Нет ничего хуже, когда тебя будят ни свет, ни заря звонком в дверь. Если только ты не с похмелья. Тогда это еще хуже. Впрочем, про похмелье — это она загнула. Вера и накатила-то вчера три по пятьдесят. Первую — налив трясущейся рукой и не закусывая, вторую и третью — с интервалом в минуту. Правда, грызя в виде закуски яблоко. Но ей много не надо. И заснуть все-таки смогла, и наутро голова трещит как у нормального человека после приличной попойки.

Трезвонящий звонок в дверь ни фига не способствует изгнанию головной боли. Приходится вставать, натягивать на пижаму халат, а на нос — очки, и идти открывать дверь. На ходу придумывая приличное (вместо нецензурного!) ругательство для неугомонного Квасова. А как же, надо опять «все обсудить».

А это и не Матвей вовсе. Чист и свеж аки клумба после поливки. Все те же голубые джинсы и белая футболка. Темные волосы, слегка влажные, откинуты назад. И осмысленное выражение глаз необыкновенно ему идет.

— Доброе утро. Я ваш новый сосед. Пришел знакомиться и… извиняться.

От его улыбки желудок завязывается в узел. Или это вчерашняя водка виновата? Волной накатывают воспоминания о давешней сцене перед ее дверью. И из Веры прорывается желчь.

— Вас что, воспитывали разумные белки? Или я упустила момент, когда колонизировали Луну, и вы последние десять лет провели там?

— Прости, не понял, — идеальная темная бровь вопросительно изгибается.

Ух ты, мы уже на «ты»… Вера злая, не выспавшаяся, и это она еще в зеркало на себя не смотрела. А то бы настроение еще больше испортилось. Откидывается назад, глядя на часы за дверью.

— Кто вложил в вашу голову мысль, что с извинениями к незнакомым людям надо приходить в полвосьмого утра? Поверьте, он вам не друг.

— Извини, — вся та же обезоруживающая улыбка. — Я не знал, во сколько ты на работу уходишь. Боялся не застать дома. Мучиться угрызениями совести целый день сил нет.

«Да прекрати ж ты улыбаться, скотина!». Ноги и так уже подкашиваются. А резон в его словах все же есть. В ответ на вопросительный взгляд Вера отступает вглубь квартиры, делая вялый приглашающий жест рукой. Ложиться спать толку нет. Матвей все равно скоро заявится со своими «обсуждалками».

— А это тебе, в качестве знака примирения, — на кухне ее новый сосед протягивает Вере бутылку. Этикетка на испанском, похоже, какой-то навороченный портвейн. Вот, блин, оригинал.

— Версия с разумными белками отпадает, — бормочет себе под нос Вера. Включает чайник, берет банку с кофе. — Будешь?

Ее гость смотрит на нее со смесью недоверия и изумления.

— Будешь ЭТО пить?

— Не хочешь — как хочешь. Могу так насыпать, погрызи.

— Это же отрава. Профанация кофе. Дай сюда, — ловко выхватывает банку из Вериных рук. — У тебя зерна есть?

— Чего?

— Чего-чего! Кофе, конечно.

Вера отрицательно качает головой.

— Так, ладно, дай мне пару минут, я сейчас принесу.

— А?..

— А это, — показывает банку с кофе, — я на всякий случай заберу с собой. Чтобы не сгрызла.

За — ши — бись! Чудненький у нее теперь сосед. Приперся с утра пораньше с бутылкой портвейна, забрал кофе и свалил. А еще знает слово «профанация». Ну почему он такой красивый!.. Надо пока сходить в ванную, глянуть в зеркало. И удавиться.

* * *

Стас старался сделать все в темпе. Заскочил домой, схватил турку и банку с молотым кофе — кофемолка лежала где-то в коробках, еще не распакованная. Уже закрывая дверь квартиры, вспомнил, что вчера в подвальном этаже открыли мини-пекарню. Свежие булочки — то, что надо. А то с портвейном получилось действительно не очень.

В общей сложности, его не было минут десять. Но за это время на кухне соседки нарисовался еще один персонаж. Светловолосый здоровяк в костюме, с по-детски пухлым розовым лицом. Стас остановился на пороге кухни с туркой, банкой кофе и пакетом с булочками в руках.

— Кто это? — удивленно поворачивается в его сторону вновь прибывший.

Они отвечают одновременно.

— Любовник, — это Вера.

— Сосед, — это Стас.

«Юмористка, блин», — думает Стас, глядя на распахнутые в немом изумлении глаза мужчины. Ставит принесенное на стол.

— Доброе утро! — протягивает блондину руку. — Я новый сосед. Стас Соловьев. Вчера вот пошумел, отмечая новоселье. Сегодня пришел извиняться. Ну и знакомиться, заодно.

— Доброе, — растерянно отвечает тот, приподнимаясь со стула и пожимая в ответ руку. — Матвей Квасов. Верин агент.

Вера, значит. А то уже минут десять знакомы, а имени так и не узнал. И агент у нас есть. Интересненько.

— Матвей, кофе будешь? — Стас безошибочно открывает ящик, в котором лежат ложки.

— Нет, спасибо, — за его спиной Матвей делает большие глаза и удивленно смотрит на Веру. Вера пожимает плечами и крутит пальцем у виска.

Внезапно Квасов хмурится. Озадаченно смотрит в спину колдующего у плиты Стаса.

— Э-м-м? А вы, случайно, не тот самый Стас Соловьев?

— Это какой?

Говорят, кошки умеют спиной показывать свое презрение и обиду на хозяина. Да уж, в Стасе Соловьеве определенно есть что-то кошачье. Спина его явно находится в полном согласии с иронично-снисходительными интонациями в голосе.

— Ну, тот, который фотограф известный…

— А, ну тогда, наверное, да. Тот самый, — все так же насмешливо отвечает Стас.

Вот кто у нас, оказывается, сосед. То художник, блин, то фотограф. Предыдущий, по крайней мере, не приходил к ней рано утром варить кофе. Вот был бы ужас. А этот… Да, было бы неплохо, если бы так начиналось каждое утро.

— Так это же замечательно, Стас, — Матвей преисполнен энтузиазма. — Вы знаете, у нас совершенно нет приличных Верочкиных фотографий. Она капризничает как маленький ребенок: не хочу, не буду. А у нас сборник публицистики на носу. Может, вы бы ей помогли — так сказать, по-соседски.

Стас опять безошибочно определяет, в каком шкафчике стоят чашки. Разливает кофе.

— Не могу ничего обещать, Матвей. Надо подумать. Это, — он внимательно смотрит на Веру. Голос и интонации предельно серьезны, а в глазах пляшут черти, — не та фактура, с которой я привык работать.

— Так, Квасов, тебе нужна фотосессия, ты и фотографируйся. А меня и так все устраивает. И вообще, тебе на встречу надо, проваливай, давай.

А нечего ее провоцировать, она и так злая до черта!

Матвей укоризненно смотрит на Веру, удивленный ее резким ответом. Впрочем, по-настоящему обидеть его довольно сложно. Невероятно толстокожий.

Он поднимается.

— Да, действительно, пора, — строго смотрит на Веру: — Хомяк, напоминаю, что завтра к утру жду от тебя предисловие для «Дрофы». Не позднее восьми.

— Чем раньше ты уйдешь, тем быстрее я начну работать, — цедит Вера сквозь зубы. Свое дурное настроение осточертело уже даже ей.

— Да, конечно. Ну, всего доброго, — Матвей бросает неуверенный взгляд в сторону Стаса.

— Не буду мешать. Ни в коем случае, — вскидывает тот руки в капитулирующем жесте. — Допиваю кофе и ухожу. У меня самого в десять съемка.

Вера задумчиво отщипывает кусочек круассана, запивает кофе. И то, и другое божественно вкусно. Невероятно красивый и сексуальный мужчина приносит ей свежую выпечку и варит обалденно вкусный кофе. Сказка просто. Да, бойтесь своих желаний, они осуществляются. Намечтала она вчера, однако. Если бы это было на самом деле так, как выглядело… Опять наползли воспоминания о начале их, так сказать, знакомства.

— Слушай, — прерывает ее размышления Стас, — а почему он тебя хомяком называет? У тебя даже по моим строгим и завышенным требованиям с фигурой полный порядок. Все на месте. Ничего лишнего. На хомяка не тянешь.

— Это моя… — тут до Веры доходит, что ей только что отвалили комплимент. Да еще какой! — фамилия, — смущенно заканчивает она.

— Твоя фамилия — Хомяк? — недоверчиво переспрашивает Стас.

— Да! — заносчиво отвечает Вера.

— А чем ты занимаешься? Каким деятелям полагаются такие импозантные агенты и звучные фамилии? — веселится Стас.

— Литературным, — огрызается Вера.

— Вера Хомяк, — протягивает он. — Ве-ра Хо-мяк. Нет, никогда не слышал.

— Кто бы сомневался, — фыркает Вера. — Я тоже про тебя ничего не слышала. А ты, значит, известный фотограф?

Он прихлебывает кофе и скромно пожимает плечами. Да, дескать, что уж тут поделаешь.

— И где можно взглянуть на твои работы?

— Да в любом журнале.

— Ага, — Вера поднимается с места, выходит из кухни. Возвращается с кипой журналов, кладет нас стол, — Покажи, пожалуйста. Мне любопытно взглянуть.

Стас берет несколько журналов. «Юность», «Новое время», «Дружба народов».

— А нормальных журналов у тебя нет? — Стас недовольно морщится.

— Это каких же? — недоумевает Вера.

— «Maxim», «Playboy», «XXL», «Медведь». Да хотя бы «Cosmipolitan».

Вера анализирует приведенный список. Да неужели… Губы сами собой растягиваются в ехидную улыбку.

— Значит, голых телочек снимаешь?

Стас бросает на нее косой взгляд. Формулировка его удивляет, да. Но не задевает. Он улыбается, и от его улыбки становится хорошо и нехорошо одновременно.

— И голых. И полуодетых. И совсем одетых. Разных снимаю… телочек.

Ой, зачем она это сказала. От его слов и взгляда все внутри скручивается в тугой узел. Н-е-е-е-т, это все водка вчерашняя виновата.

— Слушай, я передумал. Готов тебе помочь с фотосессией. По-соседски. В знак примирения и искупления.

— Э-э-м… — блин, ну где ее обычный «фонтан красноречия»?

— Не волнуйся, никакой обнаженки, — Стас делает стремительное неуловимое движение, и Верины очки остаются у него в руке.

Лицо Стаса оказывается неожиданно близко, его пальцы твердо охватывают Верин подбородок. Он медленно поворачивает ее лицо в стороны. Вера млеет, плавится, растекается лужицей по стулу. Вот они, рядом, эти восхитительные губы. А глазищи все-таки темно-синие. «Поцелуй меня!», — кричит все внутри.

— У тебя хорошее лицо, — как ни в чем не бывало Стас отстраняется. Протягивает ей очки. — Камера такие любит.

Вера надевает очки и встает со стула. Отходит к окну. Внутри все противно дрожит, так же, как и руки. Как унизительно стыдно. Лишь бы он не заметил.

— Ты, наверное, не обратил внимания. Матвею нужны фотографии, раскрывающие мой внутренний мир.

— Думаю, я справлюсь, — Стас допивает кофе и ставит чашку на стол. Смотрит на Веру. — Уверен, у меня получится. Раскрыть… твой… внутренний… мир.

Ах ты, скотина! Верины щеки начинают гореть. А внутренний мир… становится горячим, сжимается и пульсирует. Только не молчать, не молчать, не молчать! Удивительно, но голос ее слушается. Даже усмехнуться получается.

— Для этого надо познакомиться хотя бы с некоторыми из моих работ, — Вера тыкает пальчиком в журналы. — Ты точно умеешь читать?

Стас улыбается. Как будто точно знает, чего она так на него взъелась. Демонстративно вздыхает.

— Как тяжело общаться с литераторами. Каждым словом норовите обидеть человека.

— Ну, мы хотя бы только словами ограничиваемся…

Вот тут Стас впервые становится совершенно серьезным. Взгляд у него напряженный.

— Я тебя вчера пальцем не тронул, если ты на это намекаешь. Я помню.

— О, меня-то, конечно, нет. А вот со своей двери я твою сперму полночи отскребала.

И тут происходит неожиданное. Да попросту невозможное. Немыслимое. Стас Соловьев, который сделал за свою профессиональную карьеру тысячи снимков «ню»… Стас Соловьев, сам на заре туманной юности бывший моделью, и в этом качестве также имевший на своем счету не один снимок с обнаженной натурой. Стас Соловьев, для которого раздеться догола перед каким угодно количеством публики было все равно, что для большинства сказать «Привет»… Этот самый Стас Соловьев смущается. Более того, он краснеет.