Баба Зоя, сгорбленная, в дрянном ватнике и с платочком на голове стояла у трассы положа кисть одной руки на другую и смотрела вслед уезжающей по направлению к Москве машине. Несколько раз перекрестилась. А я смотрел на светлую старушку в зеркало заднего вида, и мне было невероятно грустно и тошно от того, что, скорее всего, мы её больше никогда не увидим… Такого ощущения, когда смотришь на человека и осознаёшь, что, вероятно, совсем скоро его не станет, мне раньше испытывать не доводилось. Я думал, а может надо было взять её с собой? Но что ждёт нас самих? Может и наши часы сочтены? Ещё поживём немножко, до захода солнца, а там… В любом случае, невероятным везением и удачей было то, что Гоша согласился ехать со мной. Казалось бы, что ему с этого? Он едва знает и меня и Дашу. Неужели есть ещё такие люди, которые готовы рисковать жизнью даже за судьбу незнакомых людей? Мне казалось это диким, потому что мне никогда не доводилось быть свидетелем такого рода поступков. Только лишь из чьих-то рассказов или из художественного кино я теоретически представлял себе, что подобная самоотверженность возможна. А вдруг у Гоши есть какие-то иные цели? Вдруг мы с Клопом по наивности не догадались о том, что у Гоши есть какие-то свои планы относительно отклонения от уготованного маршрута? "Да о чём это я?! Окстись, Антоша!", — оборвал я дрянную мысль, застлавшую пеленой недоверия мой мозг. "Наивность! — усмехнулся я про себя. — Я-то может и наивный, но Клоп! Да они же с ним огонь, воду и медные трубы!", — окончательно убил я в себе зерно подозрительности. Затем я задумался о ближайшем нашем будущем. Я даже и представить не мог, что же может ждать нас через каких-то семь-восемь часов, не говоря уже о дне завтрашнем. Или случится чудо и мы быстро, прямо вот-вот совсем скоро, через десять-двадцать километров встретим Дашу, плетущуюся вдоль обочины, и тогда уже к ночи мы будем в городе на Неве? Мысли путались, а, тем временем, руки просто делали своё дело: крутили баранку, и мы ехали навстречу неиссякаемому, хоть и не особо густому, потоку людей.

Было, может быть, немногим за десять утра. Солнце слепило нас так, что вести машину было довольно сложно, не говоря уже про выполнение основной задачи. Солнцезащитные очки давно уже не лежали в моём бардачке. Морщась и пытаясь закрыться от слепящего солнца приставленным ко лбу "козырьком" из ладони правой руки, я изо всех сил всматривался в лица идущих вдоль дороги людей.

— Может остановиться, спросить кого-нибудь? — от чувства безысходности задал я вопрос Гоше. О, насколько же это гадкое чувство, когда пытаешься до последнего надеяться на лучшее, цепляешься за малейшие шансы, но разумом-то понимаешь, что ничего уже не светит, что всё из рук вон плохо… Но мой, пусть и не очень богатый жизненный опыт, всё же призывал меня не поддаваться гадкому чувству. Мне вспомнилось, как однажды, лет пять назад у нас из клетки убежал хомячок. Совсем крохотный, которого Даша подарила мне на мои двадцать пять лет. Не успел он порадовать нас своей беготнёй по клетке и двух суток, как на второе утро я, заглянув в клетку, не увидел там уже полюбившегося питомца. Очевидно, что он с его-то крохотными габаритами (ещё совсем маленький Джунгарский хомячок был, дай Бог, три сантиметра в длину и полтора в ширину) просто протиснулся меж прутьев и пустился в вольные бега по квартире. Мы тогда, помню, очень сильно с Дашей расстроились; мало того, что это был живой подарок ко дню моего рождения, так ведь, главное, живое существо, а мы очень трепетно относились к питомцам. Ведь он по глупости-то выскочил на "свободу", но что он стал бы с ней делать? Мы две ночи устраивали на него "облавы": разбросали по квартире кусочки фруктов на шуршащих пластиковых пакетиках, чтобы, когда он ночью выберется из какого-то неведомого нам своего укрытия, чтобы покушать, зашелестел пакетик и дал нам знать, где же появился наш Хома. Но ни в первую ночь, ни во вторую мы не услышали шелеста, а лишь гулкая тишина стояла в квартире. "Наверное, он залез в какую-нибудь щель, откуда уже не суметь ему выбраться или же пролез под ванной к дыре в полу, куда уходят трубы, и спрыгнул вниз, в дебри коммуникаций. А там может разбился, может провалился в подвал, и наверняка уже либо разбился, либо через сутки-двое, так и не найденный, будет загрызен крысами или помрёт от жажды и голода." — так, к сожалению совершенно трезво и логично, рассуждали мы тогда. На всякий случай я предупредил соседей по лестничной клетке и тех, что снизу, что, быть может, покажется он где-то у них в квартире, ведь от стояка, куда собираются с соседних квартир водопроводные трубы, в смежные квартиры полным-полно маленьких ходов, и вполне возможным казалось, что хомячок мог уползти к соседям. Хотя, признаться, мы уже почти смирились с тем, что больше нам Хому не увидать. И дело не в тех грошах, которые уплачены были за тщедушное тельце, покрытое мехом, нет… Дело было в привязанности к тому, кого приручили, и любви к нему. Это может звучать странно, но даже такой маленький, нелепый организм тоже достоин быть любимым и всех хлопот, связанных с попытками найти его. И вот, уже не рассчитывая на поимку беглеца, на следующий после прекращения поисков вечер, услышали мы звонок в дверь… На пороге стоял соседский парнишка и держал в руках таз с истощённым от голода и жажды нашим новоиспечённым питомцем. Трудно было в это поверить, но это было самым радостным событием, которое случилось с нами за последние несколько дней!..

— Толку-то? — прервав мои несколькосекундные воспоминания, которые, как мне показалось, длились десятки минут, возразил Гоша. — Хотя, чем чёрт не шутит… — Гоша глубоко вздохнул. — Ну, тормозни.

Мы остановились в нескольких метрах от движущейся во встречном направлении группки из четырёх человек, я открыл окно.

— Извините! Простите, пожалуйста! — Обратился я к пожилому мужчине, скорее всего, отцу семейства: двух девушек и средних лет женщины. — Мы недавно попали в засаду бандитов и мою жену похитил один из них. Это было километрах в пятидесяти отсюда. — Я махнул рукой в сторону Москвы. — Её увезли куда-то в эти края, и мы уже вторые сутки пытаемся её обнаружить… Вам не встречалась ли девушка двадцати семи лет, волосы тёмно-русые, глаза зелёные, в потёртом синем пуховике и белой шапке? — с ходу выдал я. Все четверо в знак отрицания покачали головами.

— Нет. — Ответил мужчина, и четверо немедленно двинулись далее. Мы сделали за полчаса несколько таких остановок, но все без малейшего результата. Тогда мы стали сворачивать в близлежащие придорожные деревеньки, стучались в двери домов, ещё не покинутых их обитателями, вновь и вновь задавая всё тот же вопрос. Часа через два, когда мы удалились по направлению к Москве уже километров на тридцать-сорок, позади остались тринадцать деревушек, где мы спрашивали о Даше. В очередной, четырнадцатой по счёту деревеньке со странным названием "Ламерье", нам встретилась молодая женщина. Она спешно собирала пожитки, вынося на крыльцо дома наспех связанные тюки, и намеревалась вот-вот отправиться на запряжённой соседом упряжке прочь на север. На заданный ей вопрос она, к великой моей радости, не покачала отрицательно головой, а сказала:

— В ту ночь, когда вы говорите вашу Дашу увёз бандит, сосед вон с того дома, — она показала на некий дом метрах в тридцати от её собственного, который, по всей видимости, совсем недавно был покинут его жильцами, — вроде видел какую-то девушку, которая шагала вдоль трассы. Говорит, не разглядел её толком, но вела, она себя как-то встревоженно, озиралась по сторонам то и дело. А сам Пётр Семёнович (так звали соседа, видевшего похожую на Дашу девушку), тогда с охоты возвращался. Видел её издали только, но опасаясь, что это может быть засада бандитов, поспешил домой, к ней не подходил… Больше ничего вам сказать не могу, так как не знаю больше совсем ничего.

— Надя, скоро ты там, а? — раздался голос с повозки.

— Извините, мне пора… — сказала женщина и поторопилась, взвалив на не по-женски широкие плечи тюк со скарбом, занять место в уходящей повозке.

— Скорее всего, она! — радостно воскликнул я, когда женщина удалилась. Сердце моё забилось быстрее, я призвал рукой Гошу быстрее садиться в машину…

— Быть может, быть может… — не так уверенно как я, но тоже весьма обрадованно отвечал Гоша.

Мы продолжили наши поиски. Незаметно пролетели три-четыре часа. Мы останавливались у то и дело встречавшихся нам людей и задавали им один и тот же вопрос про Дашу. Заезжали в деревушки и расспрашивали там. Но так никакой больше информации нам никто и не дал… Только лишь удивлённо смотрели на нас, едущих против встревоженного живого потока, составляющие этот живой поток напуганные люди.

Было где-то час с чем-то. Продвигаясь вдоль по шоссе, мы заметили какое-то столпотворение: человек тридцать-сорок, образовав полукруг, стояли у обочины дороги и смотрели куда-то вниз, в то время как всё новые люди, подходя к толпе, тщетно пытались удовлетворить своё любопытство. И кто прыгая, кто стараясь пролезть между стоящими, пытались увидеть нечто, вызывающее столь оживлённый интерес. Ещё на подъезде к группе людей было видно, что среди смотрящих на неизвестное царит какая-то паника. Слышались отдельные женские вопли и причитания. Поравнявшись с зеваками, мы вышли из машины, закрыли её и подошли к толпе. Люди обернулись на подъехавший автомобиль. В хорошем состоянии иномарки были уже большой редкостью, поэтому мы не могли не привлечь внимание толпы. Увидев Гошу, статного здорового мужика в камуфляже, да с "калашниковым" через плечо, многие даже шарахнулись в сторону, вероятно приняв того за бандита. Мы подошли к толпе. Люди молча смотрели на нас в ожидании.

— Не волнуйтесь, ФСБ, — с этими словами Гоша извлёк из кармана и показал обеспокоенным удостоверение сотрудника ведомства. Напряжение заметно спало. — Что тут такое? — поинтересовался Гоша. Люди расступились, я посмотрел вперёд, и в глазах у меня тут же потемнело, во рту пересохло. Взору открылось то, что мы уже видели вчера вечером. Перед нами лежала груда изуродованных останков, таких же, какие остались от Петруччо на той ужасной поляне. У останков сидела престарелая женщина и в голос ревела, то воздымая руки к небу, то изо всех сил прижимая к груди облезлую шапку-ушанку. Я двумя большими шагами подскочил к зловонной, страшной массе и… Отлегло! Это были мужские останки, судя по лежащим рядом валенкам и стенаниям несчастной женщины, которая стонала: "Ваня, Ванечка, ну как же так?! Ка-ак? Почему? Нет, нет! Боже, за что, за что-о?". Клоки волос, которые не были залиты кровью, были седыми. Это точно был труп старика, явно опознанный безутешной вдовой. И хоть сердце моё съёжилось от страшного зрелища, я, тем не менее, подумал: "Слава тебе Господи; не Даша!" и перекрестился.

— Чего вы стоите? Скоро стемнеет! Идите на север! — крикнул я зевакам. — Эти монстры ночью властвуют, пока солнце они в укрытиях.

Толпа загудела. Кто-то, моментально оторвавшись от зрелища, устремился вперёд, кто-то, пользуясь образовавшейся среди зевак брешью, подошёл к трупу поближе.

Пользуясь массовым скоплением людей, я предпринял очередную попытку выведать что-нибудь о Даше, рассказал о ситуации, приключившейся с нами, и обозначил Дашины приметы, но никто ничего не сказал. Я в расстройстве махнул рукой, развернулся и пошёл к машине. Гоша зачем-то ещё с минуту просидел на корточках над изодранным телом, очевидно, изучая принципы умерщвления, используемые афганцами, затем тоже вернулся в машину. Мы поехали дальше…

— Сначала голову сворачивают, — спустя некоторое время заговорил Гоша. — Я посмотрел вчера на Петруччо этого, и сейчас вот сравнил. У обоих голова назад смотрит, когда тело на животе лежит. — заключил Гоша.

— Слава Богу, хоть не мучают, быстро расправляются… — выдавил я. Я подумал, что это, всё же менее страшно, чем если бы они, афганцы, например, изувечивали бы несчастных и оставляли бы их умирать в страшных мучениях.

— Ведь надрессированы, собаки! — сделал вывод Гоша. — Это явно не воля этих безмозглых мешков с кишками, а конкретная "программа" — истребление человекоподобных без шанса на выживание. — Гоша скривил лицо, всем видом выражая ненависть к тем, кто затеял эту страшную кампанию по "зачистке" континента. — М-да, — вполголоса произнёс он, — такого в истории ещё не было…

Тем временем, по мере того, как солнце неторопливо перекатывалось по небу с востока на запад, в одночасье покрывая тысячи километров, нескончаемый поток беженцев понемногу редел. "Бедные, бедные люди, — думал я, — ведь пешком они за уже короткий световой день покроют лишь какие-то крохи… Ну двадцать-двадцать пять километров максимум. Счастливчики на лошадях, конечно, под сотню километров. Те же, что на машине, уже к ночи, вероятно, будут в Питере. Но пешие, коих большинство?! Где же они все будут ночевать? Под открытым небом, на морозе? Да и афганцы-то уже снуют, небось, в округе, прячутся сейчас от солнца по опустошённым за время ночных вакханалий домам, чтобы с заходом солнца…". Мне было страшно даже представить, что если афганцы и впрямь уже массово оккупировали территории вплоть до деревни, где живёт баба Зоя, а может и дальше, то какие ужасы будут твориться в округе уже этой ночью!.. Понаслышке я знал, что если в округе были замечены единичные афганцы, да даже всего один, то, с огромной вероятностью, следующей ночью в округе появляются уже сотни живых мертвецов, а ещё через сутки — тысячи!

А я ехал и не мог налюбоваться пейзажами за окном. Как же было красиво вокруг: легкий морозец, голубое с алым предзакатное небо, лёгкий снежок, едва прикрывающий поля слева и справа от дороги… От такой красоты волей-неволей начинал я впадать в ностальгию. Вспомнились мне и дни моего детства, когда примерно в такую же погоду, только при большем обилии снежка на земле, ходили мы с дедом в лес кататься на лыжах. И школьные дни, когда мы, беззаботные сорванцы-семиклассники, выскакивали на пятнадцатиминутных переменах на улицу и промокали до нитки, кувыркаясь в сугробах, в борьбе друг с другом. И годы отрочества, когда в выходные дни в столь прекрасную погоду ходили с друзьями всей гурьбой на катки и проводили там беззаботные часы. Блаженство! Такая погода, которую можно было наблюдать в тот день, ассоциировалась у меня с блаженством! Но ассоциативный ряд быстро прервался очередной страшной картиной у обочины трассы, наподобие увиденной немногим ранее… Опять толпа зевак, окруживших нечто страшное, крики, рыдания. Через четыреста метров ещё, потом ещё. Сворачиваем с трассы влево и вправо, заезжаем в деревушки. Всюду задаём торопящимся в путь, на север, людям один и тот же вопрос. Опять получаем один и тот же ответ. Затем снова выходим на трассу. Снова сворачиваем на просёлочные дороги и едем дальше без какой-либо логики, наугад, дабы спросить ещё людей. И снова безрезультатно; везде спрашиваем, но вновь и вновь люди мотают головой. Им совершенно не до нас. Никто не хочет тратить драгоценные минуты и говорить с нами, проходят мимо. Приходится выскакивать из машины и идти за ними, параллельно расспрашивая. Ответ всегда один и тот же: "Не видели", "Не слышали". Да и на что я вообще надеюсь? Боже! Чем дальше мы ехали в сторону Москвы, тем чаще видели то тут, то там обезображенные трупы людей и домашнего скота. И вдоль самой Ленинградской дороги, и в деревнях. Тут уже никто из шедших на север не обращал на них внимания. Скоро нам практически перестали встречаться живые люди. Уже и следа не оставалось от текущих, словно ручей, человеческих потоков, а встречались лишь разрозненные группки по два-четыре человека, а то и вовсе одиночки — последние, запоздалые по каким-то причинам беженцы, чьи шансы выжить в грядущую ночь были просто смешными. Ещё километра через два-три мы совсем перестали встречать людей даже в деревнях, тогда как в ранее посещённых деревушках всегда находились те (в основном упёртые старики), кто наотрез отказывался покидать родные земли и готов был, вооружившись вилами, принять неравный бой, чтобы попробовать протянуть ещё хоть немного, но дома своего не оставить. Но уже практически все деревни были абсолютно пустыми. Везде трупы, трупы. Мысли стали путаться. Недавно навеянные прекрасной, уже почти по-настоящему зимней погодой, и воссозданные в моём сознании дорогие сердцу образы, сотканные из воспоминаний разных лет, бесследно улетучились. Иллюзия беззаботности, веселья и радости, едва подразнившая меня, вмиг рассеялась. Все образы залились чёрными красками окружающей действительности. Чем дальше мы ехали, тем ужаснее виды открывались нашему взору. У меня уже во всю лились слёзы, которые я перестал скрывать и смахивал их рукавом пуховика, дрожали руки. Порой в глазах мутнело от невозможности моего сознания принимать видимое вокруг за реальность. Страшное чувство, которое нельзя себе представить, а можно только испытать. Выжившие же этой ночью в аду, свидетельства которого повсюду заставляли цепенеть от ужаса, следующие на север люди и рассказывали жителям попутных деревень, куда афганцы ещё не успели добраться, про надвигающийся ужас. Поэтому-то мы сегодня и видели нескончаемые караваны бледных от страха беженцев, устремившихся на север. Поэтому и пустели в одночасье деревня за деревней, чьи жители в надежде на спасенье удалялись на север.

"Господи, господи! — панически повторял я про себя, — Неужели конец? Всё. Всё. Бл**ь, это всё. Конец. Больше… Больше не будет. Даша! Мир. Жизнь. Лыжи, коньки. Солнышко, снежок. Господи!". Сердцебиение моё участилось в разы, и кровь в артериях запульсировала так, что я начал слышать своё же сердцебиение, глухим барабаном отдававшего в виски: "бум, бум, бум, бум…". Гоша тоже был бледен, как мел. Похоже было, что уже все, кому посчастливилось остаться живым в минувшую ночь, бежали к северу, и больше на нашем пути никто уже не встретится. Никто живой! "Что же дальше?" — вновь сам по себе возникал вопрос, на который никак не удавалось найти ответа. Тогда мне показалось, что ответ всё же есть. И ответ этот страшный: "А всё"! Мысли подводили меня к ужасному, ненавистному выводу, что дальше — пустота. Все красоты, которыми я в очередной раз восхитился совсем недавно, больше не увидят оставшиеся в живых несколько десятков миллионов жителей нашего континента, которым отведены последние дни на их исконных территориях. Миру суждено быть кардинально и безжалостно переделанным, и всеми его красотами в дальнейшем будут наслаждаться чужаки, преступившие границы всякой морали и планомерно стирающие с лица земли миллиарды жизней.

…Тем временем мы ехали по просёлочной дороге. На приборы я не смотрел, но ориентировочно мы углубились от трассы километров на десять влево, следуя указаниям ржавых придорожных табличек, указывающих в сторону очередного населённого пункта. Когда мы наконец-то доехали до деревеньки с символичным названием "Будущее" и там уже не встретили ни одного жителя, а лишь дома с настежь открытыми дверьми и ставнями окон и повсеместно разбросанные трупы, среди которых можно было различить также и детские, в голове моей помутнело… Про себя я прошептал: "Будущего нет". Мысль о том, что наши нынешние старания и попытки найти Дашу живьём уж точно не увенчаются успехом, всё больше и больше стала одерживать верх над надеждой… Подавленный нахлынувшим отчаянием, я совершенно забыл, а, точнее, не думал и про то, что времени было уже три с лишним часа. Совсем скоро солнце зайдёт за горизонт и тогда власть в окрестностях снова перейдёт к тварям бронзоватого цвета с мертвенно-бешеным взглядом, вселяющим ужас даже в ветеранов былых вооружённых конфликтов с себе подобными.

Вырвал меня из этой круговерти бессвязных страшных мыслей, обезглавивших мою волю и трезвость мышления, Гоша. Он положил свою руку мне на плечо и сказал:

— Антоха, ау, брат! — тяжёлая рука как следует, встряхнула меня. — У нас ещё час, не больше. Предлагаю сворачиваться.

— Как сворачиваться? — я остановил машину. — То есть "сворачиваться"?

— А ты что, хочешь тут палатку разбить? — пытался шутить Гоша. — Я предлагаю обратно, на всех парах. За час километров девяносто покроем, где-нибудь переночуем. А завтра…

Тут он запнулся. При всём желании мне помочь, при всём сочувствии, он не мог сходу, без запинки, продолжить начатую фразу. Менее твёрдым и уверенным голосом он продолжил:

— Завтра попробуем опять… Сюда.

Тут отчего-то мне захотелось вырвать из его кобуры заманчиво поблёскивающий пистолет и мгновенно, без раздумий, пустить пулю себе в висок. И только каким-то чудом мне хватило выдержки и сил окончательно не сдаться перед готовым торжествовать победу отчаянием; я со всей силы встряхнул головой, чтобы, как в одной из песен Владимира Высоцкого, "слетела блажь", и собрал волю в кулак.

— Да! — отрывисто, твёрдо и зло сказал я и почувствовал, как на смену слезам и соплям приходит злость. Злость животная, всё затмевающая. Злость, которая, в отличие от распускания нюней, может и должна в подобной ситуации двигать человеком, иначе — кранты. Я стиснул зубы, сжал кулаки. В сердцах я со всей дури вдарил кулаком правой руки в потолок. Затем резко, агрессивно я врубил первую передачу и, дёрнув рычаг ручного тормоза, почти до упора нажал на газ, чтобы на скользкой дороге развернуться на месте. Машина, взревев, дёрнулась влево. Но тут же раздался глухой хлопок, и автомобиль слегка "клюнул" правым передним боком. Секунда на осмысление. Нецензурная брань Гоши и моя. Потом мы оба выскочили из машины; да, правое переднее колесо получило прокол. Осмотрели более детально колесо и обнаружили глубоко вошедший в покрышку гвоздь. С минуту мы молча стояли. Запаска! Будь она проклята. Её нет… Она осталась в Фольксвагене, когда мы, ещё в Москве, на Лубянке, заняли отсек, где должна лежать она, сейфом с данными, доставить которые в Норвегию и было нашей целью…