит 1-ю Нижегородскую краевую партийную конференцию. В рядах большевиков его края на тот момент состоит 50 819 коммунистов. Именно им предстоит в ближайшие годы сотворить великолепное и страшное чудо индустриализации. С 1928 по 1932 год в Нижегородском крае было введено в действие 78 новых заводов и фабрик, за тот же период с нуля освоено производство автомобилей, создано одно из ведущих в СССР химических производств, второе по объёму в СССР бумажное производство и т. д. В начале 1930-х годов ежегодный рост экономики Нижегородского региона составлял 25—26 процентов. Советское «экономическое чудо» создавалось жёсткой волей коммунистической партии. Главным проводником этой воли на земле Нижнего Новгорода был Андрей Александрович Жданов.

Об индустриализации в Нижегородском регионе можно написать не один десяток диссертаций. Сейчас упомянем только грандиозный по объёму и стремительный по срокам проект создания Горьковского автозавода. Основанный на купленных у корпорации «Форд» самых современных для тех лет технологиях проект затрагивал не только чисто экономические, но и внешнеполитические сферы — от постоянных переговоров с иностранными фирмами до обучения русских рабочих на американских предприятиях. Так наш герой впервые «вышел на международный уровень».

Закладка автозавода состоялась 2 мая 1930 года. В присутствии будущих строителей завода, рабочих делегаций с фабрик и заводов Нижнего Новгорода и Москвы секретарь Нижегородского крайкома ВКП(б) товарищ Жданов торжественно положил первый камень в фундамент будущего ГАЗа. Этот крупнейший тогда в мире автомобильный завод вступит в строй уже 1 января 1932 года, а спустя всего несколько лет будет производить свыше половины всех автомашин в СССР.

Ответственность за строительство промышленных объектов, ввод в действие новых производственных мощностей возлагалась в первую очередь на партийное руководство края. Об этом свидетельствуют сохранившиеся в архивах письма и докладные записки, направлявшиеся секретарём Нижегородского крайкома Ждановым в центральные партийные и советские органы власти, зачастую лично Сталину.

Так, 22 января 1932 года Жданов пишет в ЦК Сталину: «…Мы пришли к выводу, что наиболее приемлемым является вариант строительства гидроэлектростанции в районе Чебоксар. Основания, которые привели нас к этому выводу, заключаются в том, что

1. Чебоксарский вариант даёт возможность получать станцию мощностью порядка 350—400 тыс. Квт, которые к моменту пуска в ход гидростанции в основном поглотятся ростом промышленности края к тому времени.

2. Чебоксарский вариант даёт радикальное разрешение вопроса о реконструкции водного транспорта в районе наиболее интенсивного грузооборота Кама — Нижний, ввиду чего Наркомвод решительно настаивает на первоочередном строительстве Чебоксарской плотины, как дающей 3-метровые глубины на этом плёсе.

Для окончательного решения данного вопроса требуется исключительно быстрая и более решительная работа по изысканиям геологическим, топографическим, мелиоративным и др., каковые работы до сих пор ведутся чрезвычайно слабыми темпами, при слишком чрезмерном количестве людей и оборудования. Мы считаем, что эти темпы совершенно не отвечают необходимым требованиям, и поэтому просим…»

Далее следуют пять пунктов конкретных требований к конкретным ведомствам. Всё очень чётко, понятно, обоснованно.

К этому же времени относится разработка Ждановым целого букета новых пропагандистских приёмов, нестандартных решений в области социальной рекламы.

На заводах и стройках Нижнего Новгорода по предложению Жданова работали выездные редакции основных нижегородских газет, а также «Правды» — главной газеты страны. В бригаду «правдистов» входили тогда известные и популярные журналисты, поэты и литераторы: Давид Заславский, Александр Безыменский, Демьян Бедный, Иосиф Уткин, Александр Магид.

Позднее А.С. Магид писал о работе на заводе «Красное Сормово»: «По совету А.А. Жданова выездная редакция "Правды" стала выпускать так называемые печатные "ярлыки" небольшого формата, изобличающие в стихотворной форме бракоделов, прогульщиков и летунов, с указанием их фамилий и должностей. Сормовские пионеры наклеивали их на бутылки кефира, на папиросные и даже на спичечные коробки… А в бараках, где проживали, раскачивались большеформатные объявления о том, что в данном бараке живёт такой-то прогульщик (тоже в стихах)».

На Горьковском автомобильном заводе (тогда он ещё именовался Нижегородским — НАЗ), тоже по совету Жданова, был сооружён деревянный верблюд на колёсах — «символ медлительности и безразличия». На нём выездная редакция «Правды» вывешивала «молнии» с указанием начальников цехов и мастеров, которые не обеспечивали выполнение плана. Стихи для этих «молний» сочиняли поэты Безыменский и Уткин. Как вспоминал А.С. Магид, «коллектив сборочного цеха не слезал с "верблюда" до тех пор, пока не было достигнуто выполнение сменной программы. Эти мероприятия здорово помогали».

После ликвидации наиболее проблемных «прорывов» на заводе Жданов предложил литераторам: «Давайте махнём на Балахну». Там на берегу Волги уже вовсю работало одно из любимых детищ нашего героя — Балахнинская бумажная фабрика (она и в наши дни даёт треть газетной бумаги России). В 1933 году с пуском третьей бумагоделательной машины фабрика стала крупнейшей в Европе, причём не только по объёмам продукции, но и по технической оснащённости. Фабрика начала производить продукцию и на экспорт, принося стране столь необходимую тогда валюту. При фабрике был построен посёлок Правдинский, названный так потому, что бумага с комбината шла на выпуск газеты «Правда». Вот поэтому Жданов и решил не только отдохнуть на берегу Волги с «правдистами», но и показать им людей, которые производят бумагу для их газеты.

Позднее сын нашего героя так рассказывал о той поездке: «Там к "правдистам" подошли трое рабочих с жалобой на свою заводскую многотиражку, которая обозвала их оппортунистами. Отец спросил: "Почему вас так обозвали?" Рабочий Козичкин рассказал, что они стояли за постепенное наращивание выпуска бумаги, а от них требовали ничем не обоснованных рывков. Отец не только поддержал рабочих на собрании бригады, но и просил "правдистов" напечатать в газете портреты этих рабочих с подписью: "Вот они, передовики производства"».

Эту историю Юрию Андреевичу Жданову рассказал участвовавший в той поездке А.С. Магид. Кстати, сам Александр Самойлович, тогда корреспондент «Правды», а в будущем историк советской авиации, на всю жизнь останется убеждённым сталинистом. Как и многие сталинские литераторы того времени, он имел воинское звание, был полковым комиссаром…

Острыми оставались социальные вопросы. В 1931 — 1933 годах на отдельных предприятиях Нижегородского края из-за хронического недостатка бюджетных средств были нередки задержки выплаты заработной платы. Новые передовые производства требовали значительных капиталовложений. Пятая часть бюджета края в те годы формировалась за счёт поступления доходов от лесной промышленности — древесина нижегородских, чувашских, марийских лесов занимала заметное место в экспорте из СССР. Но в связи с Великой депрессией в капиталистическом мире доходы от лесного экспорта резко упали. Государственный лесопромышленный трест «Севвостлес» задолжал в бюджет края миллионы рублей. Кроме того, одной из причин задержек с выплатой зарплаты был повсеместный дефицит наличных денежных знаков. Наряду с объективными трудностями имелись и субъективные факторы — проявления бесхозяйственности, халатности, бездушия руководителей. Начавшееся введение единоначалия на предприятиях в ряде случаев имело и обратный эффект, нередко приводя к тому, что новые руководители не обращали должного внимания на нужды подчинённых.

14 апреля 1933 года Жданов собрал совещание Нижегородского крайкома ВКП(б) по вопросу несвоевременной выплаты заработной платы. Показательна фраза в его выступлении: «…Вопрос о пренебрежении к насущным нуждам рабочих выявляет коммуниста-чиновника, бюрократа с партийным билетом в кармане, который работает только за ставку и который партийный билет носит для того, чтобы иметь должность, и для которого вопросы рабочего класса являются делом второстепенным».

По предложению Жданова совещание обратилось к прокуратуре с предложением привлечь к уголовной ответственности наиболее злостных неплательщиков заработной платы. Главам других предприятий предлагалось «в кратчайший срок реализовать образовавшиеся неликвиды», чтобы найти средства для выплат рабочим. Около сорока начальников разного ранга, от директоров трестов и фабрик до прорабов отдельных бригад, получили от шести месяцев принудительных работ до двух лет тюремного заключения. Схожие сроки получили и несколько директоров районных банков. Вероятно, сейчас они проходят по спискам сталинских репрессий…

В те годы титанического строительства не хватало всего — от сложного импортного оборудования до необученных рук из деревни, от денег до хлеба. Но самым главным дефицитом были кадры, те самые, которые, по меткому выражению Сталина, «решали всё». Одной из главнейших задач Жданова как высшего руководителя края был именно поиск и подбор толковых людей, способных в стремительном темпе ускоренной индустриализации успешно решать новые, непосильные ранее задачи.

Подбором кадров занимались партийные органы. И жизнь членов партии в те годы была беспокойной и наполненной почти каторжным трудом. Несправлявшихся безжалостно снимали с должностей и исключали из партии. Так, в 1933— 1934 годах из горьковской краевой парторганизации было исключено 15 тысяч человек, то есть каждый пятый.

Способных и ответственных людей Жданов всячески поддерживал. Он бился за организованность и дисциплину, внедрение в эпоху всеобщего увлечения коллегиальностью единоначалия, планирование «вплоть до цеха», «японские методы», боролся с «лжеударничеством» и уравниловкой.

К середине 1920-х годов он «изобрёл» весьма своеобразный метод перетягивания к себе нужных работников. Кадры тогда наряду с финансами и материальными фондами тоже становились своеобразным объектом лоббирования, так как от них — авторитета, профессионализма, связей конкретных людей — зависел общий успех конкретных организаций, проектов или предприятий. Толковые кадры наряду с материальными фондами нередко становились предметом своеобразного торга между регионами и Центром, между отдельными ведомствами.

Суть ждановского метода в решении кадровых проблем отразил в письме от 4 июня 1926 года, адресованном самому Жданову, помощник командующего войсками Московского военного округа комиссар А.С. Булин:

«Дорогой т. Жданов! Я вынужден просить тебя не возбуждать перед ЦК вопрос о демобилизации военных работников. Пользуясь нашей добротой, ты ведь скоро всех военных ребят демобилизуешь. Я решительно возражаю против метода, который ты усвоил, — сначала избрать на выборную работу (как ты сделал по отношению к т. Легконравову, Лукояновскому уездкому, избрав его председателем Уисполкома), а потом, исходя из этого конституционного факта, добиваться демобилизации, даже предварительно не сговорившись с ПУокром (политическим управлением округа. — А. В.). Против демобилизации Легконравова я возражаю, о чём предупредил ПУР (политуправление РККА. — А. В.). Привет!»

Впрочем, не все неизбежные в большом деле споры и межведомственные склоки решались столь потоварищески. Даже у такого оптимистичного и доброжелательного по характеру человека, как Жданов, проскальзывали, порой и на публике, отголоски этих подковёрных битв: «Ничего не жалели для него (автозавода. — А. В.), вытерпели обиды и упрёки, будто им "заслоняется" целый ряд других строек…»

В начале 1930-х годов Нижегородская область под руководством Жданова стала одним из крупнейших научно-промышленных центров, известным за пределами страны. Не случайно иностранные СМИ именовали Нижний «русским Детройтом».

В 1933 году товарищ Жданов с гордостью докладывал на 4-й Горьковской краевой конференции ВКП(б): «В борьбе за технико-экономическую независимость Советского Союза от заграницы наш край также имеет огромное значение. Я перечислю только некоторые виды продукции, которые мы до последнего времени ввозили из-за границы и производство которых в нашем крае помогло Советскому Союзу освободиться от заграничного импорта, — это специальные сорта стали (Вык-са), автомобили грузовые, легковые и автобусы (ГАЗ), мотоциклы (Ижевск), шлаковозы и чугуновозы ("Красное Сормово"), фрезерные станки и делительные головки (станкозавод), токарные и строгальные патроны (завод им. Орджоникидзе), хирургический инструмент (заводы им. Ленина и им. Горького), радиоаппаратура, аэропланы и т. д.».

Кстати, упомянутые Ждановым аэропланы — это истребители, впервые выпущенные в 1932 году на Нижегородском авиационном заводе (ныне НАЗ «Сокол»), дальние прадедушки «мигов», которые и сейчас стоят на вооружении российской авиации.

Работая в Поволжском регионе, наш герой, конечно, не обошёл своим вниманием и проблемы великой русской реки. На рубеже 1920—1930-х годов Жданов в дополнение к своим многочисленным обязанностям был уполномоченным СНК СССР и ЦК ВКП(б) по нефтеперевозкам — Волга была тогда одной из главных транспортных артерий страны и по ней шёл основной поток бакинской нефти (другой тогда ещё не было) в Центральную Россию. О важности «нефтяного вопроса» можно судить по тому, что в те годы Жданов был обязан ежедневно отчитываться перед председателем Совнаркома — «сколько нефти завезено, сколько в пути, сколько в Астрахани и т. д.».

Жданов высоко оценивал экономический потенциал Волги. На одном из хозяйственных совещаний в Нижнем 5 ноября 1931 года он говорил: «Три дня тому назад, докладывая т. Сталину о ходе волжских перевозок, мне удалось добиться, чтобы доклад об итогах навигации на Волге и перспективах её на следующий год был поставлен на ближайшем заседании Политбюро ЦК. С этой точки зрения наше обсуждение представляет богатый и ценный материал для тех предложений, с которыми мы пойдём в ЦК».

Спустя три месяца он докладывал 17-й конференции ВКП(б) о перспективах развития Волжского бассейна: «ЦК нашей партии внёс уже решение, которое имеет исключительное значение и для Поволжья, и для Ленинграда, — это решение о постройке трёх мощных гидроэлектрических станций, одна к северу от Ленинграда и две на Волге: в Ивановской области и в Нижегородском крае. Это решение ЦК должно произвести подлинную техническую революцию, подлинный индустриальный переворот для всех краёв и областей, которые связаны с Волгой…»

В Нижнем Новгороде долго не было постоянного моста через Оку, впадавшую в Волгу в черте города. Планы его постройки с целью соединить историческую часть Нижнего с его знаменитой ярмаркой и промышленным Канавином вынашивались ещё в конце XIX века, однако по разным причинам откладывались. Приходилось довольствоваться временным, наплавным «плашкоутным» мостом, а в зимнее время опасной ледовой дорогой. 7 ноября 1927 года, на десятилетие революции, состоялась торжественная закладка моста, декрет о строительстве которого был подписан ещё Лениным. Сооружение столь непростой конструкции продолжалось с большими сложностями свыше пяти лет. Наконец, 1 апреля 1933 года секретарь Горьковского горкома партии Андрей Жданов торжественно открыл движение по новому мосту, который на тот момент был самым протяжённым в стране.

В тот же день на страницах центральной городской газеты «Горьковская коммуна» появилась передовая статья «У купеческих "отцов города" Нижнего не выходило, у большевиков города Горького вышло!».

К 1 мая 1933 года в адрес Жданова поступила телеграмма за подписью Сталина, Калинина, Молотова и Кагановича: «Горячо приветствуем рабочих и всех трудящихся города Горького в день пролетарского праздника Первого мая и поздравляем с окончанием строительства гиганта-моста через реку Оку». Через несколько дней текст этого поздравления был опубликован в «Правде».

Решение о переименовании Нижнего Новгорода в город Горький датируется 7 октября 1932 года. Город и, соответственно, край получили новое имя в связи с сорокалетием литературной и общественной деятельности самого маститого на тот момент русского пролетарского писателя Максима Горького. Горький был тогда (и, пожалуй, остаётся) самым известным в мире уроженцем Нижнего Новгорода.

Знакомство Жданова и знаменитого нижегородца состоялось 8 августа 1928 года, когда писатель после эмиграции вернулся в СССР и впервые за много лет посетил малую родину. По описаниям корреспондентов, Горький прибыл в Нижний из Казани на пароходе «Плёс», у причала его дружным «ура!» встречало всё губернское начальство во главе с нашим героем. Несколько дней ответственный секретарь губкома партии Андрей Жданов сопровождал почётного гостя, показывал Горькому строящиеся заводы и городские сооружения.

К 1933 году бывший Нижний Новгород из некогда ярмарочного купеческого города превратился в крупнейший промышленный центр. За период индустриализации его население выросло почти в три раза, в городскую черту вошли большие промышленные пригороды Сормово и Канавино. Горький стал третьим мегаполисом в СССР после Москвы и Ленинграда.

Жданову пришлось приложить немало усилий, чтобы развитие городского хозяйства не сильно отставало от стремительного развития промышленности. По его инициативе в ноябре—декабре 1931 года Политбюро ЦК ВКП(б) дважды рассматривало вопрос «О коммунальном хозяйстве Нижнего в связи с пуском новых предприятий». Городу и краю в этом отношении была оказана значительная помощь. Все свои усилия и средства, подчёркивал Жданов на заседании политбюро, краевые и городские власти направляли в рабочие районы. «Что нам удалось сделать в крае? Мы построили 170 тыс. кв. метров жилой площади, по-новому перестроили трамвайную сеть Нижнего. Сеть, которая нам досталась от буржуазной Сироткинской думы, проходила только по одной улице, представляла собой узкоколейку… Мы построили ряд культурно-бытовых учреждений (больницы, бани), расширили водопроводное и канализационное хозяйство…» И Жданов здесь ничего не приукрашивал. Несмотря на то, что ускоренная индустриализация требовала непомерных затрат, строительство нижегородских (уже горьковских) гигантов первой пятилетки — автозавода, авиационного и машиностроительного заводов и других — привело к появлению новых благоустроенных рабочих районов: соцгорода ГАЗа, посёлков имени Орджоникидзе, имени Калинина и др.

Соцгород — так тогда называли строившиеся в 1930-е годы по единому плану жилые массивы в различных городах СССР. Первым опытом такой застройки и стал нижегородский жилой район нового автозавода-гиганта. Перед его проектированием был объявлен всероссийский конкурс, в котором, помимо множества московских архитектурных и проектных организаций, приняла участие американская фирма «Остин компани», проектировавшая сам автозавод. К исполнению был принят проект Всероссийского общества пролетарских архитекторов во главе с профессором-архитектором Аркадием Мордвиновым, родившимся в Нижегородской губернии в семье иконописца. Строительство соцгорода на 50 тысяч жителей началось осенью 1930 года.

Построение новой жизни не обошлось без неизбежных тогда жертв — при реконструкции главной в городе Советской площади (ныне площадь Минина и Пожарского) весной 1930 года были снесены храмы XVII века — Благовещенский собор и церковь Святителя Алексия митрополита Московского.

Ещё ранее, в сентябре 1927 года, распоряжением Жданова был закрыт один из самых известных в прошлом и настоящем монастырей Нижегородчины — Серафимо-Дивеевский (возрождён в конце 1980-х годов). Есть во всём этом какая-то злая мудрость истории — один из самых знаменитых монастырей России закрыл сын и внук известных богословов, чьи труды и ныне высоко ценятся в духовных академиях Русской православной церкви.

Обратим внимание: закрытие монастырей и храмов шло рука об руку с впечатляющим развитием образования. В том же 1927 году в Нижегородской губернии грамотными были лишь 43,6 процента населения (один из самых низких показателей в Центральной России), почти половина детей в школах не обучалась. Ещё хуже ситуация была в национальных регионах, вскоре вошедших в Нижегородский край. Но уже в конце 1920-х годов начинается буквально взрывной рост количества и качества образовательных учреждений. Только в самом Нижнем Новгороде появляется целый ряд новых вузов — строительный, педагогический, медицинский и другие, а также почти три десятка техникумов. Созданный в 1930 году Нижегородский сельскохозяйственный институт разместился в здании бывшей семинарии…

 

Глава 8.

«ДЕЛО НЕ В СТРАУСОВЫХ, А В ЖДАНОВЫХ…»

Помимо индустриализации одной из важнейших задач нашего героя на рубеже 1920—1930-х годов была, естественно, коллективизация. О далеко не блестящем состоянии сельского хозяйства в России начала XX века читатель уже имеет некоторое представление на примере Шадринского уезда. Причём этот район Пермской губернии считался хлебопроизводящим, с достаточно развитым на общем уровне страны сельским хозяйством. Однако с современной точки зрения это было почти средневековье: с сохой, без машин и удобрений, с регулярными голодовками.

Проведённый советской властью передел помещичьей земли лишь несколько улучшил положение крестьянства. Увы, жизнь в доколхозной деревне отнюдь не являла собой сусальную картинку с изображением тучных нив и патриархальных богобоязненных селян, чей буколический быт разрушили злокозненные большевики со своими колхозами.

Ко второй половине 1920-х годов в стране было 25 миллионов крестьянских хозяйств, сельское население составляло 130 миллионов человек. Следствием почти средневековых методов земледелия и мелких земельных наделов являлась бедность крестьянства — большинство хозяйств едва могло прокормить себя.

Выход виделся в развитии сельской кооперации, то есть в объединении единоличников для совместного решения хозяйственных задач. Кооперативы, активно поддерживаемые экономической политикой большевиков, и дали толчок коллективизации — организации крестьян в группы и коллективы для удобства обработки земли, торговли, расчётов, поставок и т. п. В 1927 году в стране уже насчитывалось 66 тысяч кооперативов, в которых объединилось около восьми миллионов человек.

Крестьяне тогда составляли свыше 80 процентов всего населения СССР, и состояние сельского хозяйства было не только экономической, но и острой политической проблемой. После уничтожения помещичьего землевладения царём деревни стал пресловутый кулак. В последнее время его рисовали розовыми красками — мол, это такой работящий крепкий хозяин, который всё нажил непосильным трудом. Увы, такое заблуждение стало результатом сознательных передёргиваний, искажения реального положения вещей.

Большевистская пропаганда лишь подхватила термин, которым с конца XIX века в деревнях называли особый тип хозяев, извлекающих прибыль на рынке. 4—5 процентов сельского населения держали порядка 15—20 процентов всего рынка сельскохозяйственной продукции, включая почти половину продаваемого в города хлеба. В советской статистике эти хозяйства называли «мелкокапиталистическими». Но извлечение прибыли не ограничивалось только сельским хозяйством — кулаки выжимали её отовсюду: эксплуатировали батраков (сельских пролетариев и беднейшую часть середняков), сдавали в аренду часть рабочего скота и сельхозинвентаря, занимались ростовщичеством.

Советское государство уже самой политикой развития кооперации, предоставления ссуд, кредитов, сельхозтехники, разнообразной помощи бедняцким и середняцким хозяйствам ущемляло экономические интересы кулаков. Поэтому борьба между государством и кулаком в те годы не была выдумкой советских пропагандистов, а являлась следствием объективных социально-экономических процессов в русской деревне — в деревне бедной, населённой ожесточёнными малограмотными людьми, привыкшими за годы мировой и Гражданской войн к смертям и убийствам. Отсюда та жестокость нравов, которая выплеснулась в ходе ускоренной коллективизации.

В 1920-е годы Советская Россия, на которую наиболее развитые страны взирали с подозрением, а многие и с вполне агрессивными намерениями, оставалась страной с отсталым сельским хозяйством, слабой промышленностью и армией без современной техники. Можно только с ужасом предполагать, что могло случиться с нашей родиной в 40-е годы XX века, сохранись всё на прежнем уровне. Преодолеть отсталость и слабость было невозможно без настоящей промышленной революции — той самой индустриализации.

Близость новой мировой войны для всех была очевидна, и у страны просто не было десятков лет на поступательное развитие — индустриализацию необходимо было проводить в самые сжатые сроки. Большевики это прекрасно понимали, ведь от этого зависело сохранение их власти, а в тех условиях — и жизни. Особенность исторического момента заключалась в том, что сохранение большевистской власти было немыслимо без сохранения и укрепления страны.

С началом индустриализации государству нужен был постоянный, прогнозируемый приток хлеба в города и на стройки. Кроме этого, государство вынашивало планы реконструкции сельского хозяйства, перевода его на современную технику с целью увеличения производительности труда и высвобождения рабочей силы, необходимой на стройках и предприятиях. Важным было и то, что зерно тогда являлось стратегическим продуктом, главнейшим экспортным ресурсом для получения валютной выручки, необходимой для покупки промышленного оборудования и технологий. Других сопоставимых с зерном экспортных товаров тогда ещё просто не было — той же нефти не хватало даже для внутреннего потребления. Поэтому хлеб для СССР был во всех смыслах «всему голова».

Но в 1927 году, когда было принято решение о начале масштабной индустриализации, страна столкнулась с «хлебной стачкой». Крупные частные поставщики зерна, ожидая роста цен в связи с прогнозами неурожая в ряде регионов страны, просто «придерживали» хлеб и не продавали его заготовителям по прежним ценам. В итоге, несмотря на то что урожай снизился совсем незначительно, к концу года возникли перебои в обеспечении промышленных центров продовольствием. Рост цен в кооперативных и частных лавках привёл к недовольству в рабочей, городской среде. Вынужденно было введено нормированное распределение товаров первой необходимости, что ещё больше озлобило население.

Казалось, короткой умиротворённости нэпом пришёл конец. Призрак большого антибольшевистского восстания снова начал бродить по России.

Обострение внутренней ситуации произошло на фоне резкого ухудшения внешнеполитической обстановки — так называемой «военной тревоги» 1927 года. Мощнейшая на тот момент сверхдержава мира, Британская империя, официально разорвала дипломатические отношения с СССР. На грани разрыва оказались отношения и со второй по мощи державой — Францией, главной победительницей в Первой мировой войне. На западной границе враждебно настроены были все соседние государства — Финляндия, республики Прибалтики, Польша и Румыния. С востока нависала ещё одна опасность — отнюдь не миролюбивая Японская империя, совсем недавно участвовавшая в оккупации Приморья.

Вооружённые силы СССР из-за бедности государства были в 1920-е годы резко сокращены, и на всей огромной территории страны насчитывалось всего 600 тысяч «штыков» и «шашек» при минимуме современной военной техники. К тому же не стоит забывать, что к концу 1920-х годов многочисленные враги советской власти — от эсеров до монархистов, от атаманов бывших повстанцев до офицеров белых армий — ещё представляют собой многочисленные, порой организованные (особенно «за кордоном») и весьма активные силы. Они всё ещё нацелены на борьбу за власть, готовы немедленно включиться в неё при любых изменениях внутренней или внешней обстановки в стране. И борьба эта будет не на жизнь, а на смерть.

Именно кризис 1927 года, когда внутренние проблемы усугубились внешними, поставил вопрос об ускоренной индустриализации, невозможной без столь же форсированной сплошной коллективизации сельского хозяйства.

Для начала советской властью была введена контрактация посевов —скупка будущего урожая по заранее оговоренной цене с предоплатой, а также с выдачей семян, удобрений, поставками сельхозинвентаря в кредит. Расчёт мог производиться как деньгами, так и промышленными товарами. Процесс шёл быстро, к 1931—1932 годам контрактацией было охвачено более 70 процентов посевов.

Судя по документам и выступлениям, А.А. Жданов плотно занимался в крае этими вопросами. Термин «контрактация» постоянно присутствует в его выступлениях и публикациях. «Мы должны использовать оставшиеся недели до сева для того, чтобы закончить всю хозяйственную подготовительную работу: сортирование семян, ремонт машин и орудий, контрактация, составление рабочих планов, организация труда, — говорит он на пленуме Нижегородского крайкома и краевой контрольной комиссии ВКП(б) в апреле 1930 года. — …В дальнейшей подготовке к коллективизации мы должны особенно учитывать своеобразие наших национальных районов, где, очевидно, вопросы, связанные с производственным кооперированием, с контрактацией, наряду с работой среди бедноты и батрачества, с мерами ограничения и вытеснения кулака будут иметь особое значение, большее чем в других районах… Мы должны сейчас особенно серьёзно подумать относительно контрактации молочных и животноводческих продуктов… Мы должны установить твёрдую дисциплину в контрактации. Установить такой порядок, что если контрактант получил государственную помощь, то он должен в срок сдать мясо, масло и прочее».

Контрактация дала более прогнозируемый приток хлеба. Частные перекупщики и кулаки уже не могли скупать всё товарное зерно у крестьян, устранение цепочки «коммерческих посредников» также позволяло снизить стоимость продукта для конечного потребителя.

Контрактация развивалась параллельно с процессом создания классических колхозов, начавшимся в 1929—1930 годах. Замысел выглядел блестяще — создать техническую основу сельского хозяйства, сделать основным инструментом сельского труда тракторы и прочую передовую сельхозтехнику, которую ранее не могли позволить себе купить или арендовать 95 процентов крестьян.

Однако на начало 1930-х годов техники не хватало, заводы по производству сельхозмашин только создавались. Кроме того, одновременно с индустриализацией и коллективизацией началось и масштабное перевооружение армии.

Поэтому на деле коллективизация вылилась в принудительное образование колхозов на основе изъятого у крестьян имущества — лошадей, скота, инвентаря. Сказывались «революционное нетерпение», отсутствие опыта столь грандиозных преобразований и всеобщая склонность к лёгкому принятию насильственных решений.

В то же время распространённое в обличительной публицистике представление о коллективизации как об «уничтожении крестьянства» столь же далеко от реальности, сколь далеки от неё и радужные представления многих публицистов о «благоденствии» доколхозной деревни или о бравом «фермере», который сам всех мог накормить до отвала при помощи «невидимой руки рынка».

Начало 1930-х годов действительно стало временем массовой человеческой трагедии на селе, неизбежной при столь масштабных и быстрых социальных изменениях. В советский период освещали лишь часть этой трагедии, связанной с кулацким террором. В постсоветский — об этом напрочь забыли и стали всячески раздувать горе жертв раскулачивания. В реальности было и одно, и другое. Но была ещё одна сторона: наиболее массовая часть деревенского населения, которая с трудностями и лишениями пережила начальный, самый тяжёлый период коллективизации, уже через несколько лет, к концу 1930-х годов, получила первые реальные плоды тех реформ. В колхозы массово пошла техника, изменился сам уровень сельской жизни — коллективизация повлекла не только быстрое техническое развитие, но и другие социальные перемены, например, создание на селе развитой для тех лет системы образования и иной инфраструктуры современной жизни. С 1935 по 1936 год колхозы стали повсеместно строить клубы, школы, детсады. Значительную часть многомиллионного студенчества новых вузов страны в 1930-е годы также составили дети крестьян и вчерашние крестьяне — без коллективизации им пришлось бы остаться на селе, заменяя своими руками, плугом, а то и сохой недоступные единоличникам тракторы.

Все эти грандиозные по масштабам и содержанию социально-экономические изменения, индустриализация и коллективизация, были спрессованы в одно короткое десятилетие!

Процесс коллективизации прошёл в Нижегородском крае куда менее болезненно, чем в иных регионах страны. Сложно однозначно оценить причины такого относительного благополучия. Невозможно свести всё только к одному, пусть и толковому руководителю, равно как нельзя сбрасывать со счетов компетенцию и способности первого лица. Как бы то ни было, но в крае не было ни заметного голода, ни крупных протестных выступлений, характерных для иных районов СССР.

Сам Жданов в своей публичной риторике тех лет «колебался вместе с генеральной линией партии» — его многочисленные речи, доклады, статьи на крестьянскую тему насыщены напоминаниями о классовой борьбе в деревне, призывами к бдительности, искоренению классового врага и «кулацких настроений». Не избежал он и принятия «повышенных обязательств» по темпам коллективизации выше, «чем наметили по пятилетке всего Союза».

Переход к коллективизации осуществлялся на фоне вооружённого конфликта на КВЖД и разразившегося мирового экономического кризиса, что снова вызывало у партийного руководства серьёзные опасения по поводу возможности новой военной интервенции против СССР. Отдельные позитивные примеры коллективного хозяйствования, а также успехи в развитии потребительской и сельскохозяйственной кооперации породили завышенные ожидания, неадекватные оценки складывавшейся ситуации — возобладало мнение о возможности быстрой и сплошной коллективизации.

7 ноября 1929 года в газете «Правда» была опубликована статья Сталина «Год великого перелома», в которой текущий год был объявлен годом «коренного перелома в развитии нашего земледелия». Уже в декабре Нижегородский крайком ВКП(б) принял постановление о проведении сплошной коллективизации края за три года. Если к осени 1929 года нижегородские колхозы объединяли лишь 3,6 процента крестьянских хозяйств, то в декабре — 6 процентов, а к марту 1930-го коллективизировали 48 процентов дворов.

Естественно, такой взрывной темп, помноженный на бедность, ожесточённость и неграмотность общества, породил массу проблем, создав напряжённую обстановку на селе. На заседании бюро крайкома Андрей Жданов даже высказал опасение относительно возможности повстанческих выступлений в крае.

Жданов, имевший к тому времени уже десятилетний опыт управления, неплохо знал жизнь крестьян и проблемы сельского хозяйства. Несомненно, он был убеждённым сторонником коллективизации, готовым проводить её не только агитацией, но и прямым государственным насилием. С другой стороны, он видел те многочисленные ошибки, просчёты и преступления, которые порождала форсированная сплошная коллективизация. Уже 30 января 1930 года последовала директива Нижегородского крайкома: «Всяким принуждениям по вовлечению в колхозы должна быть объявлена борьба».

Когда 2 марта 1930 года в советской печати было опубликовано письмо Сталина «Головокружение от успехов», в котором руководитель партии отметил многочисленные «перегибы» при проведении коллективизации, Жданов развернул в крае кампанию по изобличению и устранению таких «перегибов и извращений».

«В то время, как у нас шёл рост колхозного движения, к этому действительно массовому росту (а мы имели несомненно большой массовый рост) примешалась нездоровая игра в коллективизацию, — говорил Жданов в апреле 1930 года на пленуме крайкома. — Нужно сказать, что чем дальше, тем быстрее росли наши колхозы количественно, тем больше становились ножницы между качественной стороной движения и количественной».

Показательно, что наиболее сложная обстановка в период коллективизации в Нижегородском крае сложилась на территориях, включённых в его состав только в 1929 году — в Вятском округе, Вотской автономной области (ныне Удмуртия) и Чувашской республике.

«Старые» районы Нижегородчины жили побогаче, здесь была в высокой степени развита кооперация, ставшая основой коллективизации, — в некоторых уездах до 70 процентов крестьян входили в различные кооперативы. Куда лучше обстояло дело с кадрами, подбором которых на протяжении ряда лет упорно занимался А.А. Жданов. В 1928 году здесь работали уже почти две сотни колхозов. Присоединённые районы были менее развитыми. Коллективизация в этих местах проводилась пришлыми людьми, с большими издержками и перегибами.

Разницу в подходах демонстрируют две такие истории. В Кезском районе Удмуртии нижегородский рабочий Шаудин записывал в колхозы следующим образом: «Пришёл на собрание, вынул из кармана наган, положил на стол, затем чистый лист бумаги и обратился к собранию крестьян с речью:

— Товарищи-крестьяне. Вот вам две дороги: одна к социализму — путь к нему через колхоз, а вот дорога к капитализму — это кто не хочет идти в колхоз. Поняли…

В жутком молчании остались собравшиеся.

— Ставлю на голосование: кто в колхоз — поднимите руки. Подняли все».

Председатель будущего колхоза-миллионера «Алга» Мустафа Саберов в татарских сёлах Сергачского района Нижегородчины записывал колеблющихся крестьян в колхоз более «изысканным» способом — заранее договаривался с телефонистами и разыгрывал перед крестьянами свой «звонок Сталину в Кремль»:

«Товарищ Сталин, здравствуйте! Мустафа Саберов говорит… Что делаем, товарищ Сталин? Колхоз, бить, создаём. Нейдут, товарищ Сталин, никак нейдут. Что Вы сказали? Стрелять их маленько надо? Да, понял, товарищ Сталин, понял. Передам им, передам…»

Ошарашенные селяне после такого действа на запись в колхоз становились в очередь… Хитрый председатель не только создал процветающий колхоз, но и сохранил в селе действующую мечеть. Через несколько лет с богатой выручки от колхозного урожая он подарит самолёт По-2 знаменитому советскому лётчику-испытателю Валерию Чкалову, тоже уроженцу Нижегородского края. Кстати, заметим, что появившийся в 1930-е годы в СССР настоящий культ лётчиков будет во многом плодом именно ждановского «пиара». Но об этом — чуть позже.

Власть Нижегородского края не забывала и иные методы вовлечения крестьян в колхозы — здесь и кредиты, и другие меры экономической и иной поддержки. Неслучайно в том же 1930 году в крае повсеместно создаются районные газеты, предназначенные прежде всего для сельского населения и сельской молодёжи — талантливый и опытный пропагандист Жданов прекрасно понимал их значение.

Кстати, отметим и призыв Жданова на пленуме крайкома в апреле 1930 года: «…Мы должны будем исправить ошибки в отношении церквей, в отношении закрытия рынков… Целый ряд ошибок не исправлен и с неправильным раскулачиванием, с закрытием церквей, с неправильным лишением избирательных прав». Эти настойчивые призывы не трогать сельские церкви озвучиваются Ждановым той же весной 1930 года, когда в центре Нижнего Новгорода при реконструкции города сносят старинные храмы. Здесь видны чёткая деловитость и целесообразность — на селе ещё сильны религиозные настроения, а в городе большинство населения в те годы, мягко говоря, не жалует церковь, всё ещё очень хорошо помня тот навязший в зубах вчерашний официоз «казённой» религии.

Форсированная коллективизация сопровождается раскулачиванием, конфискацией имущества и высылкой семей кулаков. Процесс этот также шёл с многочисленными «перегибами», когда в кулаки записывали и середняков, и просто личных врагов… Но если взглянуть на конкретные цифры или населённые пункты, то ситуация совсем не покажется апокалипсисом. Так, по Варнавинскому району Нижегородского края с 1929 по 1931 год было выселено 68 хозяйств, в которых проживало около 340 человек — при населении района 31 345 жителей и общем числе хозяйств 4863. То есть был раскулачен и выселен каждый сотый. Добавим, что в 1929 году среди населения этого района было 30 процентов неграмотных и 14 процентов малограмотных. В Арзамасском районе за тот же период раскулачено 451 хозяйство (около четырёх тысяч человек) при численности сельского населения в районе свыше 300 тысяч.

А вот что пишут краеведы села Курлаково Большемурашкинского района Нижегородчины: «Колхоз в Курлакове образовался в 1930 году и был назван "Красный кооператор". Сильно зажиточных хозяйств в Курлакове не было, поэтому коллективизация проходила спокойно, без раскулачивания и высылки людей… По словам очевидцев, при образовании колхозов много было неразберихи…»

Кстати, за годы управления Ждановым Нижегородским краем коллективизация не стала сплошной — в 1932 году коллективизирована всего половина крестьянских хозяйств и даже в 1936 году пятая часть крестьян в крае оставалась единоличниками. Это свидетельствует о том, что борьба с «нездоровой игрой в коллективизацию» велась руководством края не только на словах.

Конечно, период коллективизации породил великое множество человеческих трагедий, оставил немало сломанных судеб и загубленных жизней. Но необходимо признать, что такое прямое насилие коснулось лишь крайне небольшой части крестьянского населения. Да и среди «раскулаченных» отнюдь не все были невинными жертвами произвола.

Отметим, что наш герой был убеждён в абсолютной правоте, необходимости и справедливости своего дела. А волновали его прежде всего многочисленные ошибки и проблемы, неизбежные на избранном пути экономического развития. И здесь Жданов предстаёт человеком, знающим предмет, владеющим деталями и нюансами. «Вот, например, Лопатинский колхоз Арзамасского округа, — выступает он на крайкоме. — Там часть середняков-лошадников вышла и семь лошадей осталось на 325 едоков. Мы имели колхозы, в которых одна лошадь оставалась на 135 едоков… Мы должны помочь кредитом на тягловую силу, особенно тем колхозам, из которых значительное количество лошадников вышло. Бюро краевого комитета в этом отношении уже приняло ряд мер, правда, недостаточных по нашей бедности…»

Здесь необходимо затронуть и такую грань способностей Жданова, как умение работать с информацией — качество, необходимое всем управленцам. Как справедливо замечают В.А. Кутузов и В.И. Демидов, «существует достаточно фактов для утверждения: Жданов понимал значение в деятельности руководителя конкретной деловой информации, любил — можно и так сказать — и умел с ней работать. Это прослеживается ещё от юношеской попытки "статистических исследований" в Тверских уездах (1916 года), проходит через его бурную деятельность по упорядочению аграрных отношений в шадринских деревнях (неудачную, конечно), через плановую комиссию Тверского губисполкома и организованную — уже на новом месте — "кампанию по проведению широких крестьянских конференций" со "специальной секретной отчётностью по учёту настроений в деревне"…». Ситуацию в деревне Жданов знал не только в самых общих чертах. Немало усилий он прилагал для сбора и анализа точной информации о реальном состоянии села тех лет.

Так или иначе, главные цели коллективизации были достигнуты. С начала 1930-х годов в Нижегородском крае наблюдается рост сельскохозяйственного производства. В 1933 году распахали 90 тысяч гектаров целины, впечатляюще выросли поставки хлеба — 132 тысячи тонн в 1930 году и 700 тысяч тонн в 1933-м. Край стал претендовать на лидерство в стране по производству льна и иных технических культур, стабильно осуществлялись экспортные поставки масла, пушнины, кожсырья. Сам Жданов приводил следующую статистику: если в 1932 году «вес» одного трудодня в колхозах Нижегородского (Горьковского) края составлял 3,012 килограмма, то к 1934 году он «потянул» на 9,584 килограмма, а в передовых хозяйствах достиг 17 килограммов зерновых и бобовых…

Интересно посмотреть, как отзывались о Жданове и руководимым им крае со стороны —высшее руководство страны, центральная пресса тех лет.

В материалах съездов и конференций, пленумов ЦК какой-либо существенной критики в адрес лично Жданова не просматривается. Нижегородский край уверенно занимал место среди лидеров индустриализации и не досаждал Центру большими проблемами — ни громкими политическими процессами, ни «разборками» в местном руководстве, ни голодом или волнениями.

Однако для того времени была характерна атмосфера критического отношения к кадрам, когда выискивались малейшие ошибки и недочёты. Даже внешне благополучное положение при отсутствии ускоренного движения вперёд считалось недопустимым, а объективные ошибки сурово осуждались. Такой подход вполне сознательно навязывала центральная пресса, которая служила не только рупором, но была кнутом и пряником в руках высших руководителей страны. Сталин говорил в 1931 году: «Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». И кнут хлестал по всем, нещадно ускоряя темпы этого бега.

Авторитет центральной прессы, прежде всего партийной «Правды», был очень высок. Её корреспонденты были для местного начальства пострашнее прокуроров, игнорировать публикации не мог себе позволить ни один крупный руководитель.

18 сентября 1930 года в «Правде» появляется заметка с критикой «примиренчества» на заводе «Красное Сормово». Уже через три дня по данному вопросу Жданов направляет секретарю ЦК ВКП(б) В.М. Молотову, ближайшему тогда соратнику Сталина, развёрнутое подробное письмо. Деловой тон этого документа сочетается с явной эмоциональностью.

Письмо начинается с изложения Ждановым ситуации в Сормове, где крайкомом недавно была проведена смена партийного руководства, так как прежнее не справлялось с темпами индустриализации. «Мы можем теперь, опираясь на опыт Сормова, — пишет Жданов, — громить всякие ссылки на плохого рабочего, на объективные условия и т. п. В самом деле: до смены руководства вагонный цех завода выпускал два большегрузных вагона в день, а сейчас выпускает 8, т. е. в четыре раза больше прежнего, и при таких темпах полностью ликвидирует прорыв по вагоностроению. Паровозный цех добился выпуска одного паровоза в день при годовой программе в 100 шт. Этот цех кончает полностью программу 25 сентября и выпускает несколько паровозов в счёт программы будущего года. То же по котлам. То же по двигателям. А ещё месяц тому назад оппортунисты заявляли, что всего этого никак не выполнить…

В условиях того бешеного боя, который мы развернули на Сормове, нелепой и странной кажется заметка в "Правде" от 18 сентября под заголовком "Немедленно расследовать" и под лозунгом "Примиренцам нет места в руководстве". Смысл этой заметки заключается в том, чтобы опорочить новое руководство Сормова… Подобного рода удары по краевому руководству и намёки на наличие в нём примиренческих элементов делаются за последнее время в "Правде" не первый раз. Мы хотим полной ясности в этом деле и хотим, чтобы ЦК в Вашем лице знал, что кое-кто в "Правде", очевидно, не прочь припаять оппортунизм или по меньшей мере примиренчество Нижегородскому Крайкому… Мы памятуем, тов. Молотов, Ваши и ЦК прошлогодние указания, что, когда тебя критикуют и если ты считаешь себя несправедливо критикуемым, то нельзя быть Дон Кихотом Ламанчским, непротивленцем и т. п.

В данном случае в связи с последней заметкой, по нашему мнению, неслучайной, мы должны поставить Вас в известность, что считаем заметку неправильной, политически вредной…»

Далее письмо с эмоциональной лирикой о донкихотстве вновь превращается в строгий, почти бухгалтерский документ, где Жданов в целом ряде пронумерованных пунктов по-деловому излагает историю «товарища Страусова» — именно этого инструктора Нижегородского крайкома, направленного Ждановым на работу в Сормово, грозная партийная газета публично обвинила в «примиренчестве».

В конце Жданов пишет, что «эти щипки и уколы вызывают в нас ряд недоуменных вопросов. Или мы переродились в оппортунистов и примиренцев, и тогда дело не в страусовых, а в Ждановых…».

Похоже, такие жалобы и объяснения Жданова на самом верху воспринимали благосклонно — там он был на хорошем счету. Но профилактический «кнут» не убирали. В январе 1931 года в «Правде» вновь появится статья, косвенно обвинившая Нижегородский крайком в «потакании троцкистам», и нашему герою придётся обращаться уже к секретарю ЦК Л.М. Кагановичу. Впрочем, такими методами партийная пресса подхлёстывала тогда всех, а край, руководимый Ждановым, никогда не был исключением для критики.

 

Глава 9.

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ В НИЖНЕМ

Секретарь Нижегородского крайкома стоял на хорошем счету не только как эффективный руководитель, обеспечивающий впечатляющий рост экономики. И сугубо в бытовом плане он мог считаться — и считался! — образцовым партийным руководителем и коммунистом. Несмотря на строгую партийную мораль, отнюдь не все руководители СССР отличались личным аскетизмом. Но Жданов и здесь был идеален — все эти годы руководитель огромного восьмимиллионного края жил в коммунальной квартире.

Юрий Жданов позднее вспоминал об отце: «В Нижнем Новгороде у нас были две комнаты в общем коридоре. У члена ЦК и ЦИК, первого секретаря крайкома одна комната — их с матерью спальня и его кабинет, а вторая — это была столовая и моя кровать стояла…»

Из всех начальственных излишеств в нижегородский период товарищ Жданов был замечен только в пристрастии к игре с коллегами в бильярд и городки. Так, благодаря документам Нижегородского архива нам доподлинно известно, что в ночь на 5 марта 1929 года наш герой в партийном клубе имени Лядова увлечённо и долго играл в бильярд вместе с товарищами Пахомовым и Ломинадзе. 36-летний Николай Пахомов возглавлял тогда исполнительную власть, губернский исполком, а 32-летний Виссарион Ломинадзе заведовал агитпропотделом Нижегородского губкома партии. У обоих за плечами были дореволюционное участие в подпольных социал-демократических кружках и бурные биографии в годы революции и Гражданской войны — Ломинадзе успел даже побывать главой компартии Грузии. В 1930-е годы оба партнёра Жданова по бильярду погибнут насильственной смертью — участник антисталинской оппозиции Ломинадзе застрелится в 1935 году, а Пахомов будет арестован и казнён в 1938-м. Итак, 5 марта 1929 года будущий первый соратник Сталина и будущие жертвы политической борьбы до часу ночи играли в бильярд в подвале партийного клуба. Эти почти бытовые подробности сохранились только потому, что в ту ночь после ухода Жданова в клубе случилась большая пьянка, виновникам которой наш герой вскоре раздал партийные выговоры. Материалы парткомиссий, разбиравшейся по поручению Жданова с инцидентом, сохранились до наших дней.

В самом начале 90-х годов XX века на волне издания первой постсоветской мемуарной литературы в Нижнем Новгороде, только что переставшем быть Горьким, вышли воспоминания Марка Борисовича Ашкенази. Родившийся в 1887 году в Бобруйске, в «черте оседлости», Марк Борисович (Мордехай Беров) в бурной дореволюционной молодости успел поработать и резчиком камня, и журналистом в Одессе и Нижнем Новгороде. В начале 1920-х годов работал в нижегородских профсоюзах, а с 1925 года, после вступления в партию, — в центральной нижегородской газете «Нижегородская коммуна». С 1931 года он становится редактором газеты «Марийская правда», ещё через три года — ответственным редактором областной газеты «Горьковский рабочий». В разгар политических репрессий в 1938 году он будет арестован и через два года полностью оправдан Военной коллегией Верховного суда СССР.

На старости лет Ашкенази оставил весьма язвительные, но тонкие психологические наблюдения. «С А.А. Ждановым, — пишет он, — мы были довольно хорошо знакомы на протяжении двенадцати лет, хотя близкими, короткими наши отношения, конечно, назвать было нельзя… Мы жили летом рядом на даче — в Александровке, что на Мызе. Там подобралась дружная компания: Жданов, Столяр — тогда секретарь Канавинского райкома партии, Зашибаев — секретарь заводской партячейки, Муралов — председатель губисполкома.

По вечерам, по выходным здесь происходили жаркие городошные поединки. Страстный игрок, Жданов близко к сердцу принимал промахи партнёров, горячо реагировал на похвалы и насмешки, бывал по-детски счастлив, когда ему удавалось разом вышибить две-три рюши…

Жданов поигрывал на баяне, пианино и считал себя знатоком музыки. Не терпел, когда ему в чём-то возражали. В таких случаях он горячился, краснел, как будто его лично обижают… Глядя в сторону, как бы жалуясь кому-то третьему, он упрекал:

— Он любит спорить… Всегда не соглашается. Какая-то претенциозность.

…Жданов вместе со всеми от души смеется, по обыкновению хватаясь за живот. Иногда тут же мрачнеет, прикладывает руку к груди. Сердце. Становится досадно на себя, зарекаюсь больше с ним спорить, в конце концов он больной человек. Всем нам хорошо известны и его семейные неурядицы, трогает его одиночество.

…На областных конференциях, пленумах Жданов выступает самозабвенно, горячится, говорит с пафосом, порой кажется, что он не слышит, что говорит. После своей речи, вытирая обильный пот, он налетает в кулуарах с вопросом:

— Ну как?

Подкупает его мальчишеский задор, нескрываемый интерес, с каким он ожидает ответа.

Ему платят искренностью за искренность. Осторожные замечания о некоторой нестройности, непоследовательности в отдельных местах его доклада, недостаточной аргументации некоторых выдвинутых положений он слушает с пристыженным видом, не спорит, иногда даже благодарит. Больших трудов стоило приводить в божеский вид стенограммы его выступлений. Он выражает признательность за это, конфузливо удивляясь:

— Неужели я так говорил? Уж эти стенографистки!

К его чести следует сказать, что иногда он предпочитал своё выступление не помещать в газете».

Действительно, стенограммы устной речи нашего героя не редко грешат явной торопливостью — кажется, что на волне ораторского вдохновения Жданов старается втиснуть в единицу времени максимум смысла, порой сбиваясь или «растекаясь мыслию по древу». Здесь он похож на многих известных ораторов, чьи страстные речи воздействуют на непосредственных слушателей, но бледнеют при прочтении дословной стенограммы.

Оставил Ашкенази и воспоминания о работе первого секретаря крайкома с местной прессой:

«…Часа в два ночи звонок в редакцию:

— Как у вас насчёт льна, что идёт в завтрашнем номере?

Я занят в это время передовицей, для которой оставлено в полосе "окно", она должна венчать специальный номер газеты, я не сразу понимаю, что от меня хотят.

— Льна нет…

В телефонной трубке перекатывается возбуждённый голос Жданова:

— Я знаю без вас, что льна нет, льнозаготовки за пятидневку подвинулись позорно незначительно! В пух и прах надо разделать главного льнозаготовителя — Удмуртию (она тогда входила в наш край), особенно секретаря Удмуртии! Не гляди те, что он старый большевик! Он ведь нахально прикрывается "партийной бородой"…

Он говорит горячо, по обыкновению воспламеняясь от собственной речи, и я его не прерываю. По всей видимости, на него только что нажали из ЦК, а он нажимает на меня. Но я ничего не могу поделать: во-первых, три полосы уже "спущены" в стереотипную и отлиты, во-вторых, завтра…

Придерживая плечом трубку, продолжаю писать. Когда он кончил, я взмолился:

— Андрей Александрович!..

— Нет, вы мне ответьте, что у вас завтра идёт о льне?

— Андрей Александрович! Позвольте вам напомнить: завтра в Горький возвращается колонна автозаводских машин из пробега Горький — Москва — Кара-Кум… Мы же договорились, специальный номер…

Возмущению Жданова нет предела:

— В Кара-Кумах прорыва нет, а в льнозаготовках!.. Вы меня слышите?! В льнозаготовках!.. Я ничего не хочу знать!..

Чем кончился этот ночной запальчивый диалог? Номер вышел "каракумский". Со схемой пробега, снимками, статьями участников о том, как вели себя "задние мосты", "коробки скоростей".

Алён? Поднятый с постели завсельхозотделом разделал Удмуртский обком и секретаря обкома под орех. Для этой "бани" был отведён на первой полосе уголок слева строчек на пятьдесят. Стараниями выпускающего "каракумский" фасад не пострадал.

Что же Жданов? Он сиял, как жених под венцом…

Не всегда, конечно, секретари обкома и их помощники по ночам сами не спят и другим не дают. Бывают дни, когда к полуночи всё как будто встало на свои места, "увязано и утрясено". Можно позволить себе и отдохнуть. Надо "проветрить мозги". Разумеется, в подвале за бильярдом.

Большой меткостью… Жданов не отличался, но играл с азартом. После сосредоточенного хождения с кием, взятым наподобие винтовки на плечо, он примеривается, мажет, свой промах сопровождает досадливым покрякиванием и чертыханием. При удаче же добивается, чтобы все признали, какой он шар положил:

— Не хотел, шельмец, лезть, а пришлось…

Кий он держит в левой руке и вместе со всеми смеётся, когда ему советуют покончить с "левацким уклоном". (Одно время его обвиняли всерьёз в правом уклоне, якобы он поддерживал идею хуторов в Городецком районе.)».

Отметим, что автор этих воспоминаний, Марк Ашкенази был обижен на Жданова — тот не принял старого знакомого в Смольном в 1938 году и тем самым, как посчитал Ашкенази, не спас его от ареста. Мы ещё расскажем об этом, а пока снова вернёмся в Нижегородский край на рубеж 1920—1930-х годов.

Тогда на территории края располагалась 17-я Нижегородская стрелковая дивизия, наступавшая в 1920 году на Варшаву. Жданов как партийный начальник края занимался и делами расквартированных здесь воинских частей. Участвовал он и в военных учениях. Так, в самом конце 1920-х годов 17-я дивизия по планам высшего командования РККА проводила учения, отрабатывающие «наступление стрелкового батальона на оборону противника с одновременной стрельбой из артиллерии и станковых пулемётов через голову наступающей пехоты».

На наблюдательном пункте учений вместе с Андреем Ждановым находились командующий дивизией Георгий Софронов и командир одного из полков дивизии Иван Степанович Конев, который станет Маршалом Советского Союза и одним из главных полководцев-победителей Великой Отечественной войны. Тогда в ходе учений один из снарядов разорвался в тылу наступающей пехоты, неподалёку от командного пункта, засыпав кусками земли Жданова, Софронова и Конева.

Георгий Павлович Софронов, в будущем генерал-лейтенант и руководитель обороны Одессы в 1941 году, оставил свои воспоминания о встречах с нашим героем в те годы:

«Невольно думаю о А.А. Жданове, вспоминаю нижегородский период его работы. Андрей Александрович ряд лет был секретарём губкома партии, а с 1928 года — крайкома… Близко общаясь с ним как член бюро губкома (крайкома) партии и член президиума губ(край)исполкома, я поражался энергии, которой обладал он, интеллигентный, уравновешенный и зоркий человек.

Иногда по вечерам я заходил к Жданову на квартиру. Там встречал и других членов бюро крайкома. Андрей Александрович успевал за чашкой чаю переговорить с нами о многом, что его беспокоило. Беседуя с кем-либо, он вдруг обращался ко мне и спрашивал:

— А что говорят приезжающие бойцы о том, как помогают в деревнях семьям безлошадников?

Или:

— Сколько людей за последний год дивизия научила гра моте? Учите ли самих руководителей кружков политграмоты? Хватает ли в полках сочинений Ленина?

Диапазон интересов такого партийного руководителя, как Жданов, поражал широтой и актуальностью. Чувствовалось, что он хорошо знает революционное прошлое Нижнего Новгорода, партийных деятелей, писателей, учёных, по-горьковски вышедших отсюда в большой мир.

Андрей Александрович интересно рассказывал о перспективах хозяйства края, о том, как идёт строительство новых заводов, электростанций на Волге, какие государства участвуют в Нижегородской ярмарке, как трудятся кустари-умельцы.

В Семёновском районе местные жители особенно искусно выполняли изделия из дерева, а в Павловском — из металла. Павловцы делали известные в стране ножи с инкрустированными ручками, замысловатые замки и многое другое, вплоть до точных медицинских инструментов.

— А знаете, что павловские умельцы прославились тем, что лимоны в комнатах выращивают? — спросил у нас однажды Жданов. — Хочу сам своими глазами посмотреть на них. И ведь бываю в районе, а до лимона так и не дотянулся…

Так обо всём — и хорошем и наболевшем — мы беседовали на квартире у секретаря крайкома. Жил он тогда без семьи: жена работала где-то в другом городе. Обычно встреча завершалась сражением в шашки или шахматы.

И ещё деталь, запомнившаяся мне, — это манера Жданова руководить заседаниями бюро крайкома. Я не знал случая, когда бы он изменил своей привычке выслушать мнение всех присутствующих по обсуждаемому вопросу.

— А что думают на сей счёт военные? Как расценивают ука зание крайкома?

Если молчишь, Андрей Александрович иной раз добродушно заметит:

— Значит, никак не расценивают. А мы-то рассчитывали на ваши соображения.

Иногда эти домогательства вдруг показывали, что сам Жданов остаётся при голосовании в меньшинстве. Но это его не обескураживало. Принималось решение большинства.

Как правило, до начала обсуждения вопросов повестки дня Жданов зачитывал нам важные сведения из протоколов Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП(б), делился новостями политической жизни страны».

Надо заметить, что в процитированных выше мемуарах есть неафишируемые детали ждановского быта той поры. «Жил он тогда без семьи: жена работала где-то в другом городе…» (Г.П. Софронов). «Всем нам хорошо известны и его семейные неурядицы, трогает его одиночество» (М.Б. Ашкенази).

Действительно, от тридцатилетнего Андрея Александровича жена тогда ушла к другому человеку. Жданов, без сомнения, очень любил супругу. Ещё в 1926 году они были вместе, втроём с маленьким сыном ездили отдыхать в Кисловодск — Андрей все эти годы ощущал последствия давшей осложнение на сердце скарлатины четырёхлетней давности, а у Зинаиды были проблемы с почками.

Зинаида Александровна явно была женщиной решительной и самостоятельной, высокое начальственное положение мужа её не остановило. Мы не знаем и, видимо, уже никогда не узнаем, что послужило причиной развода, — но в 1927 году Зинаида Жданова, забрав с собой маленького сына Юрия, ушла к Григорию Никифоровичу Амосову.

Бывший рабочий Амосов в 1925—1926 годах был председателем Нижегородского горсовета, то есть фактически подчинённым Андрея Жданова. Сложно сказать, насколько это было связано с личной драмой этого «любовного треугольника», но Амосов покинул Нижний и перебрался на работу в Астрахань. Зинаида последовала за ним, так они жили несколько лет семьёй — Зинаида Жданова с сыном Юрием и Амосов со своим сыном Константином.

Этой семье за пять лет пришлось сменить ряд городов — Астрахань, Саратов, Ростов-на-Дону, Москву. После отъезда из Нижнего Григорий Амосов всю жизнь работал в сфере рыболовного хозяйства и его как специалиста в духе тех бурных лет постоянно отправляли налаживать работу на новое место, пока в первой половине 1930-х годов не перевели на работу в Москву, где он добросовестно и благополучно проработает всю оставшуюся жизнь. В начале 1950-х годов он станет одним из руководителей Министерства рыболовной промышленности, получит Сталинскую премию. Был он человеком, несомненно, хорошим, раз горячо любивший и уважавший отца Юрий Жданов и спустя многие десятилетия напишет о своём временном отчиме, как об «отличном, умном и добром человеке, который воевал в империалистическую, на фронтах Гражданской войны, а затем был на хозяйственных должностях».

Зинаида Жданова, проживая с новой семьёй в Астрахани и Саратове, работала журналистом в местных газетах. Её работа в одной из саратовских районных сельских газет пришлась на самые тяжёлые годы коллективизации — тогда должность журналиста не была безответственным «творчеством» в офисе, скорее это была деятельность рядового партийного агитатора, со всеми сложностями и отнюдь не мифическими опасностями тех лет, исходившими как со стороны убеждённых врагов советской власти, так и со стороны не в меру бдительных товарищей.

После ухода любимой женщины к другому человеку ни с какими другими представительницами прекрасного пола тогда одинокий Жданов замечен не был — жил он на виду у множества людей, да и времени на личную жизнь у него в те годы просто не оставалось. Похоже, горечь расставания с любимой женщиной и маленьким сыном наш герой успешно топил в работе. Внешне он оставался всё так же деловит, доброжелателен и жизнерадостен. Бесконечные его разъезды и совещания после рабочего дня заканчивались поздно вечером в двух комнатах уже холостяцкой квартиры посиделками с товарищами по крайкому — по сути, всё теми же совещаниями за чашкой чаю. Хотя наверняка там бывало и что-то покрепче чая…

Даже в те времена, когда в бешеном темпе индустриализации и коллективизации всем руководящим работникам приходилось выкладываться по полной, не считаясь с личным временем, постоянная, почти круглосуточная работа Жданова без выходных и отпусков на протяжении ряда лет вызывала некоторое беспокойство у его товарищей — бюро Нижегородского крайкома как минимум дважды (31 мая 1931 года и 22 июня 1932 года) официально обязывало Жданова «пользоваться выходными днями» и отпусками для лечения и отдыха.

Примерно в 1933 году Зинаида Жданова из Москвы вместе с сыном возвращается к мужу. Вновь мы не можем рассказать ничего внятного о том, в чём была причина возвращения и как прошла встреча. Одно доподлинно известно: жену наш герой любил — сильно, всю жизнь. Заметим, что к тому времени в двух комнатах этого высокопоставленного государственного мужа из признаков роскоши присутствовали пианино и собранная Ждановым солидная личная библиотека.

Юрий Андреевич Жданов спустя 70 лет вспоминал, что, как и отец, имел абсолютный музыкальный слух и с ранних лет увлекался музыкой, но возможности учиться музыке в Астрахани, Саратове, Ростове или Москве не было: «Возвращение в Горький к отцу блеснуло лучом надежды — у него было пианино. Несмотря на занятость, он занялся ликвидацией моей музыкальной безграмотности. Вскоре я играл небольшие пьесы, народные песни. Потом наступила очередь "Афинских развалин" Бетховена, "Музыкального момента" Шуберта, простеньких вальсов Шопена. Под руководством отца освоил я и "Марсельезу".

Однажды произошёл вот такой случай. Отец случайно обнаружил, что я не знаю текста "Интернационала". Он так на меня посмотрел, что с тех пор я могу петь гимн трудящихся, будучи разбуженным посреди ночи.

Копируя отца, разучил я "В бананово-лимонном Сингапуре" Вертинского, "Дивлюсь я на небо", "Не брани, родимый" Глинки из "Ивана Сусанина", "Гуде витер". Любил и освоил мелодии Кавказа: "Алаверды, готовься к бою", "Не спи, казак", "Лезгинка". А потом само пошло до беспредела. Начал осваивать нотную грамоту. Разобрал вальс Грибоедова, "Лунную сонату" Бетховена…»

Обращает на себя внимание разнообразие репертуара и вкусов Жданова-старшего — среди русской и иностранной классики, среди украинских и грузинских народных песен нашлось место и откровенному декадансу, совсем недавно появившейся эмигрантской песенке «Танго Магнолия». Впрочем, тут всё будет понятнее, если вспомнить эти строки и аккорды Вертинского:

В бананово-лимонном Сингапуре, в буре, Когда у вас на сердце тишина, Вы, брови тёмно-синие нахмурив, Тоскуете одна. И нежно вспоминая Иное небо мая, Слова мои, и ласки, и меня, Вы плачете, Иветта, Что наша песня спета, А сердце не согрето Без любви огня…

Нетрудно догадаться, что «Иветту» Андрея звали Зинаидой. И можно попробовать представить, как товарищ Жданов в самом начале 1930-х годов в минуты одиночества садился за пианино, вспоминая свою любовь…

Другое увлечение Жданова — книги. Именно в Нижнем Новгороде Жданов стал собирать библиотеку, формирование которой продолжит уже на новом месте работы, в Москве. «Отец систематически и последовательно собирал обширную библиотеку, — вспоминает Юрий Жданов, — в которой большое место было уделено книгам по биологии, которые в предвоенное десятилетие публиковались с невиданной интенсивностью. В 1936 году Биомедгиз (был такой!) приступил к изданию многотомного собрания сочинений Ч. Дарвина. Одновременно публикуется "Философия зоологии" Ламарка, принципиально важная работа Ж. Кювье "О переворотах на поверхности земного шара" (1937 год); выходит работа Ю. Либиха "Химия в приложении к земледелию и физиологии" (1936 год). Становится доступным читателю труд основателя клеточной теории Теодора Шванна "Микроскопические исследования о соответствии в структуре и росте животных и растений" (1939 год); издаются труды Гиппократа, работы Клода Бернара (1937 год), Эрнста Геккеля, Бербанка, Каммерера.

Буквально грохочет залп книг в области генетики: В. Иогансон "О наследовании в популяциях и чистых линиях" (1936 год), Т.Г. Морган "Экспериментальные основы генетики" (1936 год), Г. Меллер "Избранные работы по генетике" (1937 год). Н.К. Кольцов издаёт свой основополагающий труд "Организация клетки" (1936 год); под редакцией Н.И. Вавилова выходят "Теоретические основы селекции растений" (1935 год); И.И. Шмальгаузен публикует "Пути к закономерности эволюционного процесса" (1939 год); В.И. Вернадский дарит миру "Биогеохимические очерки" (1940 год).

Названные труды — лишь часть книг, сохранившаяся в домашней библиотеке отца и свидетельствующая о его интересе к биологии…»

Удивительный перечень изданий для любого, кто слышал о Жданове как о сталинском партийном функционере, специализировавшемся на «гонениях интеллигенции».

 

Часть вторая.

«ПОД ДУБОМ МАМВРИЙСКИМ»

 

Глава 10.

НОВЫЙ СЕКРЕТАРЬ ЦК

10 февраля 1934 года завершился XVII съезд ВКП(б) — в сталинской историографии он носит название «съезда победителей», на нём, фактически впервые в истории большевистской партии, уже полностью отсутствовала какая-либо открытая оппозиция Сталину. Бывшие конкуренты и оппоненты — Зиновьев, Каменев, Бухарин и другие — выступили на съезде, по сути, с покаянными речами. Однако отсутствие публичной оппозиции совсем не означало прекращения внутренней борьбы за влияние и власть. Гораздо позже данный съезд назовут ещё и «съездом расстрелянных»: из 1966 его делегатов с решающим или совещательным голосом в 1937—1938 годах будут арестованы 1108 человек, а из избранного съездом состава ЦК расстреляют 98 человек из 139 членов и кандидатов в члены Центрального комитета… По итогам индустриализации и коллективизации съезд с удовлетворением констатирует, что СССР «превратился из отсталой аграрной страны в передовую индустриально-колхозную державу».

Сразу после завершения съезда для избрания руководящих органов партии намечался пленум ЦК. Перед пленумом состоялось узкое совещание членов политбюро, где неожиданно возник рабочий конфликт, самым решительным образом сказавшийся на дальнейшей судьбе нашего главного героя. Впрочем, лично Жданов, пока ещё далёкий от высоких тайн политбюро, о близких переменах и не подозревал.

Сталину в связи с дикой загруженностью потребовался дополнительный секретарь в ЦК — причём нужен был не просто функционер-исполнитель, а опытный, проверенный человек, способный работать самостоятельно. По мнению Сталина, на такую работу идеально подходил возглавлявший Ленинградскую парторганизацию Киров — помимо способностей и политической надёжности он ещё был достаточно близким другом кремлёвского вождя.

Но сам Киров решительно воспротивился немедленному отъезду из Ленинграда: он прижился и увлёкся деятельностью в Северной столице — «дайте поработать в Ленинграде ещё пару лет, чтобы вместе с ленинградскими товарищами выполнить вторую пятилетку». Кирова тут энергично поддержали Куйбышев с Орджоникидзе — они по должности были заинтересованы в бесперебойной работе и развитии тяжёлой промышленности Ленинграда: здесь были мощнейшие в стране заводы, а их надёжное функционирование и рост производства непосредственно связывались с руководящей работой Кирова.

Сталина явно обидело такое несогласие со стороны ближайших соратников и друзей — по слухам, он ушёл с заседания «в сердцах». Понимая, что вопрос всё равно надо решать, товарищи посоветовали Кирову идти к Сталину и лично искать компромисс. Очень похоже, что такой компромисс был найден уже поздно ночью в квартире генерального секретаря, за столом и не без рюмки. «Мироныч» сумел настоять на своём и найти приемлемое решение — он становится секретарём ЦК, по возможности помогает Сталину в работе ЦК, но при этом остаётся в Ленинграде. А для замещения и помощи Кирову, как секретарю ЦК, и для непосредственной помощи Сталину в работе Секретариата ЦК берут нового человека.

Сейчас уже невозможно установить, кто и когда первым вспомнил фамилию Жданова и предложил его кандидатуру. Факт, что 10 или 11 февраля 1934 года судьба забросила нашего героя на самый верх власти, где Жданова уже много лет хорошо знали как толкового и проверенного работника, успешного руководителя Нижегородского края.

В начале 1930-х годов край показывал наивысшие темпы экономического роста в СССР, что естественным образом повысило в партийной иерархии и значение главного краевого коммуниста. Ещё на XVI съезде партии летом 1930 года Жданова избрали одним из семи десятков членов ЦК ВКП(б). С 1930 по 1932 год зафиксировано восемь официальных рабочих встреч Жданова со Сталиным, не считая переписки, телеграмм и телефонных звонков. Только что завершившийся XVII съезд вновь переизбрал Жданова членом ЦК, он выступал на съезде в прениях по докладу Сталина.

Речь Жданова на заседании съезда 29 января 1934 года объединяла в себе и славословие уже народившегося культа личности, и доклад о реальных успехах Нижегородского края. Для наглядности лучше привести обширную, но показательную цитату:

«Только три с половиной года прошло со времени XVI съезда партии, и наша страна за это время, под руководством ленинского ЦК, под гениальным водительством величайшего вождя нашей партии и рабочего класса, величайшего человека нашей эпохи — товарища Сталина превратилась за это короткое время в классическую индустриальную страну…

По воле партии, её Центрального комитета, при непосредственной помощи и руководстве товарища Сталина, его неусыпными заботами в нашем крае созданы заново передовые отрасли промышленности и в первую очередь крупная машиностроительная промышленность… Мы освоили в нашем крае автомобилестроение, самолётостроение, мы выпускаем до 2 тыс. штук станков, паровозы, построили крупную химическую промышленность; заново создана бумажная промышленность, которая даёт до 6 млн. пудов бумаги в год для нашей страны на лучшем в Европе предприятии — Балахнинском бумкомбинате. Всё это коренным образом изменило лицо нашего края. Товарищи, мы за 1932 и 1933 годы удвоили продукцию машиностроения в нашем крае. Но всё это — только начало. Мы имеем серьёзнейшие резервы станков и оборудования, причём оборудования, построенного на основе последнего слова техники, с индивидуальными электроприводами, с лучшими станками, которыми богаты наши машиностроительные заводы. Они могут выпустить гораздо большее количество продукции при лучшей организации труда, при ликвидации обезлички и уравниловки, наконец, при лучшей работе металлургических заводов. Товарищи металлурги, дайте нам металл, и мы удвоим выпуск машин и станков, мы удвоим выпуск продукции машиностроения в нашем крае.

…Я приведу только некоторые цифры, которые показывают, с какой энергией, с какой силой, с какой страстью наши колхозники борются за зажиточную жизнь. Ранний пар — я беру только два года для сравнения — 1932 и 1933 годы, — ранний пар в 1932 году составлял 392 тыс. га, в 1933 года — 1282 тыс. га; зяблевая вспашка в 1932 году — 700 тыс. га, в 1933 году — 1746 тыс. га.

…На нас возложены во второй пятилетке и во втором году второй пятилетки величайшие и ответственнейшие задачи. Первая задача, о которой здесь уже говорили ораторы, заключается в том, чтобы дать стране хорошую легковую машину… Товарищ Сталин на нашем съезде сказал, что цифра машин в стране 100 тыс., эта цифра смехотворно мала. Это правильно, мы должны эту цифру удвоить и утроить в ближайшие же годы. Перед нами стоит задача сейчас, во-первых, реконструировать машину "Форд" — она имеет ряд конструктивных недостатков — и, во-вторых, дать стране удобный "Лимузин" — закрытую машину, и, в-третьих, сосредоточить производство необходимых деталей для автомобилестроения вокруг автомобильного завода…

Товарищи, принцип кооперирования, очень правильный вообще, нуждается в серьёзнейших практических коррективах. Нельзя допускать, чтобы гудки для наших машин давал Ленинград, нельзя допускать, чтобы прокладку для наших легковых машин давала Одесса».

Очень характерно для Жданова это сочетание лозунговых дифирамбов вождю с сугубо деловым содержанием — «гениальное водительство величайшего вождя» рядом с более продуктивной зяблевой вспашкой, а «величайший человек нашей эпохи» тут близко соседствует с проблемами легкового автомобиля и трудностями региональной производственной кооперации. Именно это умение Жданова удачно сочетать политическую пропаганду и деловое руководство, безусловную политическую преданность с явными организационными талантами и способствовало его выдвижению наверх сталинской иерархии.

Решение по Жданову было спонтанным. Возникли даже некоторые проблемы со статусом Нижегородской парторганизации — после перевода Жданова на работу в Москву в ней не осталось бы ни одного члена или кандидата в члены ЦК, что было неприемлемо для одной из крупнейших парторганизаций страны. Поэтому пришлось пойти на административные манёвры в рамках устава партии и уже после завершения съезда срочно организовать довыборы ещё одного кандидата в члены ЦК из нижегородских работников. Их провели при помощи опроса не успевших разъехаться делегаций. Экстренным кандидатом в члены ЦК от нижегородцев был избран один из заместителей Жданова, большевик из латышских рабочих Эдуард Прамнэк. Он же был рекомендован руководством партии и в качестве преемника Жданова на посту первого секретаря Нижегородского крайкома.

21 февраля 1934 года пленум Горьковского крайкома освободил А.А. Жданова от должности первого секретаря в связи с решением ЦК ВКП(б) отозвать его на работу в Центральный комитет. В своей прощальной речи Андрей Александрович говорил: «Я покидаю горьковскую организацию с чувством глубочайшего уважения к ней, с чувством глубочайшей любви к этой организации. Всё, что я оставляю здесь, связано с большой работой всего нашего коллектива… Я покидаю горьковскую организацию с чувством глубочайшей благодарности ещё и потому, что горьковская организация была для меня большой политической школой…»

Действительно, за 12 лет работы и жизни в Нижнем Новгороде товарищ Жданов не только сроднился с этим краем, но и приобрёл значительный опыт управления обширной территорией размером с приличное европейское государство, опыт управления массами людей и сложным экономическим хозяйством. По сути, к тридцати восьми годам это был ещё молодой и энергичный, но уже весьма умелый управленец государственного уровня с практическим опытом работы, в том числе в условиях хаоса войны и революции, и с опытом действительно успешных экономических реформ.

В ближайшем будущем Жданов обретёт всю полноту высшей власти. Но в его биографии нижегородский период останется, пожалуй, одним из самых плодотворных и любимых. Через полтора десятка лет, сразу после смерти нашего героя, дочь Сталина Светлана Аллилуева войдёт в семью Ждановых, станет женой сына нашего героя — Юрия. Ещё спустя ряд десятилетий в воспоминаниях она напишет следующие строки о нижегородском периоде А.А. Жданова, основанные на оценках и чувствах его вдовы и сына и, несомненно, отражающие мнение покойного главы семейства: «Когда-то, в начале своей партийной деятельности, он руководил Горьковской областью, где строили первый советский автомобильный завод, — это были лучшие годы его политической карьеры».

В Кремле на Жданова как на самого молодого и работоспособного взвалили массу текущей работы. Весной 1934 года он входил в курс дел на советском Олимпе, а с 4 июня, после официального перераспределения обязанностей в Секретариате ЦК ВКП(б), Жданов в качестве секретаря (фактически третьего, после Сталина и Кагановича) стал курировать сельскохозяйственный, планово-финансовоторговый, политико-административный отделы, отдел руководящих парторганов, Управление делами и Секретариат ЦК.

Жданов начинает работать в Кремле непосредственно с Иосифом Сталиным. Как скрупулёзно зафиксировали журналы приёма у Сталина, в 1934 году наш герой провёл в кабинете вождя 278 с половиной часов. По продолжительности рабочего общения со Сталиным Жданов уступил только Молотову и Кагановичу, и то наверняка только потому, что первые месяцы 1934 года провёл далеко от Москвы.

С этого момента можно говорить и о дружбе нашего героя со Сталиным. Конечно, вершины власти и перипетии политической борьбы накладывают свою специфику наличные отношения «небожителей», но даже самая абсолютная власть ни у кого не отменяет потребности в дружеском общении. До 1934 года Сталина и Жданова связывали лишь уважительные деловые отношения товарищей по партии, соратников по политической борьбе и государственному строительству. Более тесное, ежедневное общение выявило общность вкусов, близость интеллектуального уровня, совпадение не только философских и политических взглядов, но и художественных и литературных пристрастий, даже бытовых привычек.

Учившийся в Тифлисе Жданов благодаря своему абсолютному слуху знал немало грузинских мелодий. И на совместных посиделках со Сталиным они будут вместе петь русские, украинские и грузинские песни. Бывший семинарист Джугашвили наверняка помнил учебные материалы за авторством отца и деда нашего героя. Были общие воспоминания, касающиеся Гражданской войны, в первую очередь «пермской катастрофы» 1919 года. Сближал их и ещё один психологический момент — в ноябре 1932 года Сталин потерял жену. Наш герой очень хорошо знал, что такое одиночество, и искренне сочувствовал Сталину. А ведь даже скрытое сострадание всегда угадывается и ценится.

Добавим, что наш герой, как и в юности, оставался очень коммуникабельным, жизнерадостным, лёгким в общении, компанейским человеком. Никогда не нарушая принятой субординации, он тем не менее достаточно свободно чувствовал себя в компании Сталина, мог легко и к месту пошутить или добавить в разговоре меткую литературную цитату.

В отношениях Сталина и Жданова присутствуют и «конспирологические» нюансы: якобы сразу после появления нашего героя в Москве личная охрана Сталина пополнилась людьми Жданова, причём не профессиональными «чекистами», а молодыми партработниками и журналистами, прибывшими вместе с ним из Нижнего Новгорода.

Отношения генерального секретаря ВКП(б) с чекистскими кланами в 1934 году оставались достаточно сложными. Позднее в материалах следственных дел будут фигурировать — кто теперь знает: реальные или мнимые — сведения о подготовке многочисленными оппозиционерами внутри партии покушений на Сталина именно в 1934 году. Несомненно, у вождя СССР тогда были основания как для опасений за свою жизнь, так и для недоверия профессиональным чекистам. И вполне возможно, что Андрей Жданов вовремя помог ему «своими» людьми из провинции…

К психологическим, бытовым и политическим нюансам дружбы Сталина и Жданова, которая со временем дополнялась новым содержанием, мы ещё не раз вернёмся. Ведь роль в судьбе страны этих обличённых огромной властью людей сделала их жизни и личные отношения неотъемлемой частью большой истории нашей родины. История изменяла их, а они изменяли историю.

Тогда же, с весны 1934 года, 38-летний Андрей Жданов только начинал работать в Кремле, непосредственно рука об руку со Сталиным. 5 июня он впервые как один из высших руководителей партии принимает участие в торжественном приёме, устроенном в Кремле в честь спасения участников арктической экспедиции с затонувшего во льдах ледокола «Челюскин». Именно тогда лётчики-полярники, спасшие участников экспедиции, были первыми в стране удостоены звания героев Советского Союза. Жданов вместе со Сталиным и Ворошиловым был одним из инициаторов учреждения этой высшей награды СССР — с таким ходатайством они официально обратились в ЦИК СССР 14 апреля 1934 года.

Именно с этого момента, с кремлёвского чествования учёных-полярников и спасших их лётчиков, в стране начал стремительно развиваться культ научных исследований, научного подвига, который стал цениться в СССР не меньше, чем подвиг военный или революционный. Над пропагандой этого культа в недалёком будущем Жданову ещё предстоит поработать как идеологу-практику…

Новая высокая должность давала и определённый бытовой статус. Первый секретарь крайкома, проживавший в Нижнем-Горьком в двух комнатах коммуналки, получил в Москве отдельную благоустроенную квартиру в знаменитом Доме на набережной — правительственном жилом комплексе, построенном в 1931 году и занимавшем три гектара в центре столицы. Серая 12-этажная 505-квартирная громада на Берсеневской набережной в те годы являлась одним из самых крупных жилых зданий в Европе. По замыслу, дом должен был быть красным, но стал серым из-за нехватки денег (в годы индустриализации по возможности экономили и на элите). Заселяли дом представители формировавшейся советской элиты: выдающиеся писатели и учёные, партийные и государственные деятели, служащие Коминтерна, заслуженные старые большевики и др. Для 1930-х годов отдельные квартиры в доме с лифтами, горячим водоснабжением и прочими новинками быта были просто шикарным жильём. В то же время по сравнению с дворцами и особняками дореволюционной знати оно было весьма скромным — такое мог себе позволить и средний столичный чиновник царской России.

Вся мебель в Доме на набережной, вплоть до шпингалетов и дубовой крышки от унитаза, была добротной, но казённой, с бирками инвентарных номеров. Дом негласно, но плотно охранялся и контролировался чекистами.

Появление отдельной квартиры позволило Жданову переселить к себе маму, разменявшую седьмой десяток лет. Для Екатерины Павловны, дочери профессора богословия и матери одного из первых лиц государства, эта квартира в Москве была лишь ухудшенным подобием квартиры ректора Духовной академии конца XIX века. Главным её занятием стали уроки музыки с внуком Юрой за солидным роялем, сменившим с первой кремлёвской зарплаты скромное пианино из нижегородской коммуналки.

Ещё одним приятным дополнением к кремлёвской должности для Жданова стал летний отдых 1934 года на берегу Чёрного моря. Конечно, первый секретарь Нижегородского крайкома в материальном плане вполне мог себе позволить такой отдых и раньше, но мешала дикая загруженность работой. Теперь же он имел возможность провести часть отпуска в гостях у Сталина на его кавказской даче. Впрочем, на таких вершинах власти отпуск был понятием достаточно условным — высокопоставленные «ответственные товарищи» фактически не прекращали ни связи со своими ведомствами, ни работы по наиболее важным вопросам.

В Сочи наш герой приехал в самом начале августа. Уникальные свидетельства о совместном отдыхе со Сталиным сохранил для нас тогда четырнадцатилетний Юрий Жданов.

«Отец получил отпуск летом 1934 года и взял меня с собой в Сочи, а мать уехала в Железноводск лечить больную печень, — вспоминает Юрий Андреевич. — До этого мне никогда не приходилось бывать на побережье Кавказа, отец щедро знакомил меня с его достопримечательностями. Он свозил меня в Гагры и сказал: А вот там дом Лакобы. Это была роскошная вилла в каком-то ориентальном стиле. Такие сооружения поражали ещё и потому, что отец, первый секретарь обкома и член ЦК ВКП(б), жил в двух комнатах коридорного типа…»

К лету 1934 года подросток Юра ещё явно не освоился в новой московской квартире, не отвык от скромного нижегородского жилья. Впрочем, жизненная роскошь некоторых кавказских «старых большевиков» действительно вызывала недоумение как на фоне официальной идеологии и уровня жизни народа, так и по сравнению с достаточно скромным бытом большинства руководителей страны.

«В те далёкие времена отношения людей были проще, — продолжает Юрий Жданов, — они ещё не трансформировались под воздействием бюрократически-мещанских структур и обрядов. И ничего не было особенного в том, что, когда Сталин пригласил отца к себе на дачу тот прихватил и меня: не оставлять же мальчишку одного.

Дача Сталина находилась в долине Мацесты. Это был небольшой купеческой постройки домик, в лесу, с хорошими балконами и видом на море. Тогда подобных дач на Кавказском побережье было немало…

Итак, мы едем к Сталину. Минуем ворота, подъезжаем к дому На балконе Сталин и Киров, они живо что-то обсуждают. После встречи и знакомства Сталин, Киров и Жданов уходят куда-то в кабинет, где обсуждают проекты учебников по истории нашей Родины и новой истории. При этом я не присутствовал, но был приглашён к столу, когда они собрались обедать: куда же меня денешь».

Это была первая встреча нашего героя со Сталиным в такой почти домашней, неформальной обстановке. Из всех троих Жданов был самый младший и по возрасту, и по положению в партийно-государственной иерархии. Киров был старше его на десять лет, а Сталин аж на целых восемнадцать.

Вспоминает Юрий Жданов: «Естественно, соображал я тогда не слишком много, да и протекли с тех пор долгие десятилетия. Однако запомнил общую атмосферу: она была деловой и лёгкой, серьёзной и шутливой. Разговор касался тех проблем, которые они обсуждали в кабинете, но также переходил и на общие темы. Так, много говорилось о Покровском и покровщине, что для меня было тайной за семью печатями.

Но вот Сталин сказал, что в истории надо знать не схемы, а факты, и под общий хохот заявил, что для схематиков история делится на три периода: матриархат, патриархат и Секретариат.

Пошли и факты. Касаясь принятия Русью христианства, Сталин отмечал культурную роль монастырей: "Они несли людям грамотность, книгу". Переходя к другим временам, Сталин заметил, что после периода смут и неурядиц крепкую власть удалось установить Петру: "Крут он был, но народ любит, когда им хорошо управляют". Далее Сталин упомянул о том, что величие Екатерины определялось её способностью найти любовников среди сильных, талантливых людей, которые собственно и правили страной: Потёмкин, Зубов, Орлов. Он упомянул о польском короле Сигизмунде времён польской интервенции, назвав его вполне непечатную кличку.

…Разговор перепрыгивал и на более близкие времена. Киров в связи с чем-то процитировал ленинградскую прибаутку тех времён:

У Зиновьева голос, Как в ж… волос: Тонок, да не чист.

Сталин ухмыльнулся и отметил, что нельзя искажать реальную историю: "Вот, например, Троцкий. В своё время он немало сделал для революции и организации армии"».

Здесь, кстати, обратим внимание, что собрались люди начитанные, но грубоватые, от крепкого словца не краснеющие. Неудивительно, поскольку все трое прошли Гражданскую войну, тюрьмы и казармы. Находившийся рядом четырнадцатилетний мальчик в их глазах был уже взрослым парнем, чтобы приглаживать ради него грубый мужской разговор.

Мы уже знаем о домашней библиотеке Жданова. Но и у ленинградского руководителя Кирова, до революции журналиста популярной на Северном Кавказе газеты, в личной библиотеке было собрано более двадцати тысяч книг: от философии до исследований лесного хозяйства, включая целое собрание работ о Ленинграде и области. Своя огромная библиотека была и у Сталина.

По вполне понятным причинам в центре внимания Юрия Жданова оказались Сталин и Киров — отца он и так хорошо знал и видел ежедневно, а с этими вождями страны познакомился впервые. После обеда Киров предложил Юрию пойти собирать ежевику, Сталин же обратился к Жданову-отцу: «А мы пойдём к дубу Мамврийскому, там всегда встречались единомышленники».

Бывший семинарист Иосиф Сталин и сын магистра богословия Андрей Жданов, несомненно, хорошо знали значение дуба Мамврийского в православной традиции — под этим библейским деревом праотцу Аврааму явился Бог в виде трёх ангелов. И в шутке Сталина собравшаяся троица секретарей ЦК представала причастной к сотворению нового мира, новой веры.

«Под дубом Мамврийским» обсуждали самые разные, наиболее злободневные проблемы и темы. Затронули вопрос вероятной мировой войны, который плавно перетёк в проблемы безопасности Ленинграда, прижатого фактически к враждебной финской границе. Андрей Жданов в тот момент, конечно, не мог и предполагать, что всего через четыре месяца именно ему, после гибели сидящего сейчас рядом «Мироныча», придётся возглавить Ленинград и решать проблемы военной безопасности города на Неве при невероятно сложных и трагических обстоятельствах.

Оставшуюся часть вечера Сталин рассказывал разные яркие истории из своей бурной дореволюционной биографии. Для Юры Жданова это были словно сошедшие со страниц книг и ожившие образы революционной романтики. Даже для Кирова и Жданова, имевших определённый нелегальный опыт, сибирские и подпольные одиссеи Сталина были предметом искреннего уважения. А сам Сталин явно с удовольствием «травил байки» в кругу друзей, где-то приукрашивая события, превращая их в забавные притчи. Он явно умел быть обаятельным и интересным собеседником.

Первый секретарь ЦК ВКП(б) поведал о своём быте в ссылках, о рыбной ловле и попытке побега вместе со Свердловым. Рассказал, как едва не замёрз в тайге и как расплачивался с сибирскими ямщиками «семью аршинами водки», как переходил австрийскую границу. Вспомнил, как, живя в Кракове на квартире Ленина, страдал от пристрастия Надежды Крупской к «немецким» вегетарианским салатам, мечтал о шашлыке и потихоньку вместе с Лениным сбегал от неё съесть кусок мяса.

Закончились посиделки больших начальников у Сталина тоже не слишком характерно для образов диктаторов и небожителей. «Наступила ночь, и начался разъезд, — вспоминает Юрий Жданов. — Сергей Миронович уехал к себе в Хосту на дачу Ленсовета. Сталин вызвался проводить нас в Сочи. Разместились в чёрном паккарде с брезентовым верхом. Меня усадили рядом с шофёром, а отец и Сталин сели на заднее сиденье для разговоров. Откидные сиденья были свободны.

…Узкое шоссе петляло по склонам и балочкам. Где-то за Мацестой на шоссе показались две женские фигурки в светлых платьях на тёмном фоне горы. Они "голосовали".

— Остановите, — сказал Сталин водителю.

Мы остановились. Девушки попросили нас подвезти их до Сочи. Открыли дверцу и сели на свободные откидные места. Я сижу впереди и вдруг слышу шёпот одной из них: "Сталин".

Путь быстро закончился, и девушки простились с нами при въезде в Сочи.

Вот и весь эпизод. Думаю, он показателен для обстоятельств того времени. Мальчишеским сердцем я не ощутил ни у кого злодейских замыслов».

Помимо мемуаров Юрия Жданова посиделки на сталинской даче близ Сочи оставили ещё два любопытных исторических документа. Речь идёт о принадлежащих авторству Сталина, Жданова и Кирова «Замечаниях по поводу конспекта учебника по истории СССР» и «Замечаниях о конспекте учебника новой истории». Эти краткие тезисы, созданные троицей «под дубом Мамврийским», датированы 8 августа 1934 года. Первоначально они не предназначались для широкой публикации, а были руководящими указаниями авторским коллективам — разработчикам школьных учебников по истории. Но в итоге тезисы стали ключевыми директивами, во многом определившими официальную идеологию той эпохи.

Как считал ведущий советский историк 1920-х годов Михаил Покровский: «История есть политика, опрокинутая в прошлое». Обойти эту сферу идеологии Сталин с соратниками конечно же не могли. В новом постреволюционном государстве после всех метаний и революционных экспериментов 1920-х годов настало время сформулировать соответствующий курс истории, который будет работать на дальнейшее развитие СССР. Собственно, здесь история для Сталина и компании ничем не отличалась от иных сфер политики и жизни: и экономика, и наука, и культура — во всех их проявлениях — подчинялись тогда неумолимой логике догоняющего развития.

По этой причине вопрос школьного курса истории рассматривался тогда на самом высоком уровне. Для нашего героя этот вопрос стал одним из первых на его новом посту в Кремле. Именно Жданов в начале марта 1934 года вместе с наркомом просвещения РСФСР А.С. Бубновым представлял на заседании политбюро отчёты о недостатках учебной программы по истории. Так что дачная работа над историческими тезисами в начале августа 1934 года была плодом достаточно длительных интеллектуальных усилий.

Как писали в тезисах Сталин, Жданов и Киров: «…речь идёт о создании учебника, где должно быть взвешено каждое слово и каждое определение, а не о безответственных журнальных статьях, где можно болтать обо всём и как угодно, отвлекаясь от чувства ответственности.

Нам нужен такой учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР, — это во-первых, — и где бы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории, — это во-вторых».

В отношении новейшей истории ключевая мысль была сформулирована так: «Основной осью учебника новой истории должна быть именно идея противоположности между революцией буржуазной и социалистической. Показать, что Французская (и всякая иная) буржуазная революция, освободив народ от цепей феодализма и абсолютизма, наложила на него новые цепи, цепи капитализма и буржуазной демократии, тогда как социалистическая революция в России разбила все и всякие цепи и освободила народ от всех форм эксплуатации, — вот в чём должна состоять красная нить учебника новой истории».

В своей критике проектов учебников авторы подчеркнули и ещё один из важнейших аспектов революции 1917 года: «В конспекте не учтены корни Первой империалистической войны и роль царизма в этой войне как резерва для западноевропейских империалистических держав, равно как не учтена зависимая роль как русского царизма, так и русского капитализма от капитала западноевропейского, ввиду чего значение Октябрьской революции как освободительницы России от её полуколониального положения остаётся немотивированным».

Авторы тезисов оставили немало дельных и даже изящных замечаний по стилистике разрабатывавшихся учебников, например: «Мы уже не говорим о неточном стиле конспекта и об игре в "словечки" вроде того, что Лжедмитрий назван Дмитрием "Названным", или вроде "торжества старых феодалов в XVIII веке" (неизвестно, однако, куда делись и как себя вели "новые" феодалы, если они вообще существовали в это время) и т. д.».

Весьма толковым и глубоким с высот нашего времени выглядит и такое замечание Сталина, Жданова и Кирова: «Нам кажется также неправильным, что колониальному вопросу уделено в конспекте несоразмерно мало места. В то время, как Жорж Зан-дам, Шпенглерам, Киплингам и т. д. уделено достаточно много внимания, колониальному вопросу и положению, скажем, в таком государстве, как Китай, уделено мало внимания».

Эти тезисы во многом, даже в отдельных деталях хронологии и формулировках, преопределили советскую историческую науку и после завершения сталинской эпохи.

Данная работа Сталина, Кирова и Жданова положила начало пересмотру прежнего, во многом нигилистического отношения к русской истории. В советской исторической науке сразу после 1917 года дореволюционная апологетика сменилась столь же однобоким критиканством и разоблачительством прошлого. Одновременно вульгаризированный «марксистский» подход перегнул палку и по форме подачи истории — если до революции она сводилась прежде всего к монаршим персоналиям, то в 1920-е годы господствовал чрезмерно схематичный, «социологический» подход — вплоть до полного исчезновения личности из истории и объяснения, например, выступления декабристов колебаниями экспортных цен на зерно.

Конечно, при помощи такой обезличенной, «экономической» и сугубо разоблачительной истории невозможно было мобилизовывать массы на развитие и защиту «социалистического Отечества». В рамках марксизма требовался иной подход к истории России, который и попытались сформулировать в своих тезисах товарищи Сталин, Киров и Жданов. О практическом развитии нашим героем этого нового подхода к прошлому будет рассказано в следующих главах.

 

Глава 11.

ПЕРВЫЙ СЪЕЗД ПИСАТЕЛЕЙ

Сочинский отпуск Жданова был коротким — его ждало одно из наиболее значимых публичных мероприятий 1930-х годов. 17 августа 1934 года в Москве, в Колонном зале Дома союзов, открылось заседание Первого Всесоюзного съезда советских писателей. Присутствовал весь цвет литературы — в зале разместились все известные тогда и сейчас имена, перечислять их просто нет смысла.

582 делегата представляли все жанры литературы и все регионы большой страны. Среди них около двухсот русских (как тогда ещё писали — великороссов), около ста евреев и тридцати грузин, 25 украинцев, человек по двадцать татар и белорусов, 12 узбеков. Ещё 43 национальности представляли от десяти до одного делегата. Были представлены даже китайцы, итальянцы, греки и персы. В качестве гостей съезда присутствовало немало именитых зарубежных писателей.

Почти все — мужчины, всего несколько женщин. Средний возраст участников — 36 лет, средний литературный стаж — 13 лет. Половина — коммунисты и комсомольцы. По происхождению делегатов на первом месте выходцы из крестьян — таких чуть меньше половины. Четверть из рабочих, десятая часть из интеллигенции. Из дворян и служителей культа лишь несколько человек. Почти половина присутствующих не переживёт ближайшего десятилетия — попадёт под каток репрессий или погибнет на фронтах уже близкой войны…

В центре президиума две основные фигуры съезда — патриарх русской литературы, живой классик Максим Горький и секретарь ЦК Андрей Жданов. Пополневший, с круглой, наголо бритой головой, в пиджаке поверх косоворотки.

Замысел данного мероприятия возник в сталинском политбюро ещё в 1932 году. Первоначально съезд писателей намечался на весну 1933 года, но задача объединения всех литераторов СССР оказалась непростой. Во-первых, сами деятели литературы, как и во все времена, не слишком жаловали друг друга. Во-вторых, ощущавшие себя на коне все 1920-е годы «пролетарские» писатели, объединённые в РАПП, активно не желали лишаться своей политической монополии в области литературы. Однако показательная классовая борьба в литературе, по мнению партии, должна была закончиться. Наступило время для идеологической консолидации общества, отныне творческий потенциал всех литературных сил партия собиралась использовать для мобилизации народа на выполнение задач государственного строительства.

Поэтому лето 1934 года прошло для нового секретаря ЦК в хлопотах по подготовке и проведению Съезда писателей Советского Союза. В высшем руководстве ВКП(б) новичок Жданов слыл «интеллигентом». Кто-то из льстецов (а у человека на данном уровне таковые появляются уже неизбежно) вскоре даже назовёт его «вторым Луначарским». Это, конечно, лесть, но наш герой действительно выделялся на фоне остальных членов высшего советского руководства повышенным, даже демонстративным интересом к вопросам культуры и искусства вообще и к роли творческой интеллигенции в новом обществе в частности.

Имевший по тем меркам неплохое гуманитарное образование, Жданов не только интересовался всеми новинками литературы, музыки, кинематографа тех лет, но и пытался теоретически осмыслить вопросы о роли и месте интеллигенции в социалистическом государстве. Вспомним его первые статьи на эту тему в шадринской газете «Исеть» или «Тверской правде». Сталин, уделявший немало внимания вопросам новой советской культуры, направил интересы Жданова в практическое русло.

Первый писательский съезд выстроил достаточно эффективную систему государственного и партийного управления в данной области. При этом целью был не только тоталитарный контроль над пишущей братией — прежде всего требовалось сблизить литературу и всё ещё малограмотные народные массы. В новом сталинском государстве литература (впрочем, как и всё искусство) должна была стать не утончённым развлечением для пресыщенных «элитариев», а средством воспитания и повышения культуры всего народа. Средством прикладным — для дальнейшего более эффективного развития страны.

Сталин с горечью говорил о прошлом: «Россию били за отсталость военную, за отсталость культурную…» Культурная отсталость, как причина многих неудач и поражений русской цивилизации, не случайно названа одной из первых, сразу после военной. Задачами преодоления культурной отсталости и должен был заняться новый секретарь ЦК Жданов.

В 1930—1940-е годы наш герой будет требовать от творческих личностей и напряжения, и самоограничения разнузданных талантов — ясно, что не всем «гениям» это нравилось: ведь куда проще ковыряться в собственном мутном «я», вытаскивая из него нечто на потеху щедрой буржуазной публике.

Именно отсюда — из обоснованного национальными и государственными интересами давления Жданова на творческие таланты — и берут своё начало истоки той ненависти к нему в годы горбачёвской перестройки и истоки «чёрной легенды» о Жданове как о главном гонителе творческой интеллигенции.

Первый съезд писателей не только сформировал литературную политику «социалистического реализма» на десятки лет вперёд. Он задумывался и стал эффективным пропагандистским действом для внешнего мира. Тогда интеллигенция всей планеты пристально следила за событиями в СССР, а мероприятия, подобные писательскому съезду, ранее не имели даже близких прецедентов в мировой практике. Эту сторону съезда тоже организовывал товарищ Жданов.

15 августа 1934 года под руководством Жданова состоялось собрание партгруппы оргкомитета будущего Союза писателей, посвященное решению последних нюансов в подготовке съезда. Именно Жданов определил в общих чертах персональный состав президиума, мандатной комиссии и прочих органов съезда. Стенограмма сохранила его слова: «Съезд, очевидно, открывает Алексей Максимович».

Максим Горький и Андрей Жданов, как мы помним, были знакомы ещё с 1928 года, когда знаменитый писатель посещал свою родину и молодой руководитель края был гидом у знаменитого нижегородца. Именно при Жданове переименовали Нижний Новгород в Горький. Так что хорошие личные отношения с весьма непростым и знавшим себе цену человеком были ещё одной причиной назначения Жданова ответственным за успешное проведение Первого съезда писателей СССР.

Одной из задач Жданова было не допустить превращения съезда в демонстрацию и противостояние писательских амбиций и групп. Жданов потребовал, например, от рапповцев, чтобы литературные дискуссии на съезде не переходили, как у них повелось, в область политических обвинений. Были на съезде и формально аполитичные, по словам самого Жданова, «неисправимые скептики и иронизёры, которых так немало в писательской среде».

Набрасывая программу съезда, Жданов особо оговорил «поэтические» моменты: «Два доклада о поэзии. Этому вопросу мы отводим один день. Между прочим, драки по вопросам поэзии будет, вероятно, не мало…»

Наш герой настойчиво советовал писателям обсуждать творческие вопросы «со страстью и жаром» и не погрязнуть в вопросах организационных, вопросах склочных… По мнению Жданова, съезд даст «чёткий анализ советской литературы во всех её отраслях», задачей же будущего союза станет воспитание многих тысяч новых писателей. По прикидкам Жданова, Союз писателей должен насчитывать 30—40 тысяч членов.

Открывая мероприятие 17 августа 1934 года, Жданов обратился к собравшимся с приветствием от ЦК ВКП(б) и СНК СССР. Через три дня его речь будет опубликована в «Правде» под заголовком «Советская литература — самая идейная, самая передовая литература в мире».

На фоне последовавших рассуждений о поэтике и романтике речь Жданова была весьма деловой и откровенной: «Наша советская литература не боится обвинений в тенденциозности. Да, советская литература тенденциозна, ибо нет и не может быть в эпоху классовой борьбы литературы не классовой, не тенденциозной, якобы аполитичной…»

По сути, это была квинтэссенция советского подхода к литературе и по форме, и по содержанию: «В нашей стране главные герои литературного произведения — это активные строители новой жизни: рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, партийцы, хозяйственники, инженеры, комсомольцы, пионеры. Наша литература насыщена энтузиазмом и героикой. Она оптимистична, так как она является литературой восходящего класса — пролетариата. Наша советская литература сильна тем, что служит новому делу — делу социалистического строительства».

В своем докладе Жданов от имени партии и правительства разъяснил суть одного из главных вопросов съезда: «…Правдивость и историческая конкретность художественного изображения должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма. Такой метод художественной литературы и литературной критики есть то, что мы называем метод социалистического реализма».

По озвученному Ждановым мнению ЦК партии, советская литература должна соединять «самую трезвую практическую работу с величайшей героикой и грандиозными перспективами».

Заранее опровергая возможные возражения о несовместимости литературной романтики с реализмом, тем более социалистическим, ЦК и Совнарком вещали устами Жданова: «…Романтика нового типа, романтика революционная — вся жизнь нашей партии, вся жизнь рабочего класса и его борьба заключаются в сочетании самой суровой практической работы с величайшей героикой и грандиозными перспективами. Это не будет утопией, ибо наше завтра подготовляется планомерной сознательной работой уже сегодня».

Как бы дополняя известное выражение Сталина, товарищ Жданов пояснил: «Быть инженерами человеческих душ — это значит активно бороться за культуру языка, за качество произведений. Вот почему неустанная работа над собой и над своим идейным вооружением в духе социализма является тем непременным условием, без которого советские литераторы не могут переделывать сознания своих читателей и тем самым быть инженерами человеческих душ». Надо «знать жизнь, уметь её правдиво изобразить в художественных произведениях, изобразить не схоластически, не мёртво, не просто как объективную реальность, а изобразить действительность в её революционном развитии».

Не обошлось и без характерных для стиля эпохи оборотов: «Товарищ Сталин до конца вскрыл корни наших трудностей и недостатков. Они вытекают из отставания организационно-практической работы от требований политической линии партии и запросов, выдвигаемых осуществлением второй пятилетки».

Характерны и слова о том, что «наш писатель черпает свой материал из героической эпопеи челюскинцев», что «для нашего писателя созданы все условия», что «только в нашей стране литература и писатель подняты на такую высоту», призыв к овладению «техникой дела» и т. д. И, конечно, слова о «знамени Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина», победа которого и позволила созвать этот съезд. «Не было бы этой победы, не было бы и вашего съезда», — под дружные аплодисменты заявил Жданов, завершая эту партийную директиву советским писателям.

При всём «пролетарском» энтузиазме, искренне любивший русскую классическую литературу наш герой призвал писателей при создании «социалистического реализма» не забывать и литературное наследие русского прошлого. Что же касается советской литературы 1930— 1940-х годов, показателен факт — Жданова на съезде и позднее поддерживали писатели, которым не нашлось места в нынешней России, в которой история литературы той эпохи в основном представлена теми, кто сейчас воспринимается как антисоветчики. Книги и имена соратников Жданова по «литературному фронту» — например, Леонида Соболева или Петра Павленко — по сути, недоступны современным читателям.

Опять вспоминаются слова нашего героя на писательском съезде — «нет и не может быть в эпоху классовой борьбы литературы не классовой, не тенденциозной, якобы аполитичной…». Только сейчас в этой классовой борьбе у нас победил класс «эффективных собственников».

Первый Всесоюзный съезд писателей продолжался две недели. Естественно, основными его участниками и выступающими были литераторы. Но помимо Жданова на съезде выступили ещё два известных политика тех лет — Николай Бухарин и Карл Радек. Оба представляли политические группировки, находившиеся у руля в 1920-е годы. Оба были талантливыми и плодотворными публицистами, в годы своего политического взлёта пытались активно воздействовать на литераторов Советской России.

В отличие от сухого и сугубо делового, по сути, директивного выступления Жданова бывший член ЦК Бухарин на съезде прочёл обширный доклад на тему «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» с цитатами аж из Августина Блаженного, ссылками на древнекитайские трактаты и арабских мудрецов. Бухарин активно продвигал в лучшие советские поэты Пастернака, гнобил Есенина и критиковал Маяковского, которого прочил в лучшие советские поэты Сталин.

Присутствие на писательском съезде Бухарина и Радека было отголосками на «литературном фронте» той политической борьбы, которая все годы после смерти Ленина шла в верхах СССР Надзор за этой подковёрной вознёй тоже был одной из деликатных задач Жданова на съезде. Многие из делегатов не без внутреннего злорадства наблюдали за литературными экзерсисами падавшего с Олимпа Бухарина.

Накануне завершения съезда, в последнее летнее утро 1934 года, в кабинете заместителя заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета, 33-летний Александр Щербаков, подняв трубку, услышал странный голос: «Кто у телефона?»

— А кто спрашивает? — немного удивился уже привыкший к начальственной власти Щербаков.

— А всё-таки кто у телефона? — не унимался странный голос.

Наконец, хозяин кабинета услышал в трубке знакомый голос Кагановича, который весело сообщал кому-то, вероятно, рядом сидящему: «Не говорит и думает, какой это нахал так со мной дерзко разговаривает».

— Это ты, Щербаков? — продолжил уже в трубку Каганович.

— Я, Лазарь Моисеевич.

— Значит, узнал меня?

— Узнал.

— Ну, заходи сейчас ко мне.

В кабинете Кагановича Щербаков увидел смеющегося Жданова: «Что, разыграл я вас?» Именно новый секретарь ЦК, изменив голос, звонил своему старому знакомому. Все усмехнулись незамысловатой шутке и тут же перешли к деловому тону. «Вот какое дело, — обратился Жданов к Щербакову, — мы вам хотим поручить работу, крайне важную и трудную, вы, вероятно, обалдеете, когда я вам скажу, что это за работа. Мы перебрали десятки людей, прежде чем остановились на вашей кандидатуре».

В 1920-е годы Щербаков много лет проработал в Нижегородском крайкоме под руководством Жданова и теперь слушал старого знакомого, пытаясь сообразить, куда его могут отправить. Как заместитель завотделом руководящих партийных органов ЦК, он прекрасно знал, где требуется усиление кадров — Восточный Казахстан, Урал или даже Совнарком. Вступивший в ряды большевиков семнадцатилетним юношей, Щербаков был готов, не колеблясь, выполнить любой приказ партии. Но предложение стать секретарём Союза писателей показалось молодому чиновнику ЦК розыгрышем почище телефонного.

«Несколько минут соображал, что это значит, — запишет в дневнике Щербаков, — а затем разразился каскадом "против"… Сейчас же мне было предложено пойти на съезд, начать знакомиться с писательской публикой».

Щербаков дисциплинированно выполнил приказание партийного начальства и отправился в Колонный зал Дома союзов. Писатели его не вдохновили, в дневнике появилась запись: «На съезде был полчаса. Ушёл. Тошно».

Расстроенного Щербакова тут же вызвали в кабинет другого всесильного члена политбюро, Молотова. «Я литературой занимаюсь только как читатель», — волновался в ответ на уговоры начальства Щербаков. Совместными усилиями Жданов, Молотов и Каганович «уломали» младшего товарища. Вечером Жданов повёз обречённого Щербакова на дачу к Горькому. Будущий номенклатурный секретарь Союза писателей СССР живому классику понравился — и прежде всего именно отсутствием литературных амбиций.

Вся эта история показывает, что отношения на самой вершине власти тогда были ещё далеки от заскорузлого бюрократизма, а молодые, даже самые амбициозные руководители тех лет не были беспринципными карьеристами, которым без разницы, где начальствовать.

Сохранилось рукописное письмо Жданова, направленное Сталину в тот же день, 31 августа 1934 года. Его наш герой готовил тщательно, фактически как неформальный отчёт о своей работе. Черновик письма, который Жданов стал набрасывать ещё 28 августа, тоже остался в архивах, поэтому интересно сравнить его с законченным вариантом письма.

«На съезде писателей сейчас идут прения по докладам о драматургии, — писал Жданов в черновике. — Вечером доклад Бухарина о поэзии. Думаем съезд кончать 31-го. Народ уже начал утомляться. Настроение у делегатов очень хорошее. Съезд хвалят все вплоть до неисправимых скептиков и иронизёров, которых так немало в писательской среде.

В первые два дня, когда читались доклады по первому вопросу, за съезд были серьёзные опасения. Народ бродил по кулуарам, съезд как-то не находил себя. Зато прения и по докладу Горького, и по докладу Радека были очень оживлённые. Колонный зал ломился от публики. Подъём был такой, что сидели без перерыва по 4 часа и делегаты не ходили почти. Битком набитая аудитория, переполненные параллельные залы, яркие приветствия, особенно пионеров, колхозницы Смирновой из Московской области здорово действовали на писателей. Общее единодушное впечатление — съезд удался».

Итоговый вариант письма от 31 августа начинался так: «Дела со съездом советских писателей закончили. Вчера очень единодушно избрали список Президиума и Секретариата правления… Горький вчера перед пленумом ещё раз пытался покапризничать и навести критику на списки, не однажды с ним согласованные… Не хотел ехать на пленум, председательствовать на пленуме. По-человечески было его жалко, так как он очень устал, говорит о поездке в Крым на отдых. Пришлось нажать на него довольно круто, и пленум провели так, что старик восхищался единодушием в руководстве.

Съезд вышел хорош. Это общий отзыв всех писателей и наших, и иностранных, и те и другие в восторге от съезда.

Самые неисправимые скептики, пророчившие неудачу съезду, теперь вынуждены признать его колоссальный успех…

Больше всего шуму было вокруг доклада Бухарина, и особенно вокруг заключительного слова. В связи с тем, что поэты-коммунисты Демьян Бедный, Безыменский и др. собрались критиковать его доклад, Бухарин в панике просил вмешаться и предотвратить политические нападки. Мы ему в этом деле пришли на помощь, собрав руководящих работников съезда и давши указания о том, чтобы тов. коммунисты не допускали в критике никаких политических обобщений против Бухарина. Критика, однако, вышла довольно крепкой. В заключительном слове Бухарин расправлялся со своими противниками просто площадным образом… Формалист сказался в Бухарине и здесь. В заключительном слове он углубил формалистические ошибки, которые были сделаны в докладе… Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключительного слова Бухарина, где подчёркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать на съезде. Поэтому мы обязали его сделать заявление на съезде и, кроме того, предложили переработать стенограмму, что им и было сделано».

По этому поводу сохранилась записка Бухарина Жданову, сделанная на бланке «Известий» (бывший лидер оппозиции был тогда редактором этой второй газеты в СССР). В своей записке Бухарин весьма почтителен к новому секретарю ЦК: «Дорогой А. А.! Ради бога, прочти поскорее… Я выправил все резкие места. Я очень прошу тебя прочесть noci opee, чтоб обязательно дать в газету сегодня. Иначе — прямо скандал. Привет. Твой Бухарин». По итогам этого обращения к Жданову 3 сентября 1934 года в «Правде» было напечатано заключительное слово Бухарина на съезде советских писателей «по обработанной и сокращённой автором стенограмме».

Но вернёмся к письму нашего героя Сталину от 31 августа. «Больше всего труда было с Горьким, — рассказывает старшему товарищу Жданов. — В середине съезда он ещё раз обратился с заявлением об отставке. Мне было поручено убедить его снять заявление, что я и сделал… Всё время его подзуживали, по моему глубочайшему убеждению, ко всякого рода выступлениям, вроде отставок, собственных списков руководства и т. д. Всё время он говорил о неспособности коммунистов-писателей руководить литературным движением, о неправильных отношениях к Авербаху и т. д. В конце съезда общий подъём захватил и его, сменяясь полосами упадка и скептицизма и стремлением уйти от "склочников" в литературную работу».

В письме наш герой добавил и лиричную нотку: «Дорогой тов. Сталин, извините, что Вам не писал. Съезд из меня всего душу вымотал, и всякую другую работу я забросил. Теперь, по-видимому, ясно, что дело вышло».

От литературных вопросов Жданов тут же переходит к сугубо деловому описанию проблем Наркомата торговли и Наркомата пищевой промышленности: «Мы разработали проект структуры НКТорга и НКПищепрома и предложения по составу начальников управлений. Кроме того, мы передали НКТоргу из НКСнаба Союзплодовощ, т. е. все заготовки овощей. Что касается Наркомпищепрома, то здесь основным предметом спора были вопросы о передаче в ведение Наркомпищепрома ряда предприятий кондитерской, жировой, парфюмерной и пивоваренной промышленности, которые до сих пор находились в ведении на местах…»

Примечательно, что некоторые, расцветшие в 1990-е годы исследователи культурной политики того времени пытались даже по этому поводу вставить советскому руководству очередную шпильку — «Жданов в письме к Сталину рассказывает о писателях и о торговле, не переводя дыхания». Вряд ли авторы подобных сентенций сами разговаривают о литературе исключительно стоя и в смокинге, при искреннем убеждении, что булки и овощи растут на городском рынке. Союзплодовощ, Брынзотрест и Союзвинтрест, идущие в ждановском письме сразу после Горького и прочих литераторов, отражают лишь всю сложность и напряжение того времени, когда буквально с нуля из бедной крестьянской страны во всех без исключения сферах жизни — от сельского хозяйства до литературы — форсировано создавалось развитое современное государство. Между прочим, именно Брынзотрест, то есть Союзный трест молочно-сыро-брынзоделательной промышленности, как раз в те годы впервые в нашей истории наладил массовое производство мороженого, ранее доступного лишь в дорогих ресторанах, — именно тогда большинство городских детей в нашей стране смогли впервые узнать его вкус.

В коротком постскриптуме к письму, связанном с «историческими» разговорами на даче Сталина, Жданов сообщает: «Конспекты по новой истории и истории СССР переделывают и на днях представят».

Сталин ответил Жданову короткой запиской через шесть дней: «Спасибо за письмо. Съезд в общем хорошо прошёл. Правда: 1) доклад Горького получился несколько бледный с точки зрения советской литературы; 2) Бухарин подгадил, внеся элементы истерики в дискуссию (хорошо и ядовито отбрил его Д. Бедный); а ораторы почему-то не использовали известное решение ЦК о ликвидации РАППа, чтобы вскрыть ошибки последней, — но, несмотря на эти три нежелательных явления, съезд всё же получился хороший». Во втором абзаце записки Сталин одобрил предложения Жданова по реформированию структуры наркоматов торговли и пищевой промышленности, посоветовав подчинить Наркомату внутренней торговли потребкооперацию и общественные столовые.

Таким образом, власть сочла прошедшее писательское мероприятие вполне успешным. Итогом завершившегося 1 сентября 1934 года съезда было не только организационное подчинение литературы партийной власти и формирование писательского сообщества в масштабах всей страны — Союза писателей СССР. Съезд показал внутри страны и за рубежом демократизацию Советского государства — вместо страны, расколотой Гражданской войной на непримиримые классы, представало монолитное общество, объединённое в едином порыве социалистического строительства. Апогеем этой внешней демократизации и консолидации станет сталинская Конституция 1936 года…

Союз писателей СССР заменил собой все существовавшие до того объединения и организации писателей. Во главе союза встал Максим Горький, но непосредственное политическое руководство осуществлял «человек Жданова» — сотрудник ЦК Александр Щербаков.

В своём дневнике Щербаков упоминает разговор на даче Жданова, состоявшийся 30 октября 1934 года по поводу работы в Союзе писателей и отношениях с писателями. Щербаков приводит следующие характерные фразы нашего героя: «Буржуазной культурой надо овладеть и переработать её»; «Стремление Горького стать литературным вождём, его "мужицкая" хитрость — тоже должны быть приняты во внимание».

Успешно завершив съезд писателей, Андрей Жданов вновь тянет огромный воз текущей работы в политбюро. Так, именно к нему 4 сентября 1934 года обращается первый заместитель прокурора СССР Андрей Януарьевич Вышинский с представлением на самоуправство наркома внутренних дел Генриха Григорьевича Ягоды в работе судов при лагерях НКВД. Через месяц, 4 октября, Жданов входит в секретную комиссию политбюро по проверке жалоб на действия органов НКВД. До ноября он разбирает ведомственную склоку прокуратуры и грозного наркомата, в итоге новое постановление политбюро несколько ограничивает полномочия «органов» в судебной сфере.

Именно Жданову в октябре того года Сталин адресует короткие записки с просьбой продлить ему отпуск: «Т-щу Жданову. Я более недельки прохворал насморком и потом гриппом. Теперь поправляюсь и стараюсь наверстать потерянное… Как Ваши дела? Привет! И. Сталин».

Напомним, что помимо прочего Жданов в ЦК отвечал и за сельское хозяйство. Рабочие документы ЦК ВКП(б) сохранили множество свидетельств кропотливой работы нашего героя в этой отрасли. Они слишком обширны и профессионально специфичны, но несколько отрывков из них для иллюстрации этой работы Жданова стоит привести.

Так, 26 ноября 1934 года в ходе доклада на пленуме ЦК по вопросам развития животноводства Жданов неожиданно затрагивает такую тему: «Один из самых трудных и серьёзных вопросов, это вопрос о комбайне и комбайнёре. Опыт текущего года показывает, что комбайн является незаменимой машиной на самом трудном участке с/х работ — на уборке хлеба. Ведь если совхозы в этом году убрались в основном без помощи колхозов, то в этом деле основной причиной является насыщенность совхозов комбайнами. Без этого совхозы стояли бы на мёртвом якоре. Колхозы также кровно заинтересованы в том, чтобы скорее и без потерь убраться. Вот почему мы должны сделать комбайн важнейшей машиной в сельском хозяйстве наряду с трактором, а может быть, и более важной.

…Необходимо комбайнёра сделать постоянным рабочим МТС, зачислить его в постоянные кадры, дать ему зарплату, значительно более высокую, чем в настоящее время, и дать ему вторую квалификацию с тем, чтобы он круглый год имел работу. Если он является комбайнёром, а стало быть и шофёром, то ему надо дать квалификацию либо слесаря, либо токаря, обеспечить ему достаточную зарплату и в период уборки, и в зимнее время. Нужно наградить лучших комбайнёров, чтобы создать у людей тягу к работе на комбайне…»

Кстати, уже в 1935 году в СССР появится и движение стахановцев-комбайнёров, а в Кремле пройдёт их первое всесоюзное совещание.

7 декабря 1935 года на совещании в ЦК по вопросам сельского хозяйства в нечернозёмной полосе Жданов отмечает один из принципиальных именно для этого региона моментов: «Я забыл указать, что в деле поднятия урожайности исключительное значение мы придаём, и это указываем в резолюции, использованию всех видов удобрения — использовать навоз, торфоподстилки в деле внедрения севооборота, повышения урожайности льна, повышения урожайности колосовых. Поскольку лучшим средством является клевер… вопрос о внедрении посевов клевера приобретает исключительное значение, и мы его ставим очень серьёзно».

Это лишь два взятых практически наугад отрывка из внушительного документального наследия Жданова в качестве заведующего сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) — из всех сфер его разносторонней деятельности не самая известная, но важнейшая для жизни страны.

Работа Жданова в органах высшего руководства была связана с формальным нарушением Устава ВКП(б). Так, не будучи избран даже кандидатом в члены политбюро, Жданов стал принимать участие во всех заседаниях этого партийного органа и на равных голосовать по всем принимаемым решениям. Более того, ему, в отсутствие Сталина и Кагановича, приходится руководить текущей работой политбюро и подписывать оригиналы его постановлений. Однако в условиях 1930-х годов это формальное нарушение устава партии открытых возражений не вызвало.

Внешнее политическое спокойствие на вершинах кремлёвской власти, сменившее шумные и открытые политические баталии конца 1920-х, рухнет в один вечер 1 декабря 1934 года. В коридоре Смольного выстрелом в затылок будет убит первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Сергей Киров.

Где-то между пятью и шестью часами вечера, ближе к шести, из кабинета Кирова в Смольном в Москву, в ЦК по «вертушке» спецсвязи звонит старый знакомый нашего героя с тверских дней 1919 года, второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Михаил Чудов. В это время у Сталина с трёх часов идёт совещание — присутствуют Молотов, Каганович, Ворошилов и Жданов. К аппарату спецсвязи подходит Каганович. Услышав сообщение об убийстве, он, опытный «царедворец», тут же прекращает разговор, лишь сказав, что сейчас сообщит Сталину и они сами свяжутся со Смольным.

Звонок Сталина следует буквально через минуту. В этот момент труп Кирова лежит рядом с телефоном на столе в его кабинете, у стола шестеро экстренно собранных ленинградских профессоров-медиков, констатировавших смерть. Сталин говорит с Чудовым, тот перечисляет медиков, среди них — грузин, хирург Юстин Джаванадзе. Сталин просит его к аппарату, они начинают говорить по-русски, потом, как это обычно бывает у соплеменников в экстренные моменты, переходят на родной грузинский… Всё это разворачивается на глазах нашего героя, Андрея Жданова, сын которого четыре месяца назад собирал с убитым ежевику. Всего три дня назад, 28 ноября, после пленума ЦК, перед отъездом Кирова в Ленинград, вся троица из-под «дуба Мамврийского» смотрела в МХАТе пьесу Булгакова «Дни Турбиных».

Гибель Кирова потрясла верхи власти, да и не только их. Несмотря на бурную и боевую историю, большевистская партия не знала подобных убийств с августа 1918 года, когда в разгар Гражданской войны в Москве и Питере прошла серия покушений на Ленина и других высших её руководителей. Вся внутриполитическая борьба до этого ограничивалась ссылками в провинцию, почётными синекурами или в крайнем случае высылкой из страны, как это было с Троцким.

Рано утром 2 декабря Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов были уже в Ленинграде. С ними большая свита — нарком НКВД Ягода, Ежов, Хрущёв, Вышинский и др. В коридорах Смольного, впереди московской делегации, демонстративно прикрывая собой Сталина, с наганом в руке шагает Генрих Ягода, нервно командуя встречным: «Лицом к стене! Руки по швам!»

Здесь, в Смольном, Жданов присутствует при допросе Сталиным убийцы Кирова, психически неуравновешенного Николаева. В тот же день наш герой включён в комиссии по организации похорон и сбору архива с документами убитого товарища.

По спекулятивной версии, Кирова «убил» Сталин — во-первых, потому, что был монстром и всех убивал; во-вторых, потому, что Киров якобы был его потенциальным соперником. Все серьёзные, претендующие на научность исследователи того периода или биографии Кирова, даже антисталинской направленности, считают подобную легенду маловероятной и необоснованной. Убитый глава Ленинграда был ближайшим соратником Сталина, одним из тех, на кого он опирался и мог опираться как в государственном строительстве, так и во внутриполитической борьбе. Именно Киров «завоевал» для Сталина Ленинград в весьма жёсткой борьбе с многолетним главой Петросовета, «политическим тяжеловесом» 1920-х годов Зиновьевым. Киров был одним из основных «моторов» индустриализации, в которой развитая промышленность города на Неве имела важнейшее значение для страны. Все «конфликты» Сталина и Кирова носили сугубо рабочий и приятельский характер — как это и бывает в реальной жизни у живых людей. К тому же Киров был и крайне необходим Сталину в ближайшем будущем. Поэтому потрясение вождя смертью соратника совсем не выглядит наигранным.

Тем не менее обстоятельства этого убийства настолько запутанны, что позволяют любые домыслы. Непосредственный убийца был лицом психически неуравновешенным, вполне способным на индивидуальный теракт по мотивам скорее психиатрическим, чем политическим. В то же время его связи тянулись к ещё многочисленным в Ленинграде сторонникам Зиновьева и даже иностранным посольствам. Вызывает вопросы и деятельность органов НКВД — там знали о подозрительном «интересе» будущего убийцы к Кирову. Само убийство тут же породило ворох показаний, доносов и сплетен, которые ещё более запутывали ситуацию. Крайне подозрительно воспринимается гибель в автомобильной аварии охранника Кирова, вызванного на допрос к Сталину 2 декабря, — она выглядит изощрённым убийством даже в представлении совсем не страдающего паранойей человека. Так что реальные обстоятельства гибели Сергея Кирова останутся тайной, очевидно, навсегда.

До нас через третьи руки дошла реакция на смерть Кирова Андрея Жданова. Со слов его сына, уже после 1945 года в разговоре с женой, когда речь в очередной раз зашла о смерти Кирова, на вопрос: «Что же это было?» — Жданов «резко и запальчиво» ответил: «Провокация НКВД!»

Первая версия убийства, сразу же возникшая в Кремле ещё вечером 1 декабря, была связана с недавней Гражданской войной. Тем более что все основания для этого были — в конце 1920-х годов и летом 1934 года в Ленинграде и области действовали агенты РОВС и НТС, одной из целей которых и было убийство Кирова. Информация об этом подтвердилась документами НТС уже в 90-е годы минувшего века. Летом 1934 года спецслужбы СССР о нелегалах знали, но задержать их не сумели.

Однако первые допросы убийцы дали понять, что его связи тянутся отнюдь не к белым. Вне зависимости от версий, все исследователи сходятся в одном — Сталин по полной использовал громкое политическое убийство для окончательной ликвидации многочисленных остатков зиновьевской и троцкистской оппозиции.

4 декабря 1934 года Жданов в свите вождя СССР возвращается в Москву. На следующий день он в группе высших руководителей страны во главе со Сталиным стоит в почётном карауле у гроба в Колонном зале Дома союзов. Попрощаться с Кировым пришло более миллиона москвичей, из Ленинграда прибыла делегация численностью свыше тысячи человек.

Мария Сванидзе, родственница Сталина, близко знавшая вождя СССР, оставляет в личном дневнике запись о церемонии прощания: «На ступеньки гроба поднимается Иосиф, лицо его скорбно, он наклоняется и целует лоб мёртвого… Картина раздирает душу, зная, как они были близки, и весь зал рыдает, я слышу сквозь собственные всхлипывания всхлипывания мужчин. Также тепло заплакав, прощается Серго — его близкий соратник, потом поднимается весь бледно-меловой Молотов, смешно вскарабкивается толстенький Жданов…»

Всю неделю до 10 декабря Жданов ежедневно, иногда по несколько раз, по многу часов проводит в кремлёвском кабинете Сталина. Именно в эти дни принято решение обрушить репрессии на зиновьевцев, тогда же возникает мысль о том, что именно Жданов сможет заменить покойного Кирова.

11 декабря наш герой снова уезжает в Ленинград, уже надолго. 15 декабря 1934 года открывается объединённый пленум Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), где Жданов выступает с докладом. Формально это отчёт о прошедшем в ноябре пленуме ЦК партии, фактически — речь нового главы города и области. В докладе Жданов вполне однозначно связывает бывших лидеров оппозиции с убийством Кирова. Как пишет очевидец, «атмосфера на пленуме была более чем напряжённой, в зале гробовое молчание — ни шёпота, ни шороха, и слышны только голоса выступающих товарищей».

Сам же Жданов по поводу своего нового назначения на пленуме выскажется так: «Я должен заявить здесь о том, что то доверие, которое ЦК партии и Ленинградская организация мне оказали… постараюсь оправдать и приложу все силы, чтобы с вашей поддержкой хоть на некоторую часть заменить покойного товарища Кирова, ибо заменить его совсем я не могу, товарищи».

С этого дня и на долгих десять лет наш герой, оставаясь в должности секретаря ЦК, становится первым секретарём Ленинградского обкома и горкома ВКП(б), главой второго мегаполиса СССР.

 

Глава 12.

«СУМБУР ВМЕСТО МУЗЫКИ»

Ленинград в те годы во многом превосходил Москву как научный и промышленный центр. Не только для петербуржцев-ленинградцев, но и для иных жителей России город на Неве всё ещё сохранял столичный статус.

Выбор Жданова в качестве нового главы Ленинграда был не случайным. Среди проверенных сторонников Сталина его кандидатура идеально подходила для руководства таким городом — Жданов после десяти лет работы в Нижегородском крае обладал и значительным политическим опытом, и навыками управления крупным промышленным центром.

В начале 1930-х годов Ленинградская область охватывала практически весь Северо-Запад России, включала территории нынешних Новгородской, Псковской, Мурманской и Вологодской областей.

Примечательно, что в те годы Ленинград всё ещё рассматривался высшим руководством и в качестве потенциальной столицы. Сын нашего героя Юрий, рассказывая о встрече на сталинской даче в августе 1934 года, вспоминал и такой момент в разговоре Сталина, Жданова и Кирова за пять месяцев до гибели последнего: «В 1918 году, — говорил Сталин, — в Москву правительство переехало под давлением внешних обстоятельств. Немцы угрожали Питеру. Но переезд правительства был временной мерой. Да и какая Москва столица! Ленинград — вот столица: революционная традиция и культура. Но дело это далёкого будущего. Сейчас не до этого. Тридцать вёрст до Сестрорецка…»

Действительно, в революционной логике 1930-х годов «европейский» город с именем вождя первой социалистической революции, крупнейший научный, промышленный и культурный центр страны куда более подходил на роль столицы социализма. Но для этого надо было как минимум «советизировать» Прибалтику и Финляндию, чьи недружественные границы пролегали в опасной близости от Ленинграда, как максимум же — провести социалистические революции в Европе.

В ближайшие годы наш герой ещё немало поработает в данном направлении, но об этом — чуть позднее.

Пока же Жданов входил в курс дел города на Неве. Помимо партийных начальников и городских чиновников он лично познакомился и с обслуживающим персоналом Смольного. Ленинградские историки В.И. Демидов и В.А. Кутузов в 1989 году расспросили А.А. Страхову, официантку Смольного в 1930-е годы. Она пришла на работу в здание бывшего Института благородных девиц в 1931 году, ещё в штат обслуги Кирова, и общалась со Ждановым почти каждый день начиная с 1934 года. В.И. Демидов и В.А. Кутузов приводят слова Страховой о её первой встрече с нашим героем: «Когда меня Андрею Александровичу представляли, спросил, как водится, как зовут. — "Аня". — "А по отчеству?" — "Да зачем? Молодая я… Анна Александровна…" — "Вот так и будем — никаких Ань"… Ой, какой хороший, какой изумительный был дядька! — вырывается у Страховой. — Никогда никаких претензий! Чуток гречневой каши, щи кислые, которые варил ему дядя Коля, — верх всякого удовольствия!..»

Дядя Коля — это Николай Щенников, персональный повар главы Ленинграда, доставшийся Жданову «по наследству» от Кирова. На этой высокой должности персональный повар был нужен не столько для разносолов, сколько для обеспечения безопасности высокого руководителя.

Надо заметить, что Жданов был очень волевым и жёстким руководителем, другие тогда и не выживали. Но вопреки распространённому в те годы «командному стилю» руководства, когда начальник с матерком гнул подчинённого в «бараний рог», Жданов проводил свою жёсткую политику совершенно иначе — вежливо, без брани, заменяя начальственный мат колкими шутками, которых его младшие коллеги боялись больше, чем любого крика. При этом, допуская и жёсткое психологическое давление, и подтрунивание по отношению к своим непосредственным подчинённым, каждый из которых сам был крупным начальником в государственной и партийной иерархии, Жданов был неизменно вежлив и предупредителен с рядовыми работниками и обслуживающим персоналом, обращаясь к ним, даже совсем молодым, всегда на «вы» и по имени-отчеству. Никакого «барства» и начальственного чванства по отношению к обычным людям Жданов не позволял ни себе, ни терпел его в других.

«Аристократические» замашки и подчёркивание неравенства вызывали у Жданова искреннее отвращение. Наш герой и люди его времени очень хорошо помнили старую, сословную, полуфеодальную Россию. Это сейчас былое дворянское высокомерие воспринимается как приправленная «хрустом французских булок» милая безобидная традиция. Тогда же у людей ещё очень прочно сидело в памяти, как горстка выродившихся «бар» в полном соответствии с законодательством империи считала остальной народ низшими существами с минимумом прав. Отсюда проистекало отвращение нашего героя ко всяческому «аристократизму» и «барству» во всех его проявлениях — от быта до культурной среды. Как-то рассердившись на родственницу, которая любила твердить: «Мы — аристократы духа», Жданов в сердцах сказал: «А я — плебей!» Он искренне считал себя частью того самого plebs'a, «Народа» с большой буквы, в его классическом, ещё античном понимании.

Эта искренняя народность имела и другую, далёкую от гуманизма сторону. До февраля 1935 года по делам, связанным с убийством Кирова, шли аресты только среди бывших оппозиционеров внутри партии. Как докладывал в партийные органы города новый начальник Ленинградского управления НКВД Леонид Заковский, «с 1 декабря по 15 февраля 1935 года всего было арестовано по контрреволюционному троцкистско-зиновьевскому подполью — 843 человека». С конца февраля общее ужесточение внутриполитического режима затронуло уже совсем иные социальные слои. В бывшей столице Российской империи в течение марта 1935 года прошла операция НКВД по выселению «бывших», или, в терминологии тех лет, «контрреволюционного элемента» — в отдалённые районы СССР выслали свыше 11 тысяч человек, из них 67 бывших князей, 44 бывших графа, 106 бывших баронов, 208 бывших владельцев заводов, 370 некогда крупных помещиков, 383 бывших генерала и полковника царской и белой армий, 511 бывших жандармов.

10 марта 1935 года на совещании секретарей райкомов ВКП(б) пограничных районов секретари Ленинградского обкома партии Андрей Жданов и Михаил Чудов поставили новую задачу — проведение «зачистки» приграничных районов Ленинфадской области и Карелии от «контрреволюционного элемента». В тот же день Жданов проинформировал об этом решении лично Сталина, обосновав его вопросами «общей безопасности» на случай военного конфликта.

15 марта 1935 года постановлением ЦИКа за успехи и заслуги в деле руководства работой Горьковского края Жданов был награждён орденом Ленина, в то время высшей наградой СССР. Это была первая, но не последняя государственная награда в биографии нашего героя.

В тот же день Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «Мероприятия по усилению охраны границ Ленинградской области и Карельской АССР», которые предусматривали выселение всего «неблагонадёжного элемента из пограничных районов Ленинградской области и Карельской АССР в районы Казахстана и Западной Сибири». Данное переселение осуществлялось в рамках общей подготовки границ государства к потенциальной мировой войне. Точно так же в 1937 года пройдёт переселение в Среднюю Азию корейцев, ранее проживавших в советском Приморье у границ тогда японской Кореи. Но «обеспечение» границ у Ленинграда было первой акцией такого рода. И не случайно с мая 1935 года Жданов стал членом военного совета Ленинградского военного округа.

Непосредственно Жданову поступали тысячи обращений и жалоб высылаемых. В отдельных случаях высылка отменялась. Так, 15 мая 1935 года по резолюции Жданова Ленинградское управление НКВД отменило высылку 76-летнего бывшего раввина Неймотина.

У нашего героя, как секретаря ЦК, оставался немалый круг обязанностей и в масштабах всей страны. 1 февраля 1935 года пленум ЦК ВКП(б), наконец, официально утвердил его кандидатом в члены политбюро. «Двойной» круг обязанностей Жданова породил специальное постановление политбюро от 20 апреля 1935 года: «Для облегчения работы Секретариата ЦК обязать т. Жданова из трёх десятидневок одну десятидневку проводить в Москве для работы в Секретариате ЦК».

Начатая после убийства Кирова «чистка» парторганизаций Ленинграда и области продолжилась уже в масштабах страны. 13 мая 1935 года всем региональным организациям партии была разослана директива ЦК ВКП(б) о проверке партийных документов и упорядочении дела учёта, хранения и выдачи партбилетов. Формальным поводом для проведения этой акции стал тот факт, что убийца Кирова Николаев проник в здание Ленинградского горкома по партийному билету.

ЦК принимает меры, чтобы «чистка» шла не формально, не механически. Чуть более чем через месяц, 23 июня 1935 года, выходит постановление ЦК «Об ошибках Саратовского крайкома ВКП(б)». В начале июля в Саратов направили товарища Жданова. Тот факт, что его доклад, прочитанный на пленуме Саратовского крайкома ВКП(б) 5 июля 1935 года, был не только напечатан в «Правде», но и издан отдельной брошюрой буквально через неделю, свидетельствует о важности для центральной власти ждановских пояснений к партийной чистке. Кстати, покидая Саратов, Жданов оставил там «своего» человека — нового редактора местной партийной газеты В. Касперского.

Брошюра Жданова — его первая общесоюзная публикация не в газете, а отдельным изданием — называлась «Уроки политических ошибок Саратовского крайкома». Она начиналась с раздела «Грубое нарушение партийной дисциплины». Было вскрыто два «грубых нарушения», и оба были связаны с нарушением директивы ЦК от 13 мая 1935 года. Первое из них — постановление крайкома, оставлявшее право принятия окончательного решения об исключении членов партии за крайкомом, в то время как ЦК оставлял эту прерогативу за первичной парторганизацией. Вторая ошибка была связана с самовольным сокращением сроков проверки с двух месяцев, установленных ЦК, до одного. Жданов специально обратил внимание на то, что крайком «недооценил значение директивы ЦК и значение всей этой работы, приравняв её к очередной кампании». «Двухмесячный срок был дан для того, — объяснял наш герой, — чтобы обеспечить надлежащее качество работы по проверке партийных документов, чтобы эту работу не пришлось переделывать, чтобы она была проделана тщательно».

Была и другая, неявная причина для критики — чрезмерное усиление местных руководителей в ходе «партчисток». В лице Саратовского крайкома выносилось предупреждение всем местным руководителям, сосредоточившим в своих руках больше власти, чем это было позволено свыше.

В Ленинградской парторганизации за два отведённых директивой ЦК месяца было «вычищено» 7274 человека, о чём сообщил Жданов на собрании городского партактива. Хотя среди исключённых было немало зиновьевцев, основной целью чистки было исключение формальных, пассивных членов партии.

«Политическая активность», по Жданову, являлась важнейшим Качеством коммуниста. Это требование было выдвинуто им 29 марта 1935 года, когда пленум Ленинградского горкома принял постановление «О задачах партийно-организационной и политико-воспитательной работы». В «Ленинградской правде» в преамбуле к постановлению говорилось: «Это постановление является документом первостепенной политической важности для нашей партийной организации. Оно даёт нам в руки развёрнутую программу работы Ленинградской партийной организации». На следующий день полный текст постановления был напечатан в «Правде», а затем разъяснения к нему появились в «Спутнике агитатора», журнале ЦК ВКП(б), который три раза в месяц издавался для партийного и комсомольского актива, партийных агитаторов и пропагандистов.

Так ленинградские инициативы Жданова становились программой не только ленинградской, но и всех партийных организаций СССР. Важнейшей задачей партийно-организационной работы в опубликованном документе было названо «налаживание воспитательной работы с каждым отдельным коммунистом» путём повышения идейного и культурного уровня, чёткого распределения обязанностей для более активной работы, сочетания помощи и строгой проверки. Рядовой коммунист, по Жданову, — это своеобразный «агент влияния» в среде беспартийных, а личный пример каждого члена партии — одно из самых эффективных средств пропаганды и рычагов для реализации нужных правительству мероприятий, будь то движение ударников или выполнение планов.

К середине 1930-х годов былая борьба за лидерство в партии сменилась не менее упорной борьбой сталинской группировки по созданию партийного аппарата и настройке его бесперебойного функционирования. Именно этим и занимался секретарь ЦК Жданов.

Партия в виде трёх миллионов сплочённых, чётко организованных, решительных и образованных, авторитетных личностей должна была стать основным инструментом превращения всё ещё малограмотной и отсталой страны в нечто совсем другое — новое, ещё невиданное общество и передовую сверхдержаву планеты. Но строить партию приходилось столь же безжалостными методами из имевшегося под рукой далеко не блестящего материала.

В начале 1936 года Отдел агитации и пропаганды ЦК провёл проверку состояния «низовой пропаганды» — пропагандистской работы на местах, в колхозах и производственных партячейках. Большой проблемой было значительное количество неграмотных не только среди населения, но и среди рядовых членов партии. При такой неграмотности в большинстве сельских районов (а страна всё ещё оставалась крестьянской), где отсутствовало даже радио, любые новости и политические установки доносились до членов партии и остального населения специальными «чтецами», которые зачитывали газеты на собраниях и сходах. Но подготовленных членов партии для этого повсеместно не хватало, многие были неспособны воспринимать и тем более разъяснять другим сложные тексты, отвлечённые философские и политические понятия.

При этом все более или менее грамотные и толковые члены партии тащили неподъёмный груз текущей хозяйственной работы — темпы индустриализации и коллективизации не снижались.

Обличители того времени не хотят понимать, что страна и народ тогда были совсем другими — даже между населением 1930-х годов и населением СССР, например, 1960—1980-х годов лежит пропасть в уровне развития и жизни, стереотипах поведения.

В этих условиях Андрей Жданов нёс свой тяжёлый груз, не оставаясь в стороне от «культурного фронта». После успешной организации Союза советских писателей Сталин лично следит за тем, чтобы Жданов входил в состав партийных комиссий культурно-идеологического характера. Так, в текст постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 29 января 1935 года «О реорганизации комиссии по наблюдению за деятельностью государственных театров» вождь партии собственноручно вписывает фамилию нашего героя.

15 декабря 1935 года постановлением политбюро он, наряду со старыми руководителями большевиков, включён во Всесоюзный Пушкинский комитет по подготовке празднования столетнего юбилея со дня смерти поэта. Подготовленный Ждановым документ на государственном уровне закрепит за А.С. Пушкиным титул «великого русского поэта, создателя литературного русского языка и родоначальника русской литературы», «обогатившего человечество бессмертными произведениями художественного слова».

Отныне Андрей Александрович до самой смерти будет исполнять роль главного сталинского «надзирателя за искусством». Надзор этот сочетал в себе вполне содержательную художественную критику с жесткими административными рычагами. В жизни страны и истории искусства этот ждановский надзор особенно выпукло проявился в 1936 году, когда под удар критики почти одновременно попали два таких разных творческих деятеля, как композитор Дмитрий Шостакович и поэт Демьян Бедный.

28 января 1936 года в «Правде» появилась статья «Сумбур вместо музыки», ознаменовавшая собой начало борьбы с так называемым формализмом в искусстве. Несмотря на то что высокой критике подверглась опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», сразу стало ясно, что борьба с формализмом касается всех видов искусства. Только московские писатели собирались на заседания по вопросу о формализме семь раз.

Поводом к статье послужило посещение Сталиным, Молотовым, Ждановым и Микояном филиала Большого театра, где шла новая опера Шостаковича. Опера вождям не понравилась, и не столько по соображениям их личного вкуса (хотя и это присутствовало), но, как увидим, по вполне практическим, даже — как это ни покажется на первый взгляд странным — политическим соображениям.

Многие современники и позднейшие исследователи приписывали авторство нашумевшей статьи в «Правде» самому Жданову, которого уже воспринимали как человека, определяющего идеологическую политику в области искусства. Это не совсем так — наш герой был лишь «куратором» мероприятия. Непосредственно статью «Сумбур вместо музыки» писал его старый знакомый по совместной организации пропаганды на Горьковском автомобильном заводе, опытный журналист и критик, постоянный автор «Правды» Давид Заславский.

Текст этой статьи в центральном печатном органе правящей партии заслуживает цитирования: «На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию… Это всё не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это музыка, умышленно сделанная "шиворот-навыворот", — так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью. Это музыка, которая построена по тому же принципу отрицания оперы, по какому левацкое искусство вообще отрицает в театре простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова…»

При этом к личности самого Шостаковича статья была вполне лояльна: «Молодой композитор вместо деловой и серьёзной критики, которая могла бы помочь ему в дальнейшей работе, выслушивает только восторженные комплименты». Основное остриё критики было направлено на «формалистические потуги» и «эстетов-формалистов».

«Правда» назвала оперу левацким сумбуром вместо естественной, человеческой музыки. «Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приёмами дешёвых оригинальничаний. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо».

Для подкованного в политике современника вывод не нуждался в комментариях: «Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждёт, чего ищет в музыке советская аудитория. Он словно нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучания в ней так, чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов. Он прошёл мимо требований советской культуры изгнать грубость и дикость из всех углов советского быта».

Как писал «эстет-формалист» уже другой — позднесоветской — эпохи Иосиф Бродский, «взгляд, конечно, очень варварский, но верный».

В те годы всё было подчинено одной понятной цели — цели догоняющего развития. И для полуграмотной, отсталой страны, изо всех сил рвущейся вперёд, нужна была и «общая» для всех культура, одновременно и доступная народному большинству, и в то же время поднимающая народ на новую ступень развития и интеллекта. Понятно, что многим «творцам» и всей кормящейся вокруг них околокультурной «мафии» эти мобилизационные требования не очень-то нравились.

Вот и сам Дмитрий Шостакович, сохраняя внешнюю лояльность и даже подобострастие, внутри морщился — ему вполне искренне хотелось получать государственное финансирование, а потом и сталинские премии, и спокойно восседать при этом в своей индивидуальной башне из слоновой кости, занимаясь творчеством, далеко «продвинутым» за пределы наскучившей и уже пройденной «классики», лишь изредка бросая вниз «популярщину» благодарным массам.

Борьба с формализмом лишь стартовала рецензией Заславского. Вслед за ней последовала целая серия статей и иных публикаций в центральных СМИ. Заметная часть творческой интеллигенции, подчинившись внешнему давлению, так и не приняла и не поняла этой критики — ни тогда, ни сейчас.

Жданову ещё придётся возвращаться к этому вопросу сразу после Великой Отечественной войны, вновь цитируя композиторам статью «Сумбур вместо музыки»: «Статья эта появилась по указанию ЦК и выражала мнение ЦК…»

Посвященный борьбе с формализмом 1936 год в истории советской культуры завершился ещё одним показательным мероприятием. Ещё в начале года на страницах «Правды» были опубликованы ранее предназначенные для узкого круга тезисы Сталина, Кирова и Жданова «Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР» и «Замечания о конспекте учебника новой истории». Но эта явная смена идеологического вектора в истории отнюдь не сразу была воспринята и оценена творцами искусства. Понадобилось жёсткое постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1936 года по пьесе Демьяна Бедного «Богатыри». Андрей Жданов принял в его подготовке активное участие. «Пролетарского поэта» сурово «поправили»: его либретто к опере «Богатыри», где по сцене бегают придурковатые и анекдотичные русские и ёрничают над Крещением Руси, назвали «чуждым советскому искусству». Было отмечено, что данное произведение «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа», «даёт антиисторическое и издевательское изображение Крещения Руси, являвшегося в действительности положительным этапом в истории русского народа».

В середине 1930-х годов именно Андрей Жданов занимался реализацией такого подхода к русской истории. Он развил и конкретизировал на практике некоторые идеи из обсуждавшихся троицей на сталинской даче. В частности, «реабилитировал» отдельные моменты истории Русской православной церкви — её историческую роль в культурном развитии страны.

В этой новой идеологической доктрине 1930-х годов марксизм не противоречил патриотизму и национальному чувству, а, наоборот, органически с ним сочетался. Революция становилась не отрицанием, а важнейшим этапом продолжения национальной истории, мотором национального развития. Новое государство — Советский Союз — становился продолжателем не только революционных, но и лучших государственных традиций. При этом подходе первая в мире социалистическая революция естественным образом ставила русскую цивилизацию впереди всего остального мира. Не случайно в некоторых современных западных исследованиях по идеологии СССР сталинского периода эта доктрина Сталина и Жданова именуется «национал-большевизмом».

На протяжении 1930-х годов Жданов, помимо множества иных задач, продолжил и кропотливую работу с проектами учебников истории. Ещё 26 января 1936 года он был назначен председателем комиссии ЦК ВКП(б) и СНК СССР по пересмотру прежних учебников и разработке новых.

В 1937 году было рассмотрено более четырёх десятков проектов учебников истории. Любопытно взглянуть на некоторые детали из рекомендаций, направленных Ждановым авторам. Наш герой рекомендует добавить в учебник отечественной истории следующие сюжеты:

«10) вставить вопрос о Византии; 11) лучше объяснить культурную роль христианства; 12) дать о прогрессивном значении централизации государственной власти; 13) уточнить вопрос о 1612 годе и интервентах… 14) ввести Святослава "иду на вы"; 15) подробнее дать о немецких рыцарях, использовав для этого хронологию Маркса о Ледовом побоище, Александре Невском и т. д.; 16) средневековье Зап. Европы не включать; 17) усилить историю отдельных народов; 18) убрать схематизм отдельных уроков; 18) исправить о Хмельницком; 20) то же и о Грузии; 21) реакционность стрелецкого мятежа…»

Именно Жданов сформулировал советское обоснование территориальной экспансии России. Присоединение таких значимых национальных окраин, как Украина или Грузия, трактовались им так — «не абсолютное благо, но из двух зол это было наименьшее». По мысли Жданова, данные народы в те исторические периоды под давлением могущественных и агрессивных соседей не могли существовать самостоятельно, а подчинение русской монархии было для них в религиозном и национальном плане более благоприятной альтернативой, нежели господство таких же феодальных, но более чуждых государств — Польши, Османской империи или Персии.

Из массы проектов был выбран учебник, созданный группой московских историков, как молодых марксистов, так и учёных старой дореволюционной школы, во главе с А.В. Шестаковым. Этот учебник бегло просмотрел Сталин и тщательно изучил наш герой. Примечательно, что замечания вождя заключались в основном в радикальном сокращении материалов о себе самом, их он решительно перечеркнул зелёным карандашом. А вот глава «исторической» комиссии Жданов чуть ли не к каждой странице учебника добавил лист бумаги со своими замечаниями. Одни из них состояли всего из одного-двух слов, которые требовалось вставить в текст, другие распространялись на всю страницу и, более того, представляли собой значительные фрагменты.

Примечательно, что, помимо всего прочего, Жданов лично написал для нового школьного учебника характеристику первобытно-общинного строя. Вместо нескольких малоинформативных фраз, которыми авторы учебника обрисовывали этот период, Жданов предложил развёрнутое описание основных порядков, свойственных заре человеческой истории:

«В одиночку было невозможно охотиться на крупных зверей, ловить рыбу сетями, вырубать лес для пашни. Поэтому в старину родственники не расходились, а жили все вместе и образовали род иногда в несколько сотен человек. Всё у них было общее. Орудиями пользовались сообща. На охоту и рыбную ловлю ходили вместе, землю обрабатывали общими усилиями. Добычу и урожай делили между собою. Скот был общий. Работами руководили выборные старейшины. Общие дела решались на собраниях всего рода. Род защищал своих. Если чужой убивал человека, то родственники мстили за убитого».

Это описание не было простой лирикой — первобытно-общинный строй с его коллективизмом, общей собственностью, выборностью вождей и прямой демократией рассматривался как доказательство возможности построения коммунистического общества. Коллективистские черты, органически присущие людям прошлого, должны были возродиться на новом витке развития, уже без негативных пережитков и на гораздо более высокой экономической базе. Так развёрнутое Ждановым определение далёкого прошлого превращалось в воспитательный и политический аргумент.

Характерным образом поправил Жданов и фразу авторов учебника «славяне — предки русского народа». Он вписал иное: «Впоследствии славяне, жившие в Восточной Европе, образовали три больших народа — русских, украинцев, белорусов» —подчеркнув тем самым генетическое единство, которое укрепляло современное Жданову политическое объединение братских народов в границах СССР.

Естественно, все «предложения» нашего героя были дисциплинированно учтены авторами-историками. Итогом кураторства Жданова стало появление новых учебников по истории для средней школы. Уже современный историк А.М. Дубровский, специально изучавший эту деятельность нашего героя, так сформулировал свои выводы, с которыми сложно не согласиться:

«Работа Жданова была действительно значительной. По сути дела Жданов был не только неофициальным редактором, чьё имя не было указано на титульном листе учебника, а одним из авторов этой книги. Он вторгался в наиболее острые в политическом отношении исторические темы, дал ряд ответственных формулировок таких идей, которые должны были обеспечивать важное воспитательное воздействие на читателя. Во фрагментах текстов, принадлежавших перу Жданова, содержались определения значения исторических событий (введения христианства, создания сильного централизованного государства и пр.), их объяснение (причины поражения крестьянских войн, Парижской коммуны), характеристики… Он аккумулировал всё то, что работало на новый курс партии в области исторического образования. Ждановские "установки" и "приказные аргументы" на долгие годы определили идейное содержание отечественной исторической науки, а на школьное преподавание истории воздействуют и до сих пор».

Венцом же всей «исторической деятельности» Жданова стала его фраза в одном из рабочих документов, закрывшая в советской эпохе период национального нигилизма: «Собирание Руси — важнейший исторический фактор».

Интересный случай вспоминал Юрий Андреевич Жданов: «Отцу посчастливилось сыграть важную роль в истории нашей музыки. Однажды в далёкие 30-е годы я обнаружил среди его бумаг брошюру Главреперткома, в которой были перечислены музыкальные произведения, запрещённые к исполнению. На первой странице значилось: Опера "Жизнь за Царя". Дальше шли две забытые мной оперетты, а потом — множество романсов.

Я показал это отцу. Он ахнул. Раньше, видно, руки не доходили, а теперь он взялся за важное дело: вернуть русскому народу его жемчужину».

Ахнул товарищ Жданов ещё и потому, что отрывки из знаменитой оперы Глинки сам когда-то исполнял на музыкальных уроках, которые давала ему мать. А теперь его старенькая мама учила в Доме на набережной, в том числе исполнению Глинки, и своего внука, его сына. Знаменитую оперу вернули к новой жизни. Бывший приятель Николая Гумилёва и Александра Блока петербургский поэт-символист, а тогда — сотрудник «Известий» Сергей Городецкий вместе с ленинградским дирижёром Самуилом Самосудом обновили либретто, сделав его «немонархическим». Попутно опере вернули её изначальное авторское название — «Иван Сусанин». Ленинградец Самосуд по протекции Жданова стал руководителем московского Большого театра, где и поставил оперу Глинки в 1939 году, за что накануне войны один из первых получил свежеучреждённую Сталинскую премию. Режиссёр оперы Борис Мордвинов, правда, Сталинской премии не получил — он к тому времени получил от Особого совещания три года лагерей за интимную связь с женой маршала Кулика, которую органы НКВД не без оснований подозревали в шпионской деятельности…

Позднее Жданов рассказал сыну, что сцена появления в финале оперы Минина и Пожарского верхом на лошадях была создана по инициативе Сталина. Руководители национально-освободительной борьбы появлялись под хор «Славься»:

Славься, славься, ты Русь моя, Славься, ты Русская наша земля. Да будет во веки веков сильна Любимая наша родная страна.

Воспитанный в традициях русской классики, Жданов, по словам его сына, «отстаивал эти традиции, полагая, что через них будет осуществляться постепенный рост эстетической культуры народа».

По утрам товарищ Жданов будил жену Зинаиду, напевая мотив из песни на музыку Шостаковича к кинофильму «Встречный», вышедшему в 1932 году:

Нас утро встречает прохладой, Нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада Весёлому пенью гудка? За Нарвскою заставою В громах, в огнях, Страна встаёт со славою На встречу дня.

 

Глава 13.

«ЗА НАРВСКОЮ ЗАСТАВОЮ»

Ситуация за Нарвской заставой не была для Жданова только поэтической метафорой. Секретарь ЦК, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома занимался вплотную жизнью и хозяйством города на Неве.

Перед революцией население столицы империи превышало два миллиона человек. Годы Гражданской войны больнее всего ударили по крупнейшему мегаполису России, и он уступил первенство по численности Москве. Индустриализация повлекла взрывной рост городского населения: к 1935 году, когда наш герой возглавил Ленинград, население города приблизилось к трём миллионам.

Городское хозяйство не успевало за стремительным ростом населения. Город оставался перенаселённым, с массой инфраструктурных и социальных проблем. Над Ленинградом нависали природные и политические угрозы — город жил при постоянном риске наводнения и находился в непосредственной близости от финской границы.

Новому первому секретарю Ленинградского горкома и обкома пришлось решать все эти вопросы зачастую самым кардинальным образом. Едва войдя в курс городских дел, он уже в начале августа 1935 года утверждает в ЦК и Совнаркоме Основные установки к Генеральному плану развития Ленинграда.

26 августа 1935 года на объединённом пленуме Ленинградского горкома ВКП(б) и Ленсовета Жданов докладывает: «Нам нужно тянуть наш город на юг, восток и юго-восток. Мы должны, как говорил товарищ Сталин, совершить эту задачу в минимальный исторический срок и вывести Ленинград из затопляемых мест. Развитие города должно пойти вверх по Неве, с выходом на незатопляемые места, по следующим основным магистралям — правый и левый берег Невы, Лужское шоссе, Московское шоссе…»

В тот же день пленум принял постановление «О плане развития города Ленинграда». К ноябрю 1935 года свыше пятисот архитекторов, инженеров, энергетиков и других специалистов, объединённых в 22 подкомиссии, разработали окончательный план десятилетнего развития города.

Жданов весьма пафосно и в духе времени высказался по этому поводу: «План развития Ленинграда — это материальное овеществление, выражение установки товарища Сталина, линии нашей партии на всестороннее удовлетворение запросов и нужд трудящихся масс, ибо самым ценным капиталом у нас, как указал товарищ Сталин, являются люди, кадры. Труд человека — основа нашего строя». Слова в общем правильные, но в суровой реальности «всестороннее удовлетворение запросов и нужд» ограничивалось чудовищной бедностью страны и необходимостью направлять львиную долю средств на обеспечение выживания и безопасности.

Ленинград предполагалось развивать на юг по Пулковскому меридиану, вдоль Московского шоссе (ныне Московский проспект). В этом районе новым городским массивам не угрожали бы ни невские наводнения, ни обстрел дальнобойной артиллерии с финской территории в случае военных конфликтов. План развития с переносом основной застройки на незатопляемые территории позволял отказаться и от строительства дорогостоящей дамбы.

Десятилетний план также предусматривал сохранение исторического центра города, откуда предполагалось переселить в новые кварталы часть населения, плотно стиснутого в коммуналках, и вывести за черту города «пожароопасные и вредные в санитарно-гигиеническом отношении предприятия». Петергоф, Ораниенбаум и Детское (Царское) Село превращались в места отдыха горожан.

За десять лет планировалось построить девять миллионов квадратных метров нового жилья (при имевшихся на тот момент шестнадцати миллионах), территория города увеличивалась в два раза. Строительство на новых землях с относительно сухим, здоровым микроклиматом начиналось целыми кварталами в трёх южных районах — Московском, Кировском, Володарском. Больше половины территории отводилось под зелёные насаждения. Низменные, заболоченные участки переделывались в парки. Сразу создавалась необходимая инфраструктура — строились магазины, школы, детские сады.

План предполагал строительство новых мостов, новых гранитных набережных Невы и сплошное асфальтирование улиц к 1945 году.

Помимо развития городского трамвая и увеличения количества автобусов создавался совершенно новый для тех лет вид транспорта — троллейбусный. Первая троллейбусная линия в Ленинграде будет запущена в эксплуатацию в октябре 1936 года. Главной магистралью становилось Московское шоссе — 17 километров от Сенной площади до Пулкова, — задуманное в едином архитектурном стиле.

За три года по плану должно было в 1,5 раза увеличиться количество телефонных номеров. В 1935 году их было всего 73 тысячи, почти в десять раз больше, чем в Киеве, но в три раза меньше, чем в Париже. Однако тягаться с европейскими столицами было нелегко — в новом строительстве Ленинграду пришлось обходиться своими силами, ведь параллельно был принят и осуществлялся генеральный план развития Москвы, который поддерживался и финансировался центральными органами СССР. На два мегаполиса сил и средств уже не хватало.

Конец 1935 года Жданов встретил в Москве. Из дневника Марии Сванидзе мы знаем, что наш герой 26 декабря 1935 года присутствовал на вечеринке у вождя СССР в честь его дня рождения: «За ужином пели песни. Жданов прекрасно играл на гармонии, но она у него несколько раз портилась. Песни пели заздравные абхазские, украинские, старинные студенческие и просто шуточные… И. завёл граммофон и плясали русскую… мы танцевали фокстрот. Приглашали И., но он сказал, что после Надиной смерти он не танцует… За ужином он сказал, что "хозяйка требует рояль", мы поддержали. Конечно, Жданов играет и на рояле, И. любит музыку. Очень хорошо, если у него будет рояль. Настроение не падало до конца».

«И.» — это Иосиф Сталин. Заметим, что Мария Сванидзе, выступавшая тогда «хозяйкой» вечера, была профессиональной оперной певицей, поэтому её оценка музыкальных способностей Жданова заслуживает внимания.

Естественно, что, работая в Ленинграде, наш герой стал значительно реже встречаться со Сталиным — согласно журналу посещений, в его кремлёвском кабинете Жданов проводит в пять раз меньше времени, чем в предыдущем, 1934 году. Но их личные отношения не стали менее приятельскими — Жданов свой человек в ближнем кругу неформального общения вождя.

Несомненно, они обсуждают как общие моменты, так и детали текущей ситуации, включая планы развития города на Неве. Так, в начале 1936 года возникает идея создания административного центра обновлённого Ленинграда — Дома Советов. Официальное решение о постройке этого огромного дворца принимается 13 марта 1936 года.

В огромном здании планируют разместить все власти Ленинграда и области: обком и горком ВКП(б), руководство комсомола, Ленсовет и Леноблисполком, комиссии партийного и советского контроля, главные органы экономики — Ленплан и Облплан. Дом Советов должен расположиться в географическом центре нового Ленинграда, на новом Московском проспекте.

Закрытый конкурс на проект Дома Советов среди десяти лучших архитекторов Ленинграда объявили в июле 1936 года. Первое место занял архитектор с уже «неполиткорректной» фамилией Троцкий. Ной Абрамович был известным и признанным в мире ленинградским архитектором-конструктивистом, автором многих зданий, памятников и архитектурных комплексов в разных городах страны. Как раз в 1936-м ему исполнилось 40 лет. К своему юбилею Ной Троцкий был избран почётным членом-корреспондентом Королевского института британских инженеров.

Так, изящной шуткой истории Троцкому удалось создать один из самых впечатляющих памятников монументальной архитектуры эпохи Сталина. Архитектор Троцкий скончается в разгар строительства в 1940 году, в один год с политиком Троцким.

Строительство Дома Советов велось Ленинградской строительной конторой НКВД. Комплекс создавался в духе так называемого сталинского ампира. Однако сразу же сказалась нехватка средств — Ленинград, в отличие от Москвы, строился своими силами, пришлось жёстко экономить и упрощать амбициозный проект.

Ленинградский Дом Советов стал крупнейшим в то время общественным зданием в стране. В комплексе располагались большой зал собраний на три тысячи человек и пять залов для заседаний поменьше, 579 рабочих комнат. Перед дворцом новой власти предполагалась площадь для парадов с гранитными трибунами на восемь тысяч мест. По бокам от них должны были возвышаться Дом Красной армии и флота, Дворец молодёжи и театр. Дом Советов с примыкающим архитектурным ансамблем и площадью должен был располагаться на пространстве, почти в два раза превышающем размеры Дворцовой площади императорского Санкт-Петербурга.

Разобравшись с проектами главного здания нового Ленинграда, товарищ Жданов в сентябре 1936 года отправился в отпуск на юг, в Сочи. Часть времени он уже привычно провёл в гостях на даче Сталина. В один из сентябрьских вечеров дачу посетила троица самых тогда прославленных в СССР лётчиков. Валерий Чкалов, Георгий Байдуков и Александр Беляков совсем недавно, в июле 1936 года, совершили рекордный беспосадочный перелёт из Москвы к устью Амура. Теперь они планировали новый сталинский маршрут — из Москвы через Северный полюс в США. Вполне светский вечер — лётчики приехали на сталинскую дачу с жёнами — прошёл в разговорах на авиационную тему. Но как позже рассказывал своим товарищам-лётчикам сам Чкалов, авиаторов и их жён поразили не весьма обширные познания вождя СССР и его ближайшего соратника в данной сфере, а их неожиданные увлечения. Прервав разговоры об авиации, Сталин с энтузиазмом показывал гостям свой сад, во всех тонкостях рассказывая о выращенных им лимонах, эвкалиптах и розах.

Удивил лётчиков и Жданов — дальние авиаперелёты, особенно северные, были тесно связаны с прогнозами погоды, метеорологией, и в ходе обсуждений прошлых и будущих полётов наш герой блеснул неожиданными для собеседников познаниями в этой специфической области. Удивлённым лётчикам Жданов пояснил, что с юности увлекается именно метеорологией. Валерий Чкалов вскоре расскажет о столь необычном дачном вечере своему другу, тоже прославленному лётчику, шестому Герою Советского Союза Михаилу Водопьянову, который и опишет подробности того дачного вечера.

Однако далеко не все беседы «под дубом Мамврийским» были увлекательными и приятными. 25 сентября 1936 года с той самой дачи за подписью Сталина и Жданова в политбюро была отправлена печально известная телеграмма: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД».

Уже на следующий день Лазарь Каганович оформил требования Сталина и Жданова в качестве решения политбюро: Генрих Ягода был снят, а Николай Ежов назначен новым наркомом внутренних дел СССР. Одновременно было принято постановление политбюро о снятии бывшего главы правительства Рыкова с поста наркома связи СССР и назначении на его место Ягоды. Все трое фигурантов постановлений в ближайшие три года будут расстреляны. Как и тысячи других высокопоставленных партийных чиновников. Именно с этой телеграммы Сталина и Жданова принято вести отсчёт «большой чистки» 1937 года.

Существуют разные оценки роли и позиции нашего героя в период Большого террора. Накануне своего полного краха выродившаяся компартия стараниями «архитектора перестройки» А.Н. Яковлева приняла даже специальное постановление ЦК КПСС по Жданову: «Установлено, что А.А. Жданов был одним из организаторов массовых репрессий 30—40-х годов в отношении ни в чём не повинных советских граждан. Он несёт ответственность за допущенные в тот период преступные действия, нарушения социалистической законности».

Интересно, что в то же самое время, даже чуть раньше, в западной печати появились противоположные оценки. Профессор Калифорнийского университета Дж. А. Гетти в своей работе 1985 года «The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933—1938» (New York, 1985) и более поздних исследованиях 1990-х годов одним из первых отошёл от привычной оценки репрессий 1930-х годов как сугубо сталинского террора, направленного на абсолютно невинных жертв в целях исключительно укрепления личной диктатуры. Действительные процессы были намного более сложными и неоднозначными. Гетти обратил внима