Вампиры Восточной Европы

Волков Александр Владимирович

Среди всех чудесных персонажей самая необычная судьба выпала на долю вампира. Он прошел путь от невидимой или уродливой твари, не имевшей в себе ничего человеческого, к трупу, приводимому в движение духом, но наделенному человеческими привычками, и далее — к живому человеку, сначала бессмертному, а затем и смертному. Внушавшее ужас, отвергаемое людьми чудовище было в итоге признано цивилизованным гражданином, верным другом, пылким любовником и духовным лидером. В настоящее время поставлено под сомнение даже качество, делавшее вампира вампиром, а не привидением, колдуном, людоедом и т. п., — его жажда крови.

Отслеживая различные признаки вампира по мере их возникновения и отмирания, автор выстраивает сложную эволюционную цепочку, в основе которой древние поверья о крови, исторические свидетельства о кровопийцах, документальные и фольклорные данные о существах из Восточной Европы, окрещенных вампирами, произведения XVIII–XXI веков — художественная литература, кино, комиксы, а также гипотезы этнографов, историков, медиков о происхождении этого удивительного существа.

Знак информационной продукции 16+

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

Кто такой вампир?

ризнаться, я не уверен, найдется ли ответ на этот вопрос по окончании книги. Время покажет — заранее не хочется выстраивать никаких теорий. В отношении вампира я отнюдь не одинок в своем пессимизме и сполна разделяю мнение, к примеру, Т.А. Михайловой, одного из ведущих отечественных фольклористов: «Сама попытка определить и ограничить вампира как фольклорного персонажа оказывается достаточно сложной задачей, если не сказать вообще — невыполнимой».

В традициях разных стран существо, именуемое вампиром, упырем, вукодлаком, стригоем, мороем или схожими с этими именами, выглядит по-разному и выполняет разные функции. В начале XIX в. вампир из фольклора проникает в литературу, а сто лет спустя — в кинематограф. В течение двух столетий его образ нещадно эксплуатируется, и в результате мало что остается не только от героя народных сказаний, но и от первоначального литературного персонажа. В XVIII в. оценку вампиру выносят этнографы и священники, придворные и энциклопедисты. В XIX в. вампиром восхищаются апологеты романтизма и сочинители бульварных романов. В XX в. фильмы о вампире снимают асы мировой режиссуры и творцы низкопробной «порнухи». В XXI в. о вампире пишут американские домохозяйки и популярные авторы, претендующие на интеллектуальность. Постепенно вампира извлекают из мира «суеверий» и наделяют чертами полноправного члена социума. Из мерзкого или обаятельного мертвеца он превращается в живого человека, то ли больного, то ли преступника, то ли обладателя феноменальных способностей.

Складывается впечатление, что под вампирским соусом в сердца и умы людей внедряется некий конгломерат признаков, отвечающих бытующим в обществе настроениям.

Вампир народных сказок. Иллюстрация из современной книги для детей.

Эволюция вампира подчинена закону, выявленному нами в книгах о привидениях, который можно вкратце охарактеризовать как спуск небес на землю. Из обширного кодекса свидетельств об ином мире заимствованы лишь те, что близки нашему современнику, остальные же отвергнуты как порождения невежества.

Но привидение, обретя человеческие качества, все- таки человеком не стало. Вампир же на редкость податлив и беззащитен, вот почему невозможно восстановить его древний образ. Преподобный М. Саммерс, доныне пользующийся высоким авторитетом в среде исследователей вампиризма, в свое время так и не сумел отделить вампира от ведьмы, ночного демона, полтергейста, людоеда и других тварей, коими наполнена его книга. «Несмотря на то что настоящий вампир — это мертвец, — писал он, — вампиры в более древних верованиях были обычно призраками, привидениями, но при этом иногда осязаемыми и способными причинить ощутимый вред живым людям, истощая их жизненные силы и выпивая их кровь». Но призрак тоже бывает мертвецом, а те, кого автор включил в категорию вампиров древности, далеко не всегда пьют кровь и истощают силы.

Современный вампир входит в состав «большой тройки» — привидение (призрак), «ходячий» мертвец (зомби), вампир. К ним иногда добавляют волка — оборотня в угоду традициям ряда европейских народностей. В пределах этой тройки царит невообразимая путаница. Призрак — это всегда существо другого мира, но не всегда мертвец, то есть умерший человек. Призраком также именуют астрального двойника живого человека. К какому миру принадлежит зомби, в точности неизвестно, но когда-то он был человеком. Чтобы отличить его от призрака, подчеркивают бесплотность, эфирность последнего, но это грубая ошибка — даже в своем классическом виде, не говоря уже о древних верованиях, призрак способен оказывать физическое воздействие, и его можно увидеть и пощупать. Вампир обладает свойствами как мертвеца (мертвецом его обычно и величают), так и призрака (ему может быть присуща иллюзорность и невидимость). Часто поминают его агрессивность и кровожадность, в равной мере свойственные зомби и некоторым привидениям.

Говорят, что призрак, в отличие от мертвеца и вампира, теряет связь с телом. Это не так. На его «родине», в Англии, привидениями (ghost) называют и тех людей, чьи тела после смерти претерпели метаморфозу и в таком виде являются живым. Издревле участь призрака человека зависела от судьбы его останков, а способ защиты от привидения — правильное погребение, расчленение, сожжение трупа — используется и в борьбе против зомби и вампира. Народы Восточной Европы до XVIII в. о призраках не ведали, подобные существа они называли просто мертвецами. Хотя слово «упырь» появилось на Востоке давно, до XVIII в. его практически не использовали. Вполне возможно, оно вошло в обиход в роли связующего звена между западным призраком и восточным мертвецом и в итоге подчинило себе и того и другого.

Со ссылкой на Парацельса вампира (такого слова у Парацельса нет) сочли астральной формой, отнимающей у людей жизненную энергию и силу: «Это могут быть астральные тела либо живых людей, либо тех, кто умер, но все еще цепляется за свое физическое тело, зарытое в могиле, пытаясь обеспечить его питательными субстанциями, оттянутыми у живых, и таким образом продлить свое собственное существование». Именно так, по мысли многих, ведут себя привидения (у Платона призраки то и дело «цепляются» за свои тела). Схожей характеристикой, но отнесенной к живым людям позднее снабдили пресловутого энергетического вампира.

Вампиры конца XIX столетия. Три женщины из романа «Дракула». Иллюстрация Г. Боргмана (1974).

Вот один из случаев, подпадающих под формулировку Парацельса. Он приведен в книге Саммерса, ссылающегося на П. де Луайе, и варьирует античные рассказы о привидениях. Крестьянин, слуга Теодора из Газы, жившего в XV в., случайно откопал на своем поле погребальную урну, в которой хранился пепел после кремации. К нему не преминул явиться обозленный призрак, потребовавший зарыть урну обратно с соблюдением надлежащих обрядов. Крестьянин рассмеялся в лицо привидению, а оно пригрозило ему возмездием. В Античности гнев выходца с того света вызывал различные неприятности — заунывные вопли и стоны не давали людям покоя, погибал урожай, рушились дома, проигрывались войны. Но в эту легенду привнесен вампирский аспект: сын крестьянина, крепкий и здоровый парень, жалуется на усталость и вялость, а затем умирает: «Он лежал худой и бледный, как воск, будто из его тела исчезла до последней капли вся кровь». Призрак же приходит вновь, но уже не костлявый и тощий, а дородный и упитанный. Подобных метаморфоз Античность не знала! Призрачное тело могло измениться лишь к худшему — например, разложиться или приобрести вовсе уж нечеловеческую форму.

Это вампир-призрак. Приведем другую характеристику, сливающую вампира с «ходячим» покойником. В ней, напротив, на первый план выдвигается телесность. Тела вампиров не подвергались разложению, «но эта нетленность была противоположна нетленности мощей святых: злые духи… вселялись в эти тела и, чтобы вселить в них жизнь, должны были напитать их свежей кровью» (В.Я. Петрухин). Таковы мертвецы русских кладбищ, таковы же отлученные от Церкви греческие покойники (свидетельство П.Д. Юэ, епископа Авранша, из его «Разных мыслей», 1722). К нашему миру принадлежит только внешняя оболочка вампира-мертвеца, но не движущий ею дух.

В Западной Европе, например в средневековых английских хрониках, нетленные вредители тоже встречались. Вспомним самого знаменитого вампира Средних веков из хроники Вильяма Ньюбургского (XII в.). Его поведение после смерти мало чем отличается от повадок других английских покойников (см. «Из жизни английских привидений»). Он ходит в сопровождении своры демонических псов, бросается на людей и несет им смерть, отравляя атмосферу своим «грязным телом» и «тлетворным дыханием». Его могилу разрывают и обнаруживают «голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом».

Впоследствии об этих нетленных паразитах на Западе благополучно забыли. По словам Вольтера, высмеивающего православных греков, все католики, в отличие от них, верят, что «тела, которые не подвержены тлению, отмечены печатью вечного блаженства. И как только кто-нибудь платит сто тысяч экю Риму за то, чтобы приобрести себе аттестат святости, мы поклоняемся ему как самому истинному святому».

Вольтер плохо знал не только православие, но и обычаи ненавистного ему Рима. Так, в 1485 г. римские рабочие обнаружили на Аппиевой дороге превосходно сохранившееся тело молодой девушки. Толпа с триумфом отнесла его на Капитолий. Однако папа Иннокентий VIII, которому нетление показалось подозрительным, велел убрать тело и похоронить его в недоступном месте. Впрочем, по логике Вольтера, папа мог проигнорировать девушку, поскольку денег от трупа не дождешься.

К сожалению, этимология слова «вампир» («упырь») не вносит ясности в родословную этого существа. В настоящее время общепризнано, что древнейшее его употребление в качестве имени собственного относится к 1047 г. Первый известный древнерусский писец — священник, работавший в Новгороде Великом, обозначен как Упырь Лихой (Оупирь Лихыи). В ранге самостоятельного существа упырь впервые упомянут опять-таки в древнерусском памятнике XIV в. «Слово Григория Богослова». Оригинальные вставки в текст, переведенный с греческого, гласят, что «погании (язычники) клали требу упиремъ и верегинямъ» (Паисиевский сборник), поклонялись «перену (Перуну?), хоурсу, виламъ и мокоши, оупиремъ и берегынямъ, их же нарицають три сестриниць» (Софийский сборник). Кто понимался под упырем, сказать трудно: жертвы могли приноситься как демоническому, так и благорасположенному к людям существу.

Вампир XX столетия. Граф Дракула в исполнении Б. Лугоши (1931).

Термин «вампир» возник примерно в 1720-х гг. в связи с эпидемией вампиризма в Юго-Восточной Европе, вызвавшей широкий резонанс на Западе. 11 марта 1732 г. слово vampyr угодило в Лондонский журнал, в статью о вампире из Венгрии (на самом деле из Сербии), но к тому моменту оно уже было известно в Австрии и Германии в форме vampir, восходящей к сербохорватскому первоисточнику. В 1734 г. в книге «Путешествия трех английских джентльменов» (сама книга полностью опубликована в 1745 г.) встретилось слово vampyre, близкое к современной англо-французской форме vampire. Все эти формы в свою очередь повлияли на этимологию наименования упыря на Востоке. Так, в 1769 г. «Словарь разноязычный» Н.Г. Курганова зафиксировал слово «вампир».

Обратное заимствование дало повод А. К. Толстому заметить устами своего героя Рыбаренко: «…им настоящее русское название: упырь; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было все переворачивать на латинский лад и из упыря сделали вампира» (повесть «Упырь», 1841). Справедливую претензию Рыбаренко портит ряд неточностей. Во-первых, помимо славян весомую лепту в генеалогию вампира внесли румыны (валахи). Во-вторых, имя коверкали не венгры (Рыбаренко вслед за французами и англичанами путает Венгрию с Сербией) и не монахи (вероятно, герой намекает на популярный трактат лотарингского монаха О. Кальме). В-третьих, форма «упырь» восточно-, а не общеславянская, хотя она, несомненно, древнее «вампира».

У «вампира» и «упыря» имеется общий корень per (pir) или pi (ре), так что разница между ними невелика. В XIX в. значение корня истолковывали как «пить» (А.Н. Афанасьев, А.А. Потебня), тем самым намекая на склонность вампира к сосанию крови (кровосос, пиявка). В дальнейшем к этому толкованию добавились значения «дуть» (намек на раздутость тела вампира) и «жечь» (упырь — «не преданный огню, не сожженный»). Этими тремя версиями можно было бы ограничиться, если бы не множество аналогов вампиров, особенно у южных славян и румын, сводящих на нет все усилия лингвистов: вукодлак, караконджул, вештица, стригой, морой и т. д. У каждого из этих аналогов, в первую очередь у вукодлака, есть масса однокоренных коллег, и корни этих имен, конечно, имеют другой смысл.

Да и сами «вампир» с «упырем» теми учеными, кто неудовлетворен кровью, раздутостью и огнем, истолковываются порой весьма оригинально. Академик Б. А. Рыбаков осмысляет вампира (вжпърь) как очень архаичное определение «чужой, иной силы» (с позиций «чуждости» он трактовал и знакомых нам навий), тюркологи — как производную от корня «высасывать, выкусывать, приносить вред, портить» (у чувашей, башкир и татар есть схожий персонаж убыр, а у турок — убер). Румынский исследователь М. Казаку в качестве первоисточника указывает на слово со значением «летучая мышь» или «летать, планировать, парить в небе как пар». М. Фасмер сближает «вампира» и «упыря» со словом «нетопырь». Исторически гипотеза «полета» вряд ли оправданна. Впервые к летучим мышам, пьющим кровь животных и человека, характеристика «вампир» была применена лишь в 1762 г., то есть мышь получила свое имя от вампира, а не вампир — от мыши. Существуют гипотезы, возводящие упыря и вампира к манихейскому божеству (еретику) по имени Бан (Баан) и прорицателю из древнегреческого мифа по имени Амфиарий, но мне они не кажутся серьезными.

С ареалом обитания вампира ясности гораздо больше. Нынче мало кто сомневается, что его прародиной послужила Восточная Европа (отсюда — название этой книги). Наиболее богаты на вампирские предания Сербия и Черногория, Румыния и Молдова, в чуть меньшей степени — Словения, Хорватия, Македония, Словакия, Польша, Болгария. В Греции, Украине, Беларуси и России упырь почти сливается с «ходячим» покойником.

Современные вампиры. Герои сериала «Дневники вампира» (с 2009 г.).

Вопреки мнению об азиатских истоках, надо заметить, что у народов Ближнего Востока и населения Поволжья образ вампира не самобытен. За него можно принять ведьму (убыр, жалмауыз кемпир, мыстан кемпир), колдуна (убыр, мяцкай, вупар, обур, хохан), оборотня-людоеда (гуль, убыр). Чрезвычайно ярок образ албасты — ночного демона, который наваливается на человека, давит его во время сна и пьет кровь из сердца, но в традиции большинства народов он накрепко привязан к водной стихии.

Не увенчалась успехом попытка сослать предка вампира на кельтский Запад (Ж. Мариньи), где чудовищ хватает и без него. Монстров Азии, Африки, Америки и Австралии идентифицируют как вампиров по сходству с персонажем восточноевропейского фольклора. Базовый признак, по которому выносится вердикт, казалось бы, сомнению не подлежит: эта тварь пьет человеческую кровь. Но недавно вампира едва не лишили права на кровь.

 

Бунт против крови

О свойствах и манере поведения упыря мы будем говорить в соответствующем разделе, но вопрос сосания крови необходимо решить заранее. Если вампир равнодушен к крови, его можно смело списать в разряд привидений или людоедов. Это их привилегия — тянуть из человека физические и моральные силы и пожирать его мясо.

Тем не менее современные исследователи решили развенчать кровососа. П.М. Кройтер, автор книги «Вампирские верования Юго-Восточной Европы» (2001), утверждает, что «в народных верованиях нет заостренных зубов, укуса в шею и высасывания крови. Таких идей не существует. Время от времени сообщается, что вампир пьет кровь. Но на вопрос о том, как он это делает, ответа нет. Совершенно очевидно, что это — метафорическое описание утраты жизненной силы». «Ни в одном из „классических“ сообщений о вампирах XVIII века, — пишет С. Шаргородский, — крестьяне не упоминали об острых зубах или высасывании крови». Вампиры из этих сообщений «расправлялись с соседями, навещая их и „убивая“ или „эадавливая до смерти“. Другие вампиры в традиционных народных верованиях также не занимаются ничем, что можно определить как высасывание крови. Кровь играет свою роль, но только когда вампир опознан… и „кровь“ вытекает из носа и рта». По заключению Михайловой, «признак» сосания крови у живых людей «отличается от народных представлений о вампирах».

Противоположные мнения высказываются заметно чаще. «Бесспорно, вампир появился из фантастических представлений, связанных с кровью — этой драгоценной жидкостью, символизирующей жизненную силу: пролить кровь, свою или чужую, — значит создать смертельную угрозу» (Мариньи). Но мы не можем отмахнуться от скептиков и должны обратиться к некоторым свидетельствам, составившим предысторию вампира, а также к информации, собранной крупнейшими российскими фольклористами.

Шествие в тумане. Картина Э.Ф. Оме (1828).

Вильям Ньюбургский тоже не описывает процесс поглощения крови мертвецом. У него тоже кровь вытекает «нескончаемым потоком» из лежащего в гробу «бесчувственного трупа». Однако мертвеца он характеризует фразой cadaver sanguisugus («кровососущий труп»), сравнивая его с пиявкой. Допустим, мы вновь имеем дело с метафорой, но тогда английский каноник и сербский крестьянин должны мыслить аналогичными категориями, несмотря на разделяющие их шесть столетий.

Кодекс Валахии 1652 г. (статья 378) осуждает «глупцов» (видимо, из числа крестьян), которые «злословят и утверждают, что большинство умерших и зарытых в землю не разлагаются, а остаются нетронутыми, полными крови». Автор кодекса думает, что «у однажды умершего человека не может быть крови в теле», а «труп, в жилах которого течет кровь, — это дьявольская иллюзия». Разоблачители веры в вампиров, писавшие после эпидемии XVIII в., напротив, считали труп, наполненный кровью, естественным явлением.

В 1678 г. сэр Пол Райкот в своем труде «Современное состояние греческих и армянских церквей» говорит о существовании «демона, который получает наслаждение от питья человеческой крови и который оживляет тела мертвых, и которые, когда их выкапывают, говорят, полны крови».

По сведениям аббата — бенедиктинца Огюстена Кальме, собранным в его знаменитой книге о призраках и вампирах (1746), в 1693 и 1694 гг. было публично объявлено, «что в Польше и особенно в Польской Руси являлись днем вампиры и сосали у людей и животных кровь, которая потом во гробе текла по их губам, носу и особенно ушам, так что они плавали в крови во гробе, как часто находили их». А вот отец Габриэль Ржачински в своей «Естественной истории царства Польского и Великого княжества Литовского» (1721), рассуждая о тех же польских и литовских мертвецах, уверяет, что они всего лишь «нападают на мужчин, женщин и детей и пытаются их задушить». Ксендз Бенедикт Хмелевский в 1754 г. вообще называет упырями колдунов и ведьм, действующих совместно с дьяволом, «с помощью которого они достают из могил трупы умерших и, пользуясь этой подгнившей смердящей оболочкой, заражают и людей, и коней, и скот». Об употреблении крови не сказано ни слова.

Кальме считает вампирами умерших людей, которые «выходили из своих гробов и беспокоили живых: являлись им, высасывали у них кровь, производили в доме шум и даже причиняли смерть». Между тем в истории богемского пастуха, почерпнутой Кальме из книги К.Ф. де Шертца (1709), питье крови отсутствует. Чудовище ходит по деревне, называет по именам отдельных лиц, и те вскоре умирают. Кровь возникает, когда труп протыкают колом перед тем, как сжечь: «Мертвец ревел, как бешеный, махал руками и ногами и издал страшный крик, когда его в другой раз проткнули колом, причем из него полилось множество красной крови». Интересно, что Саммерс, пересказывая ту же историю, добавляет трупу «выпяченные красные губы» и «длинные белые зубы».

И.Г. Цопфт, директор гимназии в Эссене, в своем труде Dissertatio de Vampiris Serviensibus (1733) пишет, что вампиры «выходят из могил в ночное время, кидаются на людей, спящих в своих постелях, высасывают у них кровь и умерщвляют их». Люди, подвергшиеся нападению, перед смертью жалуются на удушье. Тому, кто откапывает труп, бросаются в глаза его «нос, щеки, грудь, губы», насыщенные кровью. В упомянутых выше «Путешествиях трех английских джентльменов», посвященных событиям в Лайбахе (Любляне), вампиризм объясняется следующим образом: «Тела умерших людей, одушевленные злыми духами, которые выходят из могил в ночное время, сосут кровь живых и губят их».

Теперь обратимся к событиям в Сербии, пробудившим интерес к вампирам в Западной Европе. Рождение вампира совпало по времени с освобождением его «родины» от власти Османской империи, что дало повод многим специалистам трактовать вспышку вампиризма в 1725 и 1731–1732 гг. как реакцию просвещенного Запада на дикие, нелепые обычаи «варварского» Востока. Австрийские чиновники и военные медики составляли отчеты, которые затем перерабатывались немецкими, французскими и английскими писателями, приукрасившими и без того экзотические «суеверия» восточноевропейских земель. Иными словами, страдали от вампиров глупые крестьяне, а писали о них умные авторы, отсюда взялись все фантазии и несообразности. К примеру, австрийский врач, не знавший сербского языка, мог описать неразложившийся труп как «кровососа», неправильно поняв употребленное крестьянами слово (Шаргородский). А с чьих слов описывал труп вампира Вильям Ньюбургский?

Надо признать, презрительное отношение «образованных» западных народов к «дремучим» восточным действительно имело место, более того — оно сохранилось и в дальнейшем, когда эпоха Просвещения с ее высокоумным скептицизмом миновала. Маркиз д’Юрфе, герой рассказа Толстого «Семья вурдалака» (1838), называет венгерцев и сербов народом мужественным и честным, но бедным и непросвещенным (однако, несмотря на свою просвещенность, он приткнул-таки венгерцев к сербам). Валлийская писательница-спирит Д. Форчун в рассказе «Жажда крови» (1926) повествует о «серой тени» вампира, атакующей честного вояку- кельта прямо у него дома. Его «высокие скулы и раскосые глаза выдавали уроженца той части Юго-Восточной Европы, где проживают варварские народы, до сих пор отвергающие цивилизацию и придерживающиеся странных верований». Поскольку недавно отгремела мировая война, этой тенью оказывается солдат германской армии, неведомо как угодивший на юго-восток Европы (Сербия воевала на стороне Антанты). По-видимому, границы варварства расширились.

Однако сообщения, посылаемые из Сербии официально уполномоченными лицами, не содержат никаких выпадов против местных жителей, за исключением жалоб на их упорство в желании покинуть проклятую деревню. Рапорты австрийцев лаконичны и суховаты, но в отличие от напыщенного и витиеватого готического романа, который скоро войдет в моду, они вселяют настоящий ужас в сердца читателей.

Отчет камерал-провизора (районного администратора при австрийской военной администрации) Фромбальда был впервые опубликован 21 июля 1725 г. в одной из венских газет, близких ко двору. Вероятно, в нем было впервые использовано слово «вампир». Он посвящался умершему крестьянину по имени Петр Плогойовиц (Петар Благоевич) из села Кисилево (Кисильево) в Браничевском округе на северо-востоке Сербии. Упомянув о страхе крестьян перед живым мертвецом, который «приходил к ним во сне, ложился на них и давил таким образом, что они поневоле лишались дыхания» и затем умирали, Фромбальд переходит к описанию увиденного им в гробу тела. Оно весьма свежее («лицо, руки и ноги, и все туловище имели такой вид, что и при жизни не могли бы выглядеть лучше»), при этом «во рту его я не без удивления заметил некоторое количество свежей крови, каковую, по общему показанию, он высосал из убитых».

Итак, о высасывании крови речь заходит после того, как ее обнаруживают во рту трупа. Не думаю, что сербы прибегли к замысловатой аллегории. Скорее всего, в первоначальных слухах, скупо изложенных Фромбальдом, они не сочли нужным рассказать о крови, остановившись на бытовых деталях, например на башмаках, которые мертвый Плогойовиц требовал у своей вдовы.

Хотя больные и передавали свои ощущения от нападения вампира — тяжесть в груди, удушье, слабость, — они не связывали их с обескровливанием. Да и как проконтролировать утечку крови из организма? Только через наличие на теле ранок и кровоподтеков. Но о них крестьяне умолчали.

Вампир. Картина Э. Мунка (1895).

Следующий случай появления вампира был зафиксирован осенью 1731 г. в деревне Медведжа (ныне город) в Ябланичском округе на юго-востоке Сербии. Посланный туда имперский врач-эпидемиолог Глазер докладывал в своем рапорте от 12 декабря 1731 г. о вскрытии десяти могил людей, подозреваемых в вампиризме. Одна из них, женщина лет пятидесяти, по имени Милица, обладавшая при жизни тощим сложением, «пролежав семь недель в могиле, глубоко в почве, необходимо должна была наполовину разложиться; однако же во рту ее обнаружена была яркая свежая кровь, что текла изо рта и носа, и была она полнее, нежели при жизни, и наполнена кровью, что показалось мне подозрительным». В прочих могилах были найдены либо разложившиеся трупы, либо лица, оставленные доктором на «подозрении». Пострадавшие от вампира (13 человек, умершие за последние шесть недель), по словам очевидцев, жаловались на «колотье в боках, одышку и страдали от лихорадки и ломоты в конечностях».

Сербы обратили внимание ученого австрийца на следующий факт: «Младшие годами, и быстрее умершие от болезни, и меньше пролежавшие в могиле, находятся в худшем состоянии и истлевают, другие же не разлагаются». Глазер вынужден был признать это рассуждение «не лишенным оснований» и просить вышестоящие инстанции выдать санкцию на расправу с подозрительными трупами.

Рапорт доктора озадачил австрийские власти, и в Медееджу была направлена новая комиссия. Ее возглавлял военный хирург Иоганн Флюкингер, которому подчинялись офицеры Линдельфельс и Бюттенер и военные медики Зигель и Баумгартен. Комиссия прибыла в деревню 7 января 1732 г. Плодом ее работы стал протокол Visum et repertum («При осмотре установлено»). Участники комиссии были впоследствии рекомендованы к награде, а протокол доведен до сведения Карла Александра, герцога Вюртембергского, управлявшего Сербским королевством, и прусского короля Фридриха Вильгельма I.

В начале протокола кратко излагалась история крестьянина по имени Арнонд Паоле (Арнольд Паоль, Павел Арнаут). Паоле сочли вампиром, убившим четырех человек, и самочинно расправились с его трупом. Очевидцы утверждали, что он был «вполне цел и не разложился, в то время как свежая кровь текла из его глаз, носа, рта и ушей, что рубаха, саван и гроб были все окровавлены и что старые ногти на руках и ногах, а также кожа отделились и под ними выросли новые». На сей раз была присовокуплена информация о сосании крови, причем вампиры пили кровь не только у людей, но и у скотины. Те, кто подвергся нападению чудовищ или отведал мясо зараженных животных, по мнению перепуганных крестьян, тоже сделались вампирами — за три месяца «17 молодых и старых особ отошли в мир иной, и некоторые, не испытывая ранее никакой болезни, умирали за два или самое большее три дня». Сын гайдука по имени Миллое (один из «подозреваемых» Глазера) напал на девушку по имени Станьочка (Станвичка), свежую и здоровую, но не пил ее кровь, а душил за шею, так что три дня спустя она скончалась.

Сигналом об эпидемии австрийцы не могли пренебречь и в тот же день отправились на кладбище. Ими было вскрыто 13 могил преимущественно тех «подозреваемых», что уже вскрывал Глазер. Вне зависимости от срока и глубины захоронения в трех из них были найдены полностью разложившиеся тела («почва и могилы были в точности такие же, как у вампиров, покоившихся рядом»), а в остальных — трупы в «вампирическом состоянии». У женщины по имени Стана (Станно у Глазера) «кожа на руках и ногах и также ногти сами собою отделились, однако же появилась свежая живая кожа и новые ногти», внутри трупа имелось «некоторое количество свежей экстраваскулярной крови». В груди Милицы, чье тело и вправду сильно располнело, было «найдено большое количество жидкой крови» (именно Милица, по словам здешних гайдуков, нападала на животных). Миллое был подобен другим вампирам, а Станьочка, погребенная совсем недавно, имела «с правой стороны под ухом», то есть там, где ее душили, «синеватое с кровью пятно длиною в палец» (первое указание на след вампира). Максимальный срок захоронения неразложившегося тела с кровью — 90 дней — был у Милицы и безымянного восьмимесячного младенца.

В 1732 г. вышло по меньшей мере 13 книг, трактатов и памфлетов о вампирах и еще 23 были выпущены на протяжении следующих тридцати лет. Вампиры «напоминали мучеников древности, — иронизировал Вольтер, — чем большее число их жгли, тем больше их становилось». Эксгумации и уничтожения трупов продолжались до тех пор, пока просвещенное западное общество не забило тревогу. В 1749 г. папа Бенедикт XIV объявил вампиров «ложными созданиями человеческой фантазии», а позднее в послании к архиепископу Львовскому потребовал «подавить это суеверие… у истоков коего без труда обнаруживаются священники, распространяющие эти истории, дабы убедить легковерное население щедро платить им за экзорцизмы и мессы». Заявление святого отца, под которым охотно подписался бы Вольтер, выдает не менее глубокие, чем у француза, познания в истории — австрийцы во время сербской эпидемии мнением священников вообще не интересовались.

Поступь прогресса звучала мощнее и мощнее. Герард ван Свитен, главный придворный врач и ближайший советник императрицы Марии-Терезии, по ее поручению составил «Медицинский доклад о вампирах» (1755), в котором народы, верящие в живых мертвецов, безжалостно клеймились за темноту и невежество. Это произведение и рескрипты других придворных медиков подготовили почву для официального запрета эксгумаций. Отныне местным властям запрещалось расследовать случаи вампиризма, а вампир объявлялся несуществующим. На этом вампирская лихорадка XVIII столетия завершилась.

Можно ли считать ее участников кровососами? Думаю, можно. Почти все трупы идентифицировались как вампиры благодаря наполнявшей их крови, хотя свидетельств о хорошей сохранности тела было бы достаточно — этой сохранности австрийцы удивлялись не меньше, чем наличию свежей крови. С другой стороны, указаний на сам процесс сосания крови в словах крестьян немного. Совершенно очевидно, что пострадавшие не знали, каким образом вампир забирает их кровь и лишает их сил.

Постер фильма «Кровь: последний вампир» (2009).

Можно с уверенностью утверждать, что длинные и острые зубы, прокусывающие человеческую кожу, у тогдашних вампиров отсутствовали. Именно эти зубы вводят в заблуждение нынешних исследователей. Раз нет зубов, то нет и укуса в шею или другую часть тела, а значит, кровь не высасывается. Никто из пострадавших не демонстрирует своих ранок, хотя следы от пальцев (когтей?) вампира, например, на шее Станьочки, имеются. Но даже если бы ранки существовали, их тоже подвергли бы сомнению. В.В. Деружинский, один из противников кровопускания, уверяет, что с помощью длинных клыков, ставших визитной карточкой вампира, нельзя выцедить из шеи больше грамма крови.

Эти расчеты довольно наивны. За кого мы, собственно, принимаем вампира? Если за существо из плоти и крови — зверя или человека, — тогда его анатомия действительно важна. Но на пришельца с того света законы окружающего нас мира вряд ли распространяются. Ему не составит труда лишить свою жертву крови способом, наукой не предусмотренным. Откуда же крестьянам знать, каков этот способ? С тем же успехом можно попытаться объяснить выход из гроба или проникновение сквозь стену.

Большинство цитированных выше авторов XVII–XVIII вв. упорно твердят о высасывании крови. Либо они перепевают друг друга, либо данные с мест и впрямь дают основания для такого вывода. В то же время на примере поляков мы столкнулись с «бескровной» версией упыря.

Есть ли кровососущие чудовища в восточноевропейском фольклоре? Мы уже видели, что Афанасьев и Потебня склонялись к корню «пить» в качестве основы для наименования вампира. Для Афанасьева как представителя мифологической школы было крайне важно подчеркнуть любовь упыря к питию — тогда его можно уподобить грозовому демону, который «сосет тучи и упивается дождевой влагой; ибо в древнейших мифических сказаниях дождь уподоблялся крови, текущей в жилах облачных духов и животных». Ну а истечение крови из пронзенного трупа упыря можно сравнить с дождем, льющимся из грозовой тучи, которая при этом еще и ревет, как буря.

В изложении русского филолога упыри «принимают различные образы, летают по воздуху, рыщут на конях по окрестностям, подымают шум и гам и пугают путников или проникают в избы и высасывают кровь из сонных людей, которые вслед за тем непременно умирают; особенно любят они сосать кровь младенцев». Нетрудно заметить, что, за исключением полета по воздуху и скачки на конях, прочие характеристики упыря повторяют таковые у авторов эпохи Просвещения.

Афанасьев снабжает упыря стальными клыками, но они нужны не для укусов — с их помощью упырь «сокрушает всякие преграды». Мощные зубы есть и у колдунов, составляющих основную массу «ходячих» покойников. Они пускают зубы в ход, подгрызая дерево, на которое взобралась жертва, или взламывая дверь в дом. Зубы еретика (колдуна), по М.И. Осокину, «ломали и сокрушали все, даже железо и сталь». При этом еретик убивал человека только для того, чтобы высосать его кровь, не трогая тело.

Ссылаясь на В.С. Караджича, Афанасьев упоминает о сербских вукодлаках, которые одновременно давят спящих людей и пьют их кровь, после чего те сами делаются кровососами. В могильной яме вукодлак лежит тучный, румяный и раздутый от выпитой крови. «Вещие» (vescy) мертвецы словенцев и кашубов также высасывают из людей кровь, а насытившись, возвращаются в могилы. Их жертва умирает, а на левой стороне ее груди, против сердца, или на левом грудном соске остается едва заметная ранка. Тело лежащего в могиле вампира не подвержено тлению, его руки и ноги изгрызены, а губы обагрены свежею кровью. Морлаки и жители Трансильвании акцентируют внимание на приверженности вампира к детской крови. Валашский морой питается кровью и даже принимает вид кровососущего насекомого, а приколич в облике волка или собаки упивается кровью животных. У того, кто убит мороем, всегда остается на теле знак укуса. Из глаз, ушей, носа и рта нетленного трупа такого вампира струится свежая кровь, а на руках и ногах видны недавно выросшие ногти. В Болгарии, по информации Потебни, вампир сосет кровь из ушей младенцев и взрослых.

Этой выборкой сведения о вампирах Восточной Европы далеко не исчерпываются, но среди всех вампирских склонностей кровь, несомненно, преобладает. Однако упыри восточных славян гораздо менее падки на нее. Герой известной сказки «Упырь» из сборника Афанасьева пожирает оставленные в церкви трупы и досаждает героине провокационным вопросом: «А видела, что я делал?» — пока та не огорошивает его ответом: «Мертвого жрал!» Украинские упыри гоняются по ночам за путниками с возгласом «Ой, мяса хочу!» — или приходят на свадьбу с целью скушать кого-нибудь из гостей.

Псоглавец. Иллюстрация И. Стефановича к «Сербской мифологии» (2010).

Согласно П.В. Иванову, украинцы называли упырями начальников всех колдунов и ведьм (речь идет о живых, а не о мертвых!), и вообще восточнославянские чародеи в роли «ходячих» мертвецов аналогичны упырям. Иванов выделяет в отдельный вид тех из них, кто ходит «по хатам с целью пожрать, а жрут они не одни кушанья, но и людей, преимущественно же детей, которых или совсем пожирают, или выпивают из них только кровь». Их тоже величают упырями. Людоедство и питие крови здесь взаимозаменяемы, как у Бабы Яги и ведьмы из сказок.

Быличек об упырях относительно немного, и их герои зачастую именуются мертвецами или колдунами. Некий мертвец добывает кровь весьма необычным способом — он бьет по спине человека, «и тотчас полилась из него алая кровь; нацедил полное ведро крови и выпил». Как видим, упырь легко обходится без зубов. В другой былинке упырь, бывший колдун, вынужден признаться, что «погубил молодых» на свадьбе. Однако молодые всего- навсего уснули беспробудным сном — никто их не душил, не кусал и не бил. Еще один умерший колдун, именуемый упырем, сосет кровь грудного ребенка, спящего в люльке. Классический случай описан в украинской былинке: женщина в белом, вся посиневшая, прокусывает горло ребенку и высасывает его кровь. Но это не упырь, а ведьма вроде панночки из «Вия» Н.В. Гоголя.

Д.К. Зеленин постарался отделить украинского и белорусского вампира от «ходячего» покойника. В его представлении вампир «ложится на грудь своей жертвы, прижимается губами к ее сердцу и пьет горячую кровь», после чего на теле остается маленькая ранка, а человек постепенно бледнеет и умирает. О зубах ничего не говорится, зато чудовище имеет язык, острый, как змеиное жало. Судя по всему, он протыкает им кожу жертвы.

Современные фольклористы отмечают сходство вампира с персонажами другого типа, потребляющими кровь людей и животных: польская змора, сербская вештица, русский летающий змей, украинская нявка, прикарпатский псоглавец. Как всегда, у русских и украинцев много мертвых ведьм и колдунов, которые пьют кровь у взрослых, спящих лицом вверх, или из мизинца и груди маленьких детей.

Но главным кровопийцей по-прежнему остается вампир. У южных славян он может быть представлен в виде мешка, наполненного кровью жертв, а у болгар и сербов его можно продырявить иглой, так что получится целая лужа крови. О наличии крови свидетельствует красный цвет лица и глаз. К общеславянским поверьям относит- ся то, что вампир «душит свою жертву или выпивает у нее кровь», к карпатским — то, что он впивается в тело жертвы «своими острыми зубами и длинным тонким языком». У болгар, задушенных вампиром, остаются на теле черные и синие пятна. Сведений о могилах, наполненных свежей кровью, в современном фольклоре мало, что легко объяснимо — эксгумации ныне запрещены.

В свете приведенных данных слова Кройтера о том, что «в народных верованиях… нет высасывания крови», покажутся нелепицей. Какие бы повадки других монстров (ведьма, мара, оборотень, людоед и т. д.) ни присваивали вампиру, его главным «признаком» — и в письменных, и в устных источниках — в течение трех столетий остается жажда крови. Следовательно, с крови мы и начнем.

 

ЧАСТЬ I

КРОВЬ

 

Кровь, несущая жизнь

ристрастие вампира к крови объясняют очень просто: испокон веков кровь считается не только символом, но и синонимом жизни и человеческой души. Вампир питается кровью, чтобы поддержать свое существование или завладеть человеческой душой. О душе в наши дни говорят преимущественно в отвлеченном смысле, да и наука пока не выдала ей своей санкции, поэтому вторая трактовка поведения вампира упразднена. Первая же никого не смущает — ведь и физиологически потеря крови отнимает жизнь, а приобретение крови (донорство) способствует ее продлению. Вот почему феномен вампиризма берутся исследовать даже те, кто безоговорочно доверяет научным законам.

Но уподобление крови душе имеет куда более крепкие корни, чем нам кажется. Древние греки могли рассуждать об их связи аллегорически: «Из зияющей раны теснимый дух излетел» (Илиада 14: 513–514); «Вместе и жизнь и копье из него… исторгнул» (16: 505). А вот у евреев, чутко относившихся ко всему тому, что касается тела, кровь явно отождествлялась с душой: «Ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его» (Лев. 17: 14). Эту фразу и многие подобные ей из Пятикнижия обычно цитируют в книгах о вампирах.

Справедливости ради заметим, что в Библии слова «душа» и «жизнь» нередко подменяют друг друга, а с тем, что без крови, текущей в жилах, тело жить не может, согласны все. Однако речь идет не только о жизни, даруемой кровью, находящейся внутри организма, но и о жизни, заключенной в крови, отделенной от него. На первый взгляд здесь тоже имеет место аллегория. Кто-то выпивает кровь, вылитую из живого организма, и тем самым приобщается к жизни. Исправляя наших «непросвещенных» предков, мы должны бы заменить поглощение крови ее переливанием, и тогда все встанет на свои места. Но ведь евреи испытывали отвращение к такой крови! Категорическими запретами на ее употребление пестрит Ветхий Завет, как будто евреи видели в этой крови живое существо — душу, которую опасно принимать внутрь себя: «Только строго наблюдай, чтобы не есть крови, потому что кровь есть душа; не ешь души вместе с мясом; не ешь ее: выливай ее на землю, как воду» (Втор. 12: 23–24).

Верования других народов прямо говорят о духах убитых животных, входящих вместе с кровью в тело человека, поедающего их сырое мясо. Когда австралийцы узнают о том, что духи мертвых вселились в их товарища и носили его в загробный мир, они устраивают ему кровопускание, чтобы «дурная» кровь, оставшаяся после мертвецов, вышла наружу. Папуасы стараются уничтожить — зарыть или утопить — те предметы, на которые попала их кровь (оружие, окровавленные повязки), чтобы никто не получил власть над их душами. В мифах и сказках капли крови, выдавленные из тела героя, чернеют в случае его гибели вдали от дома или разговаривают его голосом. Тот же принцип лег в основу легенд о крови убитого, изобличающей убийцу:

О, посмотрите, джентльмены, раны Застылые открылись, кровь течет! [8]

Свидетельство мертвеца понималось буквально: таким манером давала о себе знать его душа. С местью жертвы связаны следующие любопытные поверья. Чтобы убитый не досаждал убийце, тот должен лизнуть кровь из его мизинца (Костромская губерния). В Мазурском крае разбойник, убив кого-нибудь на большой дороге, глотал немного его крови, веря, что тогда убитый не будет его преследовать. Выпив крови, убийца не только лишал силы душу жертвы (для этого достаточно было бы просто вылить из раны кровь), но и подчинял ее себе.

Поверья эти, несомненно, поздние: жители средневековой Европы, по заключению Ж. Ле Гоффа, чурались крови обычного человека, хотя до определенного момента (в православии всегда) приобщались крови Христа. Даже о «голубой» крови заговорили далеко не сразу, отдавая предпочтение иным формулировкам для обозначения благородного происхождения. Доказательством родства у знати кровь стала служить не ранее XIV в., когда вошло в обиход титулование прямых отпрысков монархов принцами крови.

Редкий космологический миф обходится без крови. Кровь упоминается не всегда, но она все равно участвует в творении вместе с телом бога.

В вавилонском мифологическом тексте «Энума элиш» богиня старшего поколения Тиамат, восставшая против младших богов, раскалывается, «как раковина», надвое для создания верхнего и нижнего миров. Для сотворения человека Мардук по совету Эа решает принести в жертву бога Кингу, который, обернувшись демоном, предводителем войска чудовищ, «развязал войну, подбил Тиамат на бунт и вступил в бой». Ему перерезают жилы, и из его крови Эа создает человеческий род. Иными словами, людьми движет кровь демона. В предании III в. до н. э. этот пессимизм несколько смягчен. Бел (Мардук) примешивает к крови Кингу землю, сотворенную из тела богини Тиамат. Тем самым человек наделяется божественной природой, но демоническая у него остается — и именно благодаря крови.

Рождение Венеры. Картина А. Кабанеля (1863).

Когда древнегреческий титан Кронос оскопил своего отца Урана, орошающая Гею (Землю) кровь породила трех богинь мести Эриний, гигантов и лесных нимф, а кровавые капли (или семя), упавшие в море, смешались с пеной и дали жизнь Афродите. Таким образом, кровь у греков ассоциируется с существами мстительными и страстными. Олимпиодор в комментариях к платоновскому «Федону» передает верование, согласно которому первые люди возникли из пепла титанов и крови Диониса.

В скандинавской мифологии потоки крови великана Имира образуют Мировой океан, в котором тонут инеистые великаны. Кровь несет не только жизнь, но и смерть: мир, основанный на крови, обречен на конечную гибель — ее ждут и страшатся боги и люди.

В мифах коми бог Ен творит хорошую, праведную часть мира, а также небо, где он поселяется со своими голубями. Его брат и антагонист Омоль (Куль) из своей крови создает животных и женщину, которая становится его женой. В мифологии гуронов (Северная Америка) действуют два брата-близнеца Иоскеха и Тавискарон. Иоскеха создает вещи, полезные человеку, — долины, прямые реки, леса и дичь. Тавискарон старается затруднить жизнь людей, создавая ураганы, различных чудовищ, искривляя русла рек, а также пытаясь украсть солнце. Между братьями завязывается сражение, побежденный Тавискарон бежит, а его капли крови, падая на землю, превращаются в кремни. Японский бог огня Кагуцути становится причиной смерти богини Идзанами. Она умирает от ожогов во время родов, но при этом убивает Кагуцути, и из его крови возникают другие божества с именами типа «рассекающий горы», «спрятанный в горах». Они олицетворяют вулканические явления.

Слышны слабые отголоски вавилонского мифа. А вариацию греческого мы найдем у ацтеков: верховный бог Кецалькоатль случайно окропляет своей кровью похищенные из преисподней кости (в другой версии кровь изливается из его фаллоса), и так появляются первые люди.

В Библии ничего не сказано об участии крови в творении мира. Правда, апостол Павел в своей речи к афинянам, не равнодушным к вопросам крови, говорит, что Бог «от одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли» (Деян. 17: 26), но он имеет в виду происхождение от общего предка: «одна кровь» принадлежала Адаму. Кровь в данном случае символизирует семя.

В исламе кровь снова занимает свое место в творении: «Потом Мы создали из капли сгусток крови, потом создали из сгустка крови разжеванный кусочек, потом создали из этого кусочка кости, и потом облекли кости мясом» (Коран 23: 14); «Он — Тот, Кто сотворил вас из земли, потом — из капли, потом — из сгустка крови» (40: 67). В этиологических мифах американских индейцев из «сгустка крови» изготовляются герои, убивающие чудовищ, хищников и злых людей.

Богиня Кали с головой Рактевиры. Картина Р. Вармы (до 1906 г.).

Кровь наделена творческими способностями и вне пределов космогонии. Падающая на землю кровь асура (демона) Рактевиры создает новых демонов: «Всякий раз, когда капля крови падала наземь из его тела, тогда с земли поднимался ему подобный асур… Из него, раненного молнией, вытекло много крови, и тогда из капель этой крови восстали воины, подобные ему обликом и равные по силе». Богиня Кали вынуждена подставлять чашу под отрубленную голову своего врага и собирать в нее его кровь.

Кровь, капающая из отсеченной Персеем головы Медузы, упав на землю, превращается в змей, но из той же крови, пропитавшей землю или смешанной с песком, рождается Пегас (в поздней версии эта кровь — менструальная). Бог-врачеватель Асклепий употребляет кровь Медузы для оживления людей, а Афина — для их умерщвления и разжигания войн. Для разрешения этой антиномии Аполлодор условно поделил вредоносную голову на две половины: левая убивает людей, правая воскрешает мертвых.

В Далмации верят, что из крови братоубийцы Каина произошли волки, псы и змеи, а также ведьмы, вилы и другие демоны. Из крови змеи, чью голову отрубил Мастамхо, герой мифов племени мохаве (Калифорния), возникли пресмыкающиеся и злые насекомые. В мифе бороро (Боливия, Бразилия) кровь, вытекшая из убитой змеи боа, оплодотворила женщину, и та родила «сына крови» в обличье змея.

В мифах южноамериканских индейцев кровь отрубленной, но живой головы (один из опаснейших монстров) или кровь девушки, убитой своей матерью, порождает радугу. Не могу не помянуть в связи с этим восточнославянское поверье о радуге, выпивающей (буквально как вампир) кровь приблизившегося к ней человека. В мифе арауканов (Чили, Аргентина) кровь, струящаяся из отрезанной головы отца, который противился замужеству дочерей и предпочел убить их, воскрешает невест героев.

Роль крови в сотворении мира объясняет феномен человеческих жертвоприношений, известных практически всем народам древности: индусам (вплоть до культа богини Кали), китайцам (до XVII в.), японцам (до эпохи раннего Средневековья), грекам (Ифигения, обреченная на смерть своим отцом Агамемноном; Поликсена, принесенная в жертву на могиле Ахиллеса его сыном Неоптолемом; жертвоприношения перед битвами при Саламине и при Левктрах), римлянам (до 97 г. до н. э.; не считая гладиаторских боев, имевших ритуальный характер и представлявших собой своего рода подношение богу войны), кельтам (человек из Линдоу; свидетельства римских авторов), германцам (Сага об Инглингах; сведения Адама Бременского), славянам (принесение человеческих жертв князем Владимиром в 978 г.; заметки Ахмада ибн Фадлана) и др.

Голова Медузы. Картина П.П. Рубенса (1617).

Кровавая жертва, по толкованию М. Элиаде, повторяла предвечный божественный акт и обеспечивала обновление мира, возрождение жизни и сплоченность общества. В интерпретации отца Александра Шмемана человек древности «в своих жертвах, в этих бесчисленных приношениях, закланиях, всесожжениях, пускай впотьмах, пускай дико и первобытно, но искал и жаждал Того, Кого не может перестать искать». Согласно отцу Александру Меню, кровь жертвы, почитавшейся в первобытном мире воплощением божества, соединяла участников обряда под «знаком сопричастия Высшему».

Эти трактовки, выражающие снисходительное отношение к участникам кровавых обрядов, не учитывают еще один смысл жертвоприношений. Кровь в них служила не только воспоминанием об акте творения, не только знаком единения кого-то с кем-то — она реально подпитывала божества, которым приносились жертвы. Кровь придавала нуждающемуся в ней богу жизненную силу, энергию, молодость, а здоровье бога в свою очередь гарантировало миру обновление и процветание.

Среди адресатов жертвоприношений кровопийцы занимали не последнее место. Гимн, который, согласно египетской Книге мертвых, усопший адресует Осирису и его судилищу, включает следующие строки:

Я знаю тебя и имена сорока двух богов, Которые с тобой в зале судей, Которые живут, как стражи грешников, Которые пьют их кровь…

В разделе «Текстов пирамид», описывающем апофеоз царя и его продвижение к высшему могуществу, выведено некое божество, дерзко лишающее остальных богов их волшебной власти. Среди прочего оно «ест красную кровь».

В тибетской Книге мертвых упомянуты «гневные божества», они же — «58 пьющих кровь божеств». Бхагаван Вайра-Херук, появляющийся на девятый день после смерти человека, держит в руке человеческий череп, а его мать Вайра-Кротишаурима подносит ко рту сына раковину, наполненную кровью. Темно-зеленая Гхасмари выпивает из черепа кровь, предварительно размешивая ее с помощью дорье (священный предмет). Умерший должен использовать соответствующие молитвы, чтобы выразить свою признательность этим богам.

Греки приносят в жертву Поликсену. Тирренская амфора (570–550).

По некоторым данным, буддийский бог смерти Яма, распорядитель ада, определявший судьбу умерших, поддерживал свое существование питием крови людей. Полубожества якшини (женский род якши) испытывали тягу к детской крови. Ритуал буддийского тантризма призывает «отдать свою плоть тем, кто голоден, свою кровь тем, кто жаждет». Сиддх, решившийся на медитацию чод («расчленение»), обрекает свое тело на растерзание: «Энергия медитации вызывает богиню с обнаженной саблей, которая прыгает жертве на голову, отрубает ее и расчленяет тело; после чего демоны и дикие звери, набросившись на свежий труп, пожирают его и пьют человеческую кровь».

То действие, которое выпитая кровь оказывает на обитателей потустороннего мира, демонстрирует опыт Одиссея в Аиде. По совету Цирцеи он идет проконсультироваться с Тиресием, провидцем из Фив. Пребывая среди теней, Тиресий тем не менее не лишен дара памяти и провидения, но ему нужна жертвенная кровь, чтобы реализовать свой дар. Одиссей выливает в яму кровь овец, и подобно тому, как вампиры набрасываются на человека, к яме слетается множество обезумевших теней. Обнажив меч, герой отгоняет призраков, хотя среди них находится и его умершая мать, не узнающая сына:

Тот из простившихся с жизнью умерших, кому ты позволишь К крови приблизиться, станет рассказывать все, что ни спросишь. Тот же, кому подойти запретишь, удалится обратно [11] .

Наконец появляется Тиресий и, отведав крови, изрекает свое пророчество. Лишь после этого к яме подпускают изнывающих от жажды призраков. Напившаяся мать видит сына и рассказывает ему о событиях, происшедших на родной Итаке. Одиссей пытается обнять ее, но ловит руками воздух.

Жуткой «кормежке» мертвецов впоследствии было дано символическое толкование, как и феномену жертвоприношений в целом: «Мифический образ Одиссея, воскрешающего души подземных обитателей кровью, конечно, предполагает, что мифическое сознание, породившее его, имело интуицию вечной жизни, воскрешения, духовного состояния и всемогущества даже всего неодушевленного (например, крови) и т. д.». Зачем приписывать мифическому сознанию «интуицию всемогущества неодушевленного», если кровь в нем отнюдь не лишена души?

Мень также видит в жертвенной крови, даруемой Одиссеем духам, необходимое им «опытное знание». Но для чего это знание понадобилось тени Ахиллеса (Пелида), призываемой его сыном Неоптолемом? Никаких указаний от Пелида не ждут, греки уже получили их и теперь хотят умилостивить призрак кровью Поликсены, чтобы благополучно вернуться домой: «О Пелид, о мой отец, те чары, что приводят к нам мертвецов, ты не отринь. Явись ты девичьей напиться крови чистой» (Еврипид. «Гекуба». Действие 2, явление 7). Смысл этого действа очевиден: услуга за услугу, душу за душу, жизнь за жизнь.

Тиресий перед Одиссеем. Картина И.Г. Фюсли (1785).

По свидетельству Титмара Мерзебургского (XI в.), прибалтийские славяне «смягчали гнев богов» кровью людей и животных. Напитавшийся кровью бог приходил в благодушное настроение, как человек после сытного обеда. Гельмольд из Босау в «Славянской хронике» (XII в.) утверждал, что кровь христиан «доставляет особенное наслаждение» языческим богам, а боги эти, как и у греков, «легче вызываются посредством крови».

В хронике Дудона (Дудо) из Сен-Кантена (XI в.) готы, поклоняясь богу Тору, приносят ему в жертву не овец и быков, а человеческую кровь, наиболее для него драгоценную: «По жребию жреца выбранных людей самым жестоким образом с помощью упряжки быков разом опрокидывали на землю, затем каждому наносился один страшный удар по голове. Когда жертва была распростерта на земле, варвары отыскивали слева сердечную жилу или вену; кровь убитого вытекала, а они, по своему обычаю, намазывали ею головы себе и своим воинам…»

Эрлик, владыка царства мертвых и герой космогонических мифов монгольских народов и саяно-алтайских тюрок, питается кровавой пищей, пьет внутреннюю легочную кровь (в бурятском языке слово «эрлик» прямо употребляется в значении «кровожадный»). Согласно верованиям якутов, шаман, проходящий испытание в преисподней, становится добычей своих предков, которые вспарывают ему живот, пьют его кровь и едят мясо. Лишь те из духов, до которых долетели капли крови и кусочки мяса будущего шамана, в состоянии помочь ему в дальнейшем (в полном согласии с практикой сиддхов и мифом об Одиссее).

Ацтеки и майя во время войны обращались с молитвой к одному из главных богов Тецкатлипоке: «Властитель битв, всем известно, что замышляется, предписывается и устраивается большая война. Бог войны открывает уста, жаждущие поглотить кровь многих, которые должны пасть в этой войне». В результате захваченные в битве враги подвергались ритуальным пыткам, завершавшимся их смертью. Бог солнца Тонатиу для поддержания сил и сохранения молодости должен был ежедневно получать кровь жертв, иначе во время путешествия ночью по подземному миру он мог умереть. Индейцы Вирджинии убивали детей для того, чтобы оки (дух) высосал из их левой груди кровь.

Одно из жертвоприношений в Мексике, подробно описанное Дж. Фрэзером, завершалось тем, что жрецы отрезали голову жертве (девочке), собирали хлещущую из горла кровь в лохань и обрызгивали ею деревянную статую богини маиса. Но поскольку девочка служила одновременно представительницей богини, перед смертью ей оказывали надлежащие почести, а ее кровью, выпитой богиней и соединившейся с ее кровью, кропили злаки и плоды, чтобы ускорить их рост.

Бог ацтеков пьет кровь жертвы. Миниатюра из «Кодекса Тудела» (XVI в.).

Регулярная «кормежка» инородных сущностей делала их вечно живыми. «Психическая атмосфера, которую создавали эти кровавые мерзости, — отмечал Саммерс, — была такова, что любой дух, подобный духу маньяка Калигулы, мог собрать бездну энергии для своего появления и даже, возможно, для своей материализации». В случае осуществления этой материализации перед нами предстал бы типичный вампир-призрак, обретший власть над теми жертвами, чью кровь он отведал.

Кровь действовала благотворно и на живых людей, стремившихся набраться сил наряду с божеством. Даяки Борнео кровью жертвы мазали ее родственников. Перуанские инки кровью детей от пяти до десяти лет, взятой из надреза между бровями, пропитывали маисовое тесто и втирали его в голову, лицо, грудь, плечи, руки и ноги для избавления от недомоганий. Юноши племен арунта и лориджа (Центральная Австралия) во время церемонии окропляли стариков своей кровью, взятой из рук, или, вскрыв вену, пускали кровавую струю на их тела.

Кровь использовалась в повседневных нуждах. У тех же даяков родители каждый месяц кропили собственной кровью детей с целью сделать их более сильными, иначе говоря, передать им часть своей силы. В Новой Гвинее воины племени убуа, умертвив туземца враждебного племени, мазали его Кровью свою лодку, чтобы обеспечить ей крепость.

В Европе кровь людей издревле помогала лечить болезни. Если древнеегипетский «Папирус Эберса» (XVI в. до н. э.) рекомендовал в качестве лечебного средства кровь быка, осла, собаки и свиньи, то древнеримский врач Ксенократ, по сообщению знаменитого Галена (II в. н. э.), советовал лечиться человеческим мозгом, мясом, печенью, костями и, наконец, кровью. Причем ссылался он на собственный опыт!

Плиний Старший уверял, что «страдающие падучей болезнью пьют кровь гладиаторов непосредственно из ран, точно из живых кубков… Считается действенным средством пить кровь еще теплой, еще струящейся из самого человека, впитывая, таким образом, из отверстия раны самое дыхание жизни» (Естественная история 28, 1:2). Чуть ниже Плиний указывал на использование человеческой крови при воспалении горла (4: 10). Скрибоний Ларг (I в.) в качестве средства от эпилепсии упоминал питие собственной крови, и о том же говорили греческие врачи Аэций и Александр из Траллеса (III–VI вв.).

Согласно Плинию (26, 1: 5), в Египте человеческой кровью согревали скамьи в банях для исцеления проказы, а по древнееврейскому толкованию Книги Исхода, «царь Египетский», заболевший проказой, приказал убивать маленьких детей Израиля, чтобы купаться в их крови. На гравюре из «Книги Авраама Еврея», выпущенной в свет французским алхимиком Николя Фламелем (1330–1416), изображен, по-видимому, Ирод и его солдаты, выливающие кровь убиенных младенцев в большой сосуд, «в котором намеревались искупаться Солнце и Луна».

Ванны из менструальной крови рекомендовала больным проказой Хильдегарда Бингенская, а в космографии араба Захарии бен Магомета (1283) сообщалось: «Менструальная кровь исцеляет смазанный ею укус бешеной собаки, помогает также от узловатой проказы и черной чесотки». Во французской поэме «Ами и Амиль» (XII в.), прославляющей мужскую дружбу, прокаженному Ами открывается в видении, что он может вылечиться, омывшись в крови детей своего друга Амиля. Амиль узнает об этом и убивает их, Ами исцеляется, а дети чудесным образом возвращаются к жизни.

В легенде из сборника «Римские деяния» (XIII в.) царю пускают кровь, а его больная дочь мажет ею свои грудь и сосцы. В легендах о рыцарях Круглого стола владелицу замка должна исцелить от проказы кровь девственницы, которой помажут ее тело, а великана — кровь девяти детей, в ванну с которой ему нужно окунуться. В сказке Дж. Базиле «Розелла» (1634) турецкий султан болен проказой и, согласно заключению врачей, может получить исцеление, только искупавшись в крови особы царственных кровей.

Кровь продолжает активно применяться в народной и практической медицине XVII–XIX вв. В сочинении «любителя медицины», изданном в 1699 г. во Франкфурте-на-Майне, перечисляются «естественные и легкодоступные средства», позволяющие поддерживать здоровье и сохранять жизнь: кровь, моча, кал, выделение из ушей, слюна.

Широкое применение находит менструальная кровь, которая до той поры вызывала панический ужас (об этом ниже). Иоганн Шредер в своем медицинском сборнике (1681) советует пить ее женщинам для облегчения месячных, а также прикладывать тряпку, пропитанную этой кровью, к опухоли и лечить с ее помощью подагру и перемежающуюся лихорадку. Посредством свежей менструальной крови выводятся родимые пятна, бородавки и веснушки. Кровь первых менструаций, пропитавшая рубашку девушки, помогает против чумных язв, оспин, веред.

Собственную кровь, нацеженную в стакан, пьют роженицы, страдающие от маточных кровотечений, или больные гемофилией (тем самым кровь возвращают на законное место в организме). Вылившаяся из тела кровь в качестве средства для остановки кровотечения рекомендована в трактате польского еврея Элии Баал-Шема (1734).

Принесение в жертву конунга Дональде (Сага об Инглингах). Картина К.У. Ларссона (1915).

Арабы считали своих халифов наделенными божественной кровью, лечащей от бешенства (аналог дара исцелений от золотухи у западноевропейских монархов). В этом была своя логика: дух царя одолевал дух демона в жилах взбесившегося человека.

В качестве средства от падучей кровь гладиаторов сменилась кровью казненных. Задача эпилептика усложнялась: он должен был не только выпить теплую кровь прямо на месте казни, но и носиться как угорелый по улицам, пока не упадет без сил. Х.К. Андерсен описывает в своей автобиографии увиденную в 1823 г. казнь: «Бедного больного суеверные родители заставили выпить кубок с кровью казненного, считая это хорошим средством против эпилепсии; потом они бросились со всех ног бежать с ним, пока он не упал». А этот обычай мне не совсем понятен. Каким образом дух умершего может привести больного в чувство?

Не исключено, правда, что люди старались добыть в как можно больших количествах кровь человека, умерщвленного в расцвете сил, а не того, кто скончался от болезни или от старости. Поэтому к местам экзекуций стекались толпы страждущих. «И собственными глазами мы видели, как полный сосуд крови казненного был выпит несколькими лицами, главным образом детьми», — писал очевидец, наблюдавший казнь в Трансильвании. Многие палачи изрядно наживались, торгуя кровью преступников.

Целительной силой обладает и кровь животных. В Восточной Европе наибольшей популярностью пользуется кровь зайца (от рожи и бесплодия), кошки (от лихорадки), голубя (от кровотечения и веснушек), воробья (от болезни глаз), козла (от желтухи, импотенции), свиньи (от рожи и судорог), щуки (от бородавок), петуха (при трудных родах, от зубной боли), курицы (от зубной боли), черепахи (от болезни сердца), лягушки (от кашля), крота (от боли) и т. д. Часть этих обычаев проистекает из веры в усвоение качеств животного, передаваемых вместе с его духом, содержащимся в крови, — производительная сила зайца и козла, зоркость воробья и т. п. Но большинство из них кажутся случайными.

 

Кровь, несущая смерть

Кровь способна не живить, а убивать, не исцелять, а калечить. Это свойство не объяснишь функцией жизни, зато через ассоциацию с душой его легко понять: душа (дух) злодея наносит вред тому, кто к ней приобщается.

Мы уже видели, как из крови зарождаются вредоносные твари, а в ряде мифов кровь непосредственно вредит людям. Смертельным ядом наполнена кровь гидры. Ядовитая кровь кентавра Несса, которой Деянира пропитала рубашку Геракла, выжигает нутро героя.

Из всех мифологических созданий змей обладает, несомненно, самой опасной кровью. Кровь (и яд) великого змея губит Тора и Беовульфа. Но Зигфрид, искупавшись в крови убитого им дракона, приобрел магическую неуязвимость. Правда, неуязвимость эта не пошла ему на пользу. Он сам уподобился дракону, его кожа ороговела, и поэтому он именовался Роговой Зигфрид. Вкусив крови дракона, он не только научился понимать язык птиц, но и присоединился к роду выходцев из преисподней.

Зигфрид пробует кровь Фафнира. Иллюстрация А. Рэкема (1911) к Песни о Нибелунгах.

В английских легендах о битве с драконом рыцарь погибает от капель крови чудовища, попавших ему на лицо с языка лизнувшей его собаки. В местах, по которым струилась драконья кровь, больше не растет трава. Добрыня, Егорий Храбрый, Федор Тирон и другие герои русских былин взывают к земле с просьбой «расступиться на четыре четверти» и «пожрать» потоки ядовитой крови:

Расступись-ко, матушка сыра земля! На четыре расступись на четверти, Пожри-ко всю кровь змеиную.

Повредить богатырю может не только змеиная кровь. Утопающий в крови врагов Егорий взывает:

Ох ты гой еси, матушка сыра земля! Приими в себя кровь жидовскую, Кровь жидовскую, басурманскую.

А вот богатырь Михайло Иванович Поток кровью змея воскрешает свою мертвую жену. Однако ожившему трупу дается нелицеприятная характеристика:

И тою головою змеиною Учал тело Авдотьино мазати; В те поры она еретица Из мертвых пробуждалася.

В сказке Базиле «Дракон» злая королева может воскреснуть, если ей помажут виски, ключицы и ноздри кровью дракона, приходящегося ей единоутробным братом.

Сянлю, слуга бога Разливов из древнекитайского «Каталога гор и морей», имеет девять голов и змеиное туловище, свернутое в клубок. Когда Юй, герой, победивший потоп, убивает Сянлю, его кровь издает «такое зловоние, что в тех местах не могли расти злаки». Тем не менее Гуань Юй (160–219), в поздней китайской мифологии превратившийся в бога войны и богатства, чудесным образом рождается из крови дракона, казненного Нефритовым государем Юй-ди, которую собрал в чашу буддийский монах.

В легенде австралийского племени какаду знахарь разрезает надвое мифическую змею, собирает ее кровь в раковину и натирает ею голову, руки и плечи сына, приговаривая: «Будь сильной, спина! Будьте сильными, руки! Будьте сильными, мышцы! Будьте зоркими, глаза! Будьте пронзительными, глаза!» Затем сын открывает рот и вкушает змеиной крови, следуя совету отца: «Проглоти кровь так, чтобы язык твой ее не отведал». Параллель с Зигфридом налицо (за исключением странной оговорки про язык), вот только о вхождении в сонмище проклятых речь, естественно, не идет — знахарь готовит себе смену.

В противовес обычаю пить кровь казненного можно вспомнить об уже описанном австралийском ритуале очистки живого организма от крови мертвецов. Кровь эта чрезвычайно вредоносна. Виновницей пожара в Москве, случившегося в 1547 г., в народе считали Анну Глинскую, бабушку Ивана Грозного, которая, обернувшись птицей, летала по городу и кропила дома кровью из сердец мертвецов, вызвавшей огонь.

Процесс выпускания «дурной» крови из организма больного изначально преследовал, конечно же, не физиологическую, а магическую цель. Больной лишался отрицательных, по мнению целителей, свойств души (крови). Юноше племени арауканов выцедили кровь в районе сердца и вылили ее в реку. По объяснению знахаря, юноша был буйным и нечестным, но извлеченное из его сердца зло унесли речные воды. Те, кто выливал кровь, старались к ней не прикасаться. Да и вообще кровь, излившаяся из человека разъяренного, гневающегося, может умертвить немедленно или спустя некоторое время. Однако источником опасности служит не организм «убийцы» как таковой, а злой дух, слившийся с его душой прежде или прилетевший отведать его крови в момент кровопускания.

Интересна в этом отношении роль, придаваемая крови, вытекающей из половых органов. «Если чернокожий хочет отравить бумеранг, чтобы убить врага, он открывает вену на детородном члене и собирает кровь в сосуд. Он смешивает ее с красной охрой и этой смесью рисует полосы на своем бумеранге. Стоит только этому оружию прикоснуться к врагу, как он обречен на смерть». Послеродовые кровотечения были настолько опасны, что туземцам запрещалось входить во двор дома роженицы. Злые духи могли на них накинуться (осквернить их), и тогда зараженной оказывалась вся деревня. В случае чьей-нибудь смерти нарушивший запрет туземец обязывался уплатить родственникам покойника полную компенсацию, как за убийство.

Древний страх перед менструальной кровью ученые объясняют ее включенностью в один семантический ряд с «жизнью» и «смертью». Поскольку кровь дарует жизнь, ее истечение должно нести смерть. Но смерть не вызвана потерей крови — ведь сама женщина остается в живых. Убивают людей и портят окружающий мир духи, учуявшие источник крови.

В «Естественной истории» Плиния женщина во время месячных превращала вино в уксус, губила урожай, саженцы, целые сады, сбрасывала плоды с деревьев, затемняла зеркала (на эту любопытную деталь обратил внимание и Аристотель), затупляла бритвы, вызывала коррозию железных и медных предметов, губила пчел или заставляла их покидать ульи, вызывала выкидыш у кобыл. Позднее к ее злодеяниям добавились прокисание молока и пива, гниение мяса, бешенство у собак, увядание цветов, засыхание деревьев, заражение регулами других женщин, порча белья, тканей, охотничьего и рыболовного инвентаря, высыхание водоемов, гибель рыбы, морской шторм и т. д.

Согласно Талмуду, женщина, проходящая в начале своего месячного цикла между двумя мужчинами, несет смерть одному из них. У индейцев Великих равнин менструирующая женщина могла вызвать военные неудачи. Ну а случайно выпитая менструальная кровь вела к летальному исходу или полностью меняла человека, поэтому ее применяли в колдовских ритуалах. Диссонансом с этими кошмарами звучат некоторые медицинские рецепты (их большая часть возникла довольно поздно) и рекомендация Демокрита женщинам обходить поля во время менструаций, чтобы кровь убивала вредителей. В последнем случае, впрочем, кровь тоже сродни яду.

Поведение женщины во время месячных регламентировалось целой системой запретов, относящихся к разным сторонам повседневной и праздничной жизни. Указания на эти ограничения можно почерпнуть из средневековых руководств для исповедующихся. Христиане старались оградить священные для них места и предметы от «нечистой» женщины и от сопровождающих ее духов. Ей запрещалось посещать не только церковь, но и кладбище, где запах крови мог привлечь мертвецов.

Прекращение кровотечений при беременности связывалось с тем, что менструальной кровью питается сформировавшийся после зачатия эмбрион, или она, накапливаясь, сама формирует тело ребенка (соотнесенность крови с семенем). Во время месячных супружеская близость была строго запрещена. При нарушении запрета образующийся зародыш мог подвергнуться атаке извне, и в результате на свет родился бы урод, тяжелобольной или, как вы догадались, существо, наделенное жаждой крови (на востоке Европы), — вампир, волколак, ведьма.

Но и при нормальном зачатии питающая ребенка кровь казалась подозрительной. К тому же «кровавое» питание после рождения не прекращалось: материнское молоко было не чем иным, как измененной менструальной кровью, обеспечивающей щадящий переход от одного вида пищи к другому. Святые отказывались от материнского молока не из-за аскетических соображений, лишь позднее им приписали внутриутробное соблюдение поста. А Христос, согласно рассуждениям Фомы Аквинского, будучи в материнской утробе, с менструальной кровью вообще не соприкасался.

У рядовых христиан все предполагаемые «нечистоты» ликвидировало таинство крещения. «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились» (Ин. 1: 12–13). «Ни от крови» — это и значит не от месячных. А «хотение плоти» и «хотение мужа», по мнению Феофилакта Болгарского, добавлены сюда из-за Исаака, который, как известно, родился не от кровей — у его матери Сарры менструации прекратились: «Рождение Исаака было хотя не от кровей, но от хотения мужа, так как муж точно желал, чтоб от Сарры родилось ему дитя».

 

Земля, вода и камень

Амбивалентность крови прослеживается в ее взаимоотношениях с землей, водой и камнем. Попадание крови на землю вызывает множество несчастий. Однако в ряде случаев осквернение земли обусловлено не впитыванием в нее крови, а фактом кровопролития. Скажем, Ветхий Завет запрещает «осквернять» землю кровью (Числ. 33: 33; Пс. 105: 38), но это кровь человеческих жертв или кровь убитых людей, а кровь животных, напротив, велено изливать на землю. Лишь в Апокалипсисе есть указание на смертоносную функцию крови, которая вместе с градом и огнем падает на землю, «и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела» (Откр. 8: 7). Но неизвестно в точности, чья это кровь.

По преданию, земля, приняв кровь Авеля, убитого братом, отказывается плодоносить, и Каин вынужден удалиться в другие края: «Ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей» (Быт. 4: 11).

Душа Авеля возносится на небо. Картина А. Балестры (XVIII в.). А тело убитого и вытекшая из него кровь остаются на земле.

То же происходит с землей, на которую пролилась кровь Дрианта, сына Ликурга, убитого своим обезумевшим отцом. В поздней версии сказания о Каине и Авеле земля, будучи оскверненной кровью убитого, не держит в себе его тело, и стенающая душа Авеля напрасно ищет покоя. Полагаю, роль крови здесь вторична — важен сам факт убийства кровного родственника, он-то и оскверняет землю. Но нельзя не отметить, что «голос крови» Авеля, то есть его душа, вопиет к Творцу именно от земли, которая приняла ее в себя (4:10).

Вопли неприкаянных душ, чья кровь окропила землю, слышны в нечистых местах Восточной Европы и Азии. На такой земле не строят дома. Однако в других случаях при строительстве дома приносят кровную жертву в виде петуха или курицы. Казалось бы, повторяется ветхозаветная нестыковка с той лишь разницей, что евреи кровью жертв никого не поили, а у язычников кровь строительной жертвы обычно предназначается домовому. Интересный выход нашли мордва и ханты. Они сливают кровь убитого животного не на гладкую поверхность земли, а в специальную яму — так она быстрее дойдет до домового (Кардаз-сярко) или духа, избавляющего от болезней (Куль-отыр). И конечно, в тех случаях, когда сама земля почитается за божество, например Моу-нямы («земля-мать») в самодийской мифологии (у нганасан), ее тоже кормят жертвенной кровью.

Параллельно страху перед убийством существовал панический страх перед самой кровью. Убийство совершалось очень аккуратно — чтобы кровь не угодила на землю. Хан Кублай (1213–1294), нанесший поражение своему дяде Найяну, приказал завернуть его в ковер и подбрасывать до тех пор, пока тот не умрет, «потому что ему не хотелось проливать кровь представителя своего ханского рода на землю или выставлять ее на обозрение неба и солнца» (о значении солнечных лучей будет сказано в третьей части). Татары считали пролитие на землю крови великого хана «делом в высшей степени непристойным» и поэтому душили его. В Бирме к принцам крови применялся особый способ казни без кровопролития. По рассказу Марко Поло, китайцы били подозреваемых в преступлении палками до смерти, избегая резать тело и выпускать кровь.

В традициях разных народов пролившаяся на землю кровь порождает неурожай и засуху. Дикари прибегают к мудреным средствам для ликвидации последствий случайного попадания крови на землю — они подробно описаны у Фрэзера. Часть из них относится не столько к боязни осквернения, сколько к мерам предосторожности против колдовского использования потерянной крови.

Но человеческая кровь, изливаемая на землю, могла приносить и пользу. Ее специально смешивали с землей, например, в ритуалах побратимства и клятвы у скандинавов. При заключении договоров датчане в залог верности окропляли следы друг друга собственной кровью. Более известен обычай, описанный в исландской Саге о Гисли. Вырезанную полосу дерна подпирали копьями с нанесенными на них рунами, приподняв над землей. Испытуемый пролезал под ней, окропляя землю кровью, текущей из пореза на пятке или на ладони. Посредством земли, единой для всех матери (мотив ее «кормления» не исключен), участники вступали в кровную связь, клялись держаться вместе и мстить друг за друга.

Воду кровь не оскверняет, но сама вода может стать кровью — волей богов или приняв в себя чужую кровь. В этих случаях она наносит сильный вред, но может и оказывать помощь. Шумерская богиня Инанна, которую изнасиловал садовник Шукалитудда, мстит человечеству, превращая в кровь всю воду в источниках. Река, текущая вместо воды кровью, — одна из казней египетских. В Апокалипсисе речные воды неоднократно обращаются в кровь. После выливания чаши второго ангела в море вода в нем делается «кровью, как бы мертвеца» (Откр. 16: 3). Смертоноснее крови мертвеца, по-видимому, быть не может, но сакрального значения она не имеет, ибо следом раскрывается дидактический характер этого наказания: «За то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того» (16: 6).

Потоки крови великана Имира ничего хорошего богам и людям не сулят. Зловонная кровь Сянлю образует ядовитый пруд. Кровь убитого Колосса, чье тело упало в реку Тибр, заражает речные и морские воды на многие мили вокруг (Фома из Кантимпрэ. «О природе вещей» 3: 39). Жители Оркнейских и Шетландских островов думали, что кровь русалки, попавшая в море, вызывает шторм и кораблекрушения. Финский герой Вяйнямейнен ненароком затопляет всю страну своей кровью, вытекающей из раны на ноге.

Наказание Марсия. Картина Тициана (1576). Таким же способом будут выпускать кровь из жертв легендарные убийцы XV–XVII вв.

Река Непра (Днепр) образовалась из крови красавицы, павшей в единоборстве на пиру князя Киевского, а река Сухман (Сухона) — из крови богатыря, погибшего в битве с татарами. Обе эти реки текут как ни в чем не бывало, и никого их происхождение не тревожит. А кровь сатира Марсия, из которой возник Нил, так и вовсе помогает фригийцам: «Они говорят, что если они отразили войско галатов, то это Марсий помог им против варваров — и водами своей реки, и музыкой своих флейт» (Павсаний. «Описание Эллады» X, 30: 5).

Иногда кровь выливают в реку в целях «кормежки» водяного, испытывающего, по словам Афанасьева, неутолимую жажду крови. Трансильванские цыгане, страдающие от сыпи, выпускают до восхода солнца несколько капель крови из левого безымянного пальца в текучую воду. Если водяной проглотит эту кровь, болезнь пройдет.

Вне всякого сомнения, взаимодействие крови с землей или водой можно рассматривать как борьбу двух стихий, а точнее — двух заключенных в них духов. Чаще победу одерживает кровь, и тогда земля оскверняется (прекращает плодоносить), а вода становится кровью, но при этом не обязательно вредит людям, особенно если кровь принадлежала существу добродетельному. Но земля и вода способны одолеть кровь (земля поглощает кровь змея, вода уносит «дурную» кровь) или принять ее в виде жертвы, чтобы напитать кровью живущих в них духов. Земля и сама ассоциируется с божеством — лишь в этом случае она благосклонна к пролитой крови.

Вода безболезненнее реагирует на кровь, видимо, из-за близкого сродства с нею — в космогонических мифах из крови образуются воды. При творении человека или какого-либо иного существа землю соединяют с кровью, но полного смешения не происходит: из земли (праха) получается тело, а из крови — душа. Поэтому земля без проблем принимает в себя тело убитого, но содрогается от его крови. Не исключено, что именно из-за крови тела грешников, среди которых превалируют вампиры, выбрасываются на поверхность земли. Вода же их обезвреживает.

По тому же сценарию развиваются отношения крови и камня. Камень-памятник часто символизировал божественное присутствие — его окропляли (поили) кровью или сливали ее в яму у его подножия. Кровью жертв омывали алтарь (Сага об Инглингах) и поливали краеугольный камень здания. Жители острова Мэн, памятуя о том, что здешние феи любят танцевать на больших плоских камнях, разбросанных повсюду, мазали их кровью животных — иначе ночью голодные феи придут отведать крови людей.

Но камень мог сам заключать в себе дух. Дотет, чудовище из кетских сказок, живет в своем камне и сосет у людей кровь. Важнейшей церемонией австралийцев являлось окропление юношеской кровью церемониального камня, где пребывает дух мифического кенгуру, или скал, скрывающих внутри себя животных, которым эта операция помогала освободиться. Аналогичным образом в русской сказке «Кощей Бессмертный» кровь детей Ивана-царевича оживляет камень, в который превратился Булат-молодец. В этих случаях кровь оказывала благотворное действие. А вот у ирландцев кровь мертвой головы, истекающая на вертикально поставленный камень, разрушала его или раскалывала надвое — тем самым дух головы обезвреживался (подробнее в «Ужасах французской Бретани»).

Кровь распятого Христа, оросившая мифический камень Латырь (Алатырь, Олатырь), превратила его в священный предмет (по А.Н. Веселовскому, отсюда происходит слово «алтарь»). Со своей стороны камень, наделенный свойством неподвижности, применялся в заговорах для остановки кровотечения — в этом случае победа оставалась за ним. Свойства крепости, нерушимости камня обыгрывались не только при закладке фундамента, но и при заключении договоров. Согласно Геродоту, арабы, желающие заключить договор о дружбе, намазывали своей кровью семь камней, положенных между ними (История 3: 8). Очевидно, камень придавал крови (душе) твердость и непоколебимость.

Камень мог быть наполнен кровью и кровоточил (священный ирландский камень Лиа Файл), а иногда кровь сама образовывала камень, так же как она превращалась в реку. В византийской легенде, пересказанной С.С. Аверинцевым, это произошло с кровью Захарии, сына Варахиина, убитого «между храмом и жертвенником» (Мф. 23: 35). Личность Захарии в точности не идентифицирована. Обычно за него принимают сына Иодая (2 Пар. 24: 20–22), но в апокрифическом Евангелии от Иакова пролитая кровь принадлежала отцу Иоанна Крестителя, и она всего лишь запекалась и «делалась как камень». Смысл этого события довольно темен.

 

Кровь и растения

Ни камень, ни вода, ни даже земля не служили обиталищем духов в такой степени, как растения, особенно дерево. В Средние века большинство передвигающихся, плачущих и кровоточащих статуй были деревянными, а не каменными. Трудности же, которые встретил переход от деревянных строений к каменным, по версии М. Пастуро, были вызваны не экономическими и техническими причинами, а символическим мироощущением: дерево — живое и развивающееся, а камень — нет.

Темы духов, живущих в растениях, мы уже касались в «Страшных немецких сказках». Здесь нас будет интересовать взаимосвязь растений и крови. Либо пролитая кровь сама создает растения — в них, таким образом, воплощается душа, либо растения кровоточат при рубке — тогда эта кровь принадлежит живущему в них существу.

Невозможно перечислить все мифы о преобразовании крови в растения. Из крови быка образуются два дерева (древнеегипетская «Повесть о двух братьях») или виноградная лоза (небесный бык Митры), из крови Диониса — гранаты, Адониса — розы и анемоны, А- тиса — фиалки, Нарцисса и Гиацинта — одноименные цветы. В Англии маки выросли из крови дракона, убитого святой Маргаритой, или из крови распятого Христа (странная альтернатива дракону, но от крови Спасителя происходит множество растений). Табак появился из крови дьявола (просто потому, что курить вредно), она же (или кровь Христа!) придала желтизну древесине ольхи. В других легендах ольха окрасилась кровью козы или чертовой бабушки, которую внук в сердцах отлупил ольховой палкой, а осина — кровью удавившегося Иуды, вылившейся после того, как «расселось чрево его, и выпали все внутренности его» (Деян. 1: 18). Цветы и плоды красного или просто яркого цвета (пион, шиповник, бузина, сирень, базилик, скумпия) замешаны на крови невинно убиенных детей, христианских мучеников, павших на поле боя солдат, несчастных влюбленных и т. п. В сказках из крови убитых вырастают яблони и красивые цветы.

Из населяющих деревья духов наиболее известны античные гамадриады. Они ближе, чем дриады, связаны с деревом, так как рождаются и гибнут вместе с ним. Когда Эрисихтон приказал срубить дуб в роще Деметры, из его рассеченной коры заструилась кровь нимфы (Овидий. «Метаморфозы» 8: 762), и осквернитель был наказан.

Тема демонов, живущих в дереве, чрезвычайно распространена в китайской мифологии. Эти демоны — шэнь, как правило, преследуют женщин и умерщвляют людей, отдыхающих под кроной дерева.

Повесившийся Иуда. Капитель испанской церкви Сен Жиль де Луна (около 1170 г.).

В «Истории династии Мин» рассказано о спасении двух девушек, которых пленил шэнь, поселившийся на вершине дерева. Когда дерево начинают рубить, из ствола изливается поток крови, а когда оно падает на землю, из гнезда наверху выпадают две пленницы, по их уверению, занесенные туда ветром. Кровососущее чудовище йара-ма-йаха-ху из фольклора Австралии живет на верхушках больших фиговых деревьев и нападает оттуда на остановившихся внизу путников.

Генрих Латвийский в «Ливонской хронике» (XIII в.) упоминает некоего бога эстонцев Таара (Тоора), родившегося и живущего в тенистой роще на горе. Когда немецкие миссионеры вырубали эту рощу и уничтожали стоявших там идолов, язычники ожидали, что из деревьев потечет кровь. «Житие Стефана Пермского» (XV в.) описывает рубку проклятой березы, населенной бесами, — священного дерева коми. Из ствола при этом сочится кровь. Легенда, излагаемая всеми русскими фольклористами, повествует о трех почитаемых в народе липах по прозванию Исколена, выросших из колен обесчещенной и убитой девицы. Священника и его помощников, пытающихся срубить деревья, ослепляет брызнувшая из-под коры кровь.

Вообще деревья на Руси часто вырастали из крови заложных (умерших неестественной смертью) покойников, но народ их не боялся и даже уважал. Вероятно, крестьяне были довольны тем, что мертвец не шатается по деревне, а мирно живет в дереве. Однако под дерево или полено могли маскироваться злобные твари. В сибирской былинке хозяева находят в доме осиновый чурбан, бьют по нему, и из него начинает течь кровь. Наутро соседку-ведьму находят дома ободранной и избитой. В сказках богатырь рубит яблони, в которые обратились родственницы убитого чудища, и из них брызжет кровь.

Естественно, «живые» растения постоянно нуждались в крови. При жертвоприношениях на полях кровь не просто питала духов злаков, но и создавала новые колосья, которым тоже требовалась кровь прежде, чем они найдут вторую смерть во время жатвы. В Афинах праздник поминовения усопших приходился на середину марта, когда зацветали первые цветы. Духи вселившихся в них мертвецов бродили по улицам в поисках пищи, а греки старались защитить свои жилища и храмы. Гонды (Центральная Индия) окропляли кровью убитого юноши распаханное поле или спелое зерно.

Архигалл (верховный жрец) приносит жертву Аттису. Древнеримский рельеф III в.

Римляне и галлы в Кровавый день 24 марта совершали обряд «кормления» священного дерева — сосны, к которому привязывалась статуэтка Аттиса (когда-то юноша Аттис оскопил себя под сосной). Дойдя до исступления, жрецы культа Кибелы и Аттиса бичевали себя до крови, вскрывали себе вены, а неофиты отрезали свои половые органы и забрызгивали кровью алтарь и сосну.

Для галльского бога Езуса жертву подвешивали на дерево и выпускали из нее кровь. Так же поступали багобо, жители одного из Филиппинских островов, радеющие о хорошем урожае, причем участники жертвоприношения заботились не только о духе дерева, но и об обитателях кладбища. Отрезав от трупа кусок или собрав часть крови, они относили добычу на могилы родственников, чтобы отвадить от них гуля (пожирателя трупов).

В мифологии бамбара (Западная Африка) дух дерева Баланза требовал дважды в год окроплять себя кровью человеческой жертвы для возрождения. Возродившись, он обновлял и омолаживал людей, в частности совокуплялся с женщинами — для этого к его стволу специально привязали вырезанный из дерева фаллос. Потом Баланза обиделся на людей и проклял их, и тогда восемь старейших принесли ему в жертву свою кровь. Кровь содержалась в цветах, листьях и плодах Баланзы. Один человек срезал на дереве почки, и Баланза окончательно рассорился с людьми, перестав их омолаживать. Так среди людей появилась смерть.

Рассказы о кровавых жертвоприношениях позднее сменились байками о деревьях-кровососах. Эти деревья примкнули к дружной семье вампиров из мира духов, людей и животных. В 1880 г. немецкий миссионер Карл Лихе опубликовал в журнале «Нью-Йорк уорлд» статью о принесении в жертву малагасийской девушки. Несчастной приказали влезть на дерево и опоили ее до состояния транса. Запах сивухи учуяли древесные листья и лианы. Они впились в девичье тело и высосали из него кровь под аккомпанемент истошных криков и отвратительного бульканья. После этого дерево едва ли не рыгнуло, вогнав в краску миссионера, а через десять дней выбросило из своих недр череп жертвы на память родным и близким (ср. с судьбой двух китайских девушек).

Рассказ о деревьях был бы неполным без мотива «состязания». Он нашел воплощение в народной медицине. В Германии эпилептики сливали свою кровь в дыру, проделанную в дереве, и затыкали ее деревянной пробкой в полном согласии с фольклорной традицией заманивать в дерево злых духов. Больной лихорадкой подходил к дереву и обмазывал его кровью из мизинца, приговаривая: «Уходи, лихорадка, уходи в дерево». Литовцы, страдавшие от зубной боли, раздирали десны щепкой (гвоздем) до крови и помещали окровавленную щепку (вбивали гвоздь) в древесный ствол. После этой процедуры следовало удалиться, не оглядываясь, чтобы дух болезни не привязался снова. Как видим, больные надеялись на победу дерева над кровью.

 

От крови животных до крови детей

Идентичность крови человека и крови животного, по мнению Элиаде, восходит к «мистической солидарности» между первобытным охотником и его жертвой. Однако идентичность эту не следует преувеличивать — она имеет свой предел. Несмотря на повсеместность человеческих жертвоприношений, кровь людей пилась в исключительных случаях, а вот кровь животных, приносимых в жертву, употреблялась весьма охотно.

Во время мистерий Кибелы и Аттиса посвящаемого обливали кровью заколотого быка, и он с благочестивым пылом впитывал ее всеми частями своего тела и одежды. Участники культа Диониса ели мясо быка и пили его кровь, а вакханки разрывали на части встреченных в лесах и горах диких зверей и упивались их кровью. В храме Аполлона в Аргосе ежемесячно приносился в жертву ягненок, а жрица, напившись его крови, приходила в экстаз и начинала пророчествовать и прорицать. В городе Эгире жрица Земли, прежде чем спуститься в пещеру, чтобы пророчествовать, пила теплую кровь быка. Жрец острова Целебес (Индонезия), отведав крови зарезанной свиньи, предсказывал, какой в этом году ожидается урожай риса.

Купание жреца Кибелы в крови жертвенного быка. Гравюра Б. Роде (1780).

Ученые антропологической школы видят в этих обычаях обряд причащения кровью божества (пресловутого тотема): всякое такое животное символизировало бога, например бык — Аттиса или Диониса. Мы же вспомним ритуальную «кормежку» богов. Человек упивался жертвенной кровью животного — кровью, предназначенной для бога. Он действительно приобщался к богу, но не потому, что вкусил его крови, а потому, что бог тоже пил кровь жертвы. Важнейший принцип солидарности между теми, кто пьет кровь, соблюдался и здесь, поэтому человек усваивал божественный дар — дар пророчества. В Южной Индии жрец удостаивался этого дара, выпив крови из перерезанного горла козы и дождавшись, когда к нему снизойдет богиня Кали, — именно она говорила его устами. Кали же приходила не потому, что прежде была козой, а потому, что чуяла кровь.

Питие крови животных было распространено у германцев и славян. Ритуальные пиры, на которых подавали эту кровь, устраивались в Германии до XI в. — у источников, на скалах, в лесах. Строго запрещали употреблять кровь птиц и зверей Бурхард, архиепископ Вормский, и новгородский епископ Нифонт. О божественном даре предвещаний, даруемом языческому жрецу кровью животных, говорил Гельмольд из Босау. Митрополит Иларион (XI в.), восхваляя новую веру, писал: «И уже не жертвенныя крове вкушающе погибаем, но Христовы пречистыя крови вкушающе спасаемся».

Вне обрядовых рамок кровь животного передает часть его свойств отведавшему ее человеку и окропленному ею предмету. Дикари выпивают кровь и съедают мясо хищников, но не зайцев и обезьян. Айны (древнее население Японских островов) пьют теплую кровь медведя, «чтобы к ним перешло мужество и другие добродетели, которыми обладает это животное».

Шаман из Габона «братается» с животным, обмениваясь с ним кровью, а бороро стараются не притрагиваться к крови дикого зверя, убитого на охоте, чтобы не подвергнуться атаке мстительного духа. Кафры (Южная Африка) выливают капли крови больного на козла и выгоняют животное на пустынное пастбище. Козел победит болезнь или болезнь убьет козла — разница не принципиальна. Куми (Юго-Восточная Индия) для борьбы с эпидемией оспы убивают обезьяну и обрызгивают ее кровью порог каждого дома — получив кровь, злой дух должен удалиться. Так же поступают славяне, обмазывающие кровью ягненка порог или верхнюю перекладину дверного проема, чтобы в дом не проникли порча, наговоры, болезни.

Мы уже называли тех животных, чья кровь на востоке Европы помогает от недугов. Ее роль очистительная (человек усваивает здоровье и жизненную силу животного) или апотропеическая (кровь отгоняет, точнее — ублажает духов). При первом расчленении кровной жертвы славяне заботятся о том, чтобы кровь животного осталась в доме. Болгары поят этой кровью предков-покровителей и берегут ее от посторонних духов, как Одиссей — кровь овец, предназначенную для Тиресия. Кровь поросенка, курицы, ягненка вытекает на глиняные полы, выливается на порог дома или хлева, закапывается под плодовым деревом, в огороде, у очага. На Балканах кровью обрызгивают двор, стены дома и алтаря церкви, рисуют кресты на воротах, дверях, мажут лица детей, домашний скот.

Роль крови в религии еврейского народа до сих пор не поддается осмыслению — ее восприятие колеблется от возвышенных аллегорий до циничного прагматизма. В свое время Фрэзер, очарованный тотемизмом, всерьез полагал, что древние евреи «поклонялись свиньям и мышам и причащались их мясом и кровью — как мясом и кровью бога». Чтобы побороть эту веру, создатели Торы провозгласили зверушек нечистыми.

Действительно, как понять отвращение евреев к крови животных в ту пору, когда все остальные народы ею наслаждались? Драгоценная кровь, одухотворяющая человека, выливалась впустую и не употреблялась в пищу. С другой стороны, за исключением пития евреи осуществляли с кровью те же действия, что и язычники. Логику языческих ритуалов усвоить легко, а вот исследователи еврейских поневоле вынуждены трактовать их символически.

Судите сами. Пасха Господня сопровождалась помазанием кровью агнца косяков и перекладин дверей в домах. Чем не языческое предохранение жилища от злого духа? Этот дух или ангел смерти, поражающий египетских первенцев, должен, по идее, удовольствоваться кровью жертвы и не тронуть людей. Но мимо проходит не он, а сам Иегова, и, следовательно, кровь на доме теряет апотропеическую функцию, превращаясь в обычный знак: «И пойдет Господь поражать Египет, и увидит кровь на перекладине и на обоих косяках, и пройдет Господь мимо дверей, и не попустит губителю войти в домы ваши для поражения» (Исх. 12: 23). Понятно, что у евреев «губитель» не имеет власти, не попущенной ему Богом, но средство для его усмирения — то же, что у язычников!

Окропление евреев кровью. Иллюстрация к Книге Левита (1984).

Хотя евреи не пили кровь, они ею мазались и окроплялись по аналогии с участниками древнеримских мистерий. «И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих» (Исх. 24: 8). После совершения жертвоприношения кровью убитого животного, слитой в сосуд, помазывали край правого уха, большой палец правой руки, большой палец правой ноги и одежду первосвященника. Затем первосвященник обмазывал кровью со всех сторон рога жертвенника, окроплял ею сам жертвенник и завесу храма, а оставшуюся в сосуде кровь выливал у подножия жертвенника. Это действо считалось настолько важным, что оно уцелело даже в эфиопской литургии Двенадцати апостолов и в коптской литургии святого Кирилла Александрийского, во время которых священник обмакивал палец в Кровь Христову и делал ею знак креста на Святом Теле!

Опять-таки у язычников, одушевлявших и сам жертвенник, и кровь, дающую силу богу, а с ним и жрецу, если последний мазался ею, подобные действия имеют ясный смысл. Но ведь Иегова не был заключен в камне, и, уж конечно, ни Он, ни первосвященник не зависели от этой крови. Тогда зачем вообще использовать кровь? «Кровь тельцов и козлов и пепел телицы, через окропление, освящает оскверненных, дабы чисто было тело», — поясняет автор Послания к Евреям (9: 13). Под этими словами подписались бы и язычники, но только у них это очищение гарантируется духом самой крови, а в еврейских кроплениях и помазаниях это всего лишь символ примирения с Богом. Вот почему вышеописанные операции трактуются на все лады и иудеями, и христианами. Скажем, помазание рогов жертвенника «служило доказательством того, что жизнь принесена в жертву и, следовательно, вина оплачена» — тем самым подчеркивался особый смысл жертвы за грех, отличающейся от жертвы всесожжения и мирной жертвы, при которых кропилась только внешняя сторона жертвенника («Еврейская энциклопедия»). Четыре рога жертвенника, равно как и четыре угла площадки у жертвенника (Иез. 43: 20; 45: 19), могли прообразовывать крест, обагренный кровью Христа (толкование христианских экзегетов).

Поскольку «без пролития крови не бывает прощения» (Евр. 9: 22), она необходима при жертвоприношениях, и этим, кстати, аргументируется запрет употреблять ее в пищу. Раз кровь назначена средством искупления за грехи, она не должна служить никакой другой цели. Из пяти важнейших видов жертвоприношений в иудейском законодательстве кровь животных принимает участие в четырех. Но почему именно кровь, а не какое-либо иное средство? В этом месте обычно вспоминают про тождество крови и души. Душа животного возвращается к ее Создателю, а души жертвователей очищаются: «Потому что душа тела в крови, и Я назначил ее вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия душу очищает» (Лев. 17: 11). В язычестве выпускание крови из тела (при лечении) тоже очищает душу, но душу того, кому ее выпускают. Кровь животного может способствовать очищению души человека только при отвлеченном понимании жертвенного кровопролития (до того, что люди и животные суть единое целое, иудеи, конечно, не додумались).

Христиане рассматривали жертвоприношения Ветхого Завета лишь в качестве прообразований Христовой жертвы. При ином подходе они неминуемо упирались в языческую «кормежку»: «В Ветхом Завете, когда люди были несовершенны, Он такую же кровь, какую язычники приносили идолам, благоволил и Сам принимать, чтобы отвратить от идолов» (Иоанн Златоуст). Иными словами, Иегова делал вид, что пьет кровь, чтобы иудеи не поили ею демонов. Ибо для чего же еще нужна кровь?

Кровь животных утратила свое значение с принесением в жертву Богочеловека. Прощение грехов осуществилось раз и навсегда, и необходимость в символической жертве за них отпала. Апостол Павел рьяно выступал против ветхозаветных запретов, хотя воздержание от крови (Деян. 15: 29) просуществовало какое- то время в среде христиан из иудеев, навязавших его язычникам.

Но и сами евреи тоже отказались от кровных жертв после разрушения Иерусалимского храма в 70 г. н. э., заменив их молитвой, изучением Торы и строгим следованием ее ритуальным и этическим предписаниям. Со временем отсутствие жертв в иудаизме стало казаться абсурдом и иудеям, и христианам. Иудеи-реформаторы исключили из своих молитвенников всякое упоминание о принесении в жертву животных, и лишь ортодоксы ждут его возобновления в восстановленном храме. Ну а христиане решили, что евреи по-прежнему проливают кровь — кровь не животных, а людей.

Царь Соломон приносит жертву идолам. Картина С. Бурдона (XVIII в.).

Так называемый «кровавый навет на евреев» базировался не только на упомянутом недоумении, но и, как это ни парадоксально, на отсутствии запрета на человеческую кровь в иудаизме. В Ветхом Завете принесение в жертву людей осуждено категорически, но повседневный контакт с их кровью правилами не регулируется, кроме женской «нечистоты» при менструациях. Впоследствии правила появились, хотя и в незначительных количествах. В случае кровотечения тщательно следили за тем, отделилась кровь от человека или нет: «Если человек откусил хлеб или что-то в этом роде, и кровь из его зубов оказалась на поверхности куска — следует отрезать то место, на котором кровь, и выбросить его; но кровь, находящуюся между зубов, разрешается высосать и проглотить — в будни, если она не вытекла наружу» (Шулхан Арух 46: 3). При этом исчез безоговорочный запрет на «кровь животного, зверя или птицы», которую человек «ест для лечения» (40: 18).

Мало-мальски добросовестные обвинители евреев вроде священника И. Пранайтиса признавали отсутствие в источниках еврейского вероучения «догмата крови», то есть разрешения на употребление чужой крови, но объясняли его скрытностью врага. А исследователи, мягко выражаясь, невнимательные выискивали достойные изумления места из еврейских книг. Так, В.И. Даль в своем «Розыскании об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их» (1844), обратив внимание на исчезновение в Шулхан Арух запрета на кровь животных, переиначил его: «Кровь скота и зверя употреблять в снедь нельзя, а кровь человеческую, для пользы нашей, можно». Цитата же из книги раввина Хаима Виталя «Эц-Хаим» (1573) полностью изобличала еврейских кровопийц: «Из всего оного мы заключаем, что убиением и питием крови гоя (неверного) умножается святость Израиля или евреев».

Убийство евреями мученика Симона Трентского. Гравюра 1493 г.

В.В. Розанов цитировал неловко переданную в синодальном переводе фразу: «Вот, кровь ее жертвы не внесена внутрь святилища, а вы должны были есть ее на святом месте» (Лев. 10:18). Есть должны были, разумеется, жертву, освободив ее от крови в святилище. Философ указывал также на высасывание могелем крови из раны младенца при обрезании и на омовение присутствующими своих лиц в кровяной воде. Согласно Розанову, евреи тянутся к крови по-бабьи, «безумно и сладостно», «восхищенно и восторженно».

Такова теоретическая подоплека «навета». На практике в течение нескольких веков евреям была предъявлена масса обвинений в использовании крови христиан, в первую очередь — детей. Согласно им, евреи останавливали кровью христианских младенцев кровотечения при обрезании; клали добытую кровь в тесто для мацы (опресноков); мазались ею и пили ее для исцеления от недугов; смешав с яичным белком, мазали глаза покойникам на похоронах; помещали в медовые пряники, которые пекутся на праздник Пурим; влив в яйцо, давали отведать новобрачным или торговцу, нуждающемуся в благословении; облегчали трудные роды; употребляли для половых возбуждений, для избавления от бесплодия, для колдовства и, наконец, для жертвенного примирения с Богом. Кроме последнего пункта и ряда ритуальных особенностей, во всем остальном практика употребления крови евреями совпадала с практикой христиан, обращенных из язычников. Возмущение вызывала не человеческая кровь, а совершающиеся ради ее добычи убийства (подобный грех вменялся также колдунам и ведьмам).

От обвинений в ритуальном пролитии крови людей защищал евреев еще Иосиф Флавий («О древности еврейского народа. Против Апиона»). В рассказе Апиона царь Антиох, войдя в Иерусалимский храм, видит там эллина, которого евреи заманили внутрь, откармливали всевозможными яствами и собирались принести в жертву для вкушения его внутренностей. Флавий весьма резонно замечает, что вход в святилище храма заказан не только эллинам, но и рядовым иудеям, и никаких действий, кроме предписанных в законе, там совершать не разрешается. Апиону, как и Пранайтису, остается лишь сетовать на хитрость иудеев, прикрывающих свои преступные действия непонятными миру законами.

До середины XIII в. почти неизвестны случаи выпускания евреями крови из младенцев (кроме поимки шести злоумышленников в Праге в 1067 г.). Пробуждение интереса к ним совпадает по срокам со взлетом европейского антисемитизма, вызванным конкуренцией новых христианских и старых еврейских торговцев. В 1261 г. (или в 1281 г.) была выкачана кровь из жил семилетней девочки из немецкой деревни Торхан, а в 1260 г. (1270 г.) — из жил семилетнего мальчика из Вайсенбурга (Бавария).

В 1288 г. в Бахарахе на Рейне ребенок положен под гнет для выжимания из него крови, в 1293 г. вскрыты вены христианина из Кремса на Дунае (Нижняя Австрия), в 1303 г. — вены школьника из Вайсензе (Тюрингия).

В иудейском законодательстве в ту пору никто не копался, и жажда евреями крови обуславливалась выдержками из Евангелий и цитированием святых отцов. Поминали всем известный возглас «Кровь Его на нас и на детях наших!» (Мф. 27: 25). Следствием этих неосторожных слов, по заверению Рудольфа Шлеттштадтского, ссылавшегося на одну иудейку, стали кровотечения у евреев по нескольку раз в году, остановить которые могла только кровь христиан.

Выкачивание евреями крови из христианских младенцев. Картина XVIII в. из собора в Сандомире (Польша).

Фома из Кантимпрэ в обоснование довода о еврейских преступлениях приводил высказывание блаженного Августина: «Вследствие проклятия отцов преступное предрасположение переходит и теперь в нечистую кровь детей, так что вследствие буйного течения ее безбожное потомство терпит неизбывную, неискупаемую муку, пока оно, раскаявшись, не признает себя виновным в крови Христа, и тогда получит исцеление». Не желая каяться и признавать Христа, евреи пытаются лечить свою нечистую кровь христианской кровью.

Пережив небольшой спад в XIV столетии, охота за младенческой и отроческой кровью продолжилась бурными темпами вплоть до начала XX в. Еще в 1899 г. мюнхенская газета в своем отзыве по делу еврея, убившего девятнадцатилетнюю девушку, писала: «Суд… ответил утвердительно (на вопрос, имеет ли место еврейское ритуальное убийство): он признал, что существует религиозный обычай ортодоксального еврейства пить кровь зарезанных христиан».

Убийцы добывали кровь посредством уколов и ранок на теле ребенка (1442, Линц; 1502, Прага; 1540, Нейбург; 1598, Вязники; 1636, Люблин; 1753, Маркова Вольница, Польша; 1817, Велиж; 1843, Луцк), отрезая ему голову (1456, Анкона), закалывая его на жертвеннике (1486, Регенсбург). Иногда евреи, найдя взаимопонимание с деловыми христианами, покупали у них уже готовую кровь (1401, Диссенхофен, Швейцария; 1462, Ринн, Тироль; 1639, Ленчица, Польша; 1833, Плитчаны, Минская губерния).

Для нас наибольший интерес представляют два случая пития крови, описанные задолго до вампирской лихорадки XVIII столетия. В 1494 г. в Тирнау (Венгрия) было казнено двенадцать евреев, вскрывших вены мальчику и выпивших его теплую кровь. В 1529 г. в венгерском городе Пезинок один из евреев, задержанных по подозрению в издевательствах над девятилетним мальчиком, признался, «что они высасывали через пустые перья и трубочки эту кровь из ребенка».

 

Кровь Бога

Ничего нового в обвинениях против евреев не было. Их уже доводилось выслушивать первым христианам. Римляне, допускавшие питье крови животных, не могли принять употребление крови человека, которого к тому же почитали за Бога. Последнее им казалось «безумием» (1 Кор. 1: 23), равно как и протестантским богословам, отказывающим ранней Церкви в вере в реальное присутствие Тела и Крови Христовых под видом хлеба и вина. Ну а поскольку распятый Бог представлял «соблазн» для иудеев, они тоже приложили руку к преследованиям «каннибалов» и «кровопийц».

Амфилохий в житии Василия Великого (IV в.) рассказывал о еврее, тайно посетившем христианскую литургию и увидевшем, как Василий разрезает на части маленького ребенка, а чашу для причастия наполняет настоящей кровью. В житии святого Георгия один сарацин наблюдал за христианским священником, убивающим ребенка и сливающим его кровь в чашу. Но в этих видениях не было ничего криминального! Поэтому они включены в жития. Под видом детей взорам ошеломленных недоброжелателей представал сам Христос. В рассказе, передаваемом аввой Даниилом Фаранским от лица Арсения Великого (V в.), одному монаху, не верующему в реальное присутствие Христа в Святых Дарах, ниспослано откровение: «Когда хлеб положен был на святой престол, он представился… в виде Младенца. Когда же священник простер руку для преломления хлеба, с неба сошел ангел Господень с ножом, заклал Младенца и Кровь Его вылил в чашу. Когда же священник раздроблял хлеб на малые части, тогда и ангел отсекал от Младенца малые части».

Ужасы начинались там, где Христа подменяли обычными людьми. Епифаний Кипрский приписывал гностикам употребление менструальной крови вместо Христовой, а Кирилл Иерусалимский и Августин то же самое говорили о манихеях.

Христос причащает апостолов Кровью. Фреска афонского монастыря Ставроникита (XVI в.).

Монтанисты, по Епифанию, добывали кровь из ребенка, искалывая его иглами, как это потом делали евреи.

Да и вообще евреи не были одиноки в своих пристрастиях. Во время диспута между доминиканцами и францисканцами, состоявшегося в 1507 г., доминиканцы обвинялись в использовании крови и волос еврейского (!) ребенка (Бернская хроника, 1585). Русские хлысты приносили в жертву младенца, рожденного их «богородицей», а из его сердца и крови, смешанных с мукой и медом, приготовляли хлеб для причастия.

Евреев, по мысли обвинителей, могли толкнуть на убийства детей лежащее на них проклятие и прекращение собственных жертвоприношений. В «наветах», направленных против самих христиан — и правоверных, и еретиков, — была повинна та революция, что совершилась в их богослужении. Если бы язычники обливались и причащались кровью человека, предварительно воздав ему божественные почести, христиане столкнулись бы с теми же трудностями, что и иудеи, в попытке обосновать новаторский характер Евхаристии. Но язычники пили кровь животных, которым антропологическая школа, убежденная в языческом происхождении христианской жертвы, поспешила придать статус богов.

Упразднив кровную жертву, христианство отказалось от малейшего намека на «кормежку», но не отказалось от самой крови, переадресовав ее верующим. Бог, поящий собственной Кровью людей, но Сам кровь не потребляющий, — нонсенс для язычников. Кровь из другого мира им знакома — она активно участвует в творении мира видимого, но для поддержания его существования, равно как и существования богов, нужна здешняя кровь — через нее осуществляется круговорот крови между мирами, а значит, их единство. Даже иудеи, желая заслужить прощение, возвращали кровь сотворившему ее Иегове.

В полном согласии с древним принципом, по которому в крови заключена сущность ее носителя, Христос говорит: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем» (Ин. 6: 56). Однако «состязание» кровей в Евхаристии преодолевается: высшее (божественное), по словам архимандрита Киприана (Керна), побеждает тварное, и христиане, а в их лице вся Церковь, претворяются в Тело и Кровь Бога. Соединение человека и Бога происходит так же, как соединение двух природ во Христе. Ни одна из них не подчиняет себе другую, поскольку божественный дух заключен в самом человеке.

Восточные отцы, помнившие не только о божественной, но и о человеческой природе Христа, не чурались буквального толкования пития Его Крови. «Мы Тебя вкушаем, Господи, и мы Тебя пьем!» — восклицал Ефрем Сирин. Макарий Магнезийский сравнивал причащение Святыми Дарами с питанием младенца, который под видом молока «ест плоть и пьет кровь своей матери». По словам Никиты Стифата, «мы пьем из чаши эту Кровь горячею, как она истекла из Господа», то есть из Его человеческого тела, но не только страдающего на Голгофе или погребенного в гробу, но и воскресшего, прославленного и вознесенного на небо. Тем самым провозглашался вневременной характер Евхаристии, который не подчинен законам нашего чувственного восприятия и нашей логики.

Безусловно, подобное восприятие многим казалось чересчур дерзновенным. «Горячая» Кровь Христа подверглась символическому переосмыслению. Феодор Вальсамон указывал на теплоту, вливаемую в чашу после освящения Даров, как на необходимый ингредиент для придания им «жизненности», а у Николая Кавасилы эта «теплота» представляла собой уже аллегорию схождения Духа Святого на Церковь. Михаил Сикидит (Глика) не мог представить себе человеческую плоть и кровь, пребывающие на небесах, и видел в освященных Дарах только земные, тленные субстанции, часть «целого Христа» — ту самую, которую Он преподал ученикам на Тайной вечере, когда еще не был прославлен. И лишь после вкушения причастниками (в их устах) Тело и Кровь обретают нетление. На Западе Фома Аквинский специально отделил субстанцию хлеба и вина, претворяющуюся в субстанцию Тела и Крови, от остающихся неизменными акциденций — тех свойств Даров, что доступны органам чувств причащающихся.

Дальнейший «испуг», по выражению Шмемана, поспособствовал развитию литургического символизма. Во время проскомидии приготовление хлеба совершалось как заклание Агнца, а вливание вина в чашу — как излияние крови и воды из ребер распятого Христа и т. д. Огромное значение было придано тайносовершительной формуле (на Западе) и эпиклезе — молитве призывания Святого Духа (на Востоке) как «моментам», гарантирующим реальность совершения Таинства.

Однако и сами критики обрядовых тонкостей не избежали «испуга» перед Телом и Кровью. Тот же Шмеман подчеркивал, что претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы совершается невидимо и «ощутительно ничего не происходит, хлеб остается хлебом, а вино — вином» (о том же, по сути, рассуждал Аквинат). В ином случае не осталось бы места для веры («Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия самая есть честная Кровь Твоя»), и христианство превратилось бы в «магический культ».

В православии отсутствует традиция внелитургического почитания Святых Даров, принятая в католичестве в форме, во-первых, адорации — выставления их в специальной дароносице для поклонения и молитвы, во- вторых, праздника Тела и Крови (Corpus Christi), сопровождающегося торжественными процессиями с Дарами по городским улицам. Это, однако, не означает, что вне рамок восточной литургии Дары лишаются присутствия Христа. Еще Кирилл Александрийский называл безумными тех, кто считает, что Дары перестают быть Телом и Кровью, если не будут потреблены в день освящения. Но хотя православию знакома Литургия Преждеосвященных Даров, Кровь оттуда исключена — верующим подается только Тело, погруженное в вино.

Лютер и Гус причащают мирян под двумя видами. Гравюра Л. Кранаха (1550).

В католических храмах сохраняются и Тело, и Кровь, но и здесь Кровь подверглась гонению — с конца XII в. (нормативно с 1415 г.) ею не причащали мирян. И на Востоке, и на Западе ссылались при этом на обычаи ранних христиан, упомянутые у Тертуллиана, Киприана Карфагенского, Василия Великого. Когда-то верные уносили Святые Дары домой и причащали сами себя запасными Дарами. В наши дни считается, что Кровь уноситься ими не могла и верные причащались одним Телом. То есть на первый план выдвигались соображения безопасности. Следуя им, католики прекратили причащать мирян Кровью — при большом стечении народа она могла проливаться из чаши.

Спас Виноградная Лоза. Украинская икона XVIII в.

В обоснование причащения под одним видом было выработано учение о конкомитанции, согласно которому присутствие Тела гарантирует и присутствие Крови, поэтому мирянин причащается Христу во всей полноте.

Борьба утраквистов (лат. sub utraque specie — «под обоими видами») против Рима не была в полном смысле слова борьбой за Кровь. Их интересовали лишь права мирян и духовенства, поэтому наследовавшие им лютеране и кальвинисты достаточно быстро перешли к пониманию сущности хлеба и вина как символов Тела и Крови. Радикалы же объявили Телу и Крови настоящую войну, придав Евхаристии значение воспоминания и сопереживания. Литургическое питие Крови на Западе оказалось упразднено до Второго Ватиканского собора, разрешившего на местах причащение мирян под обоими видами.

У бывших язычников Кровь Бога, подаваемая на Евхаристии, тоже вызывала недоумение, и они постарались наделить ее свойствами крови прежних богов и героев. Мы уже упоминали о чудесных растениях, выросших из капель крови Христа, падавших по пути на Голгофу или вытекавших из Его распятого тела. У славян их список возглавляют базилик, рута, плакун-трава, зверобой и чеснок. Название последнего объясняют сближением с «честно дърво» или «Честный Крест» (Христов). А румыны так объясняют евхаристическое претворение вина в Кровь:

…Гвозди вбили, Моя кровь потекла. И там, где упали ее капли, Потекло доброе вино… …Из Его боков Кровь и вода. Из крови и воды — лоза. Из лозы — виноград. Из винограда — вино: Кровь Спасителя — христианам.

Не стоит удивляться после этого восторгу Екатерины Сиенской: «Как сладостно нам упиться допьяна кровью распятого Христа и омыться в ней!» Конец восклицания согласуется с рекомендацией Кирилла Иерусалимского из «Огласительного поучения» (около 348 г.), касающейся литургической Крови: «Если у тебя останется на губах капля ее, то помажь ею глаза и лоб и освяти их». «Помазания» и «омовения» расходятся с позднейшей церковной практикой, но не с ритуальными традициями иудеев и язычников.

Иосиф Аримафейский собирает кровь Христа. Миниатюра из «Романа о Граале» Робера де Борона (XIV в.).

Христова кровь обладает целебными качествами. На мозаике византийского монастыря Дафни (XI в.) кровь Распятого проливается на череп Адама, который от этого пробуждается к жизни, вздымает руки в молитве или собирает кровь Христа в сосуд. Драгоценную кровь собирают с подножия Креста ангелы и Мария Магдалина, а многие средневековые церкви владеют ею, например собор в Брюгге и собор в Мантуе. Наконец, ее целительная сила достигает апогея в легендах о Святом Граале.

Думаю, читатель без труда сопоставит эти христианские поверья с дохристианскими мифами. Я же приведу еще один замечательный пример. В скандинавских мифах из крови человека непревзойденной мудрости по имени Квасир, смешанной с медом, изготовляется волшебный «напиток поэзии и мудрости». В христианской же легенде кровь, вытекшая из нечаянно пораненной руки Христа, попадает на хлеб, и из него получается мед — «самая сладкая пища для человека».

Из облатки, похищаемой евреями или еретиками и протыкаемой ножом, струится кровь. Сочится она и из поврежденного ими деревянного Распятия (аналогия с кровоточащим деревом). Кровь Христа, по-видимому, широко использовалась в магических целях, а в 1215 г. Четвертый Латеранский собор запретил выносить из церкви и Тело. Наконец, свойства Христовой крови были перенесены на кровь святых. Собранную кровь мученика Киприана Карфагенского христиане берегли как бесценную реликвию, а когда святой Власий был замучен при императоре Диоклетиане, семь христианок помазали себя его кровью.

 

Кровь и магия

В завершение этого раздела поговорим об использовании крови магами и некромантами. В услугах потусторонних сущностей нуждались не только Одиссей и шаманы. Две колдуньи у Горация роют яму и наполняют ее кровью, «чтоб тени вызвать умерших — на страшные их отвечать заклинанья» (Сатиры I, 8: 23–29). На значение «испарений пролитой крови» в некромантии указывал Порфирий, ученик Плотина.

В поэме Лукана «Фарсалия» (6: 667–669, 750–759) фессалийская колдунья Эрихто оживляет мертвого при помощи живой крови, целебных растений и частей тел животных. Оживление трупа напоминает процедуру подъема тела вампира из могилы:

Тотчас согрелась кровь, омыла черные раны, Мертвую плоть оживив, по жилам везде заструилась. Легкие током ее в груди охладелой трепещут; Новая жизнь проскользнула тайком в онемевшие недра, Смерть вызывая на бой. И вот задвигались члены, Мышцы опять напряглись; но труп не мало-помалу, Не постепенно встает: земля его вдруг оттолкнула, Сразу он на ноги встал. Широко зевнул, и раскрылись Тотчас глаза у него. На живого еще не похож он, Вид полумертвый храня: отверделость и бледность остались [32] .

С помощью колдовского отвара, в который добавлена кровь овцы, Медея омолаживает старика Эсона, отца ее возлюбленного Ясона (Овидий. «Метаморфозы» 7: 286–291):

Вскрыла им грудь старика и, прежней вылиться крови Дав, составом его наполняет. Лишь Эсон напился, Раной и ртом то зелье впитав, седину свою сбросил; Волосы и борода вмиг сделались черными снова, Выгнана вновь худоба, исчезают бледность и хилость, И надуваются вновь от крови прибавленной жилы [33] .

Хотя смысл омоложения состоит в замене старой крови на новую, определенное недоумение вызывает сам состав — процентная доля крови в нем незначительна (он состоит из вина, молока и ряда других добавок), к тому же кровь эта овечья. Вновь мы убеждаемся в страхе древних перед внутренним употреблением человеческой крови.

Медея омолаживает Эсона. Картина Дж. Маккьетти (1573).

Магический способ оживлять людей с помощью крови был известен и славянам. В русской быличке колдун усыпляет жениха и невесту и, уколов их шилом, выцеживает два пузырька крови. «Для чего набрал ты в пузырьки крови?» — спрашивает его солдат. «Для того чтоб жених с невестою померли; завтра никто их не добудится! Только один я знаю, как их оживить». — «А как?» — «Надо разрезать у жениха и невесты пяты и в те раны влить опять кровь — каждому свою: в правом кармане спрятана у меня кровь жениха, а в левом невестина».

Греческие и римские историки упоминают об обычаях варварских народов, гадавших на пролитой крови людей. По словам Страбона (География VII, 2: 3), древнегерманские кимвры перерезали горло пленникам, а их жрицы совершали гадания по сливаемой в сосуд крови. По свидетельству Тацита (Анналы 14: 30), в Британии существовал обычай «орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям».

Прорицательница Манто, дочь Тиресия, вызывает демонов. Гравюра 1474 г.

Позднейшие византийские и германские хронисты говорят о подобных гаданиях у других народов, включая славян. В исландской Саге о Греттире колдунья окрашивает своей кровью щепку с волшебными рунами, а исландский скальд X в. Эгиль Скаллагримсон вырезает руны на роге с ядовитым напитком и окропляет их кровью из пальца — рог разлетается на кусочки.

Упоминаемые в «Декрете Грациана» (XII в.) ведьмы «используют кровь своих жертв и часто оскверняют трупы мертвых… Ибо говорят, что демоны кровь любят, а потому, когда ведьмы занимаются своим черным делом, они мешают кровь с водой так, чтобы по цвету крови с большей легкостью суметь вызвать этих демонов». В Герцеговине и на Украине ведьмы изготовляли мазь для полетов на шабаш из крови взрослого или младенца. Главное же занятие ведьм, роднящее их с вампирами, — это питие детской крови, но о нем будет сказано в следующей части.

Магические действия с кровью приписывали также алхимикам и служителям Сатаны. Алхимики брали кровь убиенных младенцев для добычи философского камня, а их герметические трактаты сбивали с толку непосвященных в еще большей степени, чем священные книги иудеев. В труде Раймонда Луллия (XIII в.), содержащем рецепт получения философского камня, «горючая вода и человеческая кровь» появлялись после сложнейших операций с черным драконом и зеленым львом, пожиравшими собственный хвост. Отрывок из завершающей части анонимного алхимического текста «Аллегория Мерлина» гласил: «Когда же захотели увидеть его (короля) чудеса, поместили в сосуд одну унцию хорошо промытой ртути и бросили на ее поверхность почти такое же количество зерен проса, ногтей, волос и крови короля, а затем постепенно раздули жар углей, после чего получили хорошо известный тебе камень».

Сатанисты не были склонны к аллегориям — они даже бравировали кровопусканиями. В XVII в. печально известный аббат Гиборж (Гибур) резал младенцу гортань острым ножом, собирал горячую кровь в сосуд, восклицая при этом: «Астарот! Астарот! Прими, умоляю тебя, приносимое мною подношение!» — а затем выливал кровь на обнаженный живот лежащей перед ним дамы. Алистер Кроули в своих сочинениях говорил о важности крови для вызывания демонов.

Пресловутый обычай подписи кровью под договором с дьяволом или иной нечистью (например, с русским лешим), по-видимому, возник из традиции «кормежки». По другой версии, подписавшийся вручал нечистому свою душу, содержащуюся в крови, но противоречия здесь нет — ведь в этом и состоит суть «кормежки»: напитаться кровью жертвы и завладеть ее душой.

Зеленый лев поедает Солнце (Соль). Миниатюра из алхимического трактата Rosarium philosophorum (1550). Точно так же поедали Солнце и выпивали его кровь сербские и румынские вампиры.

Ведьму сопровождало животное (жаба, кошка, хорек, крыса, овца, собака), называемое фамильяром, а в Англии — imp, или «домашний дух». Уколов себя, ведьма выдавливала кровь из ранки ему в рот, поила его молоком, смешанным с кровью, или оно само высасывало кровь изо рта, бока, запястья и пальца ведьмы. Поскольку часть крови удалена, во время допроса инквизитор искал обескровленные (нечувствительные к боли) точки на теле ведьмы. Известны случаи, когда пострадавшие от колдовства набрасывались на ведьм, били и царапали их, но из тела не показывалось ни капли крови.

Между тем, чтобы лишить ведьму или колдуна магической силы, необходимо пустить им кровь. Очевидно, в этом случае действует иное правило: после договора дух вселяется в кровь ведьмы, и она становится «дурной», как у больного, соприкоснувшегося с миром мертвых. Брызнувшую кровь положено сжечь на огне. А вот в XIX в., по сведениям Г.В. Штрака, выпущенную из колдуньи кровь не сжигали, а, напротив, кропили ею «испорченного» ребенка и даже заливали ему в рот. Сравним этот способ с описанными в начале этого раздела поверьями об убийце и убитом. Убийца обессиливает душу убитого, а врачеватели — душу ведьмы. Вот только не грозило ли подобное средство бедой? Ведь врачеватели сами становились на путь колдовства и «кормежки» того духа, которым одержим ребенок.

Адепты народной магии настаивали на крови любовный напиток, но тот, кому его подносили, не знал, что именно он пьет. Нетрудно догадаться, что в зелье вливалась преимущественно кровь от регул — женщина пыталась приворожить мужчину, снабдив его частичкой себя. В 1320 г. во время следствия по делу женщины, обвиняемой в ведовстве, Жак Фурнье (будущий папа Бенедикт XII) выяснил, что колдунья выжимала простыню, пропитанную менструальной кровью дочери, и хранила кровь до свадьбы, чтобы дать отведать зятю после первой брачной ночи.

Кормление мужчины менструальной кровью (гораздо реже — кровью, выдавленной из раны) сохранялось на протяжении нескольких столетий. На суде по делу о разводе в Майнце в 1885 г. выяснилось, между прочим, что жена, желая сохранить привязанность мужа, влила ему в кофе несколько капель менструальной крови. В Шлезвиге в 1888 г. одна девица дала своему возлюбленному несколько капель своей крови от регул.

Любовный напиток. Картина Э. де Морган (1903). В правом нижнем углу — кандидат в фамильяры.

На Русском Севере девушка тайно капает кровь от месячных в вино или пиво и подносит их понравившемуся парню со словами: «Кровь моя, любовь твоя, люби меня, как сам себя. Аминь. Аминь. Аминь». Обычай хранить кровь от первых месячных, предназначенную будущему мужу, зафиксирован в Беларуси. Сербские, хорватские, словацкие девушки часто подливают менструальную кровь в любовный отвар.

Кроме ведьм и колдунов, активно пользуются человеческой кровью воры, но в их действиях мало логики. Чтобы сделаться невидимым и неслышимым, вор должен взять с собой кровь из половых органов невинного мальчика (Франкония), выпить крови повешенного (цыгане), намазать подошвы мазью, в которую добавлена кровь мертворожденных близнецов (Венгрия). Почему выбраны мальчик, висельник и близнецы, объяснить не легче, чем народные рецепты по употреблению крови больными.

* * *

Мы не можем сполна охарактеризовать роль крови в жизни и верованиях человечества, поскольку нами не затронут, за исключением народной медицины и некоторых колдовских манипуляций, феномен сознательного пития человеческой крови. Но ряд особенностей необходимо отметить уже сейчас.

Прежде всего, природа крови не всегда ясна. Ее источником у человека могут быть и боги, и демоны. Иудейство и христианство, хотя и говорят о душе, заключенной в крови, умалчивают, в отличие от ислама, о месте крови в космогонии, так что неясно, к чему ее отнести — к духу, вдунутому Богом, или к телу, сотворенному из праха. Амбивалентность крови подтверждается ее способностью творить разнообразных существ, а также давать жизнь и нести смерть.

Следовательно, нельзя сводить ритуальную функцию крови к символике жизни и обновления. При таком восприятии питие жертвенной крови наверняка имело бы широчайшее распространение. Однако мы видим, что пьют кровь не люди, а те сущности, которым приносят жертвы, — им она гарантирует жизнь, но людям может повредить. Возможно, страх перед кровью связан с передачей власти над душами убитых. Если бы человек пил кровь жертвы, он уподоблялся бы богам, а тем могло бы это не понравиться.

С другой стороны, участники жертвоприношений мазались и окроплялись кровью, а кровь животных они даже пили. И все же большая часть таких действий не имела ритуального характера и осуществлялась в лечебных целях. Усваивались полезные свойства крови, но не сама душа. Тем не менее евреи, тонко чувствовавшие связь крови с душой, остерегались принимать кровь в себя, признавая власть Иеговы над ней. Активно охотились за кровью маги и ведьмы, заключавшие договор с кровопийцами из другого мира (далее мы увидим, чем это обернулось).

Кровь не всемогуща. Ее может победить другая кровь (лечение болезней), а также земля, вода и камень. Мотив «состязания» не менее важен, чем мотив «кормежки». Оба мотива соединяются в жизни растений. В растении заключен дух, жаждущий крови и в то же время умеющий подчинять ее. Кровь животных — связующее звено между людьми и богами. Человек не боялся лишить бога крови животного, когда сам пил ее, то ли из-за низкой ценности души животного, то ли из- за обилия самой крови, которая активно использовалась для повседневной «кормежки» — ею смягчали гнев божества.

Вне рамок символизма и послушания трудно понять ветхозаветные обряды, в которых участвует кровь животных. Но и эти рамки теряют силу, во-первых, с явлением Мессии, во-вторых, с прекращением кровавых жертв у язычников. Если Мессия не пришел, жертвоприношения должны продолжаться. Этот неумолимый вывод, справедливый и для иудейства, и для христианства, привел в итоге к обвинениям евреев в употребление крови. Однако эти обвинения приняли такую форму (убийство детей), что в свою очередь вошли в противоречие с обрядовой стороной обеих религий. Ни в коей мере не сомневаясь в возможности добывания и пития детской крови, мы должны заметить, что употребляющий ее человек мог быть кем угодно, но только не ортодоксальным иудеем и правоверным христианином.

Христианство упразднило два важнейших мотива прежних верований, касающихся крови, — «кормежку» богов и «состязание» духов. Вместо того чтобы принимать от людей кровь, Бог принялся кормить их своей Кровью, претворив в Себя по благодати, но не лишив человеческой природы. Осознав уникальность сего действа, христиане стали безбоязненно использовать в описании Евхаристии хорошо знакомые языческому миру эпитеты. Не уловив разницы, многие позднее отказались от буквального восприятия Евхаристии, вернувшись к символизму Ветхого Завета. В то же время народ сохранил память о дохристианской роли крови, распространив ее на кровь Христа.

 

ЧАСТЬ II

КРОВОПИЙЦА

 

Враг

анные о ритуальном питии человеческой крови — на Крите, в культе Артемиды — крайне скудны и неправдоподобны (в солидных источниках я их не встретил). Но ни для кого не секрет, что в повседневной жизни дикари пьют кровь людей. По традиции акцептор перенимает качества донора — храбрость, мудрость и т. д. Донору-покойнику эти качества уже не понадобятся, но если на его месте окажется живой человек, он может пострадать. В этом случае потерю необходимо восполнить, поэтому донор тоже пьет кровь. Такова незамысловатая логика большинства процедур, связанных с питием крови человека.

Поскольку вера в тождество крови и души присуща всему человечеству, потеря крови организмом у цивилизованных народов тоже служит причиной утраты и физических, и умственных сил. Образованный и грамотный священник, персонаж средневекового «примера», в результате кровотечения полностью лишился всех своих знаний, «как если бы они вытекли из него вместе с кровью». Он больше не узнавал латинских букв и не мог понять и произнести ни слова на латыни. В русской сказке разрубленный и оживленный богатырь дает герою кровь из своих ребер, налитую в бутылку. Герой пьет и «чувствует в себе силу непомерную», но богатырь предупреждает его: «Если чуешь в себе силы много, оставь и мне, не все пей». Стоит ли после этого удивляться сходству вкусовых пристрастий героев мифов и исторических деятелей?

Знаменитое питие крови врага относится к первому из обозначенных нами вариантов — живой враг свою кровь пить не даст. Пьющий усваивает мужество убитого им противника. С этой целью пьют кровь в киргизском эпосе «Манас». Индра, утративший силу после поединка со своим бывшим другом Намучи, возвратил ее, выпив лекарство, приготовленное из крови убитого Намучи. В 1649 г. ирокезы захватили миссионерскую станцию и замучили пытками до смерти иезуита Жана де Бребефа. Но он не дрогнул, даже когда его скальпировали, и индейцы толпами сбегались, чтобы выпить крови такого стойкого врага.

В европейских преданиях усвоение чужой храбрости не служит побудительной причиной для пития крови. Кровь пьют, чтобы отомстить недругам, устрашить их или просто возбудить себя. «Возрадуется праведник, когда увидит отмщение; омоет стопы свои в крови нечестивого» (Пс. 57: 11). Казалось бы, еврей не мог упиться кровью, но известное всем «наветчикам» место из пророчества Валаама гласит: «Вот, народ как львица встает и как лев поднимается; не ляжет, пока не съест добычи и не напьется крови убитых» (Числ. 23: 24). По свидетельству Диона Кассия, восставшие в Кирене иудеи «стали убивать и римлян, и греков; при этом они поедали их плоть, делали из их кишок пояса, натирали себя их кровью и, содрав с них кожу, надевали ее на себя как одежду» (Римская история 68: 31). При всей своей антипатии к евреям историк не решился обвинить их в питии крови, а только — в натирании ею. Позднее в употреблении крови врагов (христиан) были заподозрены хасиды, свято блюдущие завет Валаама.

В легендах иудеев и христиан питие человеческой крови приписано Каину. Ева видит сон, в котором кровь Авеля «льется в уста Каина, его брата и он пьет ее без жалости. Но Авель умолял оставить ему хоть каплю крови, и все же Каин не послушал его и выпил все; и жизни не осталось в Авеле и душа вышла из его уст» (Апокалипсис Моисея 2: 2–3). Святой Иероним сообщает еврейское предание о том, что первое братоубийство было совершено в Дамаске, и приводит народную этимологию названия города (от евр. dam — «кровь» и hisqa — «поить»).

Даже евреи не могли сдержаться при виде врага, а что уж говорить о язычниках! Геродот описывает несколько кровавых трапез на поле боя. Эллины и карийцы, служащие наемниками в египетской армии, увидев войско персов, которое привел Фанес, хватают его сыновей, оставленных в Египте, и закалывают их на глазах у отца. Вылив кровь в чашу с вином и водой, они жадно пьют эту смесь и кидаются в бой. Выпитая кровь не идет им впрок — египтяне обращаются в бегство (История 3: 11).

Скиф, по словам Геродота, упивается кровью первого убитого им врага (4: 64). А вот царица Томирис, разгромив войско Кира, «поит» его труп человеческой кровью, собранной в чашу, — чисто символический жест мести убитому врагу (1: 214). Легенда о смерти Кира напоминает рассказ Плутарха о гибели Красса в битве с парфянами.

Однако за подобными аллегориями скрывалась порой жутковатая реальность. Эдип, пророча сокрушительное поражение фиванцев в сражении, предвкушает, как его «прах, в сырой могиле спящий, напьется, хладный, их горячей крови» (Софокл. «Эдип в Колоне»). Памятуя о «кормежке» мертвецов Одиссеем, мы должны признать животворящий характер такого пития.

Хаген предлагает бургундам пить кровь убитых врагов. Иллюстрация А. Ретеля (1841) к Песни о Нибелунгах.

Древние германцы, несмотря на свою воинственность, избегали пить кровь врагов. Это хорошо видно из Песни о Нибелунгах, где Хаген разрешает осажденным бургундам, изнывающим от жажды, утолить ее кровью поверженных врагов. Кровь оказывает на воинов мощнейшее воздействие:

И к свежей ране трупа припал иссохшим ртом. Впервые кровь он пил и все ж доволен был питьем… Поняв, что был их другу совет разумный дан, Пить кровь бургунды стали у мертвецов из ран, И это столько силы прибавило бойцам, Что отняли они потом друзей у многих дам [36] .

И все-таки средневековые европейцы не пили кровь на поле боя, хотя этот обычай был им знаком. Лангобарды у Павла Дьякона, встретив на своем пути ассипитов, специально распускают слухи о своих союзниках кинокефалах — людях с собачьими головами, которые «сражаются с великой стойкостью, пьют человеческую кровь и, ежели не могут добыть врага, свою собственную». Ассипиты, услышав о таких ужасах, не решаются начать сражение (История лангобардов 1: 11).

Схожими фантазиями вдохновляют себя запорожские казаки, грозящие сварить пиво из крови ляхов. В украинской песне казак говорит своей милой:

Иду я туды, Де роблять на диво Червонее пиво З крови супостат.

Нельзя не согласиться с Афанасьевым в том, что эта фраза — не более чем поэтическая метафора, но славянам были известны случаи пития (лизания) вражеской крови. Когда черногорцы отрубали голову турку или арнауту, они слизывали его кровь с ятагана, чтобы сохранить присутствие духа. Действовали они из тех же соображений, что и убийцы, лизавшие кровь своих жертв.

 

Побратим и родственниц

Самый действенный способ помириться с врагом — выпить его крови, пока он жив, и дать ему отведать своей крови. Сродство душ гарантирует безопасность и взаимовыручку. Хитрые воины племени арунта перед нападением насильно поят собственной кровью члена вражеского клана, но сами не пьют кровь. В этом обычае все перевернуто с ног на голову: питие крови не придает сил врагу, а наоборот — обессиливает его и делает безвредным. Не акцептор получает власть над донором, а донор — над акцептором. Аналогичный нонсенс наблюдался в ритуале подмешивания менструальной крови в питье мужчинам. Таково очередное проявление амбивалентности крови.

Ученые приводят длиннейший список народов, у которых производилось смешение и питие крови при вступлении в родовой союз или в целях укрепления его. Для установления кровной связи даяки берут кровь у обоих участников обряда, выливают ее на молодой бетель и затем съедают. Во время обряда братания у мексиканских племен братающиеся мажутся кровью одного и того же лица. Аналогичный обычай существует в голландских владениях в Индии. У австралийцев мужчины соседних племен пьют кровь друг друга. На реке Дарлинг во время церемонии инициации друзья неофита собирают свою кровь в деревянный сосуд и дают ему выпить. У народов Новой Гвинеи мужчина, чтобы упрочить свое отцовство, вливает в рот новорожденного сына несколько капель крови, извлеченной из своего пениса. Но особенно интересен следующий австралийский обряд: на похоронах мужчины наносят себе раны на головах и брызжут кровью на лежащего в могильной яме покойника. Здесь установление кровной связи преодолевает границу между мирами и превращается в «кормежку» духа мертвеца. Так что Эдип не был одинок в своих надеждах.

Обратившись к истории цивилизованных народов, мы на сей раз обнаружим большую заинтересованность в крови. Упоминая о заговоре Катилины, Геродот пишет: «Вступающие в дружбу, чтобы освятить установляемую между ними связь, издревле смешивали свою кровь и выпивали ее вместе: это питие крови делало чуждых друг другу людей как бы близкими, кровными родичами. У армян, иверцев и других древних народов цари, при заключении мира и дружественных союзов, перевязывали на своих руках большие пальцы, прокалывали их и лизали друг у друга выступавшую кровь» (1: 74). Ниже автор рассказывает о таком же обычае скифов (4: 70), а Помпоний Мела его подтверждает, снисходительно замечая при этом: «Так что даже и свои союзы не могут они заключить без пролития крови». У Тацита восточные цари высасывают друг другу кровь из пальцев: «Заключенный подобным образом договор почитается нерушимым, будучи как бы освящен кровью его участников» (Анналы 12: 47). По рассказу Диодора Сицилийского, чтобы завладеть македонским городом Кассандрией, Аполлодор обманом заманил некоего юношу, «заклал его богам, дал заговорщикам съесть его внутренности и выпить смешанную с вином кровь».

При недоверии к крови, испытываемом средневековыми людьми, приходится удивляться живучести обряда братания. В IX в. совместное питие крови было организовано венгерскими магнатами, приносившими клятву верности своему вождю Альмошу. Обычай пить кровь или смешивать ее при заключении договоров был хорошо известен ирландцам и южным славянам. По словам Гиральда Камбрийского, «когда ирены заключают договоры, то пьют кровь друг друга, которая добровольно пускается с этой целью» («Топография Ирландии», XII в.). В видении Конхобара лейнстерцы и улады пьют из одной чаши, в которой человеческая кровь слита с молоком и вином. В толковании этого видения затейливо смешались языческий и христианский мотивы: «Ибо кровь в том сосуде — это слившаяся кровь двух королевств. Молоко — песнопения Господу нашему, что поют клирики двух королевств. Вино в этой чаше — плоть Христа и Его кровь, подносимые клириками» (сага «Приключения Фергуса, сына Лейте»).

В легенде из «Римских деяний» умный рыцарь побуждает глупого заключить братский союз: «Тут же они накапали крови в чаши, и каждый выпил крови своего друга, и с тех пор стали они жить вместе». По мнению Ле Гоффа, средневековые рыцари вряд ли отдавали себе отчет в «языческих» последствиях таких договоров, для них они служили символами предков, удостоверявшими вассальную присягу.

Обмен кровью пережил Средневековье и, получив новую романтическую окраску, сохранился у немецких буршей (еще они расписывались в альбомах кровью), итальянских разбойников и других искателей приключений. В славянских деревнях прибегали к обряду побратимства по всякому, на первый взгляд пустяковому, поводу. Например, группа парней, пивших или слизывавших языком кровь друг друга, делались братьями и должны были защищать девушек от домогательств парней из других кварталов или селений.

Подчеркну — дело происходило в XIX столетии! Неужели парней и разбойников не страшила угроза вампиризма? Не страшила — ведь живые люди не считались вампирами, они становились ими только после смерти. Поэтому кровь живых запросто использовалась в медицине. Она, к примеру, считалась хорошим средством от судорог у детей. В Баварии отец делал себе укол в палец и давал ребенку в рот три капли крови из раны. А русский заговор от злобы гласил: «Не велик я день родился, тыном железным и оградился, пошел я к своей родимой матушке, к родному батюшке и ко всему роду и племени, загневалась моя родимая родушка, ломали мои кости, щипали мое тело, топтали меня в ногах, пили мою кровь».

Но приобщение к крови мертвеца, пусть даже и родственника, считалось мерзостью. Именно поэтому европейцы не поощряли питие крови убитых врагов. В ирландской саге Мис, дочь короля Дайре, узнав о гибели отца, находит его тело на поле сражения и пьет кровь, сочащуюся из ран. В результате она теряет рассудок, живет, скитаясь по долинам, нападает на скот и людей, убивает их и высасывает их кровь (редкий пример неумершего вампира).

Данте и Вергилий в аду. Картина В. Бугро (1850). «Они дрались… друг друга норовя изгрызть в клочки» (Ад 7:112–114).

Одна из ужаснейших форм мести в средневековых легендах — заставить врага выпить крови его близких, то есть мститель действует иначе, чем наемники у Геродота, сами пившие кровь сыновей Фанеса. В сказании о Нибелунгах Гудруна мстит своему мужу Атли за убийство братьев, давая ему съесть сердца двух его малолетних сыновей, изжаренные на вертеле, и выпить их кровь, смешанную с медом или пивом, в кубках, сделанных из их черепов. В старинной датской и фарерской балладе «Рыцарь Ловмор, или Кровная месть» Сигнильда, мстя за смерть отца и братьев, чью кровь ей тоже пришлось отведать, преподносит своему мужу Ловмору чашу с кровью его детей. Марко Кралевич, герой южнославянских сказаний «Женитьба Степана Якшича» и «Женитьба Дмитрия Якшича», закалывает сыновей Бечского цесаря и насильно поит его их кровью и кормит их мясом.

 

Пьющий свою кровь

Случаев пития собственной крови немного. Часть их можно списать на аллегорию возмездия: «И притеснителей твоих накормлю собственною их плотью, и они будут упоены кровью своею, как молодым вином» (Ис. 49:26), хотя обычно врага заставляют пить кровь родичей, а не свою кровь.

Во время Битвы тридцати (1351) Жан де Бомануар, возглавляющий французов, мучается от жажды и просит напиться у своих бойцов. Услышав просьбу командира, дю Буа кричит: «Пей свою кровь, Бомануар, и твоя жажда пройдет!» Эти слова вразумляют Бомануара, и он с новыми силами бросается в бой. А вот французский принц Генрих (с 1574 г. король Франции под именем Генриха III), избранный королем Польши, к своему ужасу, увидел, как один из встречавших его польских всадников действительно пил свою кровь. Поляк вытащил саблю, уколол себе руку, собрал кровь в ладонь и выпил ее со словами: «Государь, горе тому из нас, кто не готов пролить всю кровь, которая у него в жилах, на службе вам, — поэтому я не хочу напрасно терять ни одной капли своей».

На последствия, которые влечет за собой питие собственной крови, указывают мифы североамериканских индейцев. В мифе вишу (Северная Калифорния) помышляющая об инцесте героиня, случайно порезавшись, лижет рану. Вкус крови внушает ей такой сильный голод, что она поедает саму себя и становится катящейся головой, которая набрасывается на людей с целью съесть их. В мифе васко (низовья реки Колумбия) каменотес, изготовляя наконечники для стрел, нечаянно порезал себе палец. Он начал слизывать кровь и, найдя ее очень вкусной, не