В комнате ещё темно, а Тимка уже не спит. Он лежит с открытыми глазами и прислушивается к тихим, шаркающим шагам в коридоре.

«Бабушка!» — догадался Тимка и задумался над тем, почему только бабушка может вставать раньше всех, а он должен лежать и ждать, когда проснутся папа и мама.

Вспомнилась вчерашняя история с ножом, шариками, ручкой и бабушкиным крючком. Но вот под тяжёлыми шагами заскрипел паркет, и Тимка догадался: «Папа!»

Ждать, когда проснётся мама, Тимке не хочется. Он вскакивает с постели, бежит к двери и распахивает её.

Из соседней комнаты брызнул свет. Тимка зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел отца: он стоял спиной к двери. На широком отцовском плече, словно пришитое, лежало полотенце. Отец брился.

— Ты уже, брат, вскочил? А ну-ка, иди надень тапочки! Мать увидит, она задаст тебе! — Отец говорил не поворачивая головы. Но как он мог видеть, что Тимка стоит босиком? Да, отец иногда способен на такое, от чего захватывает дух!

Тимка любил одеваться быстро, за это его часто хвалили. Сегодня мальчику тоже хотелось одеться быстро-быстро, но куда подевалась тапочка?

— Бабушка! — крикнул Тимка.

— Бегу, бегу, не шуми! — откликнулась из кухни бабушка.

— Бабушка! — ещё громче кричит Тимка. — Иди скорее!

— Чего тебе? — войдя в комнату, спрашивает бабушка.

— Где же моя тапочка?

— Вот грех-то какой! Обувку потерял…

Бабушка опускается на колени и шарит рукой под кроватью. Тимка стоит, поджав под себя босую ногу.

— Куда же она запропастилась? — вздыхает бабушка.

Тимка сообразил, что давно бы следовало включить свет, а не искать тапочку в темноте. Щелчок выключателя — и вспыхивает яркий свет. Тапочка, перевёрнутая вверх рыжеватой подошвой, лежит у бабушкиных коленей.

— Мы её с тобой под кроватью ищем, а она сама на ногу просится. Вот грех-то какой! — смеётся бабушка и подаёт внуку тапочку.

— Ты чего так долго одевался? — растирая полотенцем грудь, спрашивает у Тимки отец. — Иди теперь умывайся один.

Одному умываться неинтересно. Смочив пальцы водой, Тимка проводит ими по глазам, задевает переносицу, намеревается дотянуться до ушей, но раздумывает и, уткнув лицо в полотенце, трёт щёки и подбородок.

За завтраком отец начал разговор о том, что до отъезда времени осталось мало, а дел уйма. Мама молчит, бабушка вздыхает. О каком отъезде говорят взрослые? И кто поедет? Тимка хочет спросить у отца, но мама требует, чтобы он ел и не разговаривал. Конечно, можно и помолчать, а потом расспросить обо всём отца. Но почему, когда отец заговорил, бабушка вздохнула? Наверно, ей очень не хочется ехать?

Вилка выскальзывает из рук Тимки, ударяется о тарелку и летит на пол. Бабушка вздрагивает и, глянув на внука, сокрушённо произносит:

— Экий ты неловкий!

Неловкий? Будешь неловким, когда собираются уезжать, а куда — не говорят. Не хотят ли они оставить его одного в квартире? Остаться, конечно, можно, но тогда в комнате надо переставить всё по-своему: стол с середины отодвинуть к стене — будет не так опасно бегать. Взгляд Тимки скользнул по широкому дивану — зря пропадает большой кусок комнаты; с диваном связано много неприятных воспоминаний: стоит только чуть-чуть на нём поскакать, как мама сейчас же гонит с него. Хорошо бы диван вытащить в коридор, тогда в углу из стульев можно будет построить дом, установить на нём радиостанцию и вести переговоры с полярниками, плавающими на льдине.

— Ты о чём, брат, задумался? — обратился к Тимке отец.

Говорить, о чём он думает, Тимке не хочется. Низко припав к тарелке, Тимка принимается старательно накалывать на вилку румяные кружочки картофеля.

— Едем на целину! — объявил отец. — Я первым. Потом ты с бабушкой. А в конце будущего лета приедет мама. Ясно?

Совсем неясно! Почему опять он должен ехать с бабушкой? Лучше бы сразу всем вместе. Но у взрослых всегда так получается, что им нельзя ехать вместе. Вот и прошлой весной в деревню его отправили с бабушкой. Потом приехала мама, папа — после неё. Возвращались тоже как-то непонятно: первым уехал папа, за ним бабушка, последним из деревни уезжал он с мамой.

Тимка решил, что когда он будет большим, то папа, мама, бабушка и он будут ездить только вместе.

Очень хочется узнать, на чём придётся ехать. Лишь бы не на грузовой машине: на ней сильно трясёт. Когда ехали в деревню, бабушка охала и жаловалась, что ей разбило поясницу. Разбило поясницу? Разбить можно тарелку и даже две сразу, но разбить поясницу непонятно. Надо расспросить отца.

— Папа! — Тимка заглядывает отцу в глаза. — Мы на поезде поедем или на грузячке? На грузячке плохо!

— На грузовике! — поправил отец. — Но сначала на поезде, а потом, должно быть, придётся ехать на грузовой машине.

Мама принялась торопить Тимку:

— Одевайся быстрее, пойдёшь с бабушкой в магазин.

Тимка рад: дорогой он обо всём расспросит бабушку.

Тимка и бабушка на улице. Крепко зажав в шершавой ладони руку мальчика, бабушка, вздыхая, говорит:

— Скоро, Тимошенька, нам уж не ходить по этой улице. Уедем далеко-далеко!

Ну и что же? Тимка всегда за то, чтобы ездить далеко.

— В степь поедем, продолжала бабушка. — Людей там мало-мало. Пустынь… Ни кустика, ни деревца и холодина. Ух и холодина!

Тимке непонятно, почему в степи мало людей и куда они подевались. Но прерывать бабушку не хочется, пусть она рассказывает.

Переходя дорогу, бабушка ускорила шаг. Тимка, чтобы не отстать, припустился вприпрыжку.

— Ты не беги, — советует бабушка. — Шагай, как большие.

Легко говорить: «Не беги…» У больших вон какие длинные ноги, разве угонишься. Однако Тимка пытается шагать, как взрослые, и хотя это ему даётся с трудом, но он старается изо всех сил. Бабушка молчит. Сейчас бы и начать расспрашивать ее о целине. Узнать, почему там мало людей и нет ни одного кустика, ни одного деревца. Но бабушка останавливается и строго наказывает:

— Побудь здесь, Тимоша. Не вздумай убежать. Я в магазин зайду.

На улице тепло. Ярко светит солнце. Оно уже не такое горячее, как летом, но ещё ласковое. На асфальте валяются зелёные, жёлтые и красные листья. Тимке хочется набрать их полные руки, и он сходит на дорогу.

— Вот ведь шалапут! Под машину попадёшь! — сокрушается дворник и, ухватив Тимку за воротник куртки, вталкивает на тротуар.

Бабушки долго нет. Тимка думает, что можно было бы успеть дойти до ближайшего угла и заглянуть за него. Там много машин; они бегут и бегут, а когда остановятся, через дорогу спешат люди. Но уйти нельзя: бабушка вечером обязательно нажалуется маме и скажет, что она отказывается ходить с ним в магазин. Мама начнёт разбираться, что произошло, а отец, насупив большие чёрные брови-таракашки, спросит: «Ты чего, брат, самовольничаешь? А ну-ка, без этого самого…» — и погрозит пальцем. Лучше подождать и никуда не уходить… Тимка долго и терпеливо ждёт.

В дверях магазина появляется бабушка. Тимка поражается множеству покупок. Чего только нет в авоське! Вон сбоку торчит длинный свёрток. Тимка уверен, что в бумагу завёрнута колбаса. Это как раз то, что он больше всего любит.

Дома бабушка, выкладывая покупки на стол и подсчитывая расход денег, беззвучно шевелит губами. Тимке хочется помочь ей.

— Один да один и ещё три — будет четыре? — спрашивает он.

— Сбил ведь меня. Вот грех-то какой! — рассердилась бабушка. — Не мешай!

Тимка недоволен бабушкой: всегда, как только захочешь ей помочь, она машет рукой и кричит: «Не мешай!» Лучше пойти во двор. Застегнув матросскую куртку, Тимка направляется к двери, но, увидев, что бабушка несёт большой чемодан, сбрасывает куртку и бежит в комнату.

Ух и много же всего поместилось в чемодан! Улеглась в него и вышитая подушка. Подушка не раз служила Тимке футбольным мячом, и он удачно забивал её между ножек стола, за что ему крепко влетало от бабушки.

Укладывая отцовские книги, Тимка нечаянно задел крышку чемодана; она упала и больно прищемила пальцы.

— Вот беда-то какая! — заволновалась бабушка. — Как же тебя угораздило? Дуй на пальцы-то! Больно, поди?

— А то нет! Больно, да ещё как! — едва выговаривает Тимка, чувствуя, что он вот-вот заплачет. Но надо крепиться: отец говорил, что плачут лишь девчонки, а мальчишкам плакать не положено. Тимка вспомнил, как однажды он увидел себя в зеркале ревущим: лицо было красное, глаза малюсенькие, а по щекам ручейками катилась вода. Вид был, как скапала тогда мама, ужасно смешной. С тех пор Тимка решил не плакать.

Отец вернулся с работы раньше обычного. Это Тимка определил по тому, что бабушка не успела приготовить обед. Набив трубку табаком, отец сел за рабочий стол и принялся писать.

Было так заведено: когда отец занимался, Тимка не должен был приставать к нему с вопросами. Мама говорила, что, когда взрослые работают, дети не должны им мешать. Нельзя мешать? Но почему же взрослые могут мешать маленьким? Не успеешь сесть с карандашом и листом бумаги за стол, а тебя уже гонят с места и требуют подать то одно, то другое. Выходит, взрослые могут мешать детям, сколько им захочется.

Тимка пристально посмотрел на отца. Надо бы с ним поговорить. О чем? Ну вот хотя бы, почему на целине мало людей, из чего там можно сделать рогатку, если в степи нет ни кустика, ни деревца, и вообще что такое целина? Бабушка говорит: «Степя, степя и холодина». Может быть, она и сама не знает, что такое целина.

— Ты о чём задумался? — повернулся к Тимке отец.

— Папа, целина — степь?

— Степь, степь! Да ещё какая! Залюбуешься! — Отец щурится от яркого солнечного света. Выбив из трубки пепел, говорит: — Опаздывает твоя мама. До отхода поезда всего час остался.

Тимка забрался на подоконник и смотрит на улицу: возможно, удастся увидеть маму и крикнуть ей, чтобы она шла быстрее. Бабушка уже принялась расставлять тарелки, раскладывать вилки и едва успела поставить на стол большую салатницу, полную помидоров и огурцов, — раздался звонок. Пришла мама.

Тимке было не до еды: мама ведь сказала, что скоро подойдёт машина и все отправятся на вокзал провожать папу.

На вокзале оказалось так много народу, что с трудом удалось пробиться к вагону, в котором должен был ехать отец. Играл духовой оркестр. Качали какого-то человека; он чудно размахивал руками, высоко взлетал вверх.

Отец отнёс чемодан в вагон, потом вышел на площадку и молча стоял рядом с мамой.

Проводник объявил об отходе поезда, а отец всё не уходил. Подхватив Тимку под мышки, он высоко поднял сына и сказал:

— До свидания. Теперь ты в доме один мужчина. Смотри, чтобы порядок был… Приедешь на целину, в школу пойдёшь. Чуешь? В школу! Готовься…

С вокзала возвращались пешком. Мама шла медленно. Бабушка вздыхала и вытирала глаза платком. Тимке тоже было невесело.

Дома, вспомнив наказ отца, Тимка забрался на стул и решил, что порядок прежде всего следует навести на папином столе: с него надо убрать книги, газеты, банки, в которых отец хранил зёрна.

Ухватив кипу газет, Тимка задел локтем чернильницу и опрокинул её. Чернила широкими ручейками потекли по стеклу.

Мать застала Тимку, когда он газетой стирал со стола чернила.

— Тимочка, ну как же ты чернильницу-то опрокинул? — спросила она и укоризненно покачала головой.

— Я совсем, совсем не хотел проливать чернила! — оправдывался Тимка. — Папа сказал, чтобы я за порядком следил…

Тимке хотелось сказать маме, что он теперь старший в доме и с ним нельзя так разговаривать, как прежде, но, взглянув в мамины глаза, он увидел в них знакомый огонёк неодобрения и виновато забормотал:

— Я больше не буду! Я совсем сотру чернила…

— Ладно, прекрати! — требует мама. — Иди мой руки!

По пути в ванную Тимка задержался на кухне. Бабушка сидела у стола и по зёрнышку перебирала крупу.

— Ты ее считаешь, да? — заинтересовался Тимка.

— Для чего мне её считать-то? Иди умойся да будешь переселяться.

Переселение произошло быстро. Бабушка перекатила Тимкину кровать в мамину комнату. Разъединяться с бабушкой не хотелось, и Тимка попытался протестовать. Мама потребовала, чтобы он прекратил капризы.

— Папа говорил, я теперь остался в доме один мужчина, значит, я старший! — выкрикнул Тимка.

Мама и бабушка переглянулись и рассмеялись.

Ну и пусть смеются! Пристроившись на ящике, в котором хранятся любимые кубики, молоток, пила, конструктор, старые батарейки от карманного фонаря и множество других нужных вещей, Тимка задумался над тем, почему мама не хочет признавать его старшим. Кто же тогда в доме старший? Мама как-то говорила, что старший в доме папа, но сама она часто не соглашалась с ним, и он уступал ей. Выходит, что старшая мама, но она слушается бабушку, особенно когда договариваются о том, какую кашу варить. Было бы хорошо, если бы старшей в доме была бабушка: она обо всех заботится. Отец тоже хороший. Правда, когда кто-то перемешал две кучки зерна в одну, он долго ворчал на маму и бабушку за то, что те хозяйничают на его рабочем столе. По вечерам отец рассматривал зёрна в круглое стекло, взвешивал на малюсеньких весах, а потом пробовал зёрна на зуб и что-то записывал в толстую тетрадь. Было интересно смотреть на отца, как он, сдвинув широкие чёрные брови, подолгу сидел неподвижно, потом, пошевелив зачем-то пальцами, снова принимался писать в тетради. Круглое стекло, щипчики и малюсенькие весы отец увёз с собой на целину, значит, и там он будет рассматривать зёрна и взвешивать их. Где-то сейчас едет папа? Тимка вздыхает.

Через неприкрытую дверь видна мама. Она сидит за столом, склонясь над тетрадями. Ох уж эти тетради! Мама каждый день приносит их много-много и, едва пообедав, садится за чтение. Зачем она берёт домой тетради? Так хочется вечером подольше погулять с мамой в сквере, а она торопится домой, к своим тетрадям. Плохо ещё, что каждый раз, начиная читать и подчёркивать в тетрадях, она просит не отвлекать её от работы и со всеми вопросами обращаться к бабушке. Бабушка на многие вопросы не может ответить: вчера она не сказала, кто главнее в трамвае — вожатый или кондуктор.

В комнату вошла бабушка. Увидев Тимку сидящим на ящике, она спросила:

— Ты, Тимоша, чем тут занимаешься?

— Бабушка! Тебя и меня тоже с музыкой будут провожать на целину?

— Кому это мы нужны, чтобы провожать нас с музыкой?

— Мы ведь тоже на целину поедем?

— Мы с тобой, Тимоша, пятая спица в колеснице, — улыбнулась бабушка. — Мы и без музыки хороши.

Пятая спица в колеснице? Это уже совсем непонятно. Почему пятая? Какая же спица папа? Надо бы спросить маму, но она занята и лучше ей не мешать, а проверить, на месте ли ученический набор.

Набор купила бабушка в подарок ко дню рождения. Тимке больше всего нравится коробка с цветными карандашами и тетрадь для рисования. Так хотелось этой осенью пойти в школу, но мама говорит, что не вышли еще года и нужно ждать следующей осени. Придётся ждать, а пока можно будет играть в школу дома.

— Тимка! — окликнула мама. — Стели постель! Уже десять часов. Да не вози по полу одеяло.

…Первое утро без отца прошло гладко. На Тимкин вопрос, когда папа пришлет письмо, мама вздохнула и сказала:

— Не скоро, Тимочка… Ты у нас теперь один мужчина. Слушайся бабушку…

И снова непонятно — один мужчина в доме, а нужно слушаться бабушку? Надо обо всём расспросить Юльку. Она живёт в соседней квартире, умеет разговаривать со взрослыми, вероятно, знает, должен ли единственный мужчина в доме слушаться бабушку. Но разговор с Юлькой ничего не объяснил. Девочка хитровато улыбнулась и ответила:

— Ну и чудной же ты, Тимка! Дети никогда не бывают в доме старшими.