Утром, после традиционных водных процедур, все облачились, загрузили в рюкзаки сухпайки и полторашки с водой. Наполнили фляги живцом до горлышек. У каждого на шее, на шнурке, висел шприц со спеком.

Скорый скомандовал:

— Проверим стволы.

Все проверили Апээсы и автоматы.

Отнесли рюкзаки в пепелац, уложили их в «специальные» ниши под сиденьями. Прищёкнули весь длинноствол в «специальные» крепления. Разложили «лишние» оснащённые магазины в «специальные» кармашки на спинках. Оценили с восхищением новшества Короткого.

Вернулись в общагу, сели пить утренний чай и ждать, когда проснётся Анечка.

Минут через двадцать Бабка сообщила:

— Проснулась, моя птичка. Пойду, поговорю. Беда и Тьма со мной. Остальные на месте.

Ванесса возмутилась:

— А я?!… Милка! Что за дискриминация?!

Бабка объяснила:

— Ты с нами в поход вообще–то собираешься? Или как? Ну вот! А если Аньке в ручонки попадёшь, то уже никуда не уедешь. Она тебя просто не отпустит.

И Ванесса, вздохнув, села на место.

Минут через пятнадцать вернулись.

— Ну? Как? — поинтересовались сидевшие в гостиной.

— Говорит, что всё пройдёт нормально. Придётся пострелять немного. А так — ничего особенного. Но на обратном пути надо будет заехать в Воскресенки.

— Это Анюта сказала?

— Да… Ребёнок не знает, конечно, названий сёл. Но просила на обратном пути, на половине дороги повернуть налево. В большую деревню. А это только Воскресенки. Других больших сёл там нет.

— А что там такое? — спросил Шило.

— Анечка не знает. Сказала только, что мы там нужны.

Шило пожал плечами.

— Ну, нужны, так нужны. Горячего хлеба заодно поедим. Деньги то взяли?

— Взяли, взяли. — успокоила Бабка. — Ну, всё. Тронулись.

Выкатили поезд из гаража, в воротах помахали стоящим на террасе Анечке и Оле, и попылили в поход.

Дорога «туда» не стоит описания. Ничего примечательного не произошло.

Так… Лёгкая увеселительная прогулка.

Но вот природа! Природа в Улье — чистейшая. Нигде никто не дымит печами, трубами, заводами и фабриками. Редкие автомобили — не в счёт.

Тихий шорох колёс по щербатому асфальту. Свежая, как будто специально помытая зелень лесов и лугов. Прозрачное небо, в котором, если приглядеться, видны звёзды. И запахи девственной природы во встречном ветерке.

Пашка прощупал товарищей на предмет самочувствия. Все просто блаженствовали.

Всегда молчаливая Ванесса, заявила:

— Какой воздух. Боже, какой воздух. Шестьдесят пять лет на земле прожила, ничего подобного не ощущала.

Через пару часов, не въезжая в Байбы, остановились. Бабка описала ситуацию.

— Тварей много. Село–то оказывается — большое. Но, крупных нет. Так… Мелочь всякая. Детей уже подъели. Имунных, если были, видимо тоже.

Танечка, спросила страшным шёпотом:

— Как это, «детей подъели»?…

— Маленькие дети не заражаются. Я же тебе рассказывала. Их едят первыми.

Тьма не успокаивалась:

— А почему… — дыхание у неё перехватило, — …а почему никто не приехал, не помог?…

— Так. Ладно. Этот разговор отложим на потом. Тьма! Ты способна работать? Или сопли помешают?

Таня вздохнула несколько раз шумно и глубоко.

— Да. Всё. Я готова.

— Тогда, Скорый, командуй.

— Короткий, съезжаем с шоссе на грунтовку, подходим к околице. Сначала проверяем вон тот первый дом. Бабка, там есть твари?

— Да. Две человеческие и одна собачья.

— Их отстреливаем. Шумим. Разворачиваемся, отъезжаем вон до той развилки. И ждём… Дамы, очередями не строчить. Только одиночными, и только в голову. Соблюдайте режим экономии…

— А что, у нас мало патронов, — поинтересовалась Таня.

— Патронов у нас навалом, но они не бесконечны. Начали.

И Короткий направил пепелац в сторону села.

Устроили бойню. В принципе, ничего особенного.

Был, правда, один момент. Из леса вывалилась толпа тварей, которые подобрались слишком близко. Шило, в азарте, выскочил из машины, выхватил тесак и, включив ускорение, за полминуты порубил штук двадцать заражённых. Просто как смерч налетел. Воздух загудел от вращающегося мачете, и головы бедных тварюшек посыпались, словно горох. Ромка вернулся на своё место и, тяжело дыша, победно осмотрел товарищей.

Бабка укорила:

— Позёр.

Но Беда поправила:

— Просто тренирует дар.

Мясорубка продолжалась около получаса. Только и слышалось:

— Шило. Магазин.

— Короткий. Магазин.

И так по порядку.

В самый разгар бойни Танечка бросила в эфир, сообщив, как учили, сначала свой позывной.

— Тьма… Я устала. Автомат тяжёлый. Уже руки ноют.

Пашка успокоил:

— Отдохни золотце. Сколько ты настреляла?

— Один магазин полный и второго больше половины.

— Посиди, мы сами управимся… Тебе ещё рано большие нагрузки… Беда. Ты как?

— Что как? Нормально я.

Пашка укорил Бабку.

— Шеф, ты почему пропустила стаю из леса?

— А они никакой опасности для нас не представляли. Одни пустыши. Хромоногие, да кривопузые. Вон, Шило как повеселился…

Пашка рыкнул недовольно:

— Шеф, ты давай не молчи, ты сообщай…. Привыкай выдавать полную картину. Это тренировка, но будь добра, веди себя как в бою.

— Есть мой генерал, — козырнула Бабка, и сообщила:

— На два часа с кормы, по огородам. Небольшая группа… Двенадцать единиц.

— Отлично. Так и продолжай.

— А всё. Нечего продолжать. Эти последние.

Когда управились с «последними» все уселись на свои места и одновременно выдохнули. Устали.

Скорый осмотрел окраину деревни, заваленную трупами, пробормотал:

— Ох и вонь тут будет.

Бабка успокоила:

— Через двенадцать дней перезагрузится.

И замерла, прищурилась, нахмурилась:

— Погодите…. Вроде есть иммунный. Во–он там. В конце села, на отшибе домик. В доме кто–то есть. Сидит на месте. Не мечется. Как пить дать — иммунный. Трогай, Короткий. Направо. Вон туда, к противоположному краю.

Подъехали к неказистому домику, стоящему в самом конце деревни, слева от дороги, посреди запущенного огорода.

Скорый скомандовал:

— Короткий, развернись и попробуй подкатить к избе задом. Бронёй вперёд.

Короткий поманипулировал рычагами и прицеп–сцепка послушно поползла назад, волоча за собой багги. Подкатились метров на двадцать. Скорый спросил:

— Он там живой вообще–то?

— Я его вижу. Значит живой.

— А ну–ка я его приголублю. На всякий случай. А то ещё пальнёт из какого–нибудь карамультука, блин. Потом выковыривай картечь из задницы.

И Пашка, хоть и с трудом, но дотянувшись до иммунного, усыпил его импульсом. Пошарил по пространству. Больше никого в зоне досягаемости не обнаружил.

— Ладно, я пошёл. Шило со мной.

— Угу.

Дверь, естественно, оказалась запертой изнутри.

Шило, как бульдозер, навалился на створку, внутри что–то хрустнуло, грохнуло, и дверь резко распахнулась.

Внутри, в полутьме, на стареньком кожаном диване, сидел старик. Склонив голову на плечо, он дрых, приголубленный Пашкиным «лечением». В руках дед, даже во сне, крепко держал двустволку.

Шило аккуратно выкрутил из старческих рук оружие. А Пашка плеснул деду бодрости и разбудил его.

Открыв глаза, дед спокойно посмотрел на двух, обвешанных оружием, бойцов.

— Вы кто?

— Мы спасатели, отец. Как ты?

— Да как, как… Хреново… Кто–то ещё выжил?

— Нет, отец. Ты единственный.

— Это только у нас такое? Или по всей стране?

— Это по всему миру, дед. Давай собирайся. Мы сейчас прошвырнёмся по погребам, и сусекам. Соберём кое–что из жратвы и поедем. Где тут у вас магазин?

— По этой улице, в сторону шоссе. В центре.

Мужики забрали у деда ствол. Во избежание суицида. Дали тому хлебнуть живца. И поехали мародёрить.

Через два часа, забили неваляху мешками с мукой, банками с вареньем, упаковками с шоколадом, сладостями, орехами и сухофруктами. Даже корм для Тобика нашли. Свалили его в багажник, рядом с пулемётом.

Вернулись к старику. Зашли в избу всей бригадой.

Тот, как сидел на диванчике, так и остался. Даже позы не изменил.

— Ну что, отец, поехали?

— Нет, деточки, вы уж простите. Я никуда не поеду. Тут у меня моя бабка похоронена. И я тут помру. Куда мне…

Бабка села на табуреточку перед стариком.

— Видишь ли, дедуля… Теперь, с некоторого момента, ты стал вроде как бессмертным. Это не шутка, это всё очень серьёзно. Тебе сейчас надо решить. Или ты останешься здесь и действительно отдашь Богу душу на этом совковском диване. Или едешь с нами, становишься молодым и живёшь вечно. Ну, конечно, если голову не засунешь в какую–нибудь задницу. Вот посмотри на эту молодую красавицу, — она ткнула пальцем в себя, — мне сейчас шестьдесят пять. На размышления тебе десять минут.

Дед спокойно смотрел на гостей.

— Вижу, что не врёте. Да и то сказать, очень уж дивная была бы ложь.

Подумал маленько.

— Ладно, поехали. Умереть я всегда успею.

Когда усаживались в пепелац, хватились Тьмы. Замерли, прислушались. Таня появилась из–за зарослей подсолнечника. Её мотало, как пьяную. В одной руке она несла снятый шлем, в другой волокла по земле автомат.

Пашка вылетел со своего места, подлетел к девушке, заоглядывался насторожено.

— Тьма, что?! Что случилось?!

Таня белыми, трясущимися губами, сказала.

— Там… Мальчик…

Ноги у неё подломились, и если бы не Скорый, она бы рухнула в дорожную пыль.

Пашка поднял Танечку на руки и потащил в машину. Скомандовал Бабке:

— Пощупай — что там такое.

— Да ничего там нет. Схожу–ка я посмотрю, что она нашла…

— Погоди, я с тобой, — сказал Шило, снял с предохранителя автомат и они, на пару, ушли за стену подсолнухов.

Секунд через двадцать вернулись. Лица у обоих напряжены.

— Ну, что?

— Там мальчик, — объяснила Бабка, — белокурый, такой. Кудрявый. Одна голова и часть позвоночника… С–с–с-учий мир…

Бригада усадила старика на место кваза и покатила домой.

Тьма, всё никак не могла прийти в себя. Пашка вливал в неё бодрости и спокойствия. Она немного начинала соображать, и тут же снова проваливалась в чёрный психоз.

Не плакала. Нет. Просто мысли у неё начинали путаться и Танечка уходила в бредовое беспамятство. Она закрывала лицо руками, начинала раскачиваться и тихонько стонать.

Бабка скомандовала.

— Короткий, останови.

Перегнулась через несущую ферму, достала из ладанки шприц и полкубика вколола Танечке в бедро.

Пашка следом вплеснул волну самообладания. Перекорячился на средний ряд, поднял Тьму и посадил себе на колени. Прижал. Пользуясь телесным контактом подавил в её мозгу все очаги возбуждения. Танечка затихла.

Бабка спросила:

— Усыпил?

Скорый покивал:

— Да.

— Ну и правильно. Ох Тьма! Чувствительная, какая! Если честно сказать — мне и самой от такой картинки не по себе. Но какая непослушная! А! Вот чего она пошла за подсолнухи?

Беда объяснила:

— По–маленькому пошла.

— А что, нельзя было за луноходом все дела сделать? Ну ладно. Хреново, конечно, но будет ей урок.

Скорый приопустил спинку Таниного сиденья, пристегнул девушку ремнём безопасности, так, полулёжа, она и поехала. Спящая.

Как и подсказала Анюта, завернули в Воскресенки. Заехали в село с севера и сразу покатили к школе. Поближе к борщу и свежему хлебу. Разбудили Тьму, и всем гамузом зашли внутрь.

Но столовая оказалась закрыта.

Со второго этажа спустился мужичок.

— Здравствуйте. Вы к кому?

Бабка объяснила:

— Мы к маме Рае. Борщеца похлебать.

— Она занята. В лазарете.

Скорый насторожился.

— А что у вас случилось.

— У нас горе. Любушка на мину наступила.

Скорый встрепенулся.

— Где она?

— Наверху, в лазарете.

Пашка метнулся наверх. Бабка крикнула вслед:

— Скорый, стой! Может не надо?

— Там женщина умирает… Я не могу. Прости Бабка.

Та махнула рукой.

И он, через две ступени умчался на второй этаж.

В первой же классной комнате стояли несколько больничных коек. Все пустовали, кроме одной. Которую окружили люди.

Над Любушкой, вовсе не женщиной, а той самой девочкой, которой Бабка подарила золотую клипсу, склонился мужичок. Знахарь. Над его руками, которые лежали на груди раненой, клубилось неяркое сияние. Знахарь слабый.

Пашка, ни слова не говоря, подошёл к лежащему ребёнку с другой стороны, растолкав стоящих вокруг, наклонился и тоже положил руки ей на грудь. Просканировал организм. Про себя выматерился. Ноги превратились в месиво. Крови потеряла больше половины. Спросил.

— Спек вкололи?

— Нет, — ответил знахарь, — не вкололи. Боюсь, сердечко не выдержит.

— Ладно. Давай работать. Живца ей дайте глотнуть.

— Она не глотает. Она же без сознания.

Мазур строго спросила:

— Катетеры есть?

— Да.

— Давайте.

— А вы женщина, кто?

— Я врач. Хирург. Давайте катетер. Быстро.

Ванесса сняла шлем, бронежилет и куртку. Осталась в одной безрукавке. Ей подали тонкий резиновый шланг.

— Пойдёт?

— Да, пойдёт.

И Мазур, осторожно проворачивая, через нос, по сантиметру, ввела трубку в девочку.

— Воронку!

Ванесса сняла с пояса фляжку и плеснула в шланг живца.

— Пусть, пока, побудет так. Возможно понадобится ещё раз поить. Глюкоза есть?

— Есть, вроде бы.

— Быстро проверьте. И найдите капельницу. Ребенок много крови потерял.

Местный знахарь, по какой–то негласной договоренности, поддерживал сердечный ритм и экскурсию лёгких. А Пашка вливал в девочку свою жизнь, постоянно оживляя угасающие процессы в мозгу, заодно сращивая кости и латая мягкие ткани ног Любушки.

Скорый не помнил, сколько времени так пролечил. Ему подставили стул, и он опустился на него. Стало полегче. Но, в конце концов, Пашка всё–таки выключился. Потерял сознание с чувством удовлетворения. Раненая будет жить и даже бегать. По крайней мере, ей не придётся лежать полгода в постели.

Очухался на соседней с девочкой койке.

Сразу поинтересовался у сидевшей рядом Ванессы.

— Ну, что?

— Нормально. Если бы не вы, Павел Дмитриевич, девочка бы погибла. У местного лекаря просто сил бы не хватило.

Пашка сел. С другой стороны от Любушки, на койке лежал бледный местный знахарь. Без сознания.

Да… Недёшево обходится такое лечение.

— Ну, ладно. Поехали домой.

Тут вступила мама Рая:

— Да какой там «домой»! Ты же еле дышишь. Отлежись. Пойдёмте, я вас покормлю. А ему сюда принесут.

Пашка встал, покачнулся слегка, но удержался.

— Не надо мне «сюда». Хлеб тёплый есть?

— Нету. Свежий, но остыл уже.

— Ну, ладно. Пойдёт и остывший. Пошли.

И тут девочка очнулась и сказала.

— Я тоже есть хочу… Вытащите из меня это…

Все закружились, заквохтали вокруг раненой.

Бабка её укоряла:

— Вот скажи мне, Любаша, чего тебя на мины понесло?

— Мячик туда укатился.

— Но ты же знаешь что там опасно? Смертельно опасно.

— Знаю. Но вот… — вяло усмехнулась Люба.

— А клипса у тебя где?

Любушка схватилась за пустое ухо. Скуксилась. Губки задрожали. Глазки заслезились.

Бабка успокоила:

— Ладно. Главное уши на месте. А то знаешь, у тех, кто на мину наступает, они обычно отклеиваются.

Любушка криво улыбнулась грубой шутке.

Бабка залезла в свой рюкзак, достала вторую клипсу и пристегнула на левое ушко.

Пашка спросил у мамы Раи:

— Послушайте, а ваш знахарь… Как его?

— Доза его зовут.

— Ага. А он может дар определять?

— Конечно, может. Он же — знахарь.

Пашка обратился к Бабке:

— Надо заехать сюда. Специально. Пусть он меня поучит.

— Заедем, — обещала шеф.

Пообедали, а точнее уж поужинали. Поблагодарили повариху.

Рая замахала руками.

— Да какие пустяки! Это вам спасибо! Если бы не ваш знахарь… Кстати — как тебя зовут, дорогой ты наш?

— Скорый, его зовут, — ответила Бабка.

— Скорый… О! Этот тот самый Скорый? Который в одиночку караван внешников взял и сто человек пленных? И женщину–врача освободил?

Скорый вздохнул:

— Ну, слава Богу, хоть не двести человек.

Бабка подтвердила.

— Ой, Рая, не сто, конечно. Всего четверо. Но колонну он один взял.

Расселись по местам и покатили домой.

Мама Рая с них споранов не взяла и обещала каждый раз кормить бесплатно. А что. Тоже выгода! Мда…

В молчании проехали с полчаса. Наконец, дед не выдержал и спросил, также как и Пашка когда–то.

— Ребята… А вы — люди?

Все вздохнули. А Бабка высказала общее мнение:

— А чёрт его знает…

Вернулись уже затемно.

Опять слегка пересортировали общагу.

Деда куда–то надо было девать. Его подселили к Короткому. Затащили койку, и все причиндалы.

Сели ужинать. Беззубому деду пришедшая в себя Танечка сварганила на скору–руку омлет. Остальные обошлись бутербродами.

Все долго молча жевали. Пока Бабка не подсказала:

— Дед, ты ничего спросить не хочешь?

— Пока нет… Пока приглядываюсь…

— А как тебя зовут? Не просветишь?

— А что ж не просветить… Максимом Севостьянычем зовут. Фамилия Ершов.

— Значит это… Мы, по закону, должны тебя окрестить. Как ты? Не против?

— Так я крещёный. Православный я.

— Тут, ты наверно заметил, у всех позывные. Вот смотри.

И Бабка перечислила:

— Короткий, Игла, Беда, Шило, Скорый, Тьма. Меня зовут Бабка.

Дед почесал лохматую бороду.

— Это как у уголовников, клички что ли?

— Нет, дед. Это как у спецотряда позывные. Пока я до тебя докричусь по рации: «Максим Севастьяныч, мать твою, Ершов», тебя уже изнасилуют и убьют.

— А-а. Вон как… Ну, тогда я согласен. Крестите… А что, тут дедов прямо сплошь насилуют?

— Это я образно выразилась. Ладно. Ничего выдумывать не стану. Пусть будет «Дедом».

Дед усмехнулся:

— Дед, по кличке Дед. Ладно… Я согласный. Дед, так Дед.

Бабка продолжила:

— Значит так, команда. Завтра выходной. Завтра бездельничаем. Даже планёрки не будет. Устроим банный день. Думаю, Фукс согласится нас в свою сауну запустить. Постираем. Пойдём пошаримся по Полису. Короче — день отдыха. Деда, кстати, надо сводить, проверить на дар. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда, ладно. Я пошла спать.

Дед как школьник поднял руку.

— У меня вопрос. А вы что… Так везде с пистолетами и ходите?

— Да, Дед. Мода тут такая. Мать бы её… Вот немного оботрёшься, сам обвешаешься стволами.

И Бабка ушла в свою комнату.

Постепенно и остальные расползлись по каютам.

Только Короткий с Ванессой остались. Включили настольную лампу, разложили исписанные листы бумаги и начали тихо спорить.

Пашка посидел, послушал. Но в этих «интернальных локусах контроля», «ганглионарных системах» и «межличностных аттракциях» он ни хрена не понимал. Вообще — нихренушечки. Единственное, что до него дошло, так это то, что Улей управляется неким искусственным интеллектом.

Он поинтересовался:

— А почему именно «искусственным»?

— Дело в том, — объяснил Короткий, — что Улей, сам по себе, абсолютно бесполезен. Для него нет мыслимого, впрочем, как и немыслимого, практического, природного применения. Но абсолютно ясно, что он управляется извне. Некоторые события делают это очевидным. Но природа, в сфере сложных живых систем, не создаёт ничего бесполезного. Поэтому, если естественное появление Улья ещё допустимо, то естественно возникшая система управления им… Это невозможно.

Пашка ещё подумал и спросил:

— А может его специально внешники создали. Для содержания ферм.

— Нет, — вступила Ванесса, — внешники только пользуются Ульем, не понимая — что он такое и как он функционирует. Они нашли вход в него совершенно случайно.

Пашка ещё посидел, подумал, да и пошёл спать.

В своей кровати он обнаружил Танечку.

Она пододвинулась к стенке, освобождая ему место. И начала разговор:

— Паша, с этим надо что–то делать… Так нельзя…

Пашка понял — о чём она. Но перевёл тему:

— Да, Таня. Надо как–то внушить тебе дисциплину. Тебе же объясняли, что от группы отходить нельзя. Чего ты туда пошла?

— Паш. Я думала — раз Бабка спокойна, значит — опасности нет.

— Выводы сделала?

— Да… От группы — никуда.

— Правильно. Захотела… там… пописать, сказала: «Мужики, отвернитесь». И всё. Стеснительность тут может привести к смерти.

— Я поняла, Пашенька. Я поняла. Только я не про это начала. Надо действительно что–то делать…

— Тань, так я уже и делаю. Пансионат мы для чего строим? Всех, конечно, не спасём. Но хоть кого–то…

Таня положила голову ему на плечо.

— Знаешь… Мне обидно… Почему я тебя там не встретила? На земле…

Пашка потрогал губами её лицо. Глаза, губы, нос.

Спросил:

— Можно я тебя потискаю?

Тьма долго и как–то грустно глядела на него. Потом села, стянула с себя ночную рубашечку, снова легла.

— Ну, потискай…

Бабка не отличалась церемонностью.

Она ворвалась в каюту, включила свет и закомандовала:

— Так! Тьма, слазь с него к хренам! Успеете ещё… Красные с горохом кто будет принимать? А?

Сунула каждому по жемчужине, плеснула в маленькие стаканчики раствор. Выходя, у двери, обернулась.

— Можете продолжать, — и выключила свет.

— Спасибо за разрешение, — поиронизировала Тьма в закрытую дверь и снова улеглась на Пашку.