Марафон со смертью

Воронин Андрей Николаевич

В романе А. Воронина «Марафон со смертью» читатель вновь встретится с майором ФСБ Бондаровичем, по прозвищу Банда. Друг майора ФСБ Бондаровича, журналист, подвергается преследованию со стороны криминальных структур, его дочь похищают, и он обращается к Банде. Тот начинает собственное расследование. С каждым днем в этот круг вовлекаются все более высокопоставленные лица, и борьба принимает невероятно острый характер.

 

Часть первая

В осаде

 

I

День обещал быть замечательным.

Легкий морозец сковал в безветренном воздухе опушенные снегом ветви деревьев, и придорожные березы будто плыли в ярко-голубом, совсем не зимнем, небе, сверкая мириадами искорок в розоватых лучах восходящего солнца, отбрасывая густые длинные тени.

Настроение у Николая Самойленко было под стать этому прекрасному утру — вчера к полуночи они все же успели закончить монтаж очередной программы из цикла «Деньги», завтра передача уже выйдет в эфир, и теперь у него впереди было двое волшебных суток — свободных, безмятежных, по-настоящему счастливых, двое предновогодних суток…

На даче под Минском, куда он сейчас спешил, его ждала семья — жена и дочурка. В бревенчатом домике с печкой и камином под сенью заснеженного тихого леса эти выходные пролетят быстро и незаметно, но Николай очень надеялся, что они дадут столь необходимый ему в последнее время заряд энергии, восстановят силы, профессиональный азарт, способность подолгу недосыпать и недоедать, если это бывало необходимо. Ведь он в душе всегда гордился своим чисто журналистским умением спать по три часа в сутки на протяжении двух недель подряд или питаться раз в день, но теперь он чувствовал только огромную усталость и напряжение Бешеный ритм последних месяцев работы буквально валил его с ног.

Предчувствуя скорое свидание со своими любимыми, Николай не сдерживал машину. «БМВ» летел по пустынному утреннему шоссе как стрела, лишь чуть громче, чем обычно, ревел двигателем на высоких оборотах. Этой машине такую скорость можно было позволять — он не знал автомобиля, способного лучше «держать» дорогу, лучше разгоняться и лучше слушаться руля, чем его 318-я «переходная» модель.

И вдруг…

Впрочем, Николай так и не понял, что же вдруг произошло. Точнее, он понял, но не успел осознать, почему это случилось Его «БМВ» приближался к перекрестку с проселочной дорогой. Николай ехал по главной, и поэтому даже не подумал сбрасывать скорость. Тем более, что «КамАЗ», стоявший у перекрестка не двигался, явно пропуская его, мигая сигналом поворота. Но когда до перекрестка оставалось всего-то метров пятьдесят, «КамАЗ», выбросив клубы черного дыма, вдруг резко рванул с места и выехал на шоссе.

Вцепившись в руль и судорожно нажав на тормоза, Николай с ужасом понял, что высокая насыпь дороги не позволит ему съехать в кювет. И зачарованно, как при замедленной съемке, будто все происходящее не касалось его, смотрел, как, стремительно приближаясь, преграждает путь его «БМВ» сначала кабина грузовика, затем сдвоенные задние колеса и, наконец, полуприцеп.

«Пронесет! Успею!» — искоркой мелькнула надежда на спасение, но в это самое время, перегородив всю проезжую часть длиннющим полуприцепом, «КамАЗ» резко остановился. И уже в следующее мгновение, так и не сумев толком сбросить скорость на скользком заснеженном асфальте, «БМВ» влетел под полуприцеп.

Удар. Жуткий скрежет. Лобовое стекло — вдрызг. Рвущая жилы резкая боль в ногах.

И тут же — тишина.

И — темнота…

Николай потерял сознание.

* * *

Жизнь провинциального журналиста Николая Самойленко резко изменилась после громкого «дела о похищении детей», раскрученного в Одессе бригадой российской ФСБ под командованием Бондаровича.

Вообще вся эта история — то, как неожиданно и странно переплелись судьбы прежде едва знавших друг друга бывших «афганцев» Самойленко и Бондаровича, как невообразимо случайно и одновременно неизбежно попал бывший старлей спецназа Банда на агентурную работу в Федеральную службу безопасности, как сказочно повезло одесскому журналисту-репортеру Самойленко, волей судьбы оказавшемуся в самом центре самой сенсационной за последнее время операции спецслужб, да еще не просто сторонним наблюдателем, но самым непосредственным участником, — вся эта история даже теперь, спустя полтора года, казалась Николаю Самойленко нереальной.

Но ведь все это — было.

Банда, принимавший помощь Николая во время работы в Одессе и даже проводивший допросы в присутствии журналиста, не подвел друга — после завершения операции он подробно ознакомил газетчика со всеми деталями дела, рассказал о своих приключениях в Чехии, о захваченном архиве и объяснил от обнародования каких фактов на страницах прессы лучше пока воздержаться и почему.

В итоге серия сенсационных материалов, появившихся сначала в одесской «Вечерке», а затем перепечатанная в нескольких киевских и московских изданиях, прославила фамилию Николая Самойленко во многих уголках бывшего Союза.

Уже в то время он получил ряд заманчивых предложений, позволявших быстро и без проблем сделать приличную журналистскую карьеру, но, на свою беду, предпочел завершить начатое дело и со всем пылом и энтузиазмом ринулся на расчистку «авгиевых конюшен» одесского здравоохранения.

Дело в том, что, раскрыв один из механизмов похищения детей и разгромив преступный координирующий центр в Праге, ФСБ, стараниями Банды, получила в свое распоряжение архив торговцев детьми. Обнародовав известные ей факты и подняв на весь мир крик о своем профессионализме и компетентности, Федеральная служба безопасности сразу же… успокоилась. Руководство «федералки» передало имеющуюся документацию украинскому КГБ в обмен на какие-то бумажки, предоставив тем самым коллегам из бывшей союзной республики право самим доводить операцию до логического конца. И вот с этого-то момента для знаменитого уже репортера Николая Самойленко любая новая информация «по одесскому делу» оказалась закрытой, впрочем, как и для любого другого журналиста. Тема «заглохла».

Через некоторое время, так и не дождавшись сколько-нибудь заметных действий со стороны украинского КГБ, Коля решил самостоятельно заняться расследованием тонкостей механизма преступления. Он чувствовал, что имеющийся в его распоряжении материал содержал лишь малую часть того, что творилось на самом деле, и был сильно удивлен и озадачен пассивностью служб госбезопасности. Он подозревал, что существует еще великое множество как способов похищения детей, так и методов переправки их за границу. Он был уверен, что круг высокопоставленных чиновников, замешанных в эту аферу, отнюдь не ограничивается уже снятым с должности начальником управления здравоохранения Одесского горисполкома.

И Николай, не успокоившись, снова пошел по следу. Правда, на этот раз в одиночку.

Ему повезло — тогда его не убили. Наверное, преступникам просто не хватило времени. Слишком сообразительным и проворным оказался журналист, слишком быстро понял, по краю какой пропасти ходит он с завязанными глазами, и по совету своего шефа уехал из Одессы…

* * *

Белый облупленный потолок.

Мрачная, крашенная грязно-голубой масляной краской стена.

Ржавые скрипучие железные кровати с облезлым никелем гнутых спинок.

Противный свет дневных ламп, неприятно мерцающий под потолком.

Серая темнота за окном.

Боль в груди, в голове, в ногах…

Николай тяжело вздохнул, устало закрыл тяжелые веки слипающихся глаз, и снова провалился в черную пустоту тревожного посленаркозного сна.

Заканчивались вторые сутки после аварии…

* * *

А поначалу все шло как по маслу.

Удача тогда сама явилась к нему в образе полной пожилой женщины в стареньком поношенном пальто с вытертым песцовым воротником — остатком, как принято выражаться, прежней роскоши.

Она робко постучала в дверь его кабинета с табличкой «Николай Самойленко, обозреватель» и несмело протиснулась внутрь, смущенно поклонившись:

— Можно к вам?

Женщина остановилась у порога, так и не закрыв за собой дверь, будто боясь ступить дальше.

— Уж не знаю, как вас по батюшке величать… Вы — Николай Самойленко?

— Да, я Самойленко, — Коля нехотя оторвал взгляд от монитора компьютера, недовольно повернувшись к посетительнице — ведь осталось всего несколько монстров, и очередной уровень «DOOMa», модной игрушки этого сезона, был бы открыт. — Что вы хотите?

— Не знаю, как ваше отчество… — снова напомнила старушка (так Коля тут же окрестил ее про себя), неловко пожимая плечами и окидывая внимательным взглядом кабинет, самого репортера и застывшую в режиме «пауза» картинку на мониторе.

Перехватив ее взгляд, Коля смущенно поспешил выйти из игры, предварительно не забыв «запомниться», и старательно попытался принять как можно более деловой вид:

— Зовите меня просто Николаем. Чем могу быть полезен? Что привело вас ко мне?

— Это вы писали статьи о похищении детей?

— Я.

— Интересные статьи. Мне очень понравились. Я даже не подозревала, что вы так молоды, а ведь вы — мой любимый журналист в вашей газете. Я вас давно читаю и с нетерпением жду каждый номер…

— Спасибо, конечно… — теперь уже пришел черед Самойленко смутиться и опустить глаза. И хоть он уже привык к похвалам и благосклонным отзывам коллег, привык к поощрительным замечаниям шефа — работа в последнее время давала ему право профессионально гордиться собой, — но вот такие читательские признания все еще волновали его, заставляя сердце приятно вздрагивать и учащенно биться. — Да вы садитесь, пожалуйста, сюда, на этот стул, раздевайтесь…

— Спасибо, — старушка, не снимая и не расстегивая пальто, устроилась напротив. — Я хотела бы кое-что рассказать, если, конечно, у вас есть время меня выслушать.

— Да-да, пожалуйста, — Николай еще раз взглянул на монитор, убеждаясь, что глупая игрушка, недостойная внимания столь крутого репортера, выключена. Положив перед собой на стол несколько листов чистой бумаги и вооружившись ручкой, он придал лицу выражение максимального интереса и доброжелательности. — Итак, я вас внимательно слушаю.

— Меня зовут Пелагея Брониславовна. Фамилия моя Кашицкая. Проживаю на улице маршала Жукова, дом семьдесят девять, корпус «А», квартира тридцать четыре…

— Квартира тридцать четыре, — не зная толком, зачем он это делает, Николай старательно все записал, подчеркнув жирной линией. — Так.

— У меня была сестра, Варвара…

— Имена у вас с сестрой старинные, красивые, сейчас такие не часто встретишь.

— Да, старинные. Мы ведь из староверов. Отец, Бронислав Карпович Кашицкий, царство ему небесное, — привычно перекрестилась женщина, — по традиции дочек назвал.

Коля согласно кивнул:

— Вы, Пелагея Брониславовна, начинали что-то рассказывать о своей сестре.

— Да-да, конечно! Варвара была младше меня на пятнадцать лет, и так уж получилось, что я с самого детства была для нее не просто старшей сестрой, не просто старшей подругой, а… — на мгновение задумалась женщина, подыскивая нужное слово, — почти матерью, что ли. Особенно после того, как сначала умерла наша мама, а затем и папа. Я в то время работала учительницей в школе, в младших классах, и мне было уже тридцать, когда умер отец. А Варвара только-только отметила свое пятнадцатилетие.

Она прервала рассказ, будто вспоминая то время, и Самойленко воспользовался паузой, чтобы получше разглядеть посетительницу.

Теперь он увидел, что явно поторопился назвать ее про себя «старушкой». Женщине было не больше пятидесяти пяти — но жизнь не пощадила ее, оставила на ее внешнем облике свой отчетливый след.

Чувствовалось, что в какой-то момент Пелагея Бpoниславовна просто перестала следить за собой, скорее всего поставила что-то в своем существовании выше внешнего вида, собственного благополучия, личных интересов.

Грузная расплывшаяся фигура, натруженные, совсем не «учительские» руки, полное морщинистое лицо, седые волосы, собранные на затылке в какой-то нелепый пучок. Да и одежда ее, не молодила, а превращала в старушку.

Вот только глаза ее все еще оставались молодыми, живыми. Серые, умные, добрые и строгие одновременно — такие глаза бывают только у старых, умудренных опытом учителей. И тем более странно было видеть, как в глубине этих невозмутимо спокойных глаз прячется какая-то затаенная боль.

Николай вдруг почувствовал смутную тревогу, но тут же в нем проснулся азарт — это предчувствие настоящего, стоящего материала для сенсационной, сильной, по-журналистскому выражению, статьи его никогда прежде не обманывало.

— Словом, — продолжала между тем Пелагея Брониславовна, — я заменила Варе мать. Собственно говоря, мы с ней никогда не отличались особой общительностью, и личная жизнь каждой из нас не складывалась долго. Жить вдвоем нам, одиноким женщинам, было не в тягость.

— Конечно, — зачем-то подтвердил Николай, но устыдился своей неуместной реплики и покраснел.

Пелагея Брониславовна этого не заметила: она будто бы заново переживала свою жизнь.

— Прошло много лет, и однажды Варваре повезло, как может повезти действительно лишь однажды, — она встретила человека и полюбила его. Ей было чуть за тридцать в то время… Я вас не слишком отвлекаю?

— Нет-нет, продолжайте!

— Вскоре они поженились. Василий был отличным парнем — непьющим, хозяйственным, мастеровитым, очень, если так можно выразиться, домашним. И Варя почувствовала себя за ним, как за каменной стеной. Они даже решились — в их-то возрасте! — завести ребенка. Представляете?

— Да, пожалуй, — немного неуверенно протянул Самойленко, растерянно кивнув Его собственная личная жизнь к тому моменту имела довольно смутные перспективы да и опыта семейной жизни, можно сказать, никакого, поэтому реакция его на вопрос Пелагеи Брониславовны была неопределенной.

— Вскоре у Вари и Василия родился мальчик, Виталиком назвали. Очень смышленый, симпатичный. Мы все в нем души не чаяли.

Пелагея Брониславовна вдруг всхлипнула, вынула из потертой сумки-портфеля аккуратненький вылинявший от многократных стирок платочек и по-бабьи приложила его к глазам. Самойленко потянулся за графином с водой, но женщина, взяв себя в руки, жестом остановила его.

— Это случилось полгода назад. У Василия была машина, старенький «Москвич», и они с Варей на выходные любили ездить к морю, на дикую, как они выражались, природу, куда-нибудь подальше от людских глаз. Побродить по берегу, послушать шелест волн, побыть наедине. Они довольно поздно нашли свое счастье (извините за банальное выражение!), и теперь словно наверстывали упущенное… Вы простите меня, Николай, что я так издалека начала свой рассказ. Я просто очень хочу, чтобы вы меня как можно лучше поняли.

— Конечно, Пелагея Брониславовна, я даже рад этому. Ведь действительно — чем больше буду знать, тем лучше. Продолжайте, я вас слушаю, — отозвался Николай.

— В ту проклятую субботу Виталик, которому, кстати, вот-вот должно было исполниться пять лет, был слегка простужен, и родители решили от греха подальше не брать его с собой. Они оставили мальчика у меня, ведь я заменяла ему бабушку… А он мне, — она снова всхлипнула, с трудом договорив начатую фразу до конца, — а он мне был… как сынок…

— Пелагея Брониславовна, может, все-таки налить воды? — Николай плеснул из графина в стакан и протянул его женщине, стараясь хоть как-нибудь ее успокоить, но та лишь отрицательно покачала головой.

— Нет, спасибо… В общем, в ту субботу Варвара с Василием попали в аварию. Лобовое столкновение «Москвича» с «МАЗом». Шофер грузовика был пьян, не справился с управлением. Это мне уже потом на суде объяснили. Варвара и Василий погибли, на месте…

Посетительница низко опустила голову, пряча от журналиста лицо, и Коля нервно, с какой-то тайной надеждой взглянул на закрытую дверь своего кабинета: хоть и давно он в журналистике, хоть и пропитался уже цинизмом и равнодушием, по крайней мере их внешними проявлениями, но слезы женщин, особенно пожилых, до сих пор не оставляли его спокойным. И теперь он был бы рад любой помощи, лишь бы утешить Пелагею Брониславовну. Но, как назло, дверь его кабинета, обычно распахивающаяся чуть ли не поминутно, на этот раз даже не приоткрылась.

Однако Пелагея Брониславовна, видимо, на самом деле была сильной женщиной, многое повидавшей, многое пережившей и умеющей держать себя в руках. Через мгновение она справилась со своей слабостью и вновь заговорила:

— Виталик, естественно, остался у меня. Пенсию к тому времени я уже заработала, стаж у меня был приличный, и я смогла уйти на заслуженный, как говорится, отдых, работая в школе только на полставки. Впрочем, хоть деньги я получала и небольшие, нам с Виталиком хватало вполне. В отделе соцобеспечения мне посоветовали оформить опекунство над мальчиком, и я стала ему второй мамой. На законных основаниях. Так мы и жили.

— И что же? — Коля сам не заметил, как это у него вырвалось — он уже давно понял, что вот-вот он услышит ту самую сенсацию, которую потом раскрутит в своих статьях, и не выдержав, помимо воли поторопил Пелагею Брониславовну.

— Я заболела гриппом, но не смогла как следует отлежаться — то в магазин нужно выскочить, то на рынок, то в аптеку. А возраст все же дает себя знать. В итоге — осложнение. Не буду вам всего описывать — просто в один прекрасный день мне стало совсем худо. Соседи вызвали «скорую», и меня увезли в больницу, как я ни умоляла лечить меня дома. Виталик пожил некоторое время у соседки, такой же одинокой женщины, как я, а потом сотрудники отдела соцобеспечения вместе с гороно устроили его в детский дом, пока я не выпишусь. На нашу беду дела у меня пошли совсем плохо, и в больнице я провела целых пять месяцев.

— Да… — протянул Самойленко. — А с Виталиком вы как-нибудь общались?

— Как мы могли общаться? Из больницы меня никуда не выпускали. А письма писать… Сами понимаете — Виталик еще слишком мал.

— Конечно.

— Я пыталась воспользоваться телефоном, через силу доползла однажды до аппарата на посту в коридоре, но Виталика в детдоме так долго искали, что я не выдержала и… Словом, обратно в палату меня сестричка чуть ли не волоком тащила, даже на помощь звала.

— И как он там обходился без папы, без мамы, без бабушки? Почти полгода. Как он выдержал-то хоть?

— Ой, и не говорите! Я все глаза выплакала на этой проклятой больничной койке… В собесе у меня одна знакомая работает, Валентина Максимовна… Это она мне в свое время посоветовала оформить опекунство. Очень хорошая, душевная… Так вот однажды она приводила ко мне в палату Виталика. Как он плакал, вы бы видели! Скучаю очень по тебе, бабушка, говорил. Он меня бабушкой называл. Я уж его успокаивала как могла — потерпи, мол, внучек, скоро бабушка твоя вылечится, выпишется, снова вместе заживем. А он мне знаете что в ответ? «А ты не умрешь, бабушка?» — спрашивает вдруг. Я чуть при нем не расплакалась. Представьте — маленький такой, а глазенки серьезные-серьезные — прямо душу рвут…

— Представляю, — Самойленко говорил правду, он действительно представил себе эту картину, отчего его словно мороз по коже пробрал и он даже поежился.

— А вот теперь, Николай, слушайте, ради чего я и пришла к вам. Нет ведь у меня больше Виталика.

— Как это?

— Я сначала тоже не поверила, когда только узнала. А все правдой в конце концов оказалось — нет у меня больше племянника.

— А где же он?

— Сейчас — не знаю где.

— То есть… — рука Самойленко сама потянулась к ящику стола, и, вынув оттуда диктофон, репортер нажал кнопку записи, повернув аппарат микрофоном к посетительнице и придвинув его поближе к ней. Начиналось самое главное. — Рассказывайте же!

— Я когда выписалась — сразу в детдом. Директор меня не принял, выслал мне навстречу заместителя, очень нервную дамочку. Та юлила-юлила, все не хотела говорить, где Виталик, а потом заявила наконец, что он с группой детей из тридцати человек в сопровождении трех воспитателей выехал в Италию. По чернобыльским благотворительным программам. Мол, всего на полтора месяца, так что скоро уже вернется, не беспокойтесь. Пусть, говорит, ваш ребенок отдохнет да незабываемых впечатлений наберется.

— Ну, Италия — это же действительно интересно. И я бы с удовольствием съездил…

— Еще бы! — саркастически усмехнулась Кашицкая. — Я тоже сначала вроде успокоилась, даже обрадовалась, думала, вот повезло Виталику! Только странным мне показалось, что меня ни о чем не предупредили… Ну, а потом и вовсе непонятные вещи стали твориться: проходит полмесяца, месяц — о Виталике ни слуху ни духу. Бывало, про себя думала, задержались, может, по каким-то причинам. Но когда прошло два месяца после того, как я выписалась из проклятой больницы, я не выдержала и пошла прямо к директору детского дома…

— Пелагея Брониславовна! — перебил ее Самойленко, весь напрягшись от волнения, предвкушая, что именно сейчас услышит нечто важное, а может, и самое главное для своей будущей статьи. — Если можно, с этого момента, пожалуйста, поподробнее.

Меня интересуют конкретные даты, по возможности, все имена и фамилии, а также должности тех официальных лиц, с кем вы имели дело.

— Да-да, я понимаю, — сразу же согласилась женщина, с готовностью кивнув. — Значит, так Я выписалась из больницы двадцать второго марта. В тот же день пошла в детдом. Директора детского дома зовут Геннадий Степанович Трофимчук. Это детдом номер пять. Но он меня так ни разу и не принял, я всегда разговаривала только с его заместителем, Натальей Андреевной Герасименко.

— Так, — для верности Николай продублировал диктофонную запись на листке бумаги. — Вы выписались двадцать второго марта, а вернуться из Италии дети должны были?..

— В двадцатых числах апреля. Так сказала мне Наталья Андреевна. Я ей звонила после выписки чуть ли не каждый день, а девятнадцатого мая не выдержала и снова пришла в детский дом.

— И вы снова разговаривали с Герасименко?

— Да, сначала с ней. Но когда она в очередной раз начала рассказывать о том, что, возможно, погода на горных перевалах в Альпах или в Карпатах не дает возможности автобусу с детьми пробиться сквозь заносы назад, на Украину, я как-то вдруг почувствовала, что она лжет. Или что-то скрывает от меня, не договаривает. Я встала и, пройдя через приемную, буквально вломилась в кабинет Трофимчука.

— Так! — Самойленко даже поерзал на стуле, стараясь придвинуться поближе к рассказчице, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Трофимчук сидел за столом, перебирал какие-то бумажки и явно не ожидал моего появления. «Что вам угодно?» — спросил он очень строго, взглянув на меня из-под очков. Но как только узнал, что я опекун Корабельникова (это фамилия Виталика, по отцу), он сразу же изменился в лице. Да и поведение его тут же переменилось. Куда только строгость его девалась! Он резко вскочил из-за стола, быстро зашагал по комнате из угла в угол, почему-то сразу вспотел и даже открыл окно. Жарко ему, видите ли, стало! В общем. Николай, не знаю почему, но я сразу поняла, что случилось нечто страшное, непоправимое — он молчал, бегая из угла в угол по кабинету, а я как дура стояла перед ним, ожидая ответа.

— И что же он в конце концов вам сказал?

— Не поверите!

— И все же?

— Он вдруг остановился напротив меня, потом подошел ко мне почти вплотную да как зашипит: «Что ты, дура старая, таскаешься сюда? Что ты звонишь без конца? Тебе что, делать нечего? Что ты можешь дать мальчику? Свою дурацкую пенсию в пятнадцать долларов? Свое здоровье дряхлое? Да ты уже в могиле одной ногой! Ты со своими бесконечными больницами хочешь ему заменить отца и мать? Ну скажи, что тебе надо? Неужели ты добра не хочешь своему племяннику? Он в Италии сейчас, живет в семье вполне обеспеченных людей. Они любят его, окружают лаской и заботой. Он ни в чем не нуждается. Понимаешь? Он живет лучше, чем жил бы у тебя. Он живет даже лучше меня. Мои дети такого комфорта не имеют. Так неужели ты не хочешь ему добра? Чего ты ходишь? Чего ты хочешь?»

— Круто! — только и смог выговорить Самойленко.

— Я от такого натиска совсем растерялась, не знала, что и ответить. Пролепетала что-то про свое опекунство, про законы, про то, что, кроме Виталика, у меня никого больше на этом свете не осталось…

Рассказ нелегко давался Пелагее Брониславовне, и она в очередной раз поднесла платочек к глазам, вытирая невольно выступившие слезы.

— А он мне в ответ кричит: «Нет у тебя больше опекунства. Лишили мы тебя этого права. И законы все соблюдены, все с ними в порядке. Имей это в виду! Не можешь ты ребенку дать все, что ему необходимо для полноценного развития. У него теперь новые родители, он счастлив с ними там, в Италии. Его усыновили. Неужели ты этого до сих пор не поняла?»

— Что, прямо так, открытым текстом? — Самойленко не верил своим ушам.

— Да! Прямо так и заявил.

— И что же вы?

— А что я? Я совсем растерялась, слова толкового подобрать не могу. Стою как дура…

— Ну, я думаю! — хмыкнул репортер, пожав плечами. — Такое услышать!

— Так вот. Я начала лепетать что-то вроде того, что, мол, буду на него жаловаться, буду в суд подавать. А директор мне в ответ матом: «На хрену видел я тебя с твоими жалобами и судами. Сдохнешь, сука, через день, а ходишь здесь, людей пугаешь. Да хоть Господу Богу жалуйся — племянника своего уже не вернешь. Обратного хода делу не дашь».

— Так и сказал?

— Да, именно так он и сказал! — горячо подтвердила Пелагея Брониславовна. Самойленко в ответ только задумчиво покачал головой:

— Раз такой смелый, значит, это не случайно. Значит, неплохое прикрытие сверху у него есть.

— Вот об этом я, Николай, и хотела рассказать, когда к вам сюда шла.

— Да-да, простите, что перебил. Продолжайте, пожалуйста, Пелагея Брониславовна!

— После этих его слов у меня просто дух захватило. Я стояла с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и не находила сил, чтобы издать хотя бы звук. Наверное, и Трофимчук в этот момент понял, что явно перегнул, и тут же попытался исправить положение. Он стал говорить о том, что лично он и в его лице вся администрация детского дома к поездке детей в Италию вообще не имеют ни малейшего отношения. Что, мол, организовывал все это отдел народного образования горисполкома совместно с одесским отделением фонда «Чернобыль. Дети в беде». Говорил, что именно у них находятся все документы, связанные с поездкой, и что у них и надо спрашивать, куда делся Виталик Корабельников. Ну, и так далее…

— А вы пробовали обращаться в эти организации?

— Конечно!

— И что же?

Теперь Коля Самойленко не просто слушал посетительницу, а чутко ловил каждое слово, стараясь ничего не пропустить. Его уже охватил азарт охотника, и теперь каждую-заминку, каждую паузу в рассказе Пелагеи Брониславовны журналист воспринимал как препятствие, тормозящее его журналистское расследование, которое — а почему бы и нет? — может стать очередной сенсацией. И он торопил, он нетерпеливо подгонял Пелагею Брониславовну поскорее продолжить свой печальный рассказ.

— В чернобыльском фонде со мной вообще отказались разговаривать…

— Кто?

— Секретарь президента фонда Светлана Григорьевна Васюченко.

— Почему?

— Она сослалась на то, что они ни при чем, ничего не организовывали и вообще ничего не знают. А вот в гороно у меня состоялся интересный разговор. С документами и фактами. Именно после него я и пришла к вам, Николай, потому что помню ваши материалы об украденных детях. Только вы, наверное, и сможете мне помочь.

— Так рассказывайте же!..

* * *

Как только молодая женщина в белом халате (как оказалось впоследствии, его лечащий врач) убедилась, что Самойленко наконец пришел в себя, она вышла в коридор и через мгновение вернулась с высоким парнем, который безуспешно пытался спрятать под белым халатом милицейскую форму.

— Вот он. Но только смотрите, долго не беседуйте. Больной еще слишком слаб после операции, — кивнула женщина в белом на Самойленко и вышла из палаты, оставив их наедине. Впрочем, это «наедине» было весьма относительным: в палате, кроме Николая, лежали еще четверо больных.

— Добрый день. Инспектор Николайчук, — коротко представился милиционер, и Коля тут же отметил про себя его молодость. «Парень небось только-только из школы милиции. Кроме пьяных трактористов да лохов деревенских на мотоциклах, страшнее преступников никогда и не видел», — отрешенно, как будто дело не касалось лично его, подумал Самойленко.

— Я расследую аварию на шоссе, в которой вы пострадали, — продолжал между тем инспектор, — и мне необходимо задать вам несколько вопросов, важных для моей дальнейшей работы. Вы сейчас в состоянии отвечать? Врач мне позволил с вами побеседовать.

— Да, я могу ответить на ваши вопросы.

Голос Николая прозвучал глухо и надтреснуто — это были его первые слова за последние двое суток, и Самойленко почувствовал, как острой болью отозвалось в груди каждое произнесенное им слово.

«Плохо дело. Ребра! — он был достаточно опытным, точнее, достаточно ломанным и битым, чтобы самостоятельно поставить себе диагноз. Витебская десантная дивизия, затем знаменитая «рязановка» да афганские госпиталя научили его чувствовать чуть ли не каждый свой орган, и теперь, забыв на время о посетителе в форме, Николай внимательно прислушивался к собственному телу, стараясь определить, какие еще травмы он получил в той дурацкой аварии. — Нога? Что с ней? Почему я ее совсем не чувствую?»

— Ваше имя? Где проживаете? Дата и место рождения? — буднично задавал привычные вопросы инспектор.

— Самойленко, Николай Казимирович. Шестьдесят шестого года рождения. Из Одессы. Живу в Минске, Слободская, сто двадцать, семьдесят девять.

Каждое слово давалось Николаю с трудом и болью, он часто останавливался, мучительно выговаривая свои анкетные данные. Действие наркоза ослабевало, и боль усиливалась с каждым мгновением, становясь невыносимой. Губы слипались и, казалось, вот-вот лопнут от жуткой сухости во рту.

Голова гудела, трещала, готовая в любой момент взорваться изнутри, словно мыльный пузырь. К тому же его сильно тошнило.

«Сотрясение, как пить дать», — поставил он себе еще один диагноз, уловив знакомые уже ощущения.

— Очень хорошо, Николай Казимирович, мы так и думали, — будто издалека донесся до него голос милиционера. — Мы определили вас как владельца машины — по номерам двигателя и шасси, а также по техпаспорту. Мы сверили ваши данные по картотеке в Минске, в ГАИ.

— Так зачем спрашивали?

— Надо было во всем убедиться. Ведь при вас не было с собой паспорта. Ладно, я не для этого, собственно… Николай Казимирович, предварительное следствие установило, что вы тормозили с большой интенсивностью, но избежать столкновения так и не сумели. К сожалению, второй участник дорожно-транспортного происшествия скрылся с места аварии.

— Как же?..

— На месте происшествия остался только полуприцеп, под который и угодила ваша машина. А тягач — исчез. Сейчас тягач и его владельца по поручению районного ГАИ ищут сотрудники уголовного розыска.

— Это был «КамАЗ».

— «КамАЗ»? Вы точно запомнили?

— Да.

— Очень хорошо… А номера помните?

— Нет, конечно. Издеваешься…

— Ну, почему же — мало ли что. А может, вы запомнили, какого цвета была кабина?

— Вроде, красная. А вообще… черт ее знает… Слушай, инспектор, мне очень хреново. Может, ты пока оставишь меня в покое? — чуть не взмолился Николай, бросив тоскливый взгляд на этого энтузиаста в форме.

— Что? А, да, конечно. Мне, правда, врач разрешил с вами побеседовать. Но если вы себя так плохо чувствуете, что не можете ответить…

— Очень плохо.

— …тогда допрос я проведу позже, — будто и не расслышав Самойленко, безапелляционно закончил милиционер. — Для нас очень важны ваши показания, гражданин Самойленко. По полуприцепу ничего установить не удалось. Он еще три года назад списан с одной из минских баз. Его давно уже должны были распилить на металлолом. Откуда он взялся — не понять. Кто хозяин — не вычислить, кто был за рулем — тем более. Так вы, Николай Казимирович, точно помните, — что это был «КамАЗ»?

— Да. И отцепись наконец…

— Ну, что ж. Спасибо, — милиционер встал и захлопнул блокнот, в котором что-то помечал по ходу разговора. — Кстати, гражданин Самойленко, должен вас предупредить, что предварительное расследование и моделирование ситуации на месте позволили установить, что вами были нарушены правила дорожного движения — вы превысили скорость. Второй участник дорожного происшествия, возможно, тоже нарушил правила проезда перекрестков. Но вы виноваты. Несомненно… Впрочем, об этом мы еще с вами не один раз побеседуем. А пока что выздоравливайте, гражданин Самойленко.

Инспектор как-то очень злорадно ухмыльнулся, смерив незадачливого водителя «БМВ» презрительным взглядом, и Николай вдруг понял, что искать тот проклятый «КамАЗ» милиция особенно и не будет — вину за аварию спишут на самого потерпевшего. Сам виноват — и делу конец. Все логично.

Николаю вдруг захотелось съездить по уху этому наглому менту, и он устало закрыл глаза, лишь бы не видеть его самодовольную рожу…

* * *

Странное чувство испытывают рядовые учителя, когда попадают в коридоры исполкомовских отделов народного образования — отсюда, из этого логова чиновников от учебы, исходит обычно все самое неприятное, что только есть в работе учителя: планы, программы, проверки, аттестации, комиссии… Наверное, похожее чувство испытывал знаменитый разведчик Исаев, он же Штирлиц, бродя по коридорам гестапо: повсюду — враги, но нужно делать вид; что это — коллеги.

После выхода на пенсию Пелагея Брониславовна надеялась навсегда вычеркнуть из своей жизни это мрачное здание, но теперь без визита к Антоненко, начальнику городского управления народного образования, ей не обойтись. Именно на него возлагала она свою последнюю надежду. Ведь он здесь — полновластный хозяин и авторитет, и только он сможет помочь ей разобраться во всем случившемся с ее Виталиком.

И тем не менее, поднимаясь по лестнице на третий этаж, Пелагея Брониславовна вновь испытала знакомое чувство неприязни к этому зданию и обитателям его многочисленных кабинетов.

— Я к Сергею Антоновичу, — с порога объявила она секретарше, входя в приемную начальника гуно. — Он на месте? Мне можно к нему пройти?

Бочком пробираясь к двери в кабинет начальника гуно, Кашицкая говорила быстро, без пауз между вопросами, как будто своей решимостью хотела подавить сопротивление секретарши и пробиться к заветной цели. Но секретарь у Антоненко была опытная и много повидавшая.

— Подождите, женщина!

Секретарша, как ужаленная, вскочила со своего места, готовая броситься на защиту дверей своего шефа, за которые вход был воспрещен.

— Вы по какому делу? Из какой школы? Или детского сада? Вам назначено?

— Я пенсионерка. Пришла по личному делу. Мне нужно обязательно с ним поговорить, — Кашицкая кивнула на дверь Антоненко, но уже не так настойчиво, как минуту назад. Решимость Пелагеи Брониславовны сильно ослабла при виде этого непоколебимого стража начальника гуно, и теперь вместо требовательного тона в ее голосе появились противные ей самой просительные нотки.

— Он сейчас сильно занят, — наоборот, будто набираясь сил, категорически заявила секретарша.

— А когда освободится?

Секретарша уже успела понять, что моральная победа ею одержана, что первая атака незваной посетительницы отбита, и теперь с чувством исполненного долга и восстановленного спокойствия снова опустилась на свой стул, и прежде чем ответить, с царственной небрежностью, не глядя шлепнула несколько раз по клавишам печатной машинки.

— Не знаю. У него очень важные дела, не терпящие отлагательств. А когда он освободится, Сергей Антонович мне что-то не докладывал, — чрезвычайно довольная своим ответом, она смерила Кашицкую уничтожающим взглядом.

В другое время, быть может, Пелагея Брониславовна завелась бы и уж как-нибудь сумела бы поставить зарвавшуюся молодку на место, но сегодня ее мысли и чувства были слишком заняты племянником, чтобы распыляться на подобные мелочи.

— Ничего, я подожду его здесь, в приемной. Можно? — робко спросила Кашицкая, кивая на стоящие вдоль стены рядком стулья.

— Пожалуйста, — милостиво разрешила секретарша. — Сидите здесь, сколько хотите.

— Спасибо.

— Я доложу о вас, как только Сергей Антонович освободится.

— Спасибо, — повторила Кашицкая, устраиваясь на стуле и расстегивая плащ.

— Но я вас должна предупредить, что вам, может, очень долго придется ждать, — уже почти совсем миролюбиво закончила секретарша, едва ли не с сочувствием глядя на пожилую посетительницу.

— Ничего, я подожду. Дело у меня очень важное. Я обязательно должна увидеть Антоненко, — убежденно проговорила Пелагея Брониславовна, упрямо указав на закрытую дверь начальника гуно…

В кабинет Антоненко она попала только к вечеру.

Маша (именно так звали верную секретаршу, которая, кстати, оказалась не такой уж вредной девчонкой и даже угостила Пелагею Брониславовну кофе) на минуту вошла в кабинет своего шефа и тут же появилась снова, сделав приглашающий жест:

— Заходите, он вас примет.

Антоненко сидел за огромным столом, уставленным телефонными аппаратами и заваленным кипами бумаг. Он откровенно грустно смотрел на посетительницу, устало подпирая голову руками:

— Я вас слушаю.

Голос его был бесцветным и равнодушным. Вряд ли он собирался слушать, что наговорит ему эта пенсионерка.

— Сергей Антонович, я по важному делу. Меня зовут Пелагея Брониславовна Кашицкая, — посчитала нужным сначала представиться женщина. — Я являюсь опекуном своего племянника, Виталия Корабельникова…

— Корабельникова? — при звуках этой фамилии лицо Антоненко будто оживилось. Заметно было, что он что-то старательно пытается вспомнить.

— Да. Он был отправлен из детского дома с группой детей в Италию…

— А-а! — весело вскричал Сергей Антонович, отбрасывая маску скуки, вставая и жестом предлагая Пелагее Брониславовне садиться в кресло напротив.

Странно, но веселость эта и гостеприимность вовсе не показались женщине искренними.

— Как же, как же, помню фамилию Корабельников! Красивая фамилия.

— Я бы хотела…

— Машенька, — проговорил Антоненко в аппарат селекторной связи, перебивая Кашицкую, — в том шкафу, где у нас дела детей, отправленных в этом году в Италию, найди мне папку Корабельникова. Виталия… Как его по батюшке? — обернулся он к Пелагее Брониславовне.

— Васильевича, — почему-то шепотом подсказала Кашицкая, невольно привстав со своего места.

— Васильевича, — продублировал в аппарат Антоненко. — Найди, Машенька, будь добра, эту папку и принеси мне сюда как можно быстрее.

— Я бы хотела понять, что происходит, — заговорила Кашицкая, когда начальник гуно снова уселся на свое место. — Мне никто толком ничего не может объяснить. Вдруг взяли и лишили меня, единственного родного ему человека — не алкоголика, не психичку — права на опекунство, а теперь я вообще узнаю, что мальчика усыновили какие-то итальянцы…

— Ну, не «какие-то», — снова перебил ее чиновник. — Мы всегда очень внимательно изучаем кандидатуры будущих родителей наших детей, особенно, сами понимаете, иностранцев. Каждая такая семья проходит специальную проверку, тестирование, и даже разрешение на усыновление выдается не нами, а только в Киеве, в министерстве… Сейчас посмотрим документы.

В этот момент как раз вошла Маша с «делом»

Виталика в руках, и Антоненко тут же раскрыл папку. Жест, каким он развязывал тесемочки, показался Пелагее Брониславовне уж слишком нервным.

Она поняла, что главный начальник всех педагогов города отчего-то сильно волнуется, — Та-а-ак, посмотрим…

Сергей Антонович вытащил из папки верхний документ и положил перед собой на стол, чуть развернув его, чтобы бумагу видела и Кашицкая.

— Это выписка из решения Советского народного суда от пятого декабря прошлого года… Сейчас… Вот —

«признать, что Кашицкая Пелагея Брониславовна по состоянию здоровья, а также по своему материальному положению не может выполнять обязанности опекуна Корабельникова Виталия Васильевича… В связи с тем, что родители Корабельникова В.В. скончались…»

Ну, это понятно. Ага, вот —

«отделу народного образования решить вопрос о помещении Корабельникова В.В. в детский дом для детей-сирот до двадцатого декабря текущего…»

— Но как же так можно, Сергей Антонович? — Пелагея Брониславовна даже не возмущалась — просто не было предела ее искреннему изумлению. — Как это могли решить без меня, без моего участия? Откуда в суде знают, в состоянии я выполнять обязанности опекуна или нет? Да и Виталик не сирота! Ведь у него есть я, в конце-то концов!

— Пелагея Брониславовна, а я чем могу помочь? Что я мог? Это же, сами понимаете, решение суда, официальный документ, а не прихоть…

— Я опротестую это решение. Я сегодня же, сейчас же пойду подавать кассацию.

— Кассационные жалобы, гражданка Кашицкая, принимаются в десятидневный срок после оглашения судебного решения, если вам это неизвестно. Сейчас, поймите же вы наконец, все ваши протесты ни к чему не приведут, они никому не интересны.

— Почему?!

— Решение суда никто отменить не в праве, даже президент. Вы же грамотная женщина, должны это понимать! — Антоненко заговорщицки перегнулся через стол, к самому уху Пелагеи Брониславовны, увещевая ее.

Кашицкую даже передернуло от такого обращения с ней, и она брезгливо отпрянула, стараясь держаться от этого типа подальше.

Антоненко в ответ только хитро улыбнулся и, победно сверкнув стеклами очков, с торжествующим видом вытащил из папки следующую бумажку.

— Это — справка из четвертой городской клиники, детских болезней, в которой мальчик прошел полное медицинское обследование на лучшей аппаратуре. Читайте сами — «воспаление лимфатических узлов, увеличение щитовидной железы, отставание в психическом и физическом развитии по сравнению с нормами данного возраста, олигофрения легкой степени…» Под этим диагнозом — подпись главврача больницы и начальника горздрава. Что, может, и этот документ собираетесь оспаривать? — Антоненко, не скрывая ехидной ухмылки, презрительно посмотрел на Пелагею Брониславовну. — Что, может, и этим подписям вы не доверяете?

— Конечно, и эту бумажку, буду оспаривать. Каждое слово здесь — ложь…

— Ну уж, знаете!

— Да, да! Он — не олигофрен. Виталик очень умный, сообразительный, нормально развитый для своих лет мальчик. Я не знаю, может быть, лимфоузлы у него в последнее время и увеличились…

— «Может быть»! «Я не знаю»! — зло передразнил ее Сергей Антонович. — Вы ничего не знаете, это точно. Мальчика обследовали лучшие врачи, опытнейшие специалисты-медики нашего города. Уж поверьте, Пелагея Брониславовна, им виднее, болен ли и чем именно мальчик.

— Нет!

Кашицкую охватило тоскливое отчаяние. Она испугалась, потому что вдруг отчетливо поняла, что от всего этого может запросто сойти с ума.

— Нет! Виталик не дебил!

— А про дебилов тут ничего и не сказано, только про олигофрению… Ладно, давайте читать дальше, — оборвал ее Антоненко. — У меня, честно говоря, не так много времени, чтобы…

— Но ведь это же ребенок, вы понимаете или нет, Сергей Антонович? Ну кто о нем позаботится, если не я, его тетка, единственный на этом свете близкий ему человек? Если не вы, которому это положено по долгу службы? Это совершенно не правильный диагноз…

— Перестаньте! — Антоненко брезгливо поморщился и устало махнул рукой. — Слушайте лучше дальше. Вот заявление гражданина Италии господина Марио Контанелли. Проживает в городе Сан-Бенедикто, пьяцца дель Кампо, 5. Владелец торговой компании «Джорджио Контанелли». Отец двоих детей. Он просит право на усыновление больного ребенка и предоставляет гарантии полного курса лечения и постоянного медицинского обслуживания. Здесь приложена его декларация о средних доходах за год, справка о владении недвижимостью — дом, два магазина, склады, пиццерия… Вам что, Пелагея Брониславовна, все, что я рассказываю, — неинтересно?

Кашицкая и в самом деле сидела с таким отрешенным видом, будто все, что рассказывал сейчас Антоненко, не касалось ни ее, ни Виталика. Тупо уставившись в стену напротив, женщина молчала, и никакие эмоции не отражались на ее вмиг осунувшемся и сразу постаревшем лице. Она скорее всего даже не слышала, что рассказывал этот чиновник, старательно копошась в своей проклятой папке.

Так и не дождавшись от нее ответа, Антоненко снова вернулся к своим бумажкам. Вытащив из папки очередной документ, он подвигал его к посетительнице.

— Вот, прошу ознакомиться. Это выписка из протокола заседания коллегии гороно совместно с начальником управления образования и соответствующей депутатской комиссией городского совета. На заседании было принято коллегиальное решение пойти навстречу господину Контанелли и удовлетворить его прошение об усыновлении Виталия Васильевича Корабельникова. Документы Контанелли и Корабельникова с копией нашего решения были направлены в Киев, в министерство образования. Через несколько недель мы получили официальный ответ. Вот он, видите — подпись министра, регистрационный номер, выходящий номер…

Голос Антоненко еле-еле доносился до Пелагеи Брониславовны откуда-то издалека, будто с трудом пробивал страшную стену безразличия и крючкотворства, окружающую со всех сторон этого человека, отделяющую его и ему подобных от нормальных людей с нормальными человеческими радостями, заботами, проблемами. Она бы не услышала его, даже если бы и хотела, потому что не понимала, откуда такие, как Антоненко, вообще берутся.

— Министерство образования утвердило наше решение и подписало все соответствующие документы, подтверждающие факт усыновления господином Контанелли…

Пелагея Брониславовна почувствовала, что задыхается в этом кабинете, рядом с этим человеком, и, ни слова не говоря, встала и направилась к выходу.

Антоненко наконец замолчал, удивленно глядя на странную посетительницу, и тогда в наступившей вдруг тишине Пелагея Брониславовна, обернувшись на пороге и страшно сверкнув своими добрыми учительскими глазами, чуть слышно и очень спокойно произнесла:

— Будь ты проклят, гад! Будь проклят с этого момента весь твой род! Чтоб в твоем роду отныне у родителей всегда забирали детей!

Она повернулась и вышла, а Сергей Антонович, образованный и современный человек, преуспевающий чиновник, отец вполне благополучного семейства, выбежал из-за стола как ужаленный, грязно ругаясь и испуганно вращая маленькими глазками:

— Заткнись, баба блядская! Дура старая! Чтоб ты сдохла и похоронить тебя некому было! Ишь что вздумала — проклинать меня! Ведьма!

А он ведь действительно испугался — проклятья славянок, доведенных до отчаяния, имеют странную особенность сбываться. Даже в наш просвещенный век…

* * *

Раны на теле Николая всегда заживали, как на кошке — быстро и без следа. Наверное, благодаря резервным силам его могучего организма. Эта его особенность уже не раз выручала журналиста в самых сложных ситуациях.

Все обошлось и на этот раз — без последствий, по крайней мере, сколько-нибудь заметных, «прошло» сотрясение мозга, срослись сломанные кости голени и ребра, избавив наконец Самойленко от гипсового панциря и боли при каждом вздохе. Словом, и на этот раз Николая «заштопали», подлечили, и уже через несколько недель после аварии он выписался из этой порядком надоевшей ему грязной, занюханной районной больнички и с удовольствием вернулся в Минск — к семье, работе, друзьям.

Здесь, в столице, коллеги организовали для Самойленко компьютерное обследование в Институте травматологии, и даже эта всевидящая машина не нашла у него сколько-нибудь серьезных отклонений в функционировании внутренних органов.

Словом, все бы было прекрасно, если бы не странные отношения, которые сложились у Самойленко во время лечения с местной милицией.

Николая все время не оставляло ощущение, что и инспектор ГАИ, проводивший расследование, и оперативники из районного отдела уголовного розыска, искавшие тот злополучный «КамАЗ», разговаривают с ним с нескрываемым злорадством.

Это чувство укрепил последний допрос, проведенный инспектором ГАИ прямо в больничной палате перед самой выпиской Николая.

— Следствие закончено, — сообщил ему тогда гаишник. — К сожалению, установить второго участника дорожно-транспортного происшествия, повлекшего последствия средней тяжести, ни нам, ни угрозыску так и не удалось…

— Что, так трудно было отыскать того алкоголика на «КамАЗе»? — удивленно перебил инспектора Николай. — Он же с проселочной выруливал, не иначе — местный. Неужели во всех колхозах в округе так много «КамАЗов», что вам трудно все их проверить? Неужели на сцепке той машины, даже если водитель и бросил полуприцеп, не осталось никаких следов после удара?

— Вы, гражданин Самойленко, будете нас учить, как проводить следственные действия?

— Нет, но…

— Мы тщательно проверили все, что могли. Отработали несколько версий. Но машины, участвовавшей в дорожно-транспортном происшествии, в котором вы пострадали, не обнаружили. Ни в нашем районе, ни во всей области. А мы, поверьте, работать умеем. Гораздо лучше, чем вы думаете.

— Я это вижу, — Самойленко только и осталось, что с сарказмом бросить эту фразу. Но и она здорово задела милиционера.

— Что ты видишь? — прошипел он, зло сверля Николая взглядом. — Что превысил скорость? Что носился на своей «БМВ» как угорелый?.. Думаешь, раз ты писака из Минска, то тебе все можно? Купил, видите ли, крутую тачку! А ведь нужно еще в налоговой спросить, за какие такие «бабки» тебе эта машина досталась.

— Кончай, лейтенант.

— Это ты кончай! Небось машину купил на денежки от рекламы, что в свои передачи насовывал. Думаешь, мы такие темные, что не знаем и не догадываемся, как вы, журналисты, «бабки» зарабатываете?

— Да заткнешься ты наконец когда-нибудь или нет?! — Николаю этот инспектор уже порядком надоел, и, разучившись за время болезни контролировать свои эмоции, он угрожающе стал приподниматься на кровати, сжимая кулаки.

— Что, может, ударить хочешь? Давай, бей, что же ты! — лейтенант тотчас вскочил, по-петушиному тряхнув смешной аккуратной челочкой, прижатой жестким козырьком милицейской фуражки.

— Да нужен ты мне! — успокоившись и снова устраиваясь на кровати, бросил Самойленко. — Ты анекдот про говно, которое по реке плыло, знаешь?

— Нет, — по своей простодушности невольно поддался на подколку инспектор, не врубившись сразу, при чем тут какой-то анекдот.

— Не знаешь?! Тогда слушай. Плывет как-то по реке говно, а по берегу идет милиционер — навроде тебя. «Привет, коллега!» — вдруг кричит ему говно. «Привет, конечно, — отвечает милиционер. — Только какой же я тебе коллега?» Удивилось говно: «Ну, как же! Ты же из органов?» — «Из органов». — «Из внутренних?» — «Из внутренних,» — отвечает милиционер. «Ну, вот видишь! Я же и говорю — привет, коллега!»

— Ну ты, козел! — завопил лейтенант, снова вскакивая с табуретки. Его лицо даже побагровело от ярости. — Да я тебя… За оскорбление при исполнении служебных обязанностей…

— Чего? На пятнадцать суток меня посадишь за мелкое хулиганство? И тебе не будет стыдно — больного человека прямо, можно сказать, с больничной койки — в вашу вонючую кутузку?!

— Ну, ты и гад, Самойленко!

— Ладно, лейтенант, не обижайся, — Николай, почувствовав, что морально вконец добил этого простофилю, окончательно успокоился. — Не кипятись. Поспорили мы с тобой немного — и хватит. Да и вообще, ты сам попросил анекдот рассказать, теперь сможешь всем своим коллегам пересказывать… Ну ты понял, конечно, что я имел в виду тех твоих коллег, что обычно по берегу ходят.

Коля не преминул подколоть мента еще разочек, но на этот раз тот среагировал почти мгновенно:

— Твою мать!

— Все, все, лейтенант. Спокойно. Что ты, в самом деле, шуток не понимаешь?

— Ладно, шутник, теперь моя очередь шутить. Посмотрим, как ты смеяться будешь.

— Ну и чем ты меня напугать собрался?

— Как я уже говорил, гражданин Самойленко, — снова резко перешел на официальный тон инспектор, — следствие по вашему делу закончено. И хотя второго участника дорожно-транспортного происшествия установить не удалось, следствие пришло к выводу, что в столкновении виноваты именно вы. Управляя вашей личной автомашиной «БМВ-318» белого цвета, государственный регистрационный номер…

— Ладно, хорош мне рассказывать, какой номер у моей тачки был, — мрачно перебил его Николай, закуривая прямо в палате, где проходил допрос. — Про номер я и без тебя все знаю, лейтенант.

— Так вот, управляя этой автомашиной, вы, гражданин Самойленко, не только не правильно выбрали скорость, потому что не учли наледи, покрывающей асфальт, которая удлинила тормозной путь автомобиля почти втрое…

— Ну-ну! — Коля с самого начала понял, к чему сведется вся тирада гаишника, — …но и вообще превысили установленную правилами скорость движения по загородным автодорогам. В результате вы, конечно же, не смогли вовремя затормозить, внезапно увидев на дороге препятствие.

— Ни черта себе препятствие! У нас что, повсюду на дорогах прицепы валяются?

— Следствием, между прочим, так и не установлено, был ли вообще второй участник дорожно-транспортного происшествия. Свидетельских показаний, кроме ваших, о каком-то «КамАЗе» в нашем распоряжении нет. А значит, нет и доказательств, что какой-то там «КамАЗ» вообще существует в природе. Вам это понятно, гражданин Самойленко?

— Вот те раз! А прицеп тогда откуда взялся? С неба свалился, что ли?

— Да он мог там до вас трое суток стоять, — развел руками милиционер. Жест, надо отдать ему должное, получился почти театральным. — И никому, кроме вас, особо не мешал. То есть мешал, конечно, но все его спокойно объезжали, потому что не летали как угорелые, не замечая никого вокруг, а спокойно ехали, строго соблюдая правила и выбирая скорость согласно условиям движения и состоянию дорожного полотна.

— Лейтенант, если честно, то на все то, что ты мне сейчас наговорил, я хрен положил. Ты только не обижайся, а скажи откровенно — ты хоть сам во всю эту галиматью веришь? Или тебе это для отписки нужно? Чтобы мое дело побыстрее закрыть — и с плеч долой.

— А вы не волнуйтесь так, гражданин Самойленко, — теперь уже лейтенант говорил с нескрываемой издевкой. — Если когда-нибудь выяснится, что указанный вами «КамАз» все-таки был, и если мы когда-нибудь все же найдем его водителя, он, естественно, ответит по закону. За то, что скрылся с места происшествия, не оказав помощь пострадавшему в дорожно-транспортном происшествии.

— Конечно!

— Ты ж там вообще мог сдохнуть, как собака. Или от потери крови, или от переохлаждения. Хорошо еще, что твоя тачка не загорелась, надежно немцы делают.

— Ага, давай им на фирму в Баварию благодарность пошлем — мол, инспектор дорожной милиции Пупкин и злостный нарушитель правил дорожного движения Самойленко очень рады за вашу продукцию…

— Короче, слушать эту твою туфту у меня времени нет. Подпишите, гражданин Самойленко, вот здесь и вот здесь. Больше я надеюсь вас не увидеть.

— Взаимно, — мрачно бросил ему Николай, расписываясь под протоколом допроса и даже не пытаясь читать, какую там галиматью настрогал инспектор.

Лейтенант сложил бумаги в старый потертый «дипломат» и, поднявшись, направился к выходу, но на пороге вдруг остановился и обернулся к Самойленко, подмигнув:

— Совсем забыл. Новость у меня есть для тебя — оч-ч-чень приятная.

— Что еще?

— Из Минска приезжал страховой агент. Из той фирмы, где застрахована твоя тачка.

— Ну.

— Мы с ним пришли к однозначному выводу, что виноват в аварии ты, а значит, по условиям твоего контракта с фирмой, страховку ты хрен получишь.

— Ну и черт с ней. Ты все сказал?

— Нет, еще не все. Я не советую тебе, Самойленко, если вдруг ты снова купишь «бээмвуху» на ворованные за рекламу деньги, когда-нибудь еще вздумать появиться в нашем районе. Ты через него теперь никогда спокойно не проедешь, это уж я тебе гарантирую, родной.

— Да пошел ты! — Коля схватился за ножку табуретки, намереваясь запустить ее в этого придурка в милицейской форме; но в последний момент все же сдержался, логично решив не связываться с этим вонючим «продуктом внутренних органов». А потому лишь яростно стрельнул ему вслед окурком сигареты, стараясь попасть поточнее.

Но дверь палаты за инспектором уже закрылась…

 

II

Дверь за Кашицкой уже давно закрылась, а Самойленко все сидел за столом в своем кабинете, боясь поверить в удачу и одновременно с ужасом представляя, какая сложная работа теперь его ожидает.

Да, в том, что материалы, предоставленные Пелагеей Брониславовной, на самом деле сенсационны, можно было не сомневаться. Но…

Пожалуй, только во времена «перестройки и гласности» журналист, получив доступ к желанной информации, мог тут же садиться за пишущую машинку и «рожать» очередное бессмертно-скандальное произведение. Чиновный люд, напуганный странным поведением высшего руководства страны и не отвыкший еще от грозной реакции ЦК на любой негатив в советской прессе, с душевным содроганием раскрывал каждое утро свежие газеты, выискивал в ровных столбиках газетных колонок свои фамилии и… тихонько молчал в тряпочку, ожидая неминуемой расправы над собой сверху.

Но сверху никто в основном никого не трогал, и постепенно журналистская настырность все сильнее стала надоедать «героям» критических заметок и разоблачительных статей. Вскоре все громче зазвучали голоса о журналистской ответственности перед обществом, а еще через некоторое время состоялись первые судебные процессы о возмещении морального ущерба потерпевшим от излишнего внимания прессы. Постепенно аппетиты «униженных и оскорбленных» средствами массовой информации росли, и очень скоро моральный ущерб, который в материальном выражении поначалу исчислялся в скромных сотнях рублей, достиг тысячных и даже миллионных сумм.

О, сколько судебных процессов было проиграно в то время отдельными журналистами и целыми редакционными коллективами! Сколько денег выплачено в качестве компенсаций! А в некоторых странах так называемого ближнего зарубежья кое-кому из журналистской братии довелось даже похлебать тюремной баланды.

Но не зря говорят, что за одного битого двух небитых дают. Пообтершиеся в бесчисленных судебных процессах писаки изучили законы не хуже некоторых адвокатов, наученные горьким опытом редакции обзавелись целыми отделами юридического обслуживания и теперь выверяли каждое слово, подтверждая каждый факт неопровержимыми документальными доказательствами.

И как закономерный итог этого процесса — бороться с прессой обиженным становилось с каждым днем все труднее и труднее.

Самойленко, слава Богу, не первый день работал в газете. Он уже был «битым», и не единожды. Он успел стать за эти годы настоящим профессионалом. И теперь, нисколько не усомнившись в сенсационности и важности рассказанного Пелагеей Брониславовной, сомневался только в одном — удастся ли собрать факты, документы, свидетельства с той тщательностью, чтобы каждое слово, которое он напишет об этом деле, звучало не менее весомо, чем заключительное обвинение прокурора в суде.

Чтобы достичь желаемого, нужно было составить четкий план, продумать каждую мелочь предстоящего расследования. И, положив перед собой чистый лист бумаги, Николай начал записывать все возможные источники информации, которые в самое ближайшее время ему предстояло тщательно проверить.

1. Кашицкая.

Здесь, пожалуй, он взял пока все, что можно было взять. Пелагея Брониславовна могла понадобиться ему только в том случае, если дело повернется вдруг новой, неожиданной, стороной, и тогда ему потребуются ее объяснения или какие-то уточнения.

2. Метельская, из собеса.

Принимала большое участие в делах семьи Кашицких-Корабельниковых. Ее роль как свидетеля переоценить трудно — и по части здоровья мальчика, и по части материального состояния Кашицкой.

Метельская могла рассказать очень многое и, главное, беспристрастно.

3. Детский дом.

Конечно, самое осведомленное лицо в этом деле — директор. С ним предстоит очень серьезный разговор, но откровений можно ожидать лишь в том случае, если директор чист. Если же он сам был активным участником аферы, каких-либо надежд на встречу с ним питать не стоит.

Но в детдоме есть еще очень интересные личности, с которыми обязательно нужно встретиться.

Это воспитатель группы, в которой находился Виталик, а также работники, которые сопровождали детей в Италию. Вполне логично предположить, что они участвовали в этом деле, даже не подозревая, в какие махинации их вовлекло начальство. Если ему повезет, их показания будут просто бесценными.

Впрочем, Самойленко и сам бы не смог объяснить, почему кому-то из своего списка он доверял, а кому-то — нет. Просто он предполагал, что организация, занятая преступным усыновлением, не должна быть слишком обширной — скорее всего в нее входили лишь руководители некоторых учреждений. Их подчиненные вряд ли догадывались об истинной подоплеке событий, потому что в противном случае доход от удачно провернутых операций пришлось бы делить среди слишком многих подельников. И дележ по подобной схеме неминуемо снижал бы рентабельность всей операции, учитывая ее немалый риск.

4. Управление здравоохранения.

Врачи, притом лучшие в их городе, как подчеркивал Антоненко, вынесли свой вердикт о болезнях Виталика. Нужно обязательно проверить, был ли такой вердикт на самом деле, было ли обследование, или же медицинское заключение — липа.

5. Управление народного образования.

Ключевой и, пожалуй, единственной фигурой здесь был Антоненко. Он, несомненно, знал все и принимал в организации подобного рода усыновлений самое непосредственное участие. И так просто, с кондачка, он, безусловно, не расколется.

Но Николай надеялся на два фактора.

Во-первых, в интересах самого же Антоненко было бы изобразить самую искреннюю заинтересованность в объективном журналистском расследовании. Мол, если я чист — зачем мне что-либо скрывать от прессы? В этом случае Самойленко мог надеяться на доступ к той самой папке, о которой рассказывала Пелагея Брониславовна — с «делом»

Виталика Корабельникова.

Во-вторых, если правда, что документы на усыновление в обязательном порядке утверждаются в Киеве, в министерстве образования, то у Антоненко должны быть там крепкие связи. Не исключено, что центр, организующий преступные усыновления, находится именно там. А значит, на втором этапе расследования, когда реально запахнет жареным, Антоненко может запросто начать «сдавать» покровителей, надеясь что-либо на этом выиграть для себя.

Но даже в случае, так сказать, самом неблагоприятном, если начальник гороно будет стоять насмерть, скрывая любую информацию о Виталике, визит журналиста к нему должен будет его насторожить и напугать. В таком состоянии человек может совершить кучу просчетов, и тем самым раскрыть довольно многое. Проследив и проанализировав его возможные встречи и поездки после беседы, можно будет понять множество интересных вещей и уловить массу незаметных с первого взгляда взаимосвязей.

6. Министерство образования.

Рядом с этим пунктом Николай вывел огромный и жирный Вопросительный знак. Без признаний Антоненко соваться туда — бесполезно. Утвердили документы на усыновление? Ну и что? Это входит в круг их обязанностей. Почему не перепроверили как следует? А какие есть основания у министерства не доверять компетентным комиссиям с мест? Подчиненные в Одессе что-то там нахимичили? Разберемся, обязательно накажем всех виновных, будьте за это спокойны.

Да, «киевский след», если только он есть, для Николая, признаемся честно, вряд ли окажется по зубам…

Еще раз пробежав глазами список, Самойленко жирной линией подчеркнул третий пункт — «детский дом». Начинать, безусловно, следовало отсюда…

* * *

Директор пятого одесского детского дома Трофимчук Николаю Самойленко не понравился с первого взгляда. Наверное, это было предубеждение.

Наверное, в той схеме, которую он выстроил для себя, Геннадию Степановичу отводилась не самая лучшая роль. И это заставило Николая иронично скривить губы в ухмылке, когда директор детдома при его появлении гостеприимно встал навстречу, усадил его в кресло и заговорил невероятно любезным тоном — Пресса… — начал он задумчиво. — Я, знаете ли, в молодости тоже мечтал о карьере журналиста.

— Какая у журналиста карьера!

— Я имею в виду то, что мне очень нравилась эта профессия. Она казалась мне такой романтичной, такой нужной людям, всему нашему обществу…

— А мне, честно говоря, моя работа до сих пор кажется довольно нужной обществу, — холодно прервал его излияния Самойленко, с первой же минуты пытаясь держать Трофимчука на определенной дистанции.

— Да-да, я понимаю. Конечно… Так вот, — он вернулся к своей тираде, делая вид, что не заметил недоброжелательной реакции собеседника, — в армии меня выбрали на комсомольскую работу, я закончил окружную школу комсомольского актива, затем был принят в ряды Коммунистической партии… Да-да, сейчас стало немодным говорить об этом, но именно партия и комсомольская работа сделали меня человеком, тем, кто я есть сегодня.

— Ну-ну, — чуть слышно проворчал Николай, стараясь не заводиться раньше времени.

— После службы в рядах Советской армии я получил отличные рекомендации, и мне казалось, что я очень близок к осуществлению своей мечты. Я работал инструктором в горкоме комсомола, одновременно учился, закончил высшую партийную школу. И все время мечтал, что попаду когда-нибудь на работу в газету или на телевидение.

— Ну, после ВПШ вам светило никак не меньше, чем кресло главного редактора.

— Не знаю. Возможно. В то время я об этом как-то и не задумывался. Да и какая, собственно, разница, кем работать? Главное — где! Я хотел обязательно в газете — в живом, по-настоящему творческом коллективе, хотел заниматься интересным, нужным делом.

— Вы знаете, Геннадий Степанович, у нас долго, пока не выперли наконец на пенсию, работал такой, как вы, выпускник ВПШ заместителем главного редактора. Он в нашем деле знал только то, что Ленин организовал «Искру», а «Правда» — лучшая газета страны. Зато он долго и нудно мог распространяться про ответственность журналиста перед обществом и про высокую миссию нашей…

— Но в чем-то он был и прав, согласитесь! — перебил Николая директор, не сумев скрыть некоторое раздражение. — Ответственность у вас, журналистов, действительно огромная. Кто, как не вы, пресса, осветит перед обществом больные проблемы, поставит вопросы, которые требуют немедленного решения? Кто, как не вы, взбудоражит общественное мнение? Это ведь очень важная функция средств массовой информации в отличие от того повального очернительства, которым вы все сегодня так усиленно занимаетесь.

— В чем-то я с вами, может, и соглашусь, но в основном, не обессудьте, — никогда. Где вы увидели какое-то очернительство? В чем?

— А вы почитайте газеты! Впрочем, что это я? Вы же сами их и создаете… Не обижайтесь на меня, молодой человек…

— На обиженных воду возят.

— …но разве интересно мне, рядовому читателю, открывать каждый день газеты и видеть информацию только про то, что кто-то кого-то убил, а кто-то у кого-то что-то украл. А разве нет сегодня людей, которые честно трудятся на своих рабочих местах, создавая блага, пополняя бюджет страны в конце концов, или, вот как мы, например, воспитывают молодое поколение, чтобы как раз и было поменьше всяких ублюдков, бандитов?!

— Но разве люди не вправе знать, что творится каждый день и каждый миг вокруг них в их родном городе? И если информация действительно мрачная и безрадостная, это ни в коем случае не означает, что журналист придумал ее сам и занимается очернительством.

— Да-да, конечно, — вдруг согласился Трофимчук. — Но все же я очень рад, хотя мы с вами и расходимся слегка во мнениях о роли средств массовой информации в сегодняшнем мире… Все же я очень рад, что вы пришли к нам. Проблемам детей, проблемам детских домов, их бедственному, катастрофически нищенскому существованию сегодня пресса уделяет слишком мало внимания. И мне очень импонирует, что именно вы, такой известный в нашем городе журналист, решили поднять эту тему. Мне кажется, у вас это обязательно должно получиться.

— Ну, если тема интересная и важная, почему бы ее и не поднять, в самом-то деле?

— И я о том же.

— Скажите в таком случае, Геннадий Степанович, — сразу решил взять быка за рога Николай, постаравшись смутить Трофимчука вопросом, заданным, что называется, в лоб, — как на ваш детский дом вышли желающие усыновить наших детей иностранные граждане?

— То есть… Ах, вот о чем вы хотите написать!.. А я-то подумал было, что хоть кому-то и впрямь стало интересно, какие мизерные оклады у наших воспитателей, какие вообще ни с чем не сравнимые копейки получают наши нянечки, насколько скудно финансирование нашего заведения из городского бюджета… — Трофимчук все-таки смутился и сейчас явно тянул время, стараясь собраться с мыслями и приготовиться к достойному отпору.

— О нет, не подумайте, что меня интересует исключительно этот вопрос. Мы обязательно побеседуем и о финансировании, и о зарплатах. Но как-нибудь в следующий раз. А в данный момент я занимаюсь именно темой усыновления и хотел бы в этой системе как следует разобраться.

— Ну, что ж… Как вам известно, наш детский дом — для круглых сирот…

— Извините, Геннадий Степанович, вы не против, если я буду вам задавать некоторые вопросы по ходу вашего рассказа? Для уточнения того, чего я не пойму.

— Да-да, конечно.

— Круглые сироты — это что значит? Как в старину? Папка-мамка померли, и чтобы не отправляться с сумой по белу свету, дети приходят сюда, к вам в детский дом, на полное государственное содержание?

— Конечно, вы немного утрируете, но в принципе так оно и есть. Только дети приходят не сами. Их направляет управление народного образования города по представлению районных отделов социального обеспечения.

— И что, много таких, у которых на этом свете никого не осталось?

— А вы сами разве не видите? Вы, журналисты, сами расписываете, сколько сейчас родителей-алкоголиков, матерей-проституток и так далее. Был, например, папашка у девочки когда-то, да теперь в тюрьме сидит, годиков этак на пятнадцать залетел. За убийство например. А мамашка тем временем — с чужими дядями водку каждый день хлещет. Ребенок сутками не кормлен, не одет, не имеет элементарных условий для учебы. А мамашка к тому же все время демонстрирует определенную легкость в общении с противоположным полом. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. И уж наверняка должны представлять, сколь губительно сказываются такие примеры человеческого поведения на неокрепших детских душах.

— Да, это, безусловно, ужасно, — Коля решил использовать свой любимый прием и резко сменил тему разговора, переключая в одно мгновение внимание Трофимчука совсем на другой предмет. — А вы курите, Геннадий Степанович?

— Курю?.. — сразу растерялся директор детдома. — Ах, да, конечно! — он услужливо подвинул пепельницу ближе к журналисту. — Курите. И я с вами закурю. Кстати, может, кофейку заварить?

— Не стоит. Скажите, так круглые сироты — это дети, у которых либо совсем никого не осталось, либо родители которых лишены родительских прав?

— Да, совершенно верно.

— То есть не осталось ни брата, ни сестры?

— Совершеннолетних.

— А бабушки, дедушки? Тетки там какой-нибудь или дядьки, например?

— Бывают, конечно, и дядьки, и бабушки. Но если они отказались от ребенка…

— А если не отказались? И какой вообще механизм оформления к вам? Кто конкретно решает, круглый сирота ребенок или есть у него кто-нибудь на этом свете? Кстати, если вы позволите, я включу на всякий случай диктофон, чтобы ничего не напутать в ваших ответах.

— Диктофон? — Трофимчук нервно заерзал в кресле, глядя, как Самойленко вытаскивает из сумки свой небольшой «Панасоник». — Да, конечно, включайте. Только я вряд ли буду вам в чем-то полезен. Механизм оформления к нам лучше объяснят в собесе, этим занимаются именно они. Я же вам говорил, это они готовят все необходимые документы и делают представление в управление народного образования горисполкома, и только потом…

— А как это у вас такая ошибочка с Корабельниковым вышла? — Николай задал вопрос резко и неожиданно и, кажется, на этот раз попал в самую точку — Геннадий Степанович огорченно развел руками и грустно покачал головой:

— Да, недосмотрели…

Уже в следующую секунду он понял, что сказал лишнее, сильно покраснел, и его маленькие глазки испуганно забегали под стеклами очков — ну точь-в-точь как описывала Пелагея Брониславовна.

— Извините, это вы про кого говорите, что-то я не припоминаю?

— А мне показалось, что вы сразу вспомнили и согласились, что ошибочка вышла весьма досадная.

— Молодой человек, — Трофимчук уже успокоился и был готов дать отпор какому-то непрошенному писаке, — вам действительно показалось, я вас уверяю.

— Но ведь вы сказали…

— Я просто оговорился. Совсем о другом подумал. Так о ком вы спрашивали? Кто такой этот Кораблев?

— Я спрашивал про Корабельникова. Про Виталика Корабельникова, которого усыновил гражданин Италии Марио Контанелли…

— А-а! Ну конечно, вспомнил!.. Это вас его старая сумасшедшая тетка на нас натравила?

— Честно говоря, Геннадий Степанович, я не заметил, чтобы Пелагея Брониславовна Кашицкая была хоть сколько-нибудь не в своем уме, — спокойно, стараясь не сорваться и не выдать директору своего волнения, проговорил Самойленко. — По-моему, во время нашей встречи она рассуждала абсолютно здраво.

— Не знаю. Мне так не показалось. И про Корабельникова я ничего не знаю. Сирота как сирота. И вдруг неизвестно откуда взялась эта его дальняя родственница и начала предъявлять свои права на мальчика…

— Но ведь она была его опекуном, — Я еще не вникал в это дело. Вся информация — у моего заместителя, если вас это так интересует. И вообще, простите, молодой человек, но у меня действительно очень много работы, — и я вряд ли чем еще могу быть вам полезен.

С этими словами Геннадий Степанович поднялся из-за стола, давая понять, что прием окончен, но он не знал, что такое Самойленко.

Коля спокойно и невозмутимо продолжал сидеть в кресле, не собираясь никуда уходить, пока не получит ответа. Он лишь придвинул диктофон поближе к директору детдома и глядя на него в упор, тихо спросил:

— Но ведь у вас же нет никаких причин утаивать от прессы информацию о той группе детей, которая была вывезена для усыновления в Италию?

— Конечно, мне здесь скрывать нечего. Спрашивайте, я обо всем, что знаю, постараюсь вам рассказать, — Трофимчук снова уселся на свое место, с опаской поглядывая на диктофон Самойленко. — А что конкретно вас все-таки интересует, я никак не могу понять?

— Я уже спрашивал, как вышли на ваш детский дом итальянцы? У них что, нюх особый?

— Я не слишком осведомлен, как именно, ведь им наши данные предоставили в гуно. Но кое-что слышал. Есть у них вроде бы такая организация, название которой на русский переводится примерно так: «Руки помощи детям без семей». Но за точность я не ручаюсь.

— И что же?

— Они присылают нам заявки…

— А сами приезжали когда-нибудь?

— Да. Приходили в наш детский дом посмотреть на наших сирот. Ведь нашим детям действительно очень нужна помощь. Они лишены детства, а там, на Западе, богатые страны, богатые люди. Там неограниченные возможности для полноценного развития ребенка…

— Понятно. И сколько детей выехало в последней группе? — Николай улыбнулся про себя: как здорово пригодилось ему теперь умение Банды «раскручивать» людей, а тот допрос, который устроил когда-то старший лейтенант ФСБ России Бондарович в присутствии друга-журналиста, научил Николая многим хитрым штучкам и тонким психологическим приемам. Теперь, кажется, все это срабатывало, лишний раз доказывая, что Самойленко оказался неплохим учеником.

— В какой группе?

— В Италию.

— А-а, эта…

— А были еще?

— Да. Были.

— Куда?

— В Германию несколько раз, в Австрию…

— А в Италию сколько детей поехало?

— Я не помню. Примерно двадцать.

— Они ехали, заранее зная, что в Одессу больше никогда уже не вернутся?

— Это не правильная постановка вопроса. Вы думаете, что наше государство бросит своих детей на произвол судьбы в чужой стране? Каждая семья, усыновившая ребенка, находится под строгим контролем наш их дипломатов и специальных представителей…

— И все же?

— Они еще слишком маленькие, чтобы осознавать такие понятия, как Родина.

— Хорошо. Я задам другой вопрос — семьи, в которые они ехали, уже знали своих детей?

— Насколько мне известно, да.

— И воспитатели, которые сопровождали детей, знали о том, что увозят, так сказать, «новых итальянцев»?

— Да.

— А я могу узнать фамилии воспитателей, которые сопровождали группу в Италию?

— Конечно. Да, правильно, поговорите лучше с ними. Они ездили туда на целый месяц. Раздав детей по семьям, они еще несколько недель помогали детям адаптироваться в новых условиях, привыкать к новым родителям.

— Так кто же все-таки ездил?

— Об этом вам расскажет мой заместитель. Пройдите лучше к ней.

— Вы имеете в виду Наталью Андреевну? — Самойленко на мгновение заглянул в блокнот, вспоминая фамилию и стараясь тем самым продемонстрировать Трофимчуку свою полную осведомленность во всех его делах. — Герасименко?

— Да-да, она вам поможет.

— Ну что ж. Большое спасибо за беседу… Только вот объясните мне, пожалуйста, зачем же вы на Кашицкую-то накричали, а?

— Я ни на кого не кричал. Мы с ней просто побеседовали о Виталике…

— А-а, так вы все-таки помните, как зовут Корабельникова?

— Нет… То есть да… То есть, я хотел сказать, вы же сами мне сказали! — на Трофимчука было жалко смотреть — он уже вконец запутался и теперь сидел красный, потный, весь какой-то дерганый и нервный. Теперь он совсем не был похож на того уверенного в себе любезного и гостеприимного хозяина детского дома, каким выглядел всего полчаса тому назад. Самойленко улыбнулся — своего он, кажется, достиг. — Я просто запомнил, когда вы называли его имя.

— Да-да, конечно. Что ж, еще раз спасибо, было очень приятно с вами побеседовать.

Самойленко встал, выключил диктофон, положил его во внутренний карман куртки и, не подав Трофимчуку на прощание руки, направился к выходу.

— Мне тоже приятно. Заходите если что. Я расскажу вам о нашем детдоме… — залепетал ему вслед Геннадий Степанович.

— Конечно, — обернулся на пороге кабинета Николай. — Если мне еще что-то от вас понадобится, обязательно зайду.

— Всегда рад.

Через мгновение Самойленко исчез за дверью, а Геннадий Степанович схватил трубку телефона и стал нервно накручивать служебный номер Антоненко…

* * *

Беседа с воспитателями, сопровождавшими группу детей в Италию, немногое дала для продвижения расследования Самойленко вперед. Да и чего можно было ожидать от четырех женщин, которых Наталья Андреевна Герасименко собрала у себя в кабинете. Она и сама сидела тут же, чтобы в случае чего проконтролировать разговор журналиста со своими подчиненными.

Воспитатели в один голос дружно твердили о том, что в далекой южной стране детям созданы прекрасные условия, что все семьи — просто чудо, что итальянский климат очень похож на крымский, и поэтому детям совершенно не потребовалось времени на акклиматизацию, что все они великолепно подлечатся, а уж о том, что они нашли наконец любящих и заботливых родителей, вообще, мол, говорить не приходится — это и так понятно.

— Вы представляете, — все восхищалась одна из воспитательниц, толстая тетка лет сорока, — я жила некоторое время у синьора Модзирани, который усыновил одного из наших мальчиков, так этот мужчина был столь любезен, что подарил мне целую сумку великолепных вещей! Теперь мой сын на два года вперед обеспечен всем необходимым — там и курточки, и кроссовки, и свитера, и джинсы… Это же целое состояние! А представляете, сколько всего достанется его приемному сыну!

И все же не случайно многие коллеги Самойленко по работе считали, что он не только чертовски талантлив, но и необыкновенно везуч. Как будто кто-то подсказывал ему, за какую ниточку надо дернуть, чтобы размотать клубок проблем любой степени сложности.

— Значит, если я вас правильно понял, вы все некоторое время провели в семьях усыновителей, так? — спросил Николай.

— Да, наши сотрудники неделю прожили в каждой семье, которая усыновила ребенка, — за всех ответила Наталья Андреевна, с гордостью кивнув головой.

— И, конечно же, хорошо запомнили своих подопечных? Каждого ребенка?

— Естественно, — Герасименко недоумевала, как вообще можно задавать такие глупые вопросы.

— Скажите в таком случае, кто сопровождал Виталика Корабельникова? — не унимался Николай.

За столом вдруг воцарилась тишина.

Самойленко удивленно обвел собравшихся взглядом и остановился на заместителе директора.

— Я спросил что-то не то? Вы не можете ответить на такой простой вопрос?

— Нет-нет, что вы!

— Так в чем же дело? Кто из воспитателей жил у синьора Контанелли, на пьяца дель Кампа…

— Наша воспитательница, совсем еще девчонка, Лариса Разумова, — ответила наконец Герасименко, и Николай заметил, как напряглось ее лицо.

— Но ведь вы сказали мне, что здесь присутствуют все воспитатели, которые сопровождали детей в Италию.

— Лариса сегодня занята, ее группе делают прививки.

— Понятно.

— Вы не подумайте…

— А я ничего и не думаю, — мягко и как можно доброжелательнее улыбнулся Николай. — Вы же предоставите мне возможность поговорить и с ней, правда?

— О да, конечно. Но сегодня это вряд ли получится. Она же занята, я вам говорила.

— А когда же?

— Да хоть завтра… ой, нет, погодите, завтра у нее выходной. Приходите послезавтра, часикам к десяти утра. Дети как раз в это время будут играть, и вы спокойно побеседуете с Ларисой.

— Что ж, и на том спасибо.

Николай поднялся, понимая, что здесь ему больше делать нечего, а на лице Герасименко он вновь заметил выражение досады и какой-то растерянности.

— Вас что, больше ничего не интересует? Вы хотели узнать только о том, как в Италии живется Корабельникову? А ведь у нас есть и другие дети, с куда более сложными судьбами…

— Как-нибудь в другой раз. А сегодня у меня тоже масса дел. Кстати, не могли бы вы дать мне адрес или телефон Разумовой? Я связался бы с ней завтра.

— Нет, что вы! — заместитель директора покраснела точно так же, как несколько минут назад краснел ее непосредственный шеф. — Она молодая девушка, не замужем, вы же понимаете…

— Не понимаю.

— Ну, это как-то…

— Я же по работе! Неужели вы могли подумать…

— Но без ее разрешения давать ее адрес или телефон… Это не принято в нашем коллективе, — Наталья Андреевна плела явный вздор, какой только приходил ей в голову, и Самойленко без труда догадался, что эти сутки понадобятся руководству детского дома на разъяснительную работу с этой самой Ларисой Разумовой.

А жаль. Такой оборот дела мог здорово снизить эффективность от встречи с этим важным свидетелем. Но Николай понимал, что настаивать сейчас на чем-либо бесполезно.

— Ну что ж, послезавтра так послезавтра. В десять утра я буду. Наталья Андреевна, передайте, пожалуйста, Ларисе мою просьбу о встрече.

— Конечно-конечно. Приходите, она обязательно будет вас ждать. Я лично прослежу…

* * *

Двумя днями позже, подъезжая к детскому дому на своей «девятке», Николай констатировал, что настроение у него препаршивейшее — время, скорее всего, было упущено безвозвратно, и его сегодняшний разговор с Разумовой вряд ли станет той желанной ниточкой, которая поможет найти выход из лабиринта загадок. Он должен сегодня просто честно отработать очередной источник возможной информации — к сожалению, без всяких шансов на успех.

— Простите, как мне найти Ларису Разумову? — поинтересовался он у старушки вахтерши, встретившей его грозным взглядом у входных дверей.

— А зачем она тебе? — старушенция оказалось ярой ревнительницей крепких моральных устоев и подобной наглости — приходить на встречу с девушкой на работу, да еще в детский дом! — стерпеть просто не смогла. — Совсем сдурели. Тут же дети! А они ходють, ходють, спрашивають тут… Вечером, что ли, не можете с ней встретиться?

— Вы не поняли, — Самойленко вытащил из кармана удостоверение с крупной надписью на корочке «ПРЕССА».  — Я журналист, к Разумовой по делу.

— А начальство про ваше дело знает? — чуть смягчив тон, но проявляя бдительность, не сдавалась строгая охранница. — Надобно им про ваше дело доложить сначала.

— Про меня уже все знают. Я позавчера был и у Трофимчука, и у Герасименко. Вот только вас на посту позавчера я не застал.

— Так мы дежурим сутки через двое. Поэтому меня и не было.

— Ну а теперь-то можно пройти?

— Проходите. На второй этаж. Там, в холле, сразу как по лестнице подниметесь, ее группа играет. Она с ними. Только в обуви по коврам не ходите, а то тут и после детей пылесосить не успевают.

— Да, конечно…

Николай взбежал на второй этаж по узкой лестнице и оказался перед стеклянной дверью, отделявшей лестничную клетку от небольшого уютного холла, устланного довольно потертыми и выцветшими коврами.

«Господи, про эти, что ли, ковры мне старуха говорила?» — удивился про себя Николай.

В комнате бегали, прыгали, ползали и кувыркались два десятка детей в возрасте четырех-пяти лет.

Стоял такой невообразимый шум, в котором смешивались визги девочек, крики мальчишек, стук кубиков, скрип ржавых машинок, что молодая симпатичная светловолосая девушка, сидевшая в уголке с книжкой в руках, не сразу услышала, как открылась дверь и в холл вошел незнакомый мужчина.

— Простите, вы Лариса Разумова? — с «порога спросил Самойленко, не решаясь пройти дальше и нарушить гармонию этого мира детей.

Видимо, девушка настолько привыкла не обращать внимания на шум играющих детей, что новый, необычный здесь звук — низкий мужской голос — моментально ворвался в ее сознание, отвлекая ее от книжки и переключая на себя все ее внимание.

Вздрогнув, она подняла голову и удивленно взглянула на высокого и красивого незнакомца.

— Да. А вы кто, простите?

Девушка смотрела на Николая такими огромными и чистыми голубыми глазами, что у него, одолеваемого предчувствиями неприятного разговора, дрогнуло сердце — неужели и с такими глазами можно хладнокровно врать? Можно покрывать преступления? Неужели она не расскажет ему обо всем, как только узнает, почему он здесь?

Искренность ее взгляда была столь убедительной, что Николай вдруг понадеялся на удачу. Ему показалось, что именно от нее он узнает что-то такое, чего не выведал бы больше ни у кого на свете…

— Я — журналист, Николай Самойленко. Хотел бы поговорить с вами по поводу…

— Да, конечно, я вспомнила. Меня предупреждали о вашем визите, — вдруг холодно ответила девушка и, отложив книгу, встала ему навстречу.

Впечатление от искренности и откровенности ее взгляда тут же улетучилось, и Самойленко понял, что надежды на удачу были напрасными. В ее глазах он, видимо, прочитал не те чувства. Наверное, в них было простое удивление от его неожиданного появления, а теперь они потухли и больно покалывали своей холодностью и отчужденностью.

— Предупреждали?

— Да, Наталья Андреевна. Так что такого необыкновенного вы хотите узнать от меня про Виталика Корабельникова?

— Вы его хорошо знали?

— Всего несколько месяцев.

— И все же, — не хотел сдаваться Николай, — он был в вашей группе…

— Слышь, это ты, что ли, журналист? — кто-то неожиданно оборвал его буквально на полуслове.

Николай оглянулся.

Он не слышал, как возник у него за спиной этот нечесаный и грязный верзила в короткой кожаной куртке. Его глубоко посаженные глаза беспокойно блуждали по всей комнате, как будто он не мог сосредоточиться на фигуре Самойленко. Руки он держал в карманах. От него исходило ощущение грязи и многолетней несвежести.

Этот тип стоял на лестничной площадке в открытых дверях холла, и до Николая наконец дошло, что он обратился к нему.

— Я журналист. А что?

— А вы-то сами кто? — тут же отреагировала на его появление и Лариса.

— Кто, кто? Хрен в пальто! — хрипло рассмеялся собственной дебильной шутке этот субъект, демонстрируя желтые прокуренные зубы. — Вопросы здесь задавать буду я. Ты, сучка поганая, Ларисой будешь?

— Что за выражения! — возмутилась девушка. — А ну-ка уходите отсюда! Не видите, что ли, здесь дети?!

— Заткнись, шавка! — рявкнул на нее незнакомец. — Я вам, голубочки мои, подарочек принес. Нравится?

С этими словами он вытащил из кармана правую руку, слегка разжав пальцы и давая возможность им обоим внимательно рассмотреть, что за «подарочек» он принес.

Самойленко вдруг почувствовал, как; у него похолодела спина.

— Что это? — спросила Лариса, испуганно хлопая своими огромными глазами.

Николаю переспрашивать было не нужно — прошлое офицера-десантника никогда бы не позволило ему спутать эту штуку ни с чем другим — в руке незнакомца была граната. Оборонительная граната Ф-1, знаменитая «лимонка».

Самойленко не верил своим глазам. Он еще в Афгане на практике изучил, что эффективный разлет осколков у этой «штучки» составляет примерно двести метров. Если бы эта граната сейчас рванула, раненых бы в холле не оказалось — смертоносных кусочков металла хватило бы на всех с лихвой.

А рвануть она могла в любой момент, потому что граната в руке террориста была самая что ни на есть настоящая, боевая.

— Это такая херня, которая как перданет из-под сарая, так хрен опомнишься потом. Ясно? — куражился придурок, прикалываясь от столь пристального внимания к собственной персоне.

В холле тем временем действительно повисла мертвая тишина — дети давно прекратили свои игры и столпились вокруг своей воспитательницы, с интересом и испугом поглядывая на этих незнакомых дядей, один из которых разговаривает плохими словами и слишком уж невежливо.

— Лариса, уводите детей. В другие комнаты, подальше отсюда, — облизав вмиг пересохшие губы, тихо сказал Николай Ларисе, ни на секунду не отрывая глаз от руки подонка, в которой лежала граната. — Уводите. Это граната.

— Только попробуй двинуться с места, стерва. У мена заказ на вас обоих, — истерично завопил этот недоносок, выдергивая из кармана и вторую руку. — Сейчас чеку рвану — и хана вам всем, суки подлые!

— Стой, погоди! Не спеши, — Николай протестуя поднял обе руки. — Если ты дернешь чеку, произойдет взрыв такой силы, что от тебя самого ничего не останется. Ты хоть понимаешь это?

— А мне по барабану.

— Ладно. Только спокойно. Давай поговорим, за что тебе ведено нас уничтожить, — Николай тянул время, лихорадочно обдумывая выход из ситуации и присматриваясь к этому идиоту, ведущему себя столь странно.

— Кому-то вы стали поперек дороги, ха-ха! Так что молитесь, трупики!

— Погоди!

— Все, трындец вам пришел! — с этими словами недоносок потянулся левой рукой к гранате, намереваясь выдернуть кольцо чеки.

Но в ту же секунду Николай, рванувшись вперед что было сил, подпрыгнул высоко вверх, четким, давно отработанным движением резко выбрасывая вперед правые руку и ногу.

Вырывание чеки из гранаты и мощнейший удар ногой в грудь этого идиота произошли практически одновременно. Граната выскочила у него из руки, а сам террорист, подброшенный страшным ударом, уже летел с лестницы. Следом покатилась граната.

Еще в воздухе Николай услышал знакомый характерный щелчок — запал гранаты сработал.

Едва коснувшись пола, он снова прыгнул, но теперь — к детям, к Ларисе, сбивая их с ног и страшно крича:

— Ложись!

А еще через миг там, внизу, на площадке между первым и вторым этажом раздался взрыв жуткой силы…

Николаю Самойленко и на этот раз повезло.

Впрочем, повезло не только ему. От взрыва, стоившего незадачливому террористу жизни, нанесшего зданию детского дома значительный материальный ущерб, больше никто серьезно не пострадал.

Мелкие царапины у Николая, Ларисы и детей от осколков вдребезги разлетевшихся стекол, конечно же, мелочи по сравнению с тем, что могло бы произойти, взорвись граната в холле, где играли дети.

Оперативники из следственного отдела областного управления Комитета государственной безопасности Украины не могли поверить, что это Николаю удалось предотвратить неминуемое. И не поверили бы, если бы не свидетельские показания Ларисы. Ведь Николай за считанные доли секунды успел не просто преодолеть расстояние, разделявшее его и бандита, но и сконцентрироваться, нанести неотразимый удар, буквально сбросивший бандита вниз на один лестничный пролет.

Николай успел проделать все это до того, как террорист попытался бросить гранату, и потому она рванула не в холле, не среди играющих детей, а полетела вниз по лестнице — к тому, кто пришел с ней — кому рассказать — не поверят! — к детям-сиротам в детский дом.

Им всем повезло, потому что осколки, изрешетив стены лестницы, не срикошетили, никого не задели.

Им всем повезло, потому что в момент взрыва никого не оказалось на лестнице.

А Николаю, кроме того, повезло еще и в том, что расследование этого происшествия, оказавшегося таким масштабным, таким из ряда вон выходящим, под непосредственным руководством Киева сразу же забрало в свои руки областное управление КГБ — ребята профессиональные и дотошные.

Самойленко не стал от них ничего скрывать, честно поделился с ними информацией, которой к тому времени располагал.

Лариса, до смерти напуганная происшедшим, действительно оказалась незаменимым свидетелем, и вскоре дело завертелось на полную катушку.

КГБ раскрутило весь преступный клубок, занимавшийся, под благородным предлогом спасения детей-сирот, самой заурядной продажей их зарубежным так называемым усыновителям.

В результате расследования выяснилось, что усыновление за границу детей из детдомов оформлялось, конечно же, не из жалости или каких-то иных гуманных соображений, а лишь за определенное и весьма немалое денежное вознаграждение (в валюте, естественно) со стороны усыновителей.

Зарегистрированный в Амстердаме благотворительный фонд «Руки помощи детям-сиротам» на самом деле оказался обыкновенной своднической конторой для иностранцев, желавших усыновить ребенка, притом совершенно здорового. Американцы выкладывали за это удовольствие около шестидесяти тысяч долларов, немцы — чуть меньше, итальянцы платили за ребенка тридцать тысяч долларов, пять тысяч из которых оставались в «благотворительном фонде».

Понятно, что такие кругленькие даже по западным меркам суммы господа-капиталисты выкладывали не из благородного побуждения взять на воспитание больного ребенка. Фонд предоставлял гарантии, что усыновленные дети ни в коем случае не будут страдать острыми или хроническими заболеваниями. Деньги, выплачиваемые усыновителями, делились местными чиновниками, которые оформляли фальшивые справки о заболеваниях, ускорявшие процедуру усыновления.

Кстати пришелся и судебный процесс, который начался в Милане по факту несоответствия медицинской справки о здоровье одного из усыновленных детей с Украины и реального состояния его здоровья. К делу подключился Интерпол, что в конечном итоге весьма плодотворно сказалось на раскручивании всей преступной цепочки.

Через пару месяцев в Одессе были задержаны все, кто организовывал и проводил незаконные операции по усыновлению, в том числе начальник гуно Антоненко, директор детского дома Трофимчук; главный педиатр города Нестеренко и многие другие. Несколько человек были взяты под стражу и в самом Киеве, подтверждая догадку Николая Самойленко о том, что подобные операции должны были иметь солидную «крышу» в самых верхних эшелонах республиканской власти.

И в этой ситуации Николаю сказочно повезло еще раз — учитывая, так сказать, его заслуги в раскрытии этого преступления, учитывая его мужество и самоотверженные действия по спасению детей от нанятого преступниками террориста-наркомана, каким оказался незнакомец с гранатой, а также помня о его заслугах и журналистской порядочности при раскрытии предыдущего дела о похищении детей из родильных домов, ребята из областного управления госбезопасности негласно снабжали Самойленко эксклюзивной информацией по этому громкому процессу.

Закономерный результат — репортажи и статьи Николая Самойленко как непосредственного участника всех событий и как самого осведомленного представителя средств массовой информации пользовались бешеным успехом не только в родном городе, но и по всей Украине, а также в других, зачастую весьма и весьма далеких от Украины странах.

В те дни Николай заработал и свой первый по-настоящему солидный гонорар — за эксклюзивную статью о механизмах преступного бизнеса на Украине и его связях с преступным миром в Европе один знаменитый немецкий еженедельник выплатил ему пять тысяч марок.

Наконец, главным итогом расследования этого дела стало создание правительственной комиссии по возвращению незаконно усыновленных детей на родину.

У Пелагеи Брониславовны Кашицкой наконец-то появилась реальная надежда увидеть и обнять своего единственного племянника, ставшего ей; за эти страшные месяцы больше чем сыном, — своего Виталика…

 

III

Жизнь не может, по ее же законам, слишком долго казаться счастливой и розовой.

Вскоре на Николая обрушилась целая серия неудач.

Сначала три раза подряд, с интервалом в две недели, была ограблена его скромная холостяцкая однокомнатная квартира. Там не было особых ценностей, но телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр и даже итальянская стиральная машина «Индезит», которую не поленились вытащить преступники во время последней, третьей, кражи, никому бы не показались лишними.

Еще через пару недель сгорел маленький дачный домик Самойленко — тот самый, в котором Банда проводил допросы в бытность свою в Одессе. Официальная версия пожарных — замыкание в неисправной электропроводке, но сам Коля был уверен, что это ошибка — он лично летом обновил всю проводку, поменял все раздаточные коробки и за качество своей работы мог бы ручаться.

Еще через несколько дней из тихого дворика дома Николая угнали его старенькую видавшую виды «девятку». Кому могла понадобиться эта развалюха, за которую жаль было бы выложить и две штуки баксов, — загадка.

Примечательно, что ни по одному из заведенных дел уголовный розыск не продвинулся ни на йоту, и вскоре у Николая появилось очень странное чувство, что искать украденные у него вещи никто особенно и не стремится…

* * *

А потом начались неприятности и на работе — шеф категорически не пропускал его материалы, ссылаясь то на нехватку места на полосе из-за срочного «официоза», то на недостоверность приводимых Николаем фактов, то на неактуальность и незначительность тематики.

Для Самойленко это было совершенно поразительно и удивительно, но факт оставался фактом — за два месяца он не смог опубликовать в своей газете ни единой строчки! Естественно, что когда подходило время премирования по итогам месяца, Николай оба раза оставался на голом окладе, не получая ни процента из рекламных поступлений в газету.

Тем временем читатели замучили его звонками и письмами, заботливо спрашивая о здоровье и самочувствии своего любимого журналиста, но Николай и сам толком не знал, что им отвечать.

Наконец, не выдержав, в один прекрасный день он зашел в кабинет главного редактора и, нагло закрыв за собой дверь на защелку, решительно уселся напротив шефа.

— Ну, чего тебе? — не выдержал тот прямого взгляда журналиста.

— Вы, конечно, не догадываетесь, Олег Петрович? — съязвил Самойленко, картинно складывая руки на груди. — А может, давайте все же поговорим начистоту?

— Что случилось?

— Это я вас хочу спросить, что случилось?

— У меня — ничего.

— А мне каждый день звонят читатели, спрашивают, где мои материалы.

— И где же они?

— У вас в мусорной корзине! Что вы все дурака валяете, в самом-то деле, Олег Петрович? Вы же прекрасно знаете, о чем я говорю!

— Я прекрасно знаю?.. Впрочем, я действительно знаю — это ты валяешь дурака!

— Каким образом?

В кабинете на несколько минут воцарилось тяжелое молчание. Редактор смотрел на Самойленко с таким странным видом, будто хотел уже что-то ему сказать, но в самый последний момент вдруг удержался.

Коля выдержал его взгляд спокойно, выдержал и его молчание, терпеливо ожидая, когда же наконец главный редактор заговорит — первым заговорит.

— Коля, я, конечно, не могу, не имею права сказать, что ты стал писать хуже. У меня язык не поворачивается.

— Спасибо.

— Но я тебя никогда больше не напечатаю.

— ?.. — Самойленко смотрел теперь на своего шефа во все глаза, не понимая, о чем говорит этот в общем-то умный и интеллигентный человек.

— Пойми, это не от меня зависит.

— А от кого?

— Кто у нас учредитель, Коля?

— Горсовет и горисполком…

— Вот видишь!

— Что вижу?

— Понимаешь, значит, все.

— Я ничего не понимаю. Олег Петрович, ведь мы с вами уже долгое время работаем вместе, и, как мне кажется, совсем неплохо. Так давайте будем говорить начистоту, как мужчина с мужчиной, — Николаю уже надоел этот разговор полунамеками, он хотел получить от своего начальника четкий и конкретный ответ, что не устраивает шефа в его материалах. Для этого, собственно, он сюда и пришел.

— Э-эх! — сокрушенно покачал головой редактор. — Ладно, давай говорить начистоту. О чем ты писал последнее время?

— Вы же знаете…

— Знаю!.. И не только я знаю!.. — шеф чуть ли не выкрикнул эту фразу, в сердцах сломав только что извлеченную из пачки сигарету, но тут же постарался взять себя в руки, протягивая пачку «Мальборо» Николаю. — Кстати, кури, если хочешь, не стесняйся…

— Спасибо, не откажусь, — Самойленко, однако, не взял предложенную редактором сигарету, а предпочел свою.

Они закурили, и через минуту небольшой кабинет шефа уже наполнился дымом. Главный редактор продолжил разговор, но на этот раз более спокойно:

— Коля, ты достал город своими разоблачениями.

— То есть?

— Ну, ты же взрослый человек! Неужели не можешь догадаться, о чем я говорю?

— Пока не могу.

— Ну и тормоз, если не можешь!.. — снова разгорячился шеф и снова постарался обуздать свои нервы. — Ты думаешь, если начальника гуно посадил…

— Это не я посадил.

— С твоей подачи, не надо делать невинные глазки!.. Так вот, думаешь, если ты полгорода пересажал…

— Ну уж полгорода!

— Ты перестанешь меня перебивать или нет! Дай сказать спокойно! — снова почему-то занервничал главный. — Твою мать, вот болтун!.. Короче, сидят у нас в городе, дорогой мой, еще далеко не все. А сидеть многим есть за что. Теперь тебе все ясно, тормоз коммунизма?

— Почти, но не совсем.

— Чтоб до тебя дошло окончательно, объясняю: там, — Олег Петрович ткнул пальцем в потолок, — тебя стали бояться. А когда они боятся, человека убирают.

— Убивают?

— Я сказал «убирают». Например, лишают работы, средств к существованию. Чтоб и другим неповадно было. Теперь понятно?

— Допустим. Допустим, вам приказали…

— Посоветовали.

— …хорошо, посоветовали убрать меня из редакции.

— Точно.

— Но ведь по закону уволить можно только за что-то конкретное, разве не так?

— А мне тебя, между прочим, вообще не хочется убирать. Ты — настоящий талант, и я тебя действительно уважаю и ценю как классного журналиста. Через полтора года выборы, власть в городе поменяется, а ты у меня в штате останешься. Усек?

— Не совсем.

— Я просто не буду тебя печатать эти полтора года, сохраняя для будущего.

— Да вы что!

— Так будет лучше для тебя.

— Ну, не вам указывать, что мне лучше! — теперь уже не выдержал Николай. — Видел я вашу газету знаете где? С таким редактором, который обосрался после первого же окрика! Найду я себе работу, не волнуйтесь.

Он встал, чтобы уйти из кабинета, но Олег Петрович почему-то не обиделся и лишь мягко улыбнулся, жестом снова приглашая его сесть.

— Дурак ты, Коля.

— А вы умный.

— Не кипятись. На работу тебя не возьмет ни одна местная газета.

— Пойду в «Курьер». Он от властей не зависит, там частный капитал…

— Ага, и его редактор с радостью навлечет на себя, приняв тебя на работу, бесконечные проверки из налоговой инспекции, бесконечные «наезды» со стороны муниципалитета по поводу аренды помещения и прочие прелести.

— Пойду в дворники.

— Ты, журналист от Бога, — в дворники?

— А что же мне делать?! — с тоской и даже чуть ли не с мольбой вскричал Самойленко, растерянно глядя на шефа.

Он понял, что в словах Олега Петровича заключается суровая правда.

— Или — сиди у меня в газете тихо, как мышь, и не рыпайся, или…

— Или что?

— Или уезжай отсюда.

— Что?!

— Уезжай. Может быть, так оно даже и лучше будет. Думаешь, квартиру твою случайно ограбили? Машину угнали тоже случайно?

— А что?..

— А то. А дачу подожгли?

— Не знаю.

— А как расследование продвигается по твоим заявлениям в милицию?

— Никак.

— Вот то-то и оно.

— Все это связано?

— А ты как думал?

— Ну, дела… Да я весь город на уши подниму. Я в управление КГБ…

— Ты, Николай, пока что ничего не сможешь сделать. Ясно? Слушай, возьми для начала отпуск, уезжай к чертовой матери на кулички, подумай, поразмысли хорошенько надо всем, что я тебе сейчас рассказал. Тебе точно пора линять отсюда, и как можно скорее. Одесса — слишком злопамятный город, уж поверь мне, старому одесситу…

Они снова надолго замолчали, и снова первым заговорил редактор:

— Короче, Коля, я тебе и так слишком многое сказал. Не бойся. Уезжай. Ты не пропадешь. Такие профессионалы, как ты, везде нужны.

— Везде, кроме родного города.

— Так уж получилось, Николай. Ты в конце концов убедишься — тебе будет только лучше. Найдешь отличное место, и через год-два то, что произошло с тобой за последнее время здесь, в Одессе, будешь вспоминать как страшный сон.

— Пожалуй.

— В общем, иди пока. И подумай как следует. В приемной у Татьяны оставь заявление на отпуск, я выплачу тебе все причитающиеся премиальные. А из отпуска можешь и не возвращаться…

* * *

Два месяца спустя на только что купленном подержанном белом «БМВ» Николай покидал Одессу, чтобы не возвращаться сюда больше никогда.

Он, поразмыслив, пришел к выводу, что шеф был прав — жизни здесь ему больше не будет.

Николай продал свою приватизированную квартиру, участок с остовом сгоревшей дачи, сдал в комиссионку свою не слишком роскошную мебель и, загрузив заднее сиденье машины и багажник своими вещами и еще раз пересчитав вырученные от продаж пятнадцать тысяч долларов, оставшихся после покупки «БМВ», отчалил.

Он ехал в Белоруссию, в Минск.

Там жила Наташа Сенько — бывшая студентка факультета журналистики Белорусского университета, когда-то стажировавшаяся у них в газете.

Теперь это был, пожалуй, единственный человек на земле, которому Самойленко хоть немножко нужен…

Они полюбили тогда друг друга с первого взгляда. Тот весенний семестр, который Наташа провела в Одессе, стал сказкой в жизни обоих.

Но потом…

Потом всегда что-то вставало между ними — расстояние, границы, работа. Они виделись только летом, во время отпуска, специально отправляясь в Крым, в Коктебель, так сказать, на нейтральную территорию.

Он звал ее замуж в Одессу.

Она соглашалась замуж, но при условии его переезда в Минск.

Они встречались уже шесть лет, и за это время чувство, связывавшее их, нисколько не ослабло, а только становилось сильнее.

И вот теперь, когда Николая больше ничего не держало в Одессе, их любовь наконец получила возможность закономерной реализации.

За всеми переживаниями, последовавшими после разговора с главным редактором, Николай не сразу вспомнил, точнее, не сразу сообразил, какие перспективы открывает для него расставание с проклятой Одессой.

А когда до него дошло, что может ожидать его впереди — не сомневался больше ни минуты.

Он даже не позвонил Наташе, не предупредил ее о своем скором приезде.

Будь то, что будет, решил он.

Если она действительно любит его так, как любит ее он, то их встреча получится только еще более волшебной и радостной. Если же нет…

Тогда Николай подумал, чем ему заняться в этой жизни — ведь тот же Банда достиг многого, не имея даже той стартовой площадки, которая есть у него, Николая, в виде пятнадцати тысяч долларов.

Но Николай не думал про худшее — он закрыл черную страничку своей судьбы и теперь летел навстречу своему счастью, выжимая из «БМВ» все, на что была способна эта машина.

Счастье действительно ждало его впереди…

 

Часть вторая

Профессионал

 

I

За последний год Алина измучилась совершенно.

С тех пор, как российские федеральные войска штурмом взяли Грозный и на Северном Кавказе развернулась настоящая война, она потеряла покой.

Сначала она толком не поняла, что же происходит. Да, были сообщения средств массовой информации о многочисленных жертвах в результате вооруженных столкновений между федеральными войсками и группировками чеченских боевиков. Да, по-человечески, по-женски было страшно задумываться, во имя чего гибнут совсем еще мальчишки. Да, было дико и жутко слышать про бомбардировки сел и городов Чечни российскими боевыми самолетами и вертолетами. Да, было недоумение, и это мягко сказано, — как можно воевать так, чтобы всего за несколько часов уничтожались целые батальоны и даже полки регулярной армии.

Но это все было сначала. Это были чувства обыкновенной русской женщины, к тому же женщины умной, умеющей думать, анализировать и сопоставлять факты и информацию из различных источников.

А потом Алина услышала о том, что в Чечню послали подразделения ОМОНа и мобильные отряды некоторых спецслужб. Еще чуть позже — про знаменитую «Альфу», которая так неудачно «отметилась» в Буденновске.

Вот тогда покой оставил молодую женщину — ведь ее муж тоже служил в спецгруппе.

Каждый день она ждала чего-нибудь ужасного — очередного захвата города, очередного террористического акта или еще чего-нибудь в том же роде.

Воображение рисовало ей, что однажды ее Банда, ее любимый муж Сашка не вернется вечером с работы домой, потом его не будет еще какое-то время, а еще чуть позже в один прекрасный день ей сообщат, что «майор Бондарович погиб при выполнении важного правительственного задания»…

Она вздрагивала и отгоняла подальше эти страшные мысли, ругая себя: «Дура набитая! Про что ты думаешь?! Накаркать хочется?»

И все же нет-нет, но мысли эти снова возвращались к ней, и тогда страх за Банду, за себя, за их годовалого сынишку Никитку сковывал душу женщины, невыносимой болью сжимая ее сердце.

Особенно остро почувствовала Алина опасность в тот день, когда началась эта безграмотная операция по штурму поселка Первомайского, в котором силами федералов были блокированы террористы под командованием Салмана Радуева с двумя сотнями заложников.

Вечером, как обычно, они всей своей большой семьей — а жили молодые с родителями Алины, благо позволяли размеры квартиры Большаковых и самое благожелательное отношение стариков к своему зятю — собрались у телевизора посмотреть выпуск новостей. Александр пристально всматривался в экран, как будто хотел увидеть в коротком репортаже из Чечни что-то особенное.

И как только сюжет с места боевых действий закончился, Банда вдруг резко откинулся на спинку кресла, в гневе сильно ударив кулаком по подлокотнику:

— Идиоты!

— Что ты имеешь в виду? — спокойно спросил Большаков, хоть и удивленный столь эмоциональной реакцией зятя, но постаравшийся скрыть свои чувства.

— Ой, простите, Владимир Александрович! Не смог сдержаться…

— И все же?

— Вы заметили, показывали ребят — в камуфляже, в бронежилетах?

— Ну, — неопределенно протянул отец Алины, — там все, вроде, в камуфляже были…

— Да, конечно. Но там сейчас происходит что-то ужасное. Это ведь были не обыкновенные солдаты…

— Банда с горечью кивнул на телевизор и вдруг встал, нервно прошелся по комнате, потом снова опустился в кресло. — Помните ли вы захват террористом автобуса с корейцами?

— Конечно.

— Обезвреживание проводила спецгруппа по борьбе с терроризмом из УВД Москвы. Есть такое спецподразделение. Хорошие ребята, настоящие профессионалы. Я знаю некоторых из них, встречались по делам службы…

— И что?

— Мне говорили сегодня на работе, по секрету, конечно, что их туда бросили на съедение. Но я не поверил. А теперь сам увидел, — Банда снова кивнул на телевизор, — узнал их, убедился. Показали на весь экран.

— По-моему, Александр, никто из этого никакого секрета не делал. Кажется, я уже неоднократно слышал, еще несколько дней назад по радио или по телевизору, что этот отряд перебросили в Первомайский для участия в операции по освобождению заложников.

— Это я знаю.

— Так что же тебя так смутило?

— Они шли в бой.

— Я не понимаю…

— Владимир Александрович, их просто бросили на съедение, — повторил Банда свою фразу. — Это… Как вам объяснить? Это примерно то же самое, если классного хирурга отправить работать в магазин рубщиком мяса, — нашел наконец Банда подходящее сравнение.

— Да ты не нервничай так, — пожал плечами Большаков, уже не на шутку встревожившись, — такая реакция всегда выдержанного и хладнокровного Банды была для него полной неожиданностью. — Объясни мне толком, что тебе не понравилось. Что-то я ничего не понимаю. «Идут в бой»… Так их же туда для этого самого боя, наверное, и послали?

Алина и Настасья Тимофеевна испуганно переглянулись, тоже не понимая, чего это Банда так кипятится.

— Эти ребята — настоящие профессионалы. Они очень хорошо подготовлены, — Александр никак не мог успокоиться, заметно нервничал. — Они все отлично экипированы. Понимаете, это спецподразделение, для решения спецзадач. Это штучный товар.

Ночью, незаметно проникнув в Первомайский, подкравшись к бандитам поближе, они бы обязательно выполнили задание на «отлично». И никто из заложников не пострадал бы.

— Ну, это понятно. А что же — изменилось? Они так и сделают — вот наступит ночь…

— Изменилось все — их используют как обыкновенное пушечное мясо. Как каких-нибудь мотострелков или десантуру. Хватайте автоматы — и в атаку. Вперед, на пулеметы…

— Так ты же сам говоришь, что это профессионалы! Они же должны справиться…

— С кем и как справиться, Владимир Александрович?! Кто так делает? Да их же сразу половину положат! Это ведь лобовая атака! Бред собачий…

— Саша, успокойся, — мягко проговорил Большаков, положив руку на плечо зятя.

— Понимаете, их ведь беречь надо. А их вместо этого — под пули, как простых солдат. Зачем их тогда вообще дергали, если не хотят использовать по назначению? Хотели положить как можно больше народу — так гнали бы в атаку пехоту, а при чем тут спецподразделение?

— Да… — протянул Большаков. — Действительно, ты, наверное, прав. А я, видишь, ничего этого не понял, хоть и генерал.

— Вы, Владимир Александрович, — ученый, который занимает генеральскую должность, — горячо перебил тестя Банда. — Простите, конечно, я не хочу вас ни в коей мере обидеть, но вы не боевой генерал. Вы профессионал в своей сфере.

— Абсолютно верно. Так почему, по-твоему, я должен на это обижаться?

— Конечно, не должны… Но я о другом — там-то командуют боевые генералы! И вытворять такое!.. Этак, глядишь, завтра и моих ребят, чем черт не шутит, дернуть могут: автомат Калашникова в руки — и вперед, на мины…

— Типун тебе на язык, придурок! — вдруг крикнула, вскакивая с дивана, Алина. — Думай иногда, что плетешь!

Вся семья опешила, не ожидая от нее подобных выходок. Банда вскочил с кресла, сделал шаг навстречу жене, но Алина, сверкнув в его сторону разъяренным взглядом, лишь отступила, затем от переполнявшего ее гнева даже топнула ножкой, но уже в следующую секунду, не выдержав, вдруг заплакала и выбежала из комнаты…

* * *

— Саш, прости меня, не выдержала я, сорвалась. Я не хотела… Как-то само собой получилось.

Уложив Никитку спать, Алина быстро юркнула под одеяло и прижалась к мужу, уютно устроившись на его широкой сильной груди.

Она очень любила эти сладкие мгновения перед сном, приносящие неповторимое чувство тепла, близости, единства. В эти чудесные минуты он принадлежал ей и только ей, и умиротворение мягко охватывало молодую женщину, прогоняя все дневные страхи и волнения.

— Конечно, Алинушка. Я же все понимаю. Это ты меня прости, милая моя…

Банда прижался щекой к ее голове и ласково погладил по спине, чуть сильнее прижимая к себе.

Ему очень нравилась эта ее почти кошачья привычка прижиматься к нему, игриво и нежно прикасаясь всем телом, и выгибать спину, прислушиваясь к его поглаживаниям. Иногда ему даже казалось, что Алина вот-вот замурлычет от восторга.

— Саша, я боюсь.

— Чего ты боишься, малышка? Я ведь с тобой. Помнишь, как в том старом фильме — «не бойся, я с тобой»…

— Я все равно боюсь… — перебила она его, не дослушав. — Я очень боюсь, что твою группу тоже отправят в какой-нибудь очередной Первомайский.

— Ну, нет. В Чечню нас ни в коем случае не дернут, — уверенно возразил Банда. — Если только случится что-то уж совсем из ряда вон…

— Например? — она тревожно подняла голову, пытаясь разглядеть в темноте глаза мужа.

— Ну, не знаю.

— И все же? Сколько надо чеченцам захватить людей в заложники, чтобы операцией по их освобождению занялась ваша группа?

— Алинушка, ты спрашиваешь глупости, на которые никто не даст тебе ответа.

— И все-таки?

— Я не знаю, как ответить на твой вопрос. Скажу одно: мы — слишком элитные. И слишком секретные. Про наше существование знают очень немногие даже в самой системе ФСБ. Там, в Чечне, — война, открытое противостояние, настоящие бои. Мы же предназначены совсем для другого — для секретных, тайных, молниеносных операций, понимаешь?

— Но ведь этот спецотряд московской милиции послали! И прямо в бой…

— Нас не пошлют, — еще более уверенно, чем перед этим, специально придавая голосу почти что металлическое звучание, ответил Банда. — И вообще, Алина, милая, выброси из головы всякую ерунду. Поверь, я не могу тебе всего рассказать, но наше подчинение гораздо более узкое и конкретное, понимаешь? Нас никогда не пошлют в обычный бой.

— Очень хотелось бы тебе верить, — она еще сильнее прижалась к нему, пряча лицо на его груди. — А если и попробуют, ничего у них не получится. Я же тебя никому не отдам»

— А я никому, кроме тебя, и не собираюсь отдаваться! — игриво, чтобы успокоить и подбодрить жену, со смехом ответил Банда, нежно поглаживая ее бедро…

* * *

Пейджер на тумбочке у изголовья кровати запищал ровно в два часа ночи, с каждым мгновением настойчиво увеличивая громкость сигнала.

Алина, которая после рождения сына спать стала даже более чутко, чем ее знаменитый спецназовец Банда, первой проснулась и на этот раз. Перегнувшись через мерно сопящего мужа, она нащупала на тумбочке маленькую коробочку и нажала, как учил ее Александр, первую попавшуюся под пальцы кнопку Мигание красного сигнального светодиода тут же прекратилось, и на сразу же автоматически осветившемся дисплее пейджера женщина прочитала сообщение: «Общий сбор. Ситуация ноль».

За два года службы ее Банды в этом спецподразделении ФСБ Алина уже привыкла к подобным ночным вызовам и, хотя Сашка ей ничего и не рассказывал, быстро научилась классифицировать для себя сбрасываемые на пейджер сигналы.

Если пейджер выдавал «ситуацию три», Банда стонал, разочарованно кряхтел, несколько раз потягивался спросонья, затем нехотя вылезал из-под одеяла и шлепал босиком в коридор к стоящему там телефону, а потом, позвонив на работу, отметившись, как он говорил, тут же снова заваливался спать.

При прохождении по пейджеру сигнала «ситуация два» Банда десяток раз чертыхался, натягивал, не особенно торопясь, спортивный костюм и крое-; совки и, приготовив кофе, сидел у окна на кухне и курил, высматривая дежурную машину их группы, которая должна была за ним заехать.

Самой хлопотной и неприятной оказывалась «ситуация один» — при этом сигнале муж, сразу посерьезнев, вскакивал с постели и, даже не вспоминая про чашечку обязательного утреннего кофе, исчезал в темноте двора, не дожидаясь, пока за ним заедут. После такого сигнала он мог не появляться дома два-три дня, а когда возвращался, то сразу же заваливался спать, как правило, чуть ли не на целые сутки.

«Прости, Алинушка, — говорил он ей всегда после очередного возвращения, — работа у меня такая дурацкая. Хлопотная какая-то, нервная. Любят периодически нас дергать, чтобы мы особо не расслаблялись».

Алина все прекрасно понимала, не обижалась на него, не устраивала ему дома сцен, только тревожилась каждый раз — где он пропадает все это время?

Что делает? Сыт ли он? Тепло ли ему? Не угрожает ли ему какая-нибудь опасность?

— Что-то серьезное было? — каждый раз спрашивала она одно и то же после его возвращения, всеми силами стараясь рассмотреть в глазах мужа искренний ответ.

И он не отворачивался, не прятал от нее взгляда, абсолютно честно, как ей казалось, отвечая:

— Нет, что ты! Ерунда, обычная тренировка. Учебная, так сказать, тревога. Ты же понимаешь, у нас служба такая — как в армии.

— Да, конечно.

И Алина действительно всегда верила ему, потому что сомневаться в правдивости сияния его голубых любимых глаз было выше ее сил.

Но сообщения с таким сигналом, как на этот раз, — «ситуация ноль» — за эти два года его службы на пейджер еще не сбрасывалось, и теперь Алина явственно почувствовала, как тревожно сжалось ее сердце.

Она постаралась подальше отогнать от себя тоскливые предчувствия.

— Саша, слышишь… — легонько потрясла она его за плечо. — Вставай!

— Что такое? Почему тревога? Что случилось? — не сразу сообразил спросонья Банда, где он и что с ним происходит, а затем, отогнав сон, быстро открыл глаза и резко сел на постели. — Что, Алинушка, произошло?

— Читай — пейджер твой только что сработал. «Ситуация ноль».

— Что?! — Банда вдруг резко встрепенулся, выхватил из ее руки пейджер, и даже в темноте Алина разглядела, как изменилось выражение его лица. Он внимательно вчитался в полученное сообщение.

— «Ситуация ноль», — почему-то еще раз испуганно повторила Алина.

— О, ч-черт!

Его выбросило из кровати, как будто под одеялом сработала мощная пружина. В одно мгновение Банда оделся, Схватил ключи от своего старого «Опеля», доставшегося ему после гибели Олежки Вострякова, и уже готов был выбежать из комнаты, как вдруг остановился на пороге, обернувшись к жене.

Алина сидела на кровати все в той же позе, и из ее огромных глаз вот-вот готовы были покатиться слезы.

В своей кроватке, разбуженный шумом собиравшегося по тревоге Банды, заворочался и что-то встревоженно залопотал маленький Никитка.

Алина приложила палец к губам, знаком приказывая Банде вести себя потише, и несколько раз слегка качнула кроватку, успокаивая сына.

Банда на цыпочках вернулся, опустился перед ней на колени и притянул ее к себе:

— Алинушка, я прошу тебя — не волнуйся. Со мной все будет хорошо, — зашептал он, целуя ее глаза, волосы, губы…

— Что такое «ситуация ноль»?

— Алина!

— Я давным-давно уже Алина!.. Саша, скажи мне правду, это опасно?

— Ну что ты! Это обыкновенная учебная тревога. Просто она проходит под наблюдением высшего начальства, поэтому и подняли такой переполох…

— Сашенька, милый, я прошу тебя — будь осторожен. Ты мне обещаешь?

Он еще раз поцеловал ее, стараясь скрыть свое смущение, — первый раз в жизни напропалую врал жене:

— Все, милая, пока. Мне уже пора бежать…

Он исчез за дверью, а Алина так и не смогла уснуть до самого утра.

Забрав к себе в постель Никитку, она долго беззвучно плакала, нежно прижимая к себе малыша.

Она чувствовала, как где-то в темноте ночи ее Банда, ее милый любимый муж Сашка вступает в бескомпромиссное единоборство с чем-то безмерно страшным и опасным.

Если бы это было не так, его услуги — услуги суперпрофессионала, в чем он сам не раз признавался, — не пригодились бы…

 

II

«Ситуация ноль» на пейджере — это действительно было более чем серьезно.

Этот сигнал означал боевую тревогу…

Банда вел свой старенький, но все еще довольно резвый «Опель» по не замирающим даже в ночное время улицам Москвы на предельной скорости, не обращая внимания на светофоры и дорожные знаки.

Когда на скорости около ста сорока километров в час он пролетел мимо патрульного «жигуленка»

ГАИ, тот включил было мигалку и дернулся вслед, но, тут же потеряв «Опель» из виду, лишь поднял тревогу, сообщив по рации номер «взбесившейся» машины.

Следующий патруль продержался за «Опелем» минут пятнадцать, но ни времени, ни желания останавливаться для выяснения ситуации у Сашки не было.

В районе МКАД гаишники попытались было перекрыть ему дорогу, сделав даже несколько предупредительных выстрелов из автоматов в сторону бешено летящей машины. Но Банда, пригнувшись, только выругался и проскочил по полосе встречного движения, свернув на левую обочину, обогнув блокирующие дорогу грузовики.

Наконец в сопровождении двух машин ГАИ с включенными проблесковыми сигналами, прицепившихся к его хвосту и здорово помогавших расчищать дорогу, Банда подъехал к воротам загородной базы отряда — месту сбора по сигналам «ситуация ноль» и «ситуация один».

Предъявив охраннику через опущенное стекло удостоверение, Банда рванул через ворота, которые тут же закрылись за его машиной, оставив охранника разбираться с гаишниками о правомерности подобного стиля вождения автомобиля по столичным улицам.

Быть может, он зря так рисковал, но боевая тревога в его спецподразделении была объявлена впервые.

«Все, успокойся, хватит нервничать. Особенно перед ребятами распускаться нечего!» — приказал сам себе Банда, вбегая в здание штаба.

Как майор Бондарович ни торопился, полковник Котляров, руководитель управления, все равно оказался здесь раньше него, и Банда понял, что вызов пошел с самого верха, скорее всего от генерала Мазурина…

* * *

Решение о создании супергруппы в составе подразделения Котлярова, который стал все же после перемещения Мазурина начальником управления, было принято вскоре после завершения удачной операции в Праге, когда на волне похвальных отзывов в прессе о деятельности ФСБ и благорасположения руководства страны органы действительно почувствовали себя увереннее.

Полковник Котляров, переговорив с Бандой, нашел в его лице горячего сторонника своей идеи и, пользуясь расположением к своей персоне генерала Мазурина, своего бывшего начальника, после старательной проработки всех деталей вышел на него со своей инициативой.

Суть предложения Котлярова сводилась примерно к следующему — после реформирования КГБ, после рассекречивания прессой многих аспектов функционирования спецотрядов типа «Альфы» или «Вымпела», после создания подобных спецподразделений во множестве государственных структур, включая даже милицию, после всяческих Форосов и штурмов Белого дома, после падения престижа службы и ухода из органов многих настоящих профессионалов, в обстановке растущего терроризма, расцвета преступного беспредела и возросшей активности противоборствующих международных мафиозных организаций — в результате всего этого появилась потребность в создании настоящего боевого спецподразделения профессионалов.

Подобные подразделения существовали. Их было много. Но… Про них знали все. Знал Кремль.

Знали депутаты Государственной Думы. Знала даже пресса.

Организовать что-то действительно тайное и грандиозное мог в такой обстановке только одиночка, например такой специалист, как Банда.

Но, во-первых, сил одного человека, пусть даже самого лучшего профессионала, далеко не всегда бывает достаточно. Во-вторых, задачи, которые подчас возникают, требуют довольно глубокой специализации, в лице героя-одиночки в должной мере зачастую просто недостижимой. И, наконец, в той же самой Праге Банде просто повезло — он оказался на высоте, выручив всю службу. Но если бы, не дай Бог, произошла осечка… Единственным стрелочником оказался бы в итоге сам Банда, и понятно, что перспектива расхлебывать в случае чего все в одиночку ему не слишком улыбалась.

Поэтому ФСБ действительно понадобилось создавать суперсекретную и суперпрофессиональную спецгруппу, которая могла бы спокойно работать, зная, что ни свои, ни чужие не догадываются о ее существовании.

Генерал Мазурин, как и ожидалось, одобрил инициативу Котлярова, заручился поддержкой руководства ФСБ и назначил командиром нового спецподразделения Александра Бондаровича, посодействовав в досрочном присвоении ему звания майора. Эти погоны помогли Банде набирать в свой отряд людей, не смущаясь перед их званиями (капитаны, майоры и даже подполковники среди настоящих профессионалов сил специального назначения далеко не редкость), а также позволили ему пройти стажировку в других подразделениях подобного типа.

Полгода занимался Банда тщательным отбором людей, полгода добивался слаженности в работе своего отряда, спаянности коллектива. И только девять месяцев назад доложил Котлярову о готовности отряда к выполнению боевых заданий, ни на день не прекращая тренировок.

Степану Петровичу Котлярову очень нравились работоспособность и требовательность Бондаровича. И теперь он был уверен, что имеет группу людей, действительно способных в случае необходимости совершить даже невозможное.

И когда такая необходимость возникла, Котляров предложил генералу Мазурину испытать это спецподразделение — дать шанс ребятам из команды Банды проверить себя в настоящем, очень серьезном деле…

Когда все двадцать бойцов собрались в классе инструктажа и разработки операций, полковник Котляров вышел к доске и очень буднично доложил:

— Два часа назад в аэропорту Минеральных вод террористами был захвачен пассажирский самолет с заложниками на борту. ТУ-154 должен был выполнять рейс Минводы — Москва. Террористов, судя по сообщениям, четверо. Предположительно — чеченцы, Требований пока не выдвигали, по крайней мере, на протяжении первых полутора часов после захвата.

«Бандовцы», так по прозвищу командира называли между собой свою группу ее члены, настороженно переглянулись — «ситуация ноль» на самом деле оказалась по-настоящему боевой и серьезной.

— Принято решение, — продолжал тем временем полковник, — для освобождения заложников и обезвреживания террористов использовать вашу группу. Вылет в Минеральные воды через полтора часа. Готовность к выезду в аэропорт — час. Про экипировку и необходимое снаряжение вам доложит майор Бондарович. Я лечу с вами, но моя роль будет координирующая и, если так можно выразиться, громоотводная. Буду прикрывать вас и обеспечивать вашу работу на месте. Командование вашим отрядом полностью осуществляет Банда…

Степан Петрович специально употребил не фамилию их командира, а его «второе имя» — Котлярову важно было, чтобы ребята еще раз прочувствовали свое единство, свою спаянность, свою мощь и силу.

Полковник хотел сказать еще и о том, что это их первая операция, что на них возлагаются сейчас большие надежды, что было вообще очень нелегко создать подобное спецподразделение и так далее и тому подобное. Но вместо всего этого он лишь просто добавил:

— Короче, мужики, вы — лучшее, что есть сегодня в России. Помните об этом. И удачи вам!..

Речь Банды была куда более короткой. Отметая лирику, он четко отдал приказ, какое вооружение и в каких количествах брать с собой, определил норму выдачи боеприпасов и специальных средств, напомнил об экипировке.

План операции по захвату самолета он решил разработать на месте, после осмотра местности и сбора всей необходимой для этого информации, которую можно было получить только в аэропорту Минводы.

Времени на сборы отряду потребовалось немного, и уже через полтора часа, как и планировал полковник Котляров, военно-транспортный самолет с группой майора Бондаровича взял курс на Владикавказ…

* * *

Чтобы не привлекать внимания террористов военно-транспортным самолетом, было решено совершить посадку на старом аэродроме Владикавказа, а к месту происшествия добираться на машинах, К тому моменту, когда спецгруппа Банды прибыла в аэропорт Минеральных вод, террористы уже успели выдвинуть требования: вывод всех российских федеральных войск из Чечни, а также невмешательство в дальнейшем во внутренние дела Республики Ичкерия.

Таким образом, еще раз подтвердилось предположение о том, что террористы — чеченские боевики.

К сожалению, как доложил полковнику Котлярову руководитель местного управления ФСБ, не удалось установить личности бандитов. Это обстоятельство, конечно же, серьезно осложняло ситуацию — не зная противника, крайне трудно предусмотреть его возможные действия и, соответственно, трудно что-либо им противопоставить.

Было абсолютно очевидным, что переговоры с преступниками конструктивными быть не могут, о чем свидетельствовала абсурдность их требований.

Поэтому оставался только единственный выход, ради которого, собственно, и прилетело на Кавказ спецподразделение майора Бондаровича — штурм самолета, освобождение заложников и уничтожение бандитов.

Ровно в 15.00 Банда, собрав свою группу на верхнем этаже очищенного от пассажиров здания аэропорта, отдал бойцам приказ о начале операции.

Время «Ч» было назначено на 20.20, когда уже стемнеет в достаточной степени — для того, чтобы возможные ответные действия террористов были скованы ограниченной видимостью.

Ребята восприняли приказ Банды спокойно и невозмутимо — несмотря на то, что для подразделения это была первая боевая операция, все члены его были опытными спецназовцами, немало повидавшими за время предыдущей службы. Многим из них приходилось не раз бывать в опасных передрягах.

И только Петя Романчук, самый молодой из их команды, благодаря своей жиденькой бороденке носивший кличку «Басмач», в запальчивости воскликнул:

— Командир, какого черта! Там же женщины и дети! Давай с ходу, как на тренировках — через десять минут, на сто процентов гарантирую, самолет будет нашим…

— Вот именно что «женщины и дети», — резко оборвал его Банда, не желая, чтобы перед столь ответственным делом его приказы обсуждались, создавая в группе атмосферу неуверенности в своих силах и разлаженность действий. — На тренировках мы с вами брали всего лишь макет — рисковали только техникой и собой. А здесь — восемьдесят пассажиров в салоне, самолет заправлен и готов к вылету, и если хотя бы у одного из этих бандитов есть граната или мина… Короче, что я вам объяснять буду?! Сами все понимаете.

— Согласен, командир, извини, погорячился я, — виновато развел руками Басмач.

— Короче, готовьте пока снаряжение и вооружение. А я пойду поговорю насчет обеда…

Банда поднялся на вышку управления полетами, где собрались все причастные к операции ответственные лица — руководство аэропорта, представители республиканской администрации, начальник местного управления ФСБ, еще какие-то облеченные властью товарищи.

Не обращая внимания на то, что среди присутствовавших были люди и в генеральских погонах, Банда направился прямиком к своему шефу — полковнику Котлярову:

— Товарищ полковник, группа к выполнению задания готова. Но нам нужна помощь.

— Давай, Банда, говори, что нужно сделать. Кстати, вон он стоит, голубчик, видел?

Степан Петрович кивнул через огромное панорамное окно вышки в сторону самолета, казавшегося отсюда каким-то ненастоящим, почти игрушечным.

Самолет был захвачен в момент окончания посадки и теперь стоял совсем недалеко от здания аэропорта, широко раскинув свои огромные крылья. Трапы были убраны, двери самолета закрыты.

Банда в задумчивости покачал головой.

— Что, сомневаешься в чем-то? — в голосе полковника Котлярова не было даже намека на недовольство или тревогу — таким тоном обычно разговаривает начальник со своим талантливым подчиненным, понимая, что тот намного умнее и способнее его и что в конечном итоге именно от действий подчиненного будет зависеть успех всего дела.

— Нет. Думаю… Кто руководит республиканским управлением ФСБ? — спросил Банда окружавших их офицеров.

— Я. Полковник Латыпов, — представился высокий стройный человек в штатском.

— Есть ли у вас десяток настоящих ребят?

— В моем управлении работает триста восемнадцать сотрудников…

— Я спрашиваю вас, полковник, про десяток стоящих профессионалов, готовых к сложной работе, а не про количество ваших секретарш.

— Так точно, — немного обиженно прогудел Латыпов, — я понял. Есть у меня такие люди.

— Переоденьте их в форму технического персонала аэропорта, и через полчаса я жду их в комнате, где расположился мой отряд. Выполняйте!

— Есть! — полковник, ничуть не смущенный тем, что вынужден подчиняться этому странному парню в спортивном костюме, быстро развернулся и исчез за дверью.

— Кто начальник службы безопасности аэропорта? — снова обратился Банда к окружающим.

— Я, — вышел из толпы низенький и худенький мужчина в очках, виновато втягивая голову в плечи.

— Чем вооружены террористы?

— Мы не знаем.

— Как это?

— У того, который отгонял от самолета самоходные трапы, в руках был автомат Калашникова. Остальных никто, кроме пассажиров и экипажа, толком не видел. Оружие они несли в больших спортивных сумках.

— Как они попали к самолету?

— Точно не знаем. Но через здание аэропорта; через заслон наших сотрудников они точно не проходили, иначе мы бы их заметили и подняли тревогу.

— Не нужно рассказывать мне, что бы вы сделали, — резко оборвал его Банда. — Лучше бы охраняли свой аэропорт как следует… Вам задание — быстро подберите мне три комплекта униформы, в которой ходят водители самоходных трапов. Ясно?

— Да.

— И вот еще что, — Банда говорил уверенно и четко, ни на секунду не сомневаясь в своем праве руководить этими людьми, — ведь в конце концов это они допустили преступную халатность, позволившую террористам захватить самолет, а Банда со своими ребятами прилетел сюда исправлять ситуацию — исправлять, рискуя собственными жизнями. — Ваши люди понадобятся при эвакуации пассажиров. Возможно, будет жарко. Поэтому позаботьтесь, чтобы каждый, кто будет работать с аварийными «рукавами», был одет в бронежилет. Все понятно?

— Так точно, — вдруг по-военному ответил этот совершенно штатский человек, и Банда с невольной жалостью подумал: «Откуда только такого кадра выкопали — целый аэропорт охранять!»

Но тут же отогнал от себя посторонние мысли, снова сосредоточившись на деталях операции.

— Степан Петрович, я к своим. Буду там, если что. Сообщайте мне обо всех требованиях террористов, о каждом их шаге. Я скоро вернусь, только отдам кое-какие распоряжения.

Он повернулся к выходу, но, вспомнив о чем-то, остановился на пороге:

— Вот еще что. Мне нужен начальник аэропорта.

— Я вас слушаю, — пожилой и строгий мужчина в летной форме оторвался от компьютера, за клавиатурой которого сидел все это время, что-то вычисляя.

— Пожалуйста, накормите моих людей обедом.

— Хорошо. Сколько?

Банде понравилась такая деловитость, и он даже улыбнулся, смягчая свою просьбу:

— Двадцать порций. Потянете?

— Без вопросов.

— Спасибо…

Тот десяток местных фээсбэшников, которых потребовал Банда у полковника Латыпова, справился с заданием на «отлично» — переодетые в форму работников аэропорта, они смогли подойти к самолету под пустячным предлогом проверки состояния шасси и закрытия заливных горловин баков лайнера. Под днищем, в грузовых люках им удалось установить привезенные спецподразделением Банды «жучки» — теперь приемник их группы запросто мог передавать каждое слово, произнесенное в салоне самолета.

Кроме того, этим ребятам удалось выяснить, что прикрытые изнутри двери лайнера все-таки не взяты на специальные замки против разгерметизации — значит, открыть их не составило бы труда.

Эти данные Банде были крайне важны.

Установив приемник в башне управления полетами аэропорта Минвод и удалив оттуда всех посторонних, Банда с полковником Котляровым внимательно вслушивались в каждое слово, произносимое внутри самолета.

К сожалению, какой-то Ахмет, судя по всему, главарь банды, находился в кабине пилотов, о чем-то с ними оживленно споря. Но герметизированная кабина не позволяла слышать, о чем там идет разговор.

И вдруг ТУ заговорил — по селекторной связи пилотов и диспетчеров. В гулкой тишине башни голос из репродуктора разносился громко и четко:

— Эй, вы меня слышите?

— Аэропорт «Минводы», — спокойно ответил начальник аэропорта, и Банда в очередной раз почувствовал, как нравится ему уверенность и невозмутимость этого человека. — Борт 73405, слушаю вас.

— Это говорит… Неважно, кто говорит. Короче, слушай меня, начальник, на какое расстояние у нас хватит керосина?

Оглянувшись на офицеров ФСБ, начальник аэропорта проговорил в микрофон:

— Лайнер имеет на борту ровно столько топлива, чтобы хватило долететь до Москвы. И ни килограмма больше.

— Мы хотим лететь в Тегеран.

— Простите?

— Нам надо в Тегеран. Слышь, ты?

— Это так просто не делается…

— Мне плевать, как это обычно у вас делается, понял?!

— Я понял, — и все-таки начальник аэропорта слегка нервничал. Пытаясь успокоиться сам, он начал уговаривать террористов:

— Послушайте, ребята. Нам надо просчитать коридор, запросить аэропорт Тегерана, запросить воздушное пространство сопредельных стран. Кроме того, нам нужно произвести расчеты количества топлива, расстояния и массы корабля. Короче, нам нужно время…

— Сколько?

— Потом — вы, наверное, понимаете, что вас сейчас контролирует Федеральная служба безопасности Российской Федерации. Для пересечения государственной границы необходимо будет получить разрешение вышестоящих инстанций, поэтому вам придется обождать.

— Слушай, с кем я говорю? — злобно рявкнул голос. — Давай сюда того начальника, который все решает. Нам ждать некогда, иначе расстреляем всю вашу компанию, которая сидит у нас здесь.

Степан Петрович подошел вплотную к говорящему с бандитами начальнику аэропорта и тихо, ободряюще положил ему руку на плечо — молодец, мол, говори с ними дальше, все правильно делаешь, тяни время.

Анкудинов (такую фамилию носил начальник аэропорта) понял полковника Котлярова и продолжил разговор в таком же сдержанном тоне:

— Перестаньте беситься. Вы же мужчина! С вами разговаривает начальник аэропорта пилот первого класса Анкудинов, и я вам серьезно заявляю, что для выполнения вашего требования нам нужно определенное время. На самолете летать, между прочим, немного сложнее, чем на «Жигулях» кататься. Ясно вам?

— Короче, начальник, — истерически взвизгнул в динамиках голос, — сейчас 17.10. Если в семь часов вечера мы не взлетим, пеняй на себя — мои ребята расстреляют одного из пассажиров. У нас, между прочим, уже и кандидатура подходящая есть.

— Я понял.

— То-то же.

— Конец связи.

Начальник аэропорта выключил микрофон и устало откинулся на спинку кресла:

— Ну как, все слышали?

Вряд ли он обращался к кому-то конкретно, но ответил за всех Банда:

— Слышали.

— И что дальше?

Вместо ответа Банда щелкнул кнопкой портативной переносной радиостанции, обеспечивающей связь с ребятами из его спецгруппы:

— Всем, говорит Банда. Из-за изменившихся обстоятельств оперативной обстановки время «Ч» переносится на 19.00. Полная готовность в 18.50. Общий сбор в 18.00. У кого есть какие вопросы — доложить командирам звеньев. Конец связи.

Потом он обернулся к начальнику аэропорта:

— Вашим службам придется действительно рассчитать, сколько топлива нужно до Тегерана. Эти данные должны быть точными — в случае, если бандиты заставят сделать подобные расчеты и летчиков, находящихся на борту самолета, цифры должны сходиться.

— Я могу вам сразу сказать, что до этого чертова Тегерана у них топлива хватит под завязку — Это на треть ближе, чем до Москвы.

— Тогда придумайте что-нибудь — аэропорт Тегерана закрыт, например, потому что там нелетная погода. Или придумайте, что в Иране случилось сильное землетрясение с оползнями — что там еще бывает, что могло бы помешать принять рейс?

— Я понял.

— Они запросят другой город. Тогда вы снова делаете все расчеты. Дай Бог, они попросят что-нибудь более далекое, чем Москва. В таком случае свяжетесь с бортом и как можно более буднично доложите — мол, не хватает столько-то и столько-то тонн топлива, но подогнать заправщик мы не можем, потому что люди боятся приближаться к самолету… Понимаете, нам нужно всячески тянуть время.

— Так точно, я все понял.

Банду начинало в какой-то степени веселить это странное желание окружавших его гражданских лиц отвечать ему четко, по-военному.

— Запрашивайте у бандитов гарантии, обещания — словом, что угодно, чтобы топливозаправщик остался цел. И не бойтесь — они все равно проверить ничего не смогут. Ищите запасной вариант вместе с ними… Ну, вы поняли. Для нас сейчас главное — тянуть время.

— Конечно.

Начальник аэропорта опять обернулся к селектору, раздавая команды по службам обеспечения полетов, а Банда отправился к своим ребятам, чтобы еще раз проверить их готовность к предстоящей операции по захвату самолета.

На вышке остался полковник Котляров, готовый в любую минуту связаться с командой Банды.

Теперь им всем оставалось только сидеть, вслушиваясь в переговоры внутри лайнера, и терпеливо ждать, когда на Владикавказ опустятся сумерки, которые здесь, в горах, не бывают долгими. Кстати, Банда очень рассчитывал на это обстоятельство — резко наступающая ночь была его спецотряду только на руку.

* * *

Бандиты клюнули на уловки Анкудинова — следующим городом, куда им захотелось лететь, стал Алжир.

«Странно, — подумал почему-то Банда, постаравшись поставить себя на место террористов — это всегда помогало ему предугадывать действия противника, — почему они не запросили какой-нибудь более близкий город? Может, вспомнили, как безжалостно расправились пакистанские власти с подобными им угонщиками самолета? Или испугались параноидальных пристрастий Саддама Хусейна в Ираке?»

Как бы то ни было, но факт оставался фактом — они затребовали как раз то, что идеально подходило для затягивания времени. Тем более, что сейчас и на самом деле для пролета в Алжир требовался запрос на разрешение от всех государств пересечь их воздушное пространство по пути возможного следования лайнера вне всяких графиков и летных коридоров. А это как нельзя лучше вписывалось в планы Банды.

Начальник аэропорта Минвод вел переговоры с террористами очень грамотно — спокойно, ни разу не повысив голос, ничем не выдавая, как он нервничает. Банда в очередной раз порадовался, как повезло ему с этим человеком.

Бандиты же, напротив, с каждой минутой становились все более агрессивными — по приемнику, с легкостью улавливавшему сигналы с установленных в самолете «жучков», было хорошо слышно, как они ругались на пассажиров в салоне, как грубо кричали на пилотов, требуя немедленного взлета лайнера, Около шести часов вечера борт вызвал пульт управления полетами, и террорист истерично прокричал:

— Короче, через пять минут вылетаем на Алжир. Нам ждать ваших обещаний надоело. Тащите заправщик, иначе сейчас получите первый труп.

— Послушайте, мы не можем все так сразу, это очень сложная система… — начал было Анкудинов, но голос резко оборвал его:

— Пошел ты на хрен. Получайте!

Связь с бортом оборвалась, и в ту же секунду поползла в сторону передняя дверь лайнера, ближняя к кабине пилотов.

В проеме на мгновение показался какой-то человек, но уже в следующую секунду он упал вниз, на бетонку, а дверь самолета сразу же закрылась.

Подбежавшие бойцы из охраны аэропорта в униформе рабочих аэропорта оттащили упавшего к зданию аэровокзала. Он был уже мертв. Это был военный в форме старшего лейтенанта с общевойсковыми петлицами. Ровно посередине его лба зияла маленькая, почти бескровная дырочка — бандиты выполнили свое страшное обещание, начав отсчет смертям.

Если до этого мгновения у Банды еще оставались надежды на добровольную сдачу террористов, сейчас стало ясно, что единственной развязкой ситуации может стать только бескомпромиссное и безжалостное уничтожение захвативших самолет террористов.

Александр с тоской посмотрел на небо, затянутое тучами, но все еще светлое — он не мог дождаться, когда же наконец опустятся сумерки.

Его ребята были давно готовы к операции, в бессильной злобе разглядывая через окна аэропорта с тонированными стеклами проклятый самолет.

Инструктаж и четкая разработка плана захвата были уже проведены.

Три снайпера из спецподразделения майора Бондаровича были готовы с наступлением сумерек занять места на крыше вышки управления полетами, взяв в прицелы кабину пилотов. Еще пятеро снайперов из Североосетинского управления ФСБ готовы были взобраться на крышу аэропорта, получив задание отслеживать двери лайнера.

Трое ребят Банды уже переоделись в форму аэродромных рабочих — на них возлагалась ответственная задача подогнать самоходные трапы к дверям самолета, а затем присоединиться к штурмующим.

Все было разработано до мелочей, и каждый знал свое место и порядок своих действий…

* * *

До часа «Ч» оставалось еще полчаса.

Нервы бандитов уже очевидно сдавали — они избивали пассажиров в салоне, грозились пристрелить второго пилота, если командир корабля немедленно не поднимет самолет в воздух.

Пилот первого класса Волков, командир захваченного самолета, делал все, что только мог, лишь бы успокоить террористов. Но те, видимо, обкурившись наркотиками, заводились все больше и больше и вдруг завыли хриплыми голосами какую-то песню на своем гортанном языке.

— Молитва смертника, — пояснил в гулкой тишине башни полковник Латыпов. — Я уже слышал ее в Чечне несколько месяцев назад. С этой страшной песней чеченцы вышли из двойного кольца окружения там, в горах, неподалеку от Шали. С ней они ничего не боятся.

«Типун тебе на язык, урод!» — недобро подумал Банда, недовольно покачав головой, — этому придурку можно было рассуждать здесь, в башне, а его ребятам через считанные минуты предстояло идти под пули.

Конечно, в таких делах полагаются нет на удачу или везение, а лишь на умение и подготовку, но какие-то суеверия у бойцов все равно оставались. И лучше бы сейчас всем помолчать, чтобы не накаркать.

— Смотрите! — прервало мрачные мысли Банды внезапное восклицание кого-то из присутствующих.

Все бросились к окну.

Боковая форточка кабины самолета открылась, и оттуда на бетонное покрытие аэродрома буквально выпал человек в рубашке летчика.

Через несколько минут, подобранный ребятами из местного управления ФСБ, он был уже на командном пункте.

Оказалось, что это — второй пилот злополучного самолета. Не выдержав угроз и постоянного ощущения холодного металла пистолета у виска, он, улучив мгновение, когда бандиты замешкались, выбросился в окно.

При падении бедняга сломал руку и ногу, и сейчас стонал от невыносимой боли. Но жизнь себе все-таки сохранил.

— Сделайте ему обезболивающий укол, — приказал Банда склонившемуся над пилотом врачу одной из дежурных бригад, которые по приказу республиканской администрации прибыли в аэропорт.

— Не учите меня. Я уже сделал, — отмахнулся от Банды молодой врач.

Он снова обернулся к пилоту:

— Сейчас наложим вам шину и увезем вас в госпиталь. Все будет хорошо…

Он не успел еще договорить свою фразу, обращаясь к пострадавшему, как Банда схватил его за ворот белого медицинского халата и рывком поставил на ноги, повернув лицом к себе.

— Слушай, доктор. Я знаю, конечно, что ты должен быть с больными нежным и заботливым. Но сейчас, дружок, ситуация немножко иная…

— Отпустите, — начал вырываться из цепких рук спецназовца врач, но сразу же понял бесполезность этой попытки — хватка у Банды была, что называется, мертвая. — Вы не имеете права…

— Имею. Сейчас ты вкатишь ему столько обезболивающего, сколько нужно для того, чтобы он мог думать и связно отвечать на вопросы. А как только мы поговорим — ты не волнуйся, это всего несколько минут, — этот парень полностью будет в твоем распоряжении. Ясно?

— Ладно. Отпусти.

Действительно, через несколько минут Банда знал все, что хотел.

Пилот подтвердил, что бандитов всего четверо, что двое постоянно находятся в салонах с пассажирами, а еще двое — в кабине пилотов, что вооружены они автоматами Калашникова и пистолетами и что у каждого на поясе висит по несколько гранат.

Последнее обстоятельство больше всего огорчило Банду, и, отпустив пострадавшего в больницу, он еще раз провел жесткий инструктаж своей группы, подчеркнув, что успех всей операции будет зависеть от максимальной слаженности их действий, когда счет пойдет на секунды.

Последние слова Банды были прерваны разъяренными криками террористов, раздавшимися из приемника подслушивающей аппаратуры, — наверное, они хватились сбежавшего пилота и теперь главарь устроил разборку своим напарникам.

Вдруг передняя дверь снова поползла в сторону, и все напряглись, ожидая расстрела очередной жертвы. Но в проеме показался вдруг один из террористов и, что-то прокричав по-чеченски, дал длинную очередь из автомата по панорамному окну вышки управления полетами, вдребезги разбив огромное стекло.

Офицеры, находившиеся в зале, еле успели пригнуться, прикрыв головы руками от летевших на них осколков. А когда стрельба прекратилась и они осторожно выглянули наружу, дверь самолета была уже закрыта.

Банда взглянул на часы — 18.50 — и взял в руки свой автомат, одновременно поправляя на голове шлем со встроенной системой общей связи.

— По местам. Начинаем операцию, — произнес он негромко, уверенный, что его слышит вся группа…

* * *

Ровно в 19.00, как и было запланировано, к самолету двинулось сразу три самоходных трапа с сидевшими на них, спрятавшись за лестницами, бойцами. В полной боевой экипировке, в черных комбинезонах, бронежилетах, со шлемами на головах и масками на лицах, вооруженные до зубов, они, безусловно, выглядели устрашающе.

Первую группу из семи человек, включая водителя трапа, в задачу которой входил штурм передней двери, вел сам майор Бондарович.

Двумя другими, состоящими из пяти бойцов каждая, командовали капитан Рудницкий и майор Толочко. Эти команды должны были взять заднюю дверь, проникнув в салон с хвоста самолета. Таким образом предполагалось взять бандитов в клещи, не оставляя им возможностей для маневра и получив преимущество внезапной атаки с двух позиций одновременно.

Трапы двигались к самолету со стороны хвоста, чтобы не быть случайно замеченными в иллюминаторы. Но, как назло, когда до лайнера оставалось всего каких-то пятьдесят-шестьдесят метров, его задняя дверь внезапно открылась и оттуда выглянул один из террористов.

Никто никогда так и не узнал, что вдруг ему понадобилось. Возможно, его привлек шум двигателей работавших трапов, но, с другой стороны, этот шум был слишком слабым, чтобы быть услышанным в салоне самолета.

Как бы то ни было, опешивший в первую секунду террорист уже в следующее мгновение вскинул автомат и дал в сторону приближающихся трапов длинную очередь, в панике даже не пытаясь прицелиться. Пули бандита прошли мимо, никого не задев.

Бойцы ответили дружным залпом, а уже в следующую секунду проем двери был обстрелян снайперами с крыши вышки управления, и террорист в ужасе отскочил в глубину салона, даже не успев закрыть за собой дверь.

Да, теперь внезапность нападения была утрачена, и каждая секунда промедления со стороны спецназовцев на самом деле могла стать решающей.

Шлемофон Ванды ожил — с вышки докладывал Котляров: аппаратура прослушивания позволила установить, что двое бандитов из хвоста аэробуса бросились в кабину к другим террористам. Задние двери теперь были, слава Богу, свободными, но задача группы Банды, которая должна была захватить переднюю дверь, еще более усложнялась.

Чтобы подъехать к месту штурма, трапу Банды пришлось обогнуть самолет, и террористы, высматривавшие их через иллюминаторы, конечно же, смогли разгадать намерения атакующих. По счастью, их заметили не только бандиты, но и заложники, и, как позже оказалось, по совету одного из пассажиров догадались лечь на пол, укрывшись за сиденьями.

Еще несколько томительных секунд ожидания — и трап со штурмовой группой Банды мягко стукнулся о борт самолета специальными ограничителями.

— Вперед! — выдохнул в ларингофон Банда, передергивая затвор автомата…

* * *

Бандиты успели закрыть дверь изнутри, и несколько секунд пришлось потратить, чтобы сломать замок.

Один из бойцов — сейчас, в их тяжелом обмундировании, Банда не различал, кто есть кто, он только мог догадываться, так как сам распределял роли во время подготовки штурма — рванул дверь в сторону, освобождая дорогу тому, кто должен был войти в самолет первым.

По большому счету этот первый был стопроцентным смертником, — несмотря на мощный шведский бронежилет и специальный шлем с бронестеклом, вероятность выжить, приняв на себя первый залп приготовившихся к атаке террористов, была минимальная.

Шанс спастись, безусловно, был, но это только в том случае, который в народе называется очень просто и точно — «все мы под Богом ходим».

Ребята понимали, что кому-то надо быть первым, и каждый был готов выполнить эту миссию, но когда Банда еще там, в здании аэропорта, отдавая приказ на штурм лайнера, произнес страшную фразу: «Первым пойдет…» — в комнате вдруг воцарилась мертвая тишина.

Опустив глаза и затаив дыхание, каждый молился, чтобы была названа не его фамилия.

Банда тогда тоже на секунду замолчал, не сразу решаясь назвать имя бойца.

Многие командиры сталкивались с такой ситуацией — иногда боевая обстановка требует настоящих жертв. Кто-то всегда должен быть первым, принимая удар на себя. Кто-то должен оставаться последним, прикрывая отход своих товарищей.

Назначить этого «кого-то», зная каждого, любя каждого, ценя каждого своего товарища — задача сверхсложная. Надо иметь нечеловеческие нервы и выдержку, чтобы спокойно и невозмутимо отправить человека, с которым съел, как говорится, не один пуд соли, на смерть.

Но — надо…

Банда уже приготовился назвать фамилию, но тут встал Басмач — тот самый парнишка, который слегка нервничал, попытавшись оспорить приказ командира.

Что двигало им в тот момент — стыд ли перед Бандой, чувство ли вины перед товарищами — неизвестно, но Басмач спокойно произнес:

— Разрешите первым пойти мне.

Два десятка удивленных пар глаз уставились на него, по комнате пробежал приглушенный вздох облегчения, и даже всегда невозмутимый Банда слегка опешил, не ожидая подобного поворота событий.

Видимо, какие-то чувства отразились на его лице, потому что Басмач тут же добавил:

— Командир, я справлюсь. У меня сегодня обязательно все получится.

— Хорошо. Первым в салон входит старший лейтенант Романчук, — спокойно, успев справиться с собой, скомандовал тогда Банда.

И вот теперь дорога для первого была свободна, и, ни на секунду не замешкавшись, Басмач рванул вперед, в проем дверей, от души нажав на спусковой крючок автомата, посылая впереди себя целый веер раскаленного свинца.

В последнюю секунду Басмач еще успел заметить, как упали, сраженные его очередью, двое террористов, но тут же потерял сознание, прошитый в незащищенных бронежилетом местах сразу несколькими пулями.

Спасительное снаряжение выдержало, но тело Басмача было буквально сметено с трапа убойной силой нескольких очередей, выпущенных в него практически в упор.

Но уже из-за падающего Романчука в самолет ворвался второй боец, получив порцию свинца в ноги, но продолжая стрелять даже после своего падения в проходе, превозмогая страшную боль.

В ту же секунду в салон ступил еще один боец, затем еще один, непрерывными очередями буквально загоняя бандитов в кабину пилотов.

Под страшным неукротимым натиском спецгруппы двое оставшихся в живых террористов уже через несколько секунд были блокированы в кабине. К сожалению, они все-таки успели закрыть за собой дверь.

Банда уже входил в самолет, и в грохоте выстрелов не сразу понял, чей негромкий вскрик раздался у него в наушниках.

Потом догадался, оглянулся — уткнувшись лицом в ступеньки, на трапе неподвижно лежал Рома Ставров, боец, который выполнял, казалось бы, самую безопасную работу водителя самоходного трапа. Очередь террориста, пущенная наугад из кабины пилотов, пробила тонкую обшивку фюзеляжа, «подарив» Роме смертельную, как выяснилось позже, дозу свинца — пули прошли в тело сбоку, под рукой бойца, и даже надежный, лучший в мире бронежилет в этой ситуации не сумел выполнить свою спасительную миссию.

Банда вошел в самолет.

Укрываясь за креслами переднего ряда, его ребята вели шквальный непрерывный огонь по кабине пилотов, прижимая террористов к полу.

В эти же секунды Банда услышал в шлемофоне доклад от Рудницкого — его группа была уже в салоне, проникнув в самолет с хвоста.

Его ребята проверяли теперь туалеты и багажное отделение, убеждаясь, что террористов там нет, и приближались по салону к кабине пилотов, на ходу советуя пассажирам оттягиваться к хвостовому трапу.

Группа Толочко тем временем окружила самолет, сосредоточившись у кабины пилотов.

Слава Богу, слаженно сработали и поддерживающие группы, составленные из охранников аэропорта и спецов местного управления ФСБ — эти группы уже были возле самолета, а несколько человек и в самом салоне, быстро разворачивая аварийные спасательные рукава для экстренной эвакуации пассажиров.

Их работу очень осложняла беспорядочная, но очень плотная стрельба, которую вели бандиты.

Пробивая обшивку фюзеляжа, автоматные очереди возникали в самых неожиданных местах, и вот уже безжизненно повис один из рукавов, перебитый вонзившимися в него пулями.

Судя по всему, проблем с боеприпасами к автоматам у бандитов не было.

Банда прикинул, сколько времени прошло с момента штурма, и занервничал. Несмотря на определенный успех, время уходило, а значит, неумолимо снижался эффект ошеломления от атаки, у террористов появлялась возможность продумать свои действия, попытаться изменить ситуацию.

Хуже всего было то, что в кабине с бандитами оставались, как доложили перепуганные стюардессы, два члена экипажа — командир корабля и штурман-радист. Невольно они становились прикрытием для террористов, затрудняя активные действия спецподразделения Бондаровича.

В эту секунду полковник Котляров сообщил Банде с вышки, что уже началась эвакуация пассажиров через хвостовой выход по трапу и посредством двух аварийных рукавов. Перепуганных людей встречали ребята из ФСБ, тут же приказывая всем ложиться на бетонку лицом вниз, сцепив руки над головой — для их же собственной безопасности.

Автоматически Сашка посмотрел на Часы, работавшие с момента начала штурма в режиме секундомера — минута и семь секунд прошли до начала эвакуации. В принципе этот показатель был бы совсем неплохим. Если бы не одно «но»…

Это «но» было в том, что обстановка в районе кабины пилотов, судя по всему, зашла в тупик.

Сорванные, вынесенные, что называется, с мясом, градом пуль двери в кабину валялись на полу, и уже несколько секунд группа Банды не могла продвинуться ни на шаг, скованная узким пространством салона и плотной стеной огня.

Спецназовцы тоже «косили» без передыху, но, видимо, без толку, так как огонь террористов ни на одно мгновение не ослабевал.

И вдруг из кабины вылетела граната, и тут же посреди первого салона раздался взрыв, не зацепив Банду, но отбросив его на кресла.

Бойца из его команды, расположившегося рядом, здорово посекло осколками.

«Третий? Четвертый?» — подумал Банда, взглянув на раненого бойца и пытаясь сосчитать, сколько же человек из его группы уже «выбито». Но тут же бросил это занятие — под градом пуль к ним подтянулось наконец звено под командованием Рудницкого.

Двое ребят из вновь прибывших тут же потащили к аварийным трапам-рукавам раненых товарищей, а остальные, прячась за рядами кресел, заняли стратегически важные точки салона, взяв под перекрестный огонь кабину пилотов.

Банда снова посмотрел на часы — прошло две минуты, а они так и не продвинулись ни на шаг.

Надо было срочно что-то предпринимать.

— Толочко, применить спецгранаты, — отдал Банда приказ группе, притаившейся под носом самолета.

Первая светозвуковая шоковая граната не долетела до выбитого окна кабины. Ударившись о борт и взорвавшись под фюзеляжем, она здорово оглушила самих спецназовцев.

Вторая граната попала точно, на мгновение превратив кабину пилотов в сущий ад.

Но, к удивлению Банды, ни ярчайшая вспышка, ни мощный взрыв не произвели на террористов сколько-нибудь серьезного впечатления — уже через секунду их огонь возобновился с новой силой.

— Вышка, огонь по кабине пилотов, — отдал Банда приказ снайперам, которые отлично просматривали с крыши башни самолет и молчали до сих пор только из боязни зацепить кого-то из членов экипажа.

До сих пор он не хотел этого приказывать, опасаясь, что кто-то из пилотов мог быть еще жив. Теперь же на это оставалось слишком мало надежд.

Вышка ответила настоящим градом пуль из СВД. Позже выяснилось, что каждый из снайперов сделал не меньше двадцати выстрелов.

По ослабевшей стрельбе из кабины стало ясно, что один из террористов убит или ранен, однако последний оставшийся в живых огонь, тем не менее, не прекращал.

«Десять минут!» — с ужасом отметил про себя Банда, снова взглянув на часы.

Он махнул рукой, и один из парней команды Рудницкого, поняв его приказ, рванул вперед, к кабине, но тут же упал, сраженный очередью по ногам.

— Бляди! — выругался Банда в голос, забыв, что его слышат теперь все. Но, по большому счету, никто не удивился, с удовольствием присоединившись в душе к своему командиру. — Толочко, еще! — крикнул Банда, и в следующую секунду в кабине пилотов грохнул еще один взрыв шоковой гранаты, а на остававшегося в живых террориста обрушился очередной шквал огня. С вышки с новой силой стреляли снайперы.

— Банда, стой! Прекратите огонь! — раздался вдруг в шлемофоне майора взволнованный голос полковника Котлярова.

— Прекратить огонь! — быстро среагировал на крик Котлярова Банда и, обращаясь к полковнику, спросил:

— Что случилось?

Но уже в следующую секунду сам понял, что произошло — в наступившей тишине больше не раздавалось выстрелов из кабины пилота.

— Только что с нами связался командир корабля. Из кабины. Он говорит, что все террористы мертвы, — взволнованно сказал Степан Петрович, и в эту же секунду из кабины донесся крик:

— Мужики, не стреляйте! Бандиты убиты! Мужики, не стреляйте! Слышите?

Банда сорвал с головы шлем, отбросил его в сторону и громко крикнул:

— Эй, в кабине! Оружие на пол, руки за голову, выходи по одному! Шаг влево, шаг вправо — стреляем без предупреждения! Без шуток! Пошли!

Из кабины, переступив через трупы лежавших на пороге террористов, убитых первыми, еще Басмачом, вышел командир корабля, а следом за ним штурман:

— Мужики, мы свои…

Убедившись, что все террористы мертвы, Банда поднял свой шлем и, спустя пятнадцать минут после начала штурма самолета, передал по рации на вышку лаконичный доклад:

— Операция закончена. Заложники освобождены. Террористы уничтожены. Потери уточняем.

* * *

Басмачу, пожалуй, действительно повезло — у него были прострелены руки и ноги, но пули прошли в основном через мягкие ткани, не зацепив ни одного сустава, и уже очень скоро он мог вернуться в строй.

Ранен был и Толик Ефанов, который ворвался в салон лайнера следом за Романчуком, но врачи обещали и его быстро поставить на ноги.

Хуже обстояло дело с Андреем Пучинским — осколки гранаты сильно изранили его ноги и пах.

Даже лечение в Центральном госпитале не помогло восстановить подвижность перебитого коленного сустава, и о службе в спецподразделении не могло быть и речи. По крайней мере, в качестве бойца. Однако Банда, заручившись поддержкой полковника Котлярова, написал генералу Мезенцеву рапорт с просьбой оформить капитана Пучинского в его спецподразделение инструктором по спецснаряжению. Андрей и в самом деле был докой в различных электронных штучках, и его опыт мог здорово пригодиться при подготовке молодого поколения.

И только Роме Ставрову, которого очередь бандитов встретила на самоходном трапе, врачи уже ничем не могли помочь…

Забрав с собой тело погибшего товарища, а также разместив в салоне военно-транспортного самолета раненых, после того как им была оказана первая медицинская помощь, в ту же ночь спецподразделение майора Бондаровича вылетело из Владикавказа в Москву.

Домой…

 

III

Тихонько открыв своим ключом дверь, Банда на цыпочках, стараясь не шуметь, вошел в квартиру.

В эти предрассветные часы сон у человека особенно сладок, и Александр не хотел, чтобы его появление нарушило покой дома, в котором жили самые дорогие и любимые его люди.

Тихонечко сняв кроссовки, он крадучись пробрался в ванную и долго с удовольствием плескался в душе, смывая с себя и пыль, и пороховую гарь, и страшную усталость. Он чувствовал, как его тело наливается бодростью и силой. В какой-то момент ему даже показалось, что теперь, после такой зарядки энергией, он ни за что не сможет уснуть.

Но выбравшись из-под душа и энергично растираясь полотенцем, Сашка понял, что если мгновенно не доберется до подушки, то уснет прямо в ванной — страшное напряжение боя наконец-то отпустило его, и расслабленный организм теперь буквально требовал, полноценного отдыха.

Он вышел из ванной и все так же тихо прокрался в комнату, где мирно спали Алина и Никитка.

Наклонившись над кроваткой сына, Банда несколько минут с нежной улыбкой рассматривал малыша, потом, поборов желание дотронуться до него — погладить, поцеловать, — отошел, аккуратно забираясь под одеяло к жене.

Он очень старался все делать тихо и, уже закрывая глаза и вытягиваясь на кровати в полный рост, был уверен, что ему это неплохо удалось.

Но тишину ночи вдруг взорвал жаркий и довольно громкий шепот Алины:

— Знаешь что, Сашка, пока что, конечно, спи.

Но завтра я поговорю с тобой очень серьезно.

Наверное, если бы не боязнь разбудить сына, она бы кричала — слишком много горечи, слишком много невыплаканных слез было в ее шепоте.

Банда нежно обнял жену, стараясь поцеловать ее в шею:

— Ну что ты, милая! Видишь же — все хорошо. Я вернулся. Обычная тренировка…

Но Алина резко отстранилась и демонстративно отодвинулась на противоположный край кровати:

— Спи. Ты ведь, догадываюсь, устал, как собака. И я тоже устала, между прочим. От тебя, кстати. Ясно? Мне это в конце концов надоело…

— Что именно, Алинушка? — снова потянулся к жене Банда, стараясь смягчить ее своей нежностью и успокоить своей невозмутимостью.

— Ничего особенного. И вообще — спи. Разборки с тобой будут завтра.

Она замолчала, отвернувшись от мужа, и в комнате повисла тишина.

Банда полежал еще несколько минут с открытыми глазами, стараясь вникнуть в сказанное ему женой, но вскоре усталость доконала его, и он не заметил, как уснул. Так спят на Руси мужики, выполнив тяжелую и важную работу.

А Алина еще долго ворочалась, придумывая, какими словами наутро она начнет с Бандой разговор.

Но вскоре и она успокоилась и, хитро улыбнувшись, тихонько прижалась к спящему мужу, пользуясь тем, что он во сне этого все равно не почувствует, и тоже заснула…

* * *

— Так ты помнишь, Александр, что я с тобой хотела сегодня поговорить?

Алина стояла у плиты на кухне, готовя только что проснувшемуся Банде то ли завтрак, то ли обед — он дрых без задних ног аж до часу дня, чего с ним раньше никогда еще не случалось.

Сашка притулился в уголке мягкого диванчика, с любовью и нежностью рассматривая красавицу жену и безмятежно вдыхая запахи жарящихся котлет и картошки.

— Хорошо-то как, Алинушка!

Он совсем не был настроен на какие-то никому не нужные разборки и все еще не верил, что Алина завела с ним этот разговор на полном серьезе.

Но жена в отличие от него была настроена решительно.

— Ты меня слышал или нет?

— Да слышал, конечно, но только, по-моему, здесь нам обсуждать нечего…

— Это по-твоему, а не по-моему. Ты помнишь вообще, сколько мне лет?

— Конечно. Сейчас. Ты с семидесятого года — значит, тебе в этом году…

— Пошел ты! — она в гневе даже замахнулась на него кухонным полотенцем, подвернувшимся под руку. — Считать еще здесь будет, дурак несчастный. Так не может запомнить…

— Нет, я помню…

— Саша, все это — явления одного порядка. Ты должен осознать это.

— Что? Какие явления? Какого порядка? Алинушка, что-то я совсем ничего не понимаю. Ты о чем? — теперь он тоже говорил серьезно и даже встревоженно: до него дошло наконец, что жена совсем не шутит.

— Ты что, не чувствуешь, как, ты отдаляешься от нас? От меня, от Никитки?

— Как ты можешь так говорить…

— Могу! — в сердцах выкрикнула Алина. — Могу! Я столько вынесла, столько вытерпела, что теперь все могу говорить. Ясно тебе?

— Ясно, — согласился Банда, поспешно поднимая руки в знак того, что он сдается. Он благоразумно решил, что сейчас самым правильным будет выслушать жену, чтобы понять, что ее мучает и угнетает.

— Тебе на нас совсем наплевать.

— Но Алинушка… — все-таки не выдержал он, но жена оборвала его:

— Ты можешь послушать в конце концов?

— Могу.

— Тебе на нас наплевать. Ты уходишь по тревоге в ночь. Черт знает где бываешь и что делаешь…

— Ты меня ревнуешь?

— Дурак! Я знаю, что ты ходишь не на увеселительные прогулки. Если бы ты где-то развлекался, это было бы, может, не так обидно.

— Ну, жена, ты даешь! — на самом деле удивился подобному пассажу Банда.

— Да! Если бы развлекался — тогда понятно: разлюбил, что поделаешь. И я бы тебя в ответ разлюбила, за это можешь быть спокоен.

— Алина, ну перестань…

— А так ведь любишь. И мы тебя очень любим. И мы хотим, чтобы ты был нормальным, спокойным человеком. Мы хотим нормального, обыкновенного человеческого счастья, понимаешь? Мы с Никиткой хотим, чтобы наш папа ночевал с нами дома, защищал нас, помогал нам…

— Но я ведь часто бываю с вами. Почти каждую ночь. Такие вызовы очень редки…

— Ага, по три раза в месяц!

На это Банде и в самом деле возразить было нечего — тут Алина была права.

— Я тебя почему про свой возраст спросила… Я же еще молодая совсем, в принципе, — чуть засмущалась Алина, ей было неловко так говорить о себе.

— Конечно…

— …а погляди, на кого я стала похожа!

— Ты очень здорово выглядишь. Я тебя очень люблю, крошка моя. Ты же знаешь!

— Пошел ты! — уже мягче ругнулась она, и это выдало крайнюю степень ее возбуждения.

Банда от удивления даже покрутил головой, сделав свой характерный жест, — как будто воротничок рубашки слишком сильно сдавил ему шею.

— Ты знаешь, что я весь вчерашний день напролет проплакала? Ты знаешь, что мне надоело каждую ночь, когда тебя нет рядом, видеть сны, в которых ко мне приходят самые черные вести о тебе?

— Алина!

— Ты знаешь, Александр, — не слушая его, продолжала жена, — что у меня уже все нервы истрепаны этим бесконечным тревожным тягостным ожиданием — вернешься, не вернешься? Живой, не живой? Ранят, покалечат…

— Типун тебе на язык, — не преминул ввернуть Банда отчасти шутливо, а отчасти очень серьезно, и это не укрылось от внимания жены.

— Вот видишь!

— Алина…

— Ну скажи, как нам жить дальше? Когда ты избавишь нас с Никиткой от бесконечных мучений?

Она смотрела на него сейчас в упор, и во взгляде ее было столько боли и страха, что Банда понял — действительно, пришло время им поговорить очень и очень серьезно.

Он встал, подошел к жене; и аккуратно обнял ее за плечи, усаживая за стол:

— Ты садись, я сам все приготовлю.

Алина послушно села, не сводя с него глаз.

Банда подошел к холодильнику и достал оттуда ее любимое холодное шампанское. Он всегда держал про запас бутылочку.

Затем сходил в гостиную и принес оттуда два замечательных бокала из богемского хрусталя — бесценное сокровище Настасьи Тимофеевны.

Банда справедливо рассудил, что в данном случае теща бы не обиделась на него за самоуправство.

Разложив еду по тарелкам, он открыл шампанское, разлил по бокалам и сел напротив жены.

За все это время ими не было произнесено ни одного слова, но это, наверное, было и к лучшему — тишина будто настраивала их обоих на серьезный разговор.

И только когда все приготовления были закончены и бокалы подняты, Банда наконец заговорил:

— Давай, Алинушка, первым делом выпьем за тебя. Ты — моя любимая женщина.

— Саша…

— Теперь ты меня не перебивай, ладно? — протестующим жестом остановил Банда жену. — Так вот, ты — моя любимая женщина. Ты — моя любимая жена. Ты — мать моего ребенка. Я всегда очень трепетно к тебе относился. Это не высокие слова, пойми меня правильно. Я всегда тобой гордился — ты меня понимаешь лучше всех. Ты всегда меня понимала. И я надеюсь, поймешь, что я скажу тебе сейчас. А потому первым делом давай выпьем за тебя, за мою жену.

— Ну, ладно, уговорил.

Они пригубили шампанское, но к еде не притронулись. Наоборот, Банда вытащил из пачки сигарету и закурил. И это лучше любых слов выдало, как он сейчас волнуется.

— Понимаешь, Алина, я согласен с тобой, что служба моя неспокойная. Что она опасная. Но… Как тебе объяснить? То, чем я занимаюсь, очень важно. И я умею это делать. Больше, кстати, ничего не умею, а это умею.

— Я знаю… — Алина вдруг почувствовала, что была не права, что погорячилась, что зря вообще затеяла все эти «разборки». Она хотела уже отступить, попросить у Саши прощения, но Банда мягко взял ее за руку, пожимая ее, и этим жестом как будто испрашивая у жены позволения продолжить мысль. — Ладно-ладно, я молчу. Говори, раз так.

— Моя работа очень нужна. Людям, стране. Я люблю эту работу, в конце концов. И еще больше я люблю вас — тебя и Никитку. Поэтому со мной ничего не случится. Я — профессионал, и я знаю, как выжить, как не поддаться судьбе.

Он помолчал немного, собираясь с мыслями, и, сделав пару затяжек, продолжил:

— Понимаешь, милая, наверное, так нам предначертано — жить той жизнью, которой мы живем. Не был бы я спецназовцем Бандой — я бы не встретил тебя. А если бы и встретил, не смог бы тебя спасти, тогда…

— Конечно.

— Я должен спасать, если я умею это делать. Понимаешь, у меня такая работа.

Он замолчал, нежно и пытливо глядя ей в глаза, и тогда заговорила Алина:

— Да; Саша, прости меня за глупость…

— Это не глупость.

— Все равно как это назвать — глупость или нервный срыв — просто прости меня.

— Я ни на грамм не обиделся. Мне не за что тебя прощать. Я знаю, что мы любим друг друга, и хорошо, что понимаем друг друга так же, как и любим. Такие разговоры, как сегодняшний — очень важны. После этого между нами появляются еще какие-то, дополнительные, связующие нити. Правда, Алина?

— Конечно.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Они не сговариваясь встали навстречу друг другу, и их губы слились в долгом, сладком и нежном поцелуе.

Не разжимая объятий, забыв про шампанское и стынущую картошку, они пошли в спальню, пользуясь тем, что Никитка спал, а родителей не было дома, и так хорошо, как в эти минуты, им, наверное, еще никогда не было…

* * *

Вечером того же дня, как обычно, они всей семьей собрались у телевизора.

Хроника дня, передаваемая в «Вестях», утомляла привычным ходом событий — Чечня, приближающиеся выборы, экономические реформы, международные контакты, жизнь в странах СНГ, официоз…

Лишь один сюжет выбился вдруг из этого будничного ряда сообщений:

«Вчера ночью, — сообщил ведущий программы, в то время как на экране возник силуэт стоящего на взлетной полосе самолета, озаряемого вспышками выстрелов (чувствовалось, что съемка велась мощным телеобъективом с весьма приличного расстояния — многие детали были смазаны, не видны), — в час ноль девять в аэропорту Минеральных вод террористами был захвачен самолет с восьмьюдесятью заложниками на борту, который должен был выполнить рейс Владикавказ — Москва.

Террористы потребовали прекратить войну в Чечне, вывести из республики федеральные войска.

Затем от них поступило новое требование — разрешить вылет в одну из стран Ближнего Востока.

Ближе к вечеру террористами был убит один из заложников. Им оказался старший лейтенант Воробьев из состава федеральных войск, обеспечивающих конституционный порядок в Чечне, который направлялся в кратковременный отпуск.

В семь часов вечера силами подразделений специальных сил самолет был взят штурмом, террористы уничтожены. Никто из заложников во время операции не пострадал.

По непроверенным данным, несколько бойцов из отряда спецназначения, участвовавших в штурме самолета, ранены, один — убит. Операция по освобождению заложников была проведена в атмосфере глубокой секретности. Как только нам станут известны новые подробности этого трагического инцидента, мы обязательно познакомим с ними наших телезрителей».

Как обычно, после этого замелькали спорт, погода, реклама… Но все это уже не интересовало собравшихся у телевизора людей — в комнате стояла мертвая тишина.

Банда почувствовал, как нервно и испуганно сжала его руку сидевшая рядом с ним Алина, теснее прижавшись к его плечу.

А Большаковы — Владимир Александрович и Настасья Тимофеевна — как по команде, одновременно повернули головы к Банде — ведь его вызвали по тревоге именно в эту ночь!

Банда понял, что Алина, конечно же, рассказала родителям о том, что его пейджер выдал при вызове невиданный доселе сигнал.

Он понял, что они обо всем догадываются.

Отпираться, уверять их, что его там не было, он счел бессмысленным. Потому он сказал спокойно, как о чем-то совершенно обычном и будничном:

— Все прошло хорошо. Ребята сработали, как положено. Претензий у меня не было.

Он помолчал еще несколько секунд, а затем, чуть тише, добавил, обращаясь к Алине и ласково обнимая ее за худенькие плечи:

— Завтра в двенадцать похороны Ромы Ставрова. Пойдешь со мной?

— Конечно, пойду, командир, — просто и спокойно ответила жена.

— Я посижу с Никиткой, вы не беспокойтесь, — торопливо добавила Настасья Тимофеевна…

 

Часть третья

Не зная броду

 

I

Все получилось так, как Николай Самойленко и думал, вернее, так, как он и не смел думать и на что не смел надеяться — Наташа, увидев его, все поняла с полуслова, и уже на следующий день они сидели в посольстве Украины в Белоруссии, оформляя документы на законное бракосочетание между гражданами двух соседних и некогда весьма братских республик.

А еще несколько недель спустя молодые обвенчались, по настоянию мамы Наташи, в православном кафедральном соборе Минска, отметив свое вступление в брак с родными и подружками невесты нешумным ужином в небольшом кафе Дома печати.

В тот же вечер молодожены переселились в трехкомнатную квартиру Сенько, а потом уехали в свадебное путешествие, решив провести медовый месяц на пляжах Кипра…

* * *

Николай долго не мог привыкнуть к белорусской журналистике.

Он прочитывал множество газет, днями смотрел местное телевидение, часами слушал радио.

То, что он обнаружил, его не просто удивило — убило. После традиций московской и даже после одесской прессы ему казалось, что работа белорусских коллег протекает в совсем иной, какой-то даже ирреальной системе координат — они по-иному смотрели на жизнь, по-иному писали, они по-иному реагировали на все происходящее.

Если газета считалась независимой и демократической, и если ее материальное состояние позволяло не бояться за завтрашний день, ее отношение к власти выражалось в жесточайшей, суровой и беспощадной критике. Доброе слово в адрес президента или правительства обнаружить здесь было попросту невозможно. Складывалось впечатление, что у руля страны находятся люди исключительно наглые, глупые, недальновидные и подлые.

С другой стороны, официальные издания вообще не пытались хотя бы намеком подвергнуть действия властей хоть какой-то критике, даже той, которую президент этой страны любил называть вслед за Горбачевым «конструктивной». Весь «конструктивизм» критики заключался в праве критиковать что угодно, кроме политики президента и руководимого им кабинета министров. Сказать хоть слово правды о нездоровом стремлении первого лица государства подчинить себе все и вся или о странном желании Управления делами администрации президента присвоить себе все государственное имущество не имел права никто.

Более того, здесь, в Белоруссии, болезненно воспринималось любое, самое незначительное, замечание в адрес властей. Так называемые «вертикальщики» — назначенные президентом руководители более низкого звена — нервничали по поводу каждого не слишком приветливого слова, высказанного в их адрес, и реагировали немедленно и жестоко, привлекая для расправы с журналистами все имеющиеся под рукой средства — от административного нажима и налогового пресса до судебных процессов с миллионными исками.

Николая все это весьма удивляло. Он долгое время не мог понять, где гордость и солидарность коллег по перу, где их извечное и вездесущее желание противостоять, сопротивляться всеми силами нажиму власть имущих.

Он чувствовал, что долго прожить без любимой работы не сможет, и, читая газеты, присматривался к ним, выбирая, какой же из них предложить свои услуги, и мечтая о том долгожданном дне, когда на страницах какой-нибудь из них появится наконец его материал — громкий, смелый, аналитический и глубокий. Такой, каких здесь вроде бы писать или не умели, или разучились. Он им еще покажет, как надо писать, черт возьми! Дайте только срок…

* * *

После знакомства с друзьями Наташи — журналистами центральных газет — и общения с ними показалось, что он вроде бы стал разбираться в том, что происходит в этой стране.

Во время одного из вечеров, которые их компания предпочитала коротать в известном всему городу журналистском кафе «Черный аист», обсуждая новости дня и не спеша потягивая коньяк, водку и прочие напитки, Самойленко не выдержал и перебил очередные излияния одного из парламентских корреспондентов:

— Михась, я вас, белорусских журналистов, что-то никак не могу понять — вас вроде бы ценят и уважают ваши редактора, вас любят и вам пишут ваши читатели, вы сами, сидя здесь, в кафе, частенько обсуждаете, насколько идиотским был последний указ президента или насколько недальновиден ваш парламент. Так?

— Ну. И что ты этим хочешь сказать? — уставился на него подвыпивший визави, не врубаясь, чего от него хочет этот хоть и не плохой парень, но все же чужак.

— Так чего вы боитесь? Напиши завтра в репортаже с сессии Верховного Совета, что президент проигнорировал послание Конституционного Суда, а депутаты, боясь за судьбу парламента и за свои тепленькие местечки, даже не подняли вопрос об импичменте президента. Так и напиши — пусть об этом узнают все. Неужели вот ты лично чего-то боишься в конце концов?

— Коля, перестань, — дернула его за руку Наташа, шепнув на ухо:

— Чего ты заводишься? Ребята и так делают все, что могут. Ты же просто многого не знаешь, так чего выступать.

— Нет, Наташа, погоди, не все так просто, — Михась вдруг покраснел, хотя выпитая до этого водка и так придала его лицу достаточно румяный вид. — Вы слышали, мужики, как он ловко на меня наехал?

Михась обернулся к соседям по столу, которые в это время дружно хохотали над очередным анекдотом, — в «Аисте» все знали друг друга и любили составлять несколько столиков вместе, чтобы к компании могло присоединиться как можно больше народу.

— Михась, как тебе анекдот? — не слушая, со смехом спросил его Макс, шеф отдела новостей конкурирующей газеты. — Так вот, собрались как-то…:

— Да погоди ты, тут дела серьезные пошли, не до анекдотов…

— Да ты послушай…

— Я не на тебя, Михась, конкретно наезжаю, снова заговорил тем временем Самойленко, — пойми меня правильно. Я всю вашу систему никак понять не могу. Ты мне это можешь объяснить как-нибудь?

— Да тихо ты, Коля, не трынди. Дай анекдот расскажу, раз вы не слышали, — не унимался Макс, уже здорово запьянев.

Макс, здоровенный детина, славился тем, что, напившись, становился буйным, и с ним старались особо не связываться. Поэтому Михась сделал знак Коле:

— Ладно, пусть рассказывает, раз ему так хочется, потом поговорим.

— Михась, не надо вообще никакого разговора, тут нечего обсуждать, — сделала еще одну попытку перехватить инициативу Наташа, но ее явно никто не собирался слушаться.

— Э, Наташка, помолчи. Потом скажешь. Анекдот слушай — корки настоящие.

— Ну трави. А то говоришь много, — поторопил Михась, наливая себе и Николаю еще из запотевшего графинчика.

— Короче, слушайте. Собрались как-то раз три солдата — американец, поляк и белорус. Американец говорит — наша военная медицина шагнула вперед так, что обалдеть можно. На днях, мол, Джону пулей глаз выбило, так полковой хирург бычий глаз вставил — еще лучше видеть стал. Поляк рукой машет — мол, туфта это. Вот нашему Вяцеку, говорит, пулей хрен оторвало. Так пришили коровью сиську — мало того, что все прежние функции выполняет, так еще и по пол-литра молока в день дает!

Все дружно расхохотались, и даже Наташа, не на шутку встревоженная и обеспокоенная поведением Николая, не смогла сдержать улыбки.

— Тут белорус тяжело так вздыхает, — продолжал рассказчик, когда смех немного утих, — и говорит: «Эх, хлопцы, это что! Вот нашему Язэпку ползадницы взрывом оторвало, так к ней усы пришили — в президенты выбрали!»

От взрыва дружного хохота тоненько зазвенели бокалы на стойке бара, удивленно оглянулись немногочисленные посетители заведения.

Лишь Коля даже не улыбнулся.

— Вот, Михась, это тебе еще одно подтверждение того, о чем я тебе говорил — здесь вы зубоскалить умеете, а в своих газетах — будто воды в рот набрали. Чего же вы боитесь? Если у вас такое борзое КГБ, то здесь, в кафе, вас тоже подслушивают, уверяю. Но здесь вы смелые. А в газетах — языки в жопу позасовывали и тихо сидите.

— Да я тебе сейчас по едальнику… И не посмотрю, что Наташка тут сидит, козел ты вонючий, — начал приподниматься в резко наступившей вдруг тишине Макс, и Михасю пришлось, схватив парня за рукав, усаживать его на место.

— Да успокойся ты!

— Ребята, перестаньте, это же шутка! — совсем переполошилась Наташа. — Чего вы завелись? Он же на самом деле ничего не понимает, так объясните. А то не хватало еще здесь драку устроить — совсем с ума посходили.

— Не бойся, Наташка, никакой драки не предвидится, — Михась уже искренне жалел, что не ответил Николаю сам, решив зачем-то призвать на помощь друзей. Он моментально протрезвел от этого небольшого столкновения и сейчас сидел очень серьезный и спокойный.

— Ладно, Коля, я молчу, конечно, но больше так не говори, ясно? — миролюбиво проговорил и Макс, по-дружески протягивая Самойленко руку.

Николай пожал протянутую ему ладонь и согласно кивнул в ответ:

— Я тоже молчу, все.

— Нет, ребята, погодите, — Михась все же решил расставить точки над i, — все не так просто, и когда-нибудь мы бы все равно вернулись к этому разговору. Тем более что Николай собирается идти работать в эти самые наши газеты, засунувшие язык себе в задницу.

— Я не так выразился… — попробовал оправдаться Самойленко, зная, как болезненно реагируют журналисты на оскорбление их профессии.

— Ты все правильно сказал. И мы, и наши газеты заткнули… — продолжал Михась серьезно и задумчиво, будто и не услышав возражений Коли. — Но… Ты думаешь, от страха?

— Нет, конечно.

— Ты думаешь, мы так боимся КГБ или еще какой чертовщины?

— Нет, Михась, я не хотел…

— Дело в другом….

— В чем же?

— Знаешь, есть у нас такой очень известный и любимый всеми писатель — Владимир Короткевич.

Он, правда, умер уже… Но вещи его помнят. Так вот, в одном из своих романов он привел байку, очень интересную и вместе с тем очень точную, справедливую. Не слышал?

— Откуда?

— Тогда слушай. Когда Бог заселял землю, собрал он к себе все народы и ну раздавать — кому что. И дал Бог белорусам густые темные леса, в которых водилось множество диких зверей. И дал Бог белорусам голубые озера и чистые реки, в которых плавало множество рыбы. И дал Бог белорусам плодородные поля, на которых здорово растет и бульба, и свекла, и рожь. Все дал Бог белорусам. Но чтобы не зазнавались белорусы особенно перед другими народами, дал им Бог и одну напасть — начальство дурное. С тех пор белорусы и мучаются на своей замечательной земле.

— Хорошая легенда, только я не понял — к чему ты это рассказал?

— А к тому, Микола, чтобы ты понял, чем нас всех берут. Ты как думаешь, кто может быть главным редактором газеты при нынешнем режиме?

— Ну догадываюсь, что не ангел…

— Хуже! Ты сам подумай — если президент… сам понимаешь, какой, то кто будет назначен главным редактором президентской газеты?

— Это понятно…

— Нет, ты такого и представить себе не можешь! На эту должность назначили старого зажравшегося козла, который готов лизать задницу каждому, кто в этот конкретный момент наверху. Когда-то он восхвалял прелести коммунистического завтра и воспитывал молодежь в духе идеалов марксизма-ленинизма, потом стал первым рупором демократии, обратившись к своеобразной тематике — проституции и наркомании. Теперь стал борцом за идеалы нашего президента, гневно обличая всех, кто ставит нашему «батьке» палки в колеса. Но самое противное — методы, какими он действует. Более подлого, более паскудного человека на его месте трудно себе представить.

— И что, все такие?

— Практически все. Еще один главный редактор — старпер из номенклатуры еще коммунистических времен. Следующий — из обыкновенных, ничем не примечательных журналистов, получил должность пресс-секретаря предыдущего премьера и тут же прыгнул в кресло главного редактора совминовской газеты. Еще один его коллега в принципе человек нормальный и умный, но хребет у него уже сломан — у каждого из нас ведь есть дети, а если он полетит со своей должности, то баксов двести в месяц потеряет как минимум.

— То есть ты хочешь сказать, что вам просто не дают, не разрешают написать так, как можно и нужно?

— Да, — Михась согласно кивнул и снова наполнил рюмки водкой, — нам, Микола, предложили правила игры, которые пришлось принять. А ты видел когда-нибудь «Свободу» или «Белорусскую деловую»?

— Видел. Они-то другие!

— Половина… да нет, семьдесят пять процентов подписей там — псевдонимы. Мы же все там печатаемся понемногу — не столько зарабатываем, сколько изливаем душу. Тебе не показалось, что эти газеты слишком злые, слишком безапелляционно-критические?

— Да.

— Естественно! Если все время молчишь и лишь потом высказываешься — сам понимаешь, как скажешь и что скажешь… — Михась поднял рюмку. — Ладно, Коля, надеюсь, ты кое-что понял про журналистику в нашей стране, ведь тебе тоже, насколько я врубился, предстоит работать в этой системе. А потому давайте выпьем — за нас, за то, чтобы наступили лучшие времена.

— Давайте!

Все дружно опустошили рюмки, энергично и с чувством чокнувшись.

Коля именно такого ответа и ожидал, поэтому особого удовлетворения не почувствовал — вопросы оставались.

— Михась, а радио, телевидение?

— Там еще хуже — там контроль ого-го! Знаешь, например, что на белорусском радио те, кто работает в эфире, подразделяются на три категории? — Михась разговорился, а так как тема действительно была весьма актуальной и животрепещущей для всех журналистов, то теперь к их разговору прислушивался весь столик, иногда реагируя возгласами, невнятными междометиями или тихими комментариями.

— Что за категории? — заинтересовался Николай. Приехав в Минск, он подумывал поработать в новой роли — в качестве журналиста электронных средств массовой информации. Поэтому теперь все связанное с местными радио и телевидением его особенно интересовало.

— Первая, самая многочисленная категория так называемые «рабы» — ребята не имеют никаких прав. Прежде чем выйти в эфир, их материал читают и слушают и главный редактор программы, и редактор студии, и кто-то из администрации, кто курирует данную редакцию. И не дай Бог журналисту спороть в эфире какую-нибудь отсебятину, хоть на букву отклониться от написанного заранее текста — наказание будет суровым, неотвратимым и моментальным! Эти «рабы» скромно получают согласно своим тарифным ставкам, отламывают процент от рекламы и в общем довольствуются примерно ста пятьюдесятью долларами в месяц.

— Сто пятьдесят баксов в месяц? Негусто, — разочарованно протянул Самойленко, с улыбкой взглянув на Наташу. — Ты бы меня с такими «бабками» из дому выгнала, правда?

— Ой, иди ты! — отреагировала жена, обиженно отвернувшись.

— Следующая категория уже покруче — им тоже нужно читать текст информации с бумажки, заранее вычитанной и выверенной, но разрешены и импровизации — о погоде, о музыке, о всяких прочих подобных штучках, которые не будут затрагивать ничьи интересы. Эти ребята обычно работают в прямом эфире, а так как сейчас подобная форма работы на радио весьма популярна, без определенной доли свободы, без импровизации им не обойтись.

— Ну, это понятно.

— Впрочем, — Михась подмигнул Коле, — ты и сам, наверное, почувствовал — говорит-говорит ведущий по-человечески, а как только о политике, так сразу и голос меняется, и фразы становятся, как… — он на мгновение замолчал, подыскивая нужное сравнение, — как из официального сообщения пресс-службы администрации президента.

— Точно, — согласился Коля.

— Вот. Эти ребята получают уже побольше «рабов» — слушатели их уважают, а так как какую-то свободу слова в эфире они все же имеют, то, значит, нуждаются и в «прикорме» от руководства — до трехсот долларов в месяц с премиальными они получают.

— Ну, это и впрямь уже ничего, — Колино лицо, наверное, приняло слишком уж довольное выражение, поэтому теперь уже Макс поспешил вмешаться:

— Хорошо-то хорошо, но только пока ты попадешь в эту категорию, пару-тройку лет попашешь за сущие копейки. Хорошо, что у нас, в газетах, такого дебильства нет, скажи, мужики? Я предлагаю тост — давайте выпьем за то, что мы работаем в газетах!

— Ладно, Макс, подожди, — прервал его рассказчик. — Сейчас выпьем, только закончу… Но есть, Микола, и еще одна категория — «радистов», весьма, между прочим, секретная. Про нее можно узнать только от тех мужиков, с кем раньше работал, но кто теперь, попав в руководство телерадиокомпании, окончательно еще не ссучился…

— Я знаю, про кого ты базаришь, только не сказал бы, что этот кадр в руководстве не ссучился, — вставил все же свои две копейки Макс.

— Знаешь, так молчи. По крайней мере, именно от него я это узнал… Так вот, — продолжил Михась, — есть на радио два-три человека, которые могут работать в прямом эфире без согласования с руководством. Они могут приглашать в студию кого угодно, говорить в эфире о чем угодно, комментировать события и новости и так далее и тому подобное. Просто им доверяют — лишнего эти ребята не скажут ни в коем случае.

— Круто!

— Круче, чем ты себе представляешь. За преданность платят от шестисот баксов до тысячи.

— Не слабо! — только и смог отреагировать Николай, — Так у вас же в Белоруссии это бешеные деньги!

— Конечно! В том-то весь сок ситуации, Микола… — Михась улыбнулся. — Ну вот теперь, Макс, наливай, и давайте выпьем за то, чтобы не стать падлой, хотя в нашей системе это сделать довольно просто.

Когда рюмки опустели в очередной раз, Самойленко, которого Наташа, перенервничав чуть раньше, уже настойчиво тянула домой, поспешно задал еще один вопрос:

— Ну, а на телевидении? Я, конечно; понял, что контроль там примерно такой же, если не больший. Но интересно — а как там зарабатывают?

— Хорошо зарабатывают, не волнуйся, — хмыкнул Михась, закусывая кусочком заливной курицы — фирменным блюдом заведения. — Особенно те, кто в АТН.

— АТН?

— Агентство теленовостей. Те, кто работает на выпуски этих самых новостей.

— И сколько?

— По-разному. Говорят, по шестьсот баксов запросто делают. Кстати, можешь идти и туда, если захочешь, говорят, там есть вакансии.

— Вот это уже веселее! — Коля довольно взглянул на Наташу и улыбнулся. — Ты хотела домой? Пошли. Пока, ребята. Спасибо за информацию, Михась!

— Пожалуйста. Только «спасибо» в карман не положишь — наливай давай. На посошок.

— Игорь, — обернулся Николай к бармену, выкладывая на стойку десять долларов. — Налей этим проглотам два графинчика, а то ж им все мало…

* * *

В тот вечер Николай ничего не сказал Наташе про свое решение, но был уверен, что принял его окончательно и бесповоротно.

Он страстно желал снова вернуться в журналистику. В газету попасть сразу было нелегко — маленькая страна хорошо обеспечила себя кадрами, и пробиться в штат серьезной газеты было трудновато, а работать в какой-нибудь захудалой «районке»…

Он был уже не мальчиком в газетном деле.

Теперь он понимал, что ему, как и другим местным журналистам, придется смириться с системой.

Ведь только единицам удалось устроиться на работу в зарубежные средства массовой информации собкорами от Белоруссии, некоторые ушли в бизнес.

Остальные работали, приняв правила игры, — как рассказывал Михась, периодически «отрываясь» в независимой и зарубежной прессе. Ничего зазорного в этом теперь Николай не видел.

Ко всему прочему в семье Самойленко впервые после свадьбы появились проблемы с деньгами — те доллары, которые Николай привез из Одессы, ушли на свадебное путешествие и на покупку маленькой однокомнатной квартиры и простенькой мебели, а зарплаты, которую получала Наташа, на двоих едва хватало.

Как бы то ни было, поводов для того, чтобы Николаю срочно подыскивать работу, было предостаточно, и теперь, узнав от Михася, что в редакции теленовостей есть вакансии, Самойленко твердо решил, что это именно то, чего он хотел.

Наутро, так ничего и не сказав Наташе, Николай пошел в телецентр. А еще через несколько дней вместе с оператором уехал в свою первую командировку…

 

II

«Привет, Александр!

Давно уже не писал, не говорил с тобой по телефону — тебя все нет и нет, Алина просит перезвонить, а потом то занят номер, то недосуг, то еще что-то.

Вот, решил пообщаться с тобой посредством, так сказать, эпистолярного жанра.

Как твои дела, товарищ майор федеральной службы безопасности?

Вообще как подумаю, чем ты, Банда, теперь занимаешься, — страх берет. У тебя ведь жена, сын…

Кстати, знаешь, у меня тоже скоро дочка будет!

Именно дочка — так УЗИ показало. Поэтому в июне-июле — тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! — жду вас с Алиной на крестины. Буду готов принять ваши поздравления.

Ты знаешь, Наташа какая-то суеверная стала — одежду, коляску, детское питание запретила мне покупать до тех пор, пока не родит. Говорить об этом тоже запрещает. Но тебе, надеюсь, рассказать можно, у тебя рука «легкая», да и глаз «хороший» (кажется, так это у них, у женщин, называется?).

В Минске я уже пообвыкся, со многими познакомился, и круг знакомых расширяется с каждым днем.

Помнишь, я тебе говорил, что пошел работать на телевидение? В службу новостей? Но оттуда я уже ушел — такая тоска взяла, что ты и представить не можешь! Ну сам прикинь — каждый день сюжеты то про визит кого-нибудь сюда, то про визит кого-то из наших «бугров» за кордон. Нет визитов — есть собрание партхозактива. Нет собрания партхозактива — есть передовая доярка или жуткие проблемы подготовки колхоза имени Ильича к посевной кампании.

Да-да! Ты не поверишь, но здесь все, как в лучшие брежневские годы. Даже переходящие красные знамена вручают — победителям соревнования.

Впрочем, хватит о политике. Короче, бросил я это гнилое дело и, переговорив с хорошими мужиками из руководства, получил эфир и возможность заняться собственным делом — под эгидой своего Агентства теленовостей, конечно. Они решили, изучив мой «бизнес-план», что проект может выгореть и поднять престиж местного телевидения, хотя, признаюсь тебе честно, здесь его мало кто смотрит.

А план у меня простои — я вернусь к тому, чем занимался ранее, только теперь в телеварианте — с видеокамерой и микрофоном. Мне не нужна будет эта политика, которой они все здесь так боятся. Хватит с меня и обыкновенных бандитов, и прощелыг, и воров, и всякой прочей швали.

Собственно, я думаю, что если даже кого из чиновников зацеплю — ничего страшного. Тут президент с самой высокой трибуны вечно кричит про борьбу с коррупцией, он на этом лозунге, собственно, и к власти в свое время пришел. Так что, как говорится, Бог не выдаст — свинья не съест.

Сейчас как раз занимаюсь оборудованием студии, выбиванием аппаратуры — она мне понадобится чуть ли не шпионская, ведь многое придется снимать скрытой камерой, подбираю штат. Есть и задумки по одному материалу, который попробую разработать и реализовать.

Кстати, по моим делам мне, видимо, часто придется мотаться в Россию — в Москву и Питер. Так что как-нибудь и к тебе заскочу, если получится. Жди в гости.

Саша, еще раз прошу — приезжай к нам с Алиной.

Ты у нас с Наташей на свадьбе не был, мою жену вообще никогда не видел, заодно и Минск посмотришь… Приезжайте!

И звони мне хоть иногда, если уж писать лень, Телефон знаешь.

Ну, ладно, Саша, в письме ведь всего не расскажешь. Поэтому буду пока закругляться — в надежде, что скоро увидимся и поговорим более основательно и откровенно.

Пока, пиши!

* * *

Команду Банды, как обычно, дернули по тревоге. С одной лишь разницей — тревога случилась среди бела дня, а объект действия находился почти в самом центре Москвы — на тихой аллее у Патриарших прудов вооруженными грабителями был захвачен банк.

В принципе, это была работа исключительно спецназа и милиции, и когда группа Банды прибыла на место, банк уже был окружен бойцами спецотряда быстрого реагирования.

Но, как объяснил Бондаровичу полковник Котляров, произвести захват поручили все же спецподразделению ФСБ — ситуация сложилась слишком непростая.

По утверждению очевидцев, несколько человек из охраны и, возможно, из числа посетителей бандиты безжалостно застрелили в первые же мгновения. Но тут же сработала охранная система банка, и бандиты вместе с клиентами и обслуживающим персоналом оказались блокированы в зале расчетно-кассовых операций. Банк был быстренько окружен сначала милицией, затем и спецназом, но…

«Выкурить» бандитов из здания с заблокированными бронированными окнами и дверями оказалось делом почти невозможным. Добровольно же сдаться грабители категорически отказались, потребовав обеспечить им беспрепятственный выезд на инкассаторской машине со всей захваченной суммой.

Для подтверждения серьезности своих намерений каждые полчаса подонки расстреливали по человеку из числа клиентов. Напуганный председатель правления банка, чья репутация надежности и безопасности была поставлена на грань пропасти, вышел на самые высокие инстанции ФСБ (как догадался Банда, на генерала Мазурина) с просьбой о немедленном уничтожении или аресте бандитов.

Он даже пообещал ФСБ десять процентов от находящейся в расчетном зале суммы — по его заверениям, там в рублях и валюте было по меньшей мере двадцать миллионов долларов.

Если бы штурм начала милиция, новых смертей было бы не избежать, а плюс ко всему неминуемо пострадали бы и наличные средства банка. Именно поэтому Мазурин в очередной раз вспомнил о спецподразделении майора Бондаровича, приказав полковнику Котлярову лично возглавить операцию…

Банда и Котляров сидели в черной «Волге» полковника, укрываясь от любопытных глаз за сильно тонированными стеклами, у самого входа в проклятый банк.

— Ну, что скажешь на все это, Саша? По зубам этот орешек? — полковник оторвал наконец взгляд от зарешеченных окон банка и обернулся к Банде, примостившемуся на заднем сиденье машины.

— Справимся.

— Как?

— Скоро увидите, Степан Петрович. Сколько времени отведено нам на захват?

— Со временем я вас не подгоняю, но…

— Что?

— Каждые полчаса — новый труп. На этот момент, если верить телефонным сообщениям бандитов, расстреляно уже трое посетителей конторы.

— А чего же нас раньше в таком случае не вызвали? Думали, эти справятся? — Банда слегка пренебрежительно кивнул в сторону спецназовцев, с интересом поглядывавших на только что прибывшую черную «Волгу» с незнакомыми номерами и два «фольксвагеновских» микроавтобуса без окон и вообще без номеров. — Столько народу положить, елки…

— Банда, ты же сам знаешь, что решение об использовании вас в операции принимаю не я.

— Да, конечно, извините меня, Степан Петрович, я не хотел вас обидеть. Просто не понимаю я такой несерьезности у этого самого руководства, которое принимает решение. Ну видите вы, что ситуация хреновая — или действуйте, или зовите спецов. А то тянут время, а тут…

— Александр, кончай рассуждать, давай лучше думать, что делать будем.

— В первый «фолькс», Степан Петрович, вызовите кого-нибудь из работников службы охраны банка с подробным планом оборудования и укреплений, а также расстановки мебели, стоек, барьеров, прочих препятствий. Я иду сейчас в эту машину и буду там ждать сотрудника из охраны. Перед штурмом нам нужно хоть немного присмотреться к объекту.

— Конечно.

Полковник Котляров направился к группке людей, которые столпились вокруг машины префекта района — явно начальников разного сорта, причастных к проведению операции. Степан Петрович надеялся, что именно там сможет найти человека, который нужен сейчас команде Банды.

А Сашка не сразу покинул свое убежище — перед тем, как выйти из машины, он натянул на голову черный матерчатый шлем с прорезями для глаз: ни пресса, которая уже появилась здесь, ни даже спецназовцы милиции не должны знать, что за группа в черных костюмах, фирменных черных же бронежилетах и с весьма оригинальными «пушками» в руках действовала на этой тихой улочке Москвы. Существование спецподразделения Банды оставалось тайной за семью печатями для всех, кто не был причастен к самому высокому руководству Федеральной службы безопасности. И даже подвиг его команды во Владикавказе пока что так и оставался делом «неизвестного спецподразделения», как писали про их отряд в газетах. К слову, даже перед депутатами Госдумы, требовавшими «раскрытия карт», руководство ФСБ не «раскололось», списав их работу то ли на знаменитую «Альфу», то ли на еще какой-то подобный отряд…

Банда направился к одному из микроавтобусов их команды, где сидела половина его группы, вызвав к себе по переговорному устройству, встроенному в шлем, из другого автобусика командира второй подгруппы своего тезку майора Рудницкого.

— Ну что, Саша, объект видел? Твои предложения? — спросил он Рудницкого, когда тот влез в микроавтобус и расположился рядом с ним.

— Видел. Честно говоря, не представляю, как штурмовать такой объект. Через верхние этажи, снимая перекрытия? Во-первых, долго, во-вторых, пострадают люди. Через окна и двери, раздолбав из гранатометов это чертово бронирование? Тоже долго, к тому же в панике бандиты могут пострелять кучу народа. Короче, — недоуменно пожал плечами Рудницкий, — я пас. А ты?

— Есть у меня кое-какие наметки, но сначала, надо бы поговорить с местным специалистом.

В этот момент в дверь микроавтобуса постучали снаружи, и Банда быстро скомандовал:

— А вот и он. Всем надеть подшлемники, в лицо вас не должен видеть никто!..

Через пять минут Банда уже знал расположение, крепление и характеристики бронированного оборудования охраны, а также общий план блокированного помещения и всего первого этажа. А еще через пять минут каждый боец его подразделения четко знал свою задачу.

Штурм должен был начаться по команде Банды ровно через десять минут…

* * *

Николай не смог бы объяснить, почему все же ему поверили, почему пошли навстречу.

Возможно, сыграл роль его несомненный профессионализм, особенно заметный на общем сером фоне «молодых петухов», заполонивших телевидение и не имевших за душой почти ничего… кроме неуемных амбиций.

Возможно, помогла его ставшая известной после одесских расследований фамилия, мелькавшая в то время и в московской прессе.

Возможно, от чужака, только недавно перебравшегося в страну и еще до конца не оформившего гражданство, не ожидали никому не нужной настырности и нелояльности к режиму, которые сплошь и рядом приходилось «выкорчевывать» у местных кадров.

Возможно все. Но как бы то ни было, проект Самойленко руководство одобрило и открыло финансирование на оборудование студии. Единственное условие, которое выдвинули Николаю, — первую зарплату он и его сотрудники смогут получить только тогда, когда начнут работу над первой программой цикла.

Такая раскладка Николая вполне устроила — он мог теперь заняться подготовительными работами, чтобы приступить к делу, как говорится, во всеоружии.

А замысел его был таков: он предлагал открыть постоянный цикл передач под общим названием «Деньги». Сорокапятиминутная передача должна была, на его взгляд, состоять из трех блоков.

Первая, пятнадцатиминутная, часть явилась его уступкой администрации — он сознательно включил ее в проект для того, чтобы, с одной стороны, прибавить программе публицистичности, с другой — задобрить милицейское начальство. В этой части планировалось рассказывать о всех нововведениях в финансовой сфере, в финансовом законодательстве, а также знакомить зрителей с мужественной борьбой и успехами силовых структур в расследовании финансовых махинаций и афер, случаев фальшивомонетничества, иных дел, связанных с деньгами.

Вторая часть цикла получила условное название, которое запросто могло перерасти и в основное, — «Как деньги делаются». Эта часть, по замыслу Самойленко, могла бы знакомить зрителей с механизмами и тонкостями той деятельности, которую американцы называют «мэйк мани». Тот же президент уже запугал всю страну страшным образом «мальчиков на «мерседесах»», которые якобы качают деньги из воздуха, обкрадывают всех и вся и жируют на народном горбу.

Коля справедливо полагал, что в этой части программы должны быть отражены не крайности, как у Невзорова (крайних взглядов и без того достаточно в обществе), а объективное сражение реальности. Разве же те, кто делает деньги трудом и потом, не заслуживают уважения в обществе? С другой стороны, те, кто деньги крадет (независимо от способов), разве должны избегнуть порицания и наказания?

Самойленко отлично понимал, насколько сложна была его задача. Ни нарушители закона (понятно, по какой причине), ни преуспевающие бизнесмены (из-за боязни рэкета, как криминального, так и государственного) добровольно на раскрытие своих секретов не пойдут. Значит, перед ним был тернистый и опасный путь частного расследования, ни в коей мере не защищенного законом.

Но еще более сложной, пожалуй, была третья часть программы — «Как деньги тратятся». Коля полагал, что людям, в основной массе своей сидящим на нищенских окладах, будет на самом деле интересно, как можно потратить сто тысяч долларов за полгода или сколько можно спустить за ночь в казино. Он был уверен, что широкому кругу телезрителей будет также небезынтересно узнать о новых формах сервиса, проведения досуга «новых белорусов», о моральных качествах тех, кто волею различных обстоятельств оказался на вершине и кого именуют бомондом, сливками общества.

Нет, Коля отнюдь не собирался делать «чернуху» а ля Невзоров. Он хотел спокойно и честно разобраться во всем, не расставляя акцентов и не вынося собственных оценок и приговоров.

Но одновременно он, конечно же, отдавал себе отчет в опасности предстоящей работы — нет, не поймут его любопытства те, кто как раз и держит в руках эти пресловутые деньги.

Но уж сложностей и опасностей Николай на своем веку повидал предостаточно…

* * *

— Время! Вперед! — выдохнул Банда в микрофон шлема, и в то же мгновение внутри здания раздался оглушительный взрыв — операция началась.

По замыслу Банды, захват бандитов должен был произойти быстро и четко, не оставляя им никаких шансов на принятие решения и организацию сопротивления.

Для этого требовалось, собственно говоря, совсем немногое — элементарный прием обходного маневра приносил в таких случаях почти стопроцентный успех.

Банда решил не отходить от этой хорошо зарекомендовавшей себя схемы и на этот раз.

По его команде группа Рудницкого внутри здания начала штурм дверей, ведущих из зала расчетно-кассовых операций на верхние этажи банка.

Они действовали в открытую, стараясь производить как можно больше шума. Именно поэтому бронированную дверь вскрывали не с помощью специальных электронных отмычек, снимающих блокировку после устранения опасности, а посредством направленного взрыва, специально дозированным зарядом буквально снося двери.

— Есть! Проход свободен, — услышал Банда в наушниках шлема голос Рудницкого почти одновременно со взрывом, и в то же мгновение по команде Банды рванул с места БТР, буквально выдирая из стены здания мощную решетку огромного окна.

В реве двигателей мощной машины и скрежете выкорчевываемого металла потонул деловитый стрекот крупнокалиберных пулеметов, в мелкие клочья разносивших железные жалюзи защиты окна на уровне верхней кромки — так, чтобы не пострадали находившиеся внутри помещения люди.

С грохотом и лязгом жалюзи упали, и в образовавшийся проход в ту же секунду ринулись ребята Банды, ведомые своим командиром.

Расчет Банды был точен и психологически выверен.

Услышав первый взрыв, оглушенные и ошарашенные бандиты обнаружили бы внезапно открывшийся проход. Естественной их реакцией, предполагал Банда, стала бы беспорядочная стрельба в образовавшийся проем — ведь именно оттуда к ним пришла беда.

Они бы даже не сообразили, что в это самое время что-то происходит и за их спинами, и именно их растерянностью должны были воспользоваться бойцы из группы Банды, получившие задание атаковать банк со стороны окна. Кстати, важным было и то, что половина, а то и больше, магазинов бандитских автоматов была бы уже расстреляна в проем взорванных дверей. Именно из-за предполагаемого беспорядочного, но шквального огня террористов бойцам Рудницкого было строго-настрого запрещено первыми появляться в зале — было бы глупо подставляться под пули.

Первые же секунды боя показали, что Банда просчитал все как надо — обезумевшие и опешившие от внезапной атаки с двух сторон одновременно бандиты сначала сосредоточили огонь на дверном проеме, а когда обернулись к окну, было уже поздно — в зал успели заскочить как минимум пять-шесть бойцов Банды, плотным огнем на поражение буквально укладывая подонков.

Кто-то из бандитов попытался вскинуть автомат навстречу группе Банды, но тут же был прошит очередью сзади — это ребята Рудницкого ворвались в зал, расстреливая грабителей в упор.

Буквально через несколько мгновений на полу посреди огромного операционного зала рядом с мешками награбленных денег в странных позах застыли четыре трупа бандитов, изрешеченных очередями спецназовцев.

В наступившей тишине бойцы Банды настороженно оглядывались по сторонам, в то время как труппа Рудницкого, как и было оговорено заранее, приступила к «зачистке» помещения. И тут слева, из-за стойки кассиров, взорвала тишину автоматная очередь, и кто-то из ребят упал возле самого Банды.

— Огонь! — зачем-то крикнул Банда, сам открывая огонь на звук выстрелов, но для его ребят эта команда не требовалась — прижимая бандита к полу прицельными и частыми очередями, спецназовцы четко приближались к нему, не давая поднять головы из-за стойки и захватывая последнего недобитого грабителя в клещи.

Тот, видимо, чувствуя, как неумолимо сжимается вокруг него кольцо смерти, вдруг в истерике вскочил на ноги во весь рост, пытаясь выжать из своего Калашникова все пули, которые были в его магазине, стараясь веером рассыпать их по приближающимся бойцам.

Но эта последняя попытка сопротивления оказалась всего лишь предсмертной агонией — пули грабителя ушли в потолок, так никого и не зацепив, а сам он в считанные мгновения получил такую дозу свинца в грудь, что его там, честное слово, оказалось куда больше, чем крови и мяса.

Еще через несколько секунд Рудницкий доложил Банде, что «зачистка» помещения закончена и живых вооруженных людей в банке больше нет.

Операция продолжалась три минуты. После ее завершения Банда доложил по рации полковнику Котлярову, остававшемуся в своей «Волге»:

— Товарищ полковник! Операция завершена.

Бандиты уничтожены. Убитых нет, один ранен.

Жертв среди гражданских, по предварительным данным, нет…

Как показало расследование, проведенное Федеральной службой безопасности, бойцы Банды и в самом деле во время штурма не зацепили никого из клиентов или обслуживающего персонала банка.

Два охранника и три посетителя были убиты ворвавшимися грабителями, по свидетельствам очевидцев, еще задолго до начала штурма здания спецподразделением Банды.

За отличное проведение боевой операции все бойцы группы получили поощрения от командования, а майоры Бондарович и Рудницкий были представлены к присвоению государственных наград за успешное выполнение особо важного правительственного задания.

Банк и в самом деле перевел на счет ФСБ обещанную сумму, оформив все это как благотворительную помощь органам в борьбе с преступностью, а ребята Банды получили аж пять процентов от перечисленной суммы в качестве премиальных, что составило примерно по пять тысяч долларов на каждого.

В управлениях «федералки» еще долго изумленно качали головами, удивляясь столь щедрому вознаграждению, но в принципе все, кто знал, за что получили «бандовцы» деньги, сходились на том, что ребята заслужили и большего.

А Алине про эту операцию Банда так ничего и не рассказал, объяснив появление долларов запоздалой премией за захват самолета в Минеральных водах…

* * *

При содействии администрации телерадиокомпании загранпаспорт Самойленко с необходимым белорусским штампом оформили в районном овире на удивление быстро — всего-то за неделю.

По придуманной им совместно с Наташей легенде, Николай теперь — молодой и начинающий предприниматель, готов был совершить свой первый шоп-тур за границу. Куда именно — он еще и сам толком не знал, но это и не было столь уж принципиальным — главным в таком деле, как и в любительском спорте, была не победа, а участие.

Именно отсюда, с самой нижней ступени негласной «бизнесменовской» иерархии, решил Самойленко сделать свой первый репортаж.

Торговцы со стадиона, где по выходным разворачивалась шумная ярмарка, — наиболее массовая, конечно же, категория людей, причастных к относительно большим деньгам, и наиболее знакомая рядовому обывателю. А значит, и наиболее подверженная критике «народных масс». Это их, спекулянтов-мешочников, хают на каждой кухне, им, зажравшимся и сытым, завидуют в первую очередь.

Как, откуда появляются их товары и, соответственно, их деньги — вот что хотел выяснить Николай, вот о чем считал нужным рассказать в своей первой передаче.

Посоветовавшись в «Черном аисте» с бывалыми и всезнающими ребятами из отделов экономики разных газет, а также побродив по импровизированному рынку, присматриваясь к ассортименту выставленных на продажу товаров, Николай понял, что первой его заграницей, после Афгана, должна стать солнечная Италия.

И вот здесь-то его поджидала самая большая неприятность — услышав о его намерениях, Наташа категорически заявила:

— Я еду с тобой!

— Наташ, ну, ты даешь! Я же не на прогулку еду и не на отдых, ты же знаешь, — в первое мгновение Самойленко даже не поверил, что жена говорит об этом всерьез, и отмахнулся от ее слов, не придав значения выражению ее глаз.

А в глазах Наташки между тем разгорался огонек нешуточной ярости:

— Да ты хоть понимаешь, что такое Италия?

— Страна такая. А что случилось, собственно говоря? Я тебя что-то не понимаю. Ведь мы вместе с тобой «рожали» этот проект, вместе думали, как его лучше реализовать, и вот теперь, когда дело наконец сдвинулось с мертвой точки, ты делаешь мне такие заявочки…

— А что ты хотел? Думаешь, мне в Италию не хочется съездить?

— Наташа!

— Что — Наташа?

— Я же по делу!

— И меня возьми — по делу. Я помогу. Буду тебе товар отбирать, ты же в этом ни черта не смыслишь.

— Наташа, я узнавал — среди бизнесменов не принято в деловые поездки брать с собой жен…

— Ой, посмотрите на него — каким он крутым бизнесменом вдруг заделался!.. Да я и не жена тебе в этом деле, а напарник, коллега, между прочим.

— Наташа, — Николай уже начинал по-настоящему злиться — его раздражала эта непонятливость, с которой он столкнулся, пожалуй, впервые со времени их свадьбы, — неужели мне надо тебе объяснять, что поездка эта совсем не легкая? Столько дней трястись в автобусе…

— Но ты же сам говорил мне, что автобус этот комфортабельный, кажется — «Мерседес», да?

— Ну и что?

— Я выдержу. Меня в автобусах не тошнит.

— Да тебя, я заметил, на рынке тошнит только при одном виде мяса! — Коля злился все больше. — Мне что, напомнить тебе, в каком интересном положении ты сейчас находишься? Если ты сама этого не помнишь? Или, может, твоей маме позвонить, чтобы она тебе слегка мозги вправила, а? Что ты, черт побери, ведешь себя, как маленькая?!

— Наконец-то! — на глаза Наташи уже навернулись слезы. — Говорила я себе — не спеши беременеть, приглядись сначала к нему, а уж потом думай…

— Что?! Повтори, что ты только что сказала? — Николай почувствовал, как его кулаки сжимаются сами собой — верный признак жуткого бешенства.

Он глубоко вздохнул, закрывая глаза и пытаясь успокоиться.

— Ох, Наташка, типун тебе на язык! Сплюнь быстро через плечо, дура. Как же ты можешь такое произносить-то, а? Ты, мать моего ребенка, которого я уже слышал и чувствовал? Как же тебе не стыдно?

Наташа, более уже не сдерживаясь, разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь мужа.

— Ты прости меня и не злись, пожалуйста. Я сама не понимаю, что со мной творится. Я тебя ревную… к первому попавшемуся столбу!

— Глупенькая, — он нежно гладил ее по волосам, — ну о чем ты думаешь, Господи! У нас через месяц должна родиться дочь, я жду не дождусь этого часа, а ты — ревную…

— Прости меня, Коля!

— Да нет уж, это ты меня прости! Думаешь, я не понимаю, как тебе хочется поехать со мной — Италия, море… А города! Одни названия чего стоят — Рим, Венеция… А Ватикан! Ох, Наташа! И я бы очень хотел, чтобы ты поехала со мной. Я бы мог, чтобы никто не догадался, что я выполняю задание, выдать тебя за свою любовницу или компаньоншу на худой лад. Но ты же знаешь, что дело совсем не в этом. Главная наша задача — родить здоровую девочку.

— Конечно, Коля. Прости!

Но Николая уже было не остановить, и теперь он хотел высказать все, что накипело на душе за время этого неприятного выяснения отношений:

— Наташенька, дороги ты бы ни за что не выдержала. Представь себе — двое суток в душном тряском автобусе. Ни душа тебе, ни еды нормальной… Впрочем, ладно, что я буду объяснять — сама все понимаешь… Зато какие я тебе подарки привезу — закачаешься!

— Правда? — она подняла на него свои заплаканные глаза, и парня просто-таки пронзил прилив нежности и любви к этой девчонке:

— Нет, пожалуй, не привезу. Пожалею тебе купить и фрукты, и джинсы, и сумочку… Такую, как ты хотела, помнишь? Пожалею. И так обойдешься.

— Жмот несчастный! — она шутливо ударила мужа кулачком в грудь. — Родной жене, которая на сносях, — и он пожалеет несчастную сотню-другую долларов! Ну, смотри, домой можешь после этого не возвращаться, прощения тебе уже не будет.

Коля нежно поцеловал ее заплаканные глаза и теплые мягкие губы:

— Быстро вытирай слезы. Тебе сейчас нельзя расстраиваться и плакать.

Она послушно кивнула, вытащила из кармана халатика носовой платок, и теперь на ее лице появилась улыбка — тихая, счастливая и даже какая-то загадочная:

— Коль, а если, пока ты будешь ездить по своим дурацким Италиям…

— Ты что это, а? Ты мне это брось! Вот придумала! Тебе еще месяц носить, а мне двух недель туда-сюда достаточно будет. И вообще, ты что, хочешь лишить меня возможности подежурить под окнами роддома? Первому поздравить тебя, подарить цветы? Забрать вас обеих оттуда, в конце концов? Что ты еще придумала?

Коля даже испугался — черт их разберет, этих женщин, когда они говорят серьезно, когда играют и подкалывают, а когда элементарно пробалтываются, случайно выдавая свои предчувствия.

И теперь, когда Наташа вдруг заговорила о родах раньше назначенного врачом срока, Коля действительно всерьез разволновался. А вдруг она и впрямь что-то чувствует? У нее же с ребенком связь-то самая непосредственная.

— Слушай, Наташа, а может, ты сейчас чувствуешь что-то такое… Ну, не так, как обычно, а? Может, давай к врачу съездим — пусть посмотрит, проверит. Шутить в такой ситуации не стоит, нужно быть очень осторожными…

Николай очень ждал дня ее родов.

Он часто представлял себе, как это все произойдет.

Почему-то он был уверен, что схватки у нее начнутся ночью или поздним-поздним вечером. Наташка будет лежать в постели вся такая несчастная, обессиленная, а он трясущимися руками будет набирать телефон «Скорой», встречать врачей у подъезда, а затем, когда они скажут, что пришло время рожать, будет умолять взять его с собой — до больницы.

Он мечтал о том дне, когда будет держать на руках, напрягая от страха свои накачанные мышцы, конвертик с маленьким, сморщенным, любимым существом…

И поэтому теперь, вдруг услышав от Наташи эти странные слова, он по-настоящему испугался — неужели она вправду уже добралась рожать? Неужели есть риск, что она не доносит до назначенного срока? Неужели дочь может появиться на свет, когда он будет в Италии?

Он смотрел в глаза жене с такой тревогой, — что Наташка даже рассмеялась:

— Да нет, Коля, я пошутила. Просто мне хочется, чтобы ты был рядом со мной, когда придет время…

— И я очень хочу. И у нас все так и будет, — он говорил очень уверенно, чтобы успокоить и ее, и себя, и даже положил руки ей на плечи, передавая жене тепло своего тела и свою уверенность. — Не волнуйся, я очень быстро вернусь. Но мне нужно ехать — заканчивается сезон шоп-туров в Италию, и тогда мой проект может отложиться на черт знает какой срок.

— Я же понимаю…

— Правда?

— Правда.

— Тогда, Наташа, давай собирать вещи — я выезжаю послезавтра ночью…

* * *

Банда вернулся с работы, как обычно, около половины седьмого, но Алины дома еще не было. С Никиткой играла Настасья Тимофеевна, которая при появлении Александра тут же бросилась на кухню разогревать ужин, оставив ребенка на попечение отца.

— Мама, Алина не звонила? Где она задерживается, не знаете? — Сашка не то чтобы встревожился — просто обычно в это время жена уже возвращалась домой.

— Нет, не звонила, в последний раз мы с ней разговаривали примерно в обед, и она ничего не сказала о том, что задержится, — отозвалась теща, выглядывая из дверей кухни.

Сразу после окончания университета Алина поступила в аспирантуру, а защитив диссертацию, была приглашена в крупную юридическую фирму (Банда никак не мог запомнить ее мудреного названия). На работе ее ценили как весьма грамотного и эрудированного специалиста, который к тому же обладал весьма привлекательной внешностью.

Иногда именно ее красота играла решающую роль в снятии проблем — у кого, как говорится, поднимется рука отказать такой женщине, а глубокие знания и способности позволяли грамотно и профессионально использовать юридические тонкости, чтобы одерживать верх в сложных ситуациях и спорах, которые возникали подчас в работе с партнерами. Ее ценность как юриста определялась весьма просто — именно ей поручали обычно самые сложные и запутанные дела.

Алине настолько нравилась работа, что даже рождение сына не помешало ей.

На семейном совете с участием Владимира Александровича и Настасьи Тимофеевны они все вместе пришли к выводу, что сидеть три года с Никиткой в декрете Алине вовсе ни к чему: бабушка, которая к тому времени уже вышла на пенсию, могла вполне подстраховать ее и, пока дочь на работе, посидеть с внуком.

Поэтому Алина довольно быстро вышла на работу после рождения Никиты, а руководство компании всячески шло ей навстречу. И это несмотря на то, что теперь Алина не могла посвятить себя всю любимому делу — много сил и времени отнимал сын.

Но уже через четыре месяца она вновь вернулась к работе.

Банда сам любил свою работу и отлично понимал Алину. Но порой какая-то непонятная тоска начинала грызть его. И он сам себе не мог объяснить почему. Может быть, в нем все же говорил чисто мужской эгоизм: мол, это дело мужа — зарабатывать деньги, а женщине природой определена роль хранительницы семейного очага, заботливой матери, любящей жены. А может, он просто-напросто, даже не отдавая себе в этом отчета, ревновал свою Алину к ее работе, к ее увлеченности чем-то иным, кроме его, Сашкиной, персоны, и его грусть была всего лишь сублимированным отражением этой глухой и неясной, тщательно скрываемой даже от самого себя ревности.

И вот сейчас в Банде вдруг снова проснулось тяжелое чувство своей ненужности и заброшенности, своего одиночества в этой квартире с сидящим у телевизора тестем и хлопочущей на кухне тещей.

Он давно уже без всяких комплексов называл Настасью Тимофеевну мамой (ей, кстати, это очень нравилось) и лишь тестя продолжал величать по имени-отчеству. Он, не избалованный в детстве семейным теплом и ощущением родственных связей, очень полюбил этих людей. Но все же теперь, закрывшись с сыном в комнате и глядя, как старательно рисует тот замысловатые закорюки, Банда пытался увлечься этой абстрактной «живописью», помогая Никитке, лишь бы не думать о том, где же пропадает Алина, «бросившая» его на целый вечер.

Каждые полчаса он ловил себя на том, что украдкой посматривает на часы, и с каждым новым полуоборотом стрелки на душе у него становилось все неспокойнее и сердце все сильнее пронизывала смутная тревога. Несколько раз он порывался позвонить жене в офис, но в последний момент сдерживал себя — они давно уже договорились, что будут разыскивать друг друга на работе только в самых экстренных случаях…

Алина появилась около десяти вечера — счастливая, веселая, с довольной, но загадочной улыбкой на лице. Легкий запах спиртного исходил от нее — Привет, мальчики! — с порога весело закричала она, когда сын с воплями восторга бросился в прихожую встречать ее и следом за ним вышел растерянный Банда, не зная, как реагировать на столь позднее возвращение жены. — Соскучились без меня небось?

— Привет, — хмуро бросил Банда, вдруг почувствовав, что он боится взглянуть на нее — на свою Алину! Господи, о чем он думает? Неужели же он на полном серьезе начинает ревновать ее к кому-то? И даже, пожалуй, хуже того — подозревать в чем-то таком…

Алина сразу же почувствовала некоторую холодность его ответа и удивленно подняла на мужа глаза, отрываясь от сына, который категорически не хотел отпускать ее.

— Саш, у тебя все нормально?

— А что у меня может случиться?

— Ну мало ли что на вашей-то работе… На тебе же вон лица нет.

— На работе как раз все в порядке.

— А где не в порядке? — немного захмелевшая, Алина, безусловно, догадалась, что стало причиной Сашкиного раздражения, но — о глупая женская натура! — резко пошла на обострение, почувствовав, что ее поведением недовольны.

— Алина, ты знаешь, сколько времени?

— Знаю.

— Часы у тебя есть? — Банда не замечал, что повторяется в своих вопросах.

— Я же говорю тебе — я знаю, сколько сейчас времени, — с вызовом ответила жена.

— А ты понимаешь, что мы с Никиткой волновались? И мама с Владимиром Александровичем — тоже.

— А у меня для вас есть отличный сюрприз, — Алина уже успела взять себя в руки и, постаравшись успокоиться, подошла к Сашке, нежно обнимая его за шею. — Ты хочешь узнать, что я вам принесла?

— Сначала я хочу все же узнать, почему ты нам не позвонила и где ты была, — Банда еще продолжал ворчать, но прикосновение жены уже возымело свое действие, и он обнял ее в ответ, слегка прижимая к себе; — Отвечай немедленно, а то оторву твою наглую в своей красивости голову ко всем чертям и выброшу, ясно?

— Ах, так! В таком случае ни за что не скажу — мучайся! — со смехом ответила она, целуя мужа — гроза уже прошла, и теперь между ними снова установилось понимание и доверие, это Алина чувствовала отлично.

— И все-таки, Алинушка, мы ведь, серьезно, очень беспокоились…

— Ой, ребята, сейчас я вам все-все расскажу и покажу. Но пойдемте в гостиную, пусть и бабушка с дедушкой за нас порадуются, хорошо?

— А ты знаешь, милый, что меня сейчас до дома мужчина на машине подвозил? — кокетливо спросила тем временем Алина, не выпуская Банду из своих объятий и пытливо заглядывая ему в глаза.

— Не знаю, конечно, но и не удивлюсь — ты самая красивая женщина на свете. Кому же не захочется подвезти такую красавицу, тем более без всякого для себя риска — жена-то она чужая!

— Ревнуешь?

— Нет, ты что…

— Вижу — ревнуешь!

— Ну интересно, а если бы я пришел домой среди ночи и еще похвалялся, что меня подвозила какая-то женщина? Ты бы что, промолчала в ответ?

— Ура, ревнуешь!

— Слушай, Алина, ты можешь в конце концов объяснить, что с тобой сегодня приключилось, или так и будешь мучить меня весь вечер?

— Сашка, я тебя люблю! Очень! — вдруг объявила она категорично и закрыла ему рот поцелуем.

— Дети, так где вы там? Долго ждать? — донесся из гостиной голос Настасьи Тимофеевны. Алина наконец оторвалась от губ Банды и рассмеялась:

— Уже идем, мама, сейчас!.. А мне нравится, когда ты меня ревнуешь!

— Ну, разошлась!

— Но все же ревнуешь зря. Подвозил меня мой босс вместе со своим телохранителем. И они меня не просто провожали, а сопровождали… Так и быть, Отелло, пошли, буду вам демонстрировать свою страшную тайну, а то ты от ревности скоро совсем лопнешь.

И она потащила его за руку за собой в гостиную.

Алина сразу же включила побольше света, заставила Банду и Никитку усесться на диван к Настасье Тимофеевне, а сама стала посреди комнаты, бесцеремонно заслонив Владимиру Александровичу экран телевизора, и с заговорщицким видом подняла над головой свою небольшую сумочку-кейс, в которой носила, помимо привычного дамского набора косметики, расчески и платочка, документы, если ей вдруг приходилось работать с ними и дома.

— Отгадайте, что у меня там лежит? Даю вам три попытки на всех.

— Алина, ну что за ребячество? — не выдержал отец, строго взглянув на дочь. — Мы за тебя и без того волновались весь вечер, так теперь ты еще будешь с нами играть, что ли? Где ты была? Что у тебя стряслось?

— На работе была. А стряслось…

— Что же?

— Ладно, рассказываю. Только сначала, папа, выключи свой ящик или сделай потише — надоела уже эта бесконечная и бесплодная публицистика.

— Пожалуйста! — Владимир Александрович нажал кнопку на пульте дистанционного управления, экран погас, и он снова строго уставился на дочь.

Алина устало вздохнула и опустилась в кресло рядом с ним, с удовольствием вытягивая ноги.

— Так вот, слушайте. Как представитель фирмы я не имею права раскрывать вам своих клиентов…

— Ох, нашла врагов своей фирмы — сейчас побежим с Никиткой и Настасьей Тимофеевной к вашим конкурентам продавать твои страшные секреты, — не пропустил Банда возможности съязвить.

— …да это, собственно, и неважно, и неинтересно. Короче, на этот Новый год в одной из программ одного из телеканалов…

— Советская радистка Кэт в логове врага, знакомьтесь, — снова подколол ее Сашка.

— …одна известная японская фирма, производящая электронику и прочая, запустила рекламу — идет мужик, встречает другого мужика и спрашивает: «Ой, а что это у тебя за часы такие?» Тот говорит… ну, «Ракета», к примеру.

— Не к примеру, а «Ракета». Я видел эту рекламу, помню, — перебил ее Владимир Александрович. — И что? Очень удачный ролик, по-твоему?

— Наоборот!.. Но вы можете меня выслушать хоть раз не перебивая? — деланно возмутилась Алина, стукнув для убедительности кулачком по ручке кресла.

— Давай, рассказывай!

— Тогда первый как закричит: «Что, «Ракета»?! Разве это часы? Выброси немедленно! Смотри — вот это настоящие часы!» И демонстрирует на весь экран…

— «Сейку», «Касио» или «Ситизен», да? — чуть поторопил ее Банда, который никак не мог уловить связи между ее поздним приходом и рекламным роликом. — Ты что, часы купила и по этому поводу праздновала?

— Сашка, ты совершенно невозможный человек!.. Слушайте дальше. Эта самая «Ракета» оказывается среди наших клиентов — когда-то мы помогали составить им какой-то договор и, наверное, чем-то приглянулись.

— Еще бы! Такая девушка на фирме — и чтобы она не приглянулась!

— Сашка, ты сейчас у меня получишь! — Алина уже не на шутку рассердилась и погрозила Банде кулачком вполне серьезно. — Этот завод через свой горотдел обращается к нам — возможно ли применить какие-либо санкции к этим японцам? Начальство поручает проверку этого дела мне. Я поднимаю кое-какие документы, проверяю некоторые положения международного хозяйственного права — и в один прекрасный день понимаю, что у нас есть все шансы выиграть судебный процесс!

— Ну и?

— С «Ракетой» мы определяем сумму понесенного ущерба, стоимость судебного процесса, стоимость наших юридических услуг и возможные требования по удовлетворению иска. Босс вызывает меня и делает «накачку»…

— За что?

— Не за что, а на что — он призвал меня приложить все усилия, чтобы выиграть процесс. Обещал помочь любыми средствами, какие только есть в распоряжении нашей фирмы. Говорил о беспрецедентности случая и о том, какие моральные дивиденды мы можем поиметь с этого дела. И, наконец, о том, что десять процентов с суммы оплаченного заводом счета будут перечислены мне в качестве гонорара. И я согласилась с его предложением.

Алина сделала эффектную паузу, окинув всех присутствующих взглядом победителя — вот, мол, посмотрите, какая я.

Все молча ждали продолжения ее рассказа.

— А дальше все было делом техники — составляю иск, обращаемся в суд, работаем… И вот итог, — она снова подняла сумочку над головой, затем картинно щелкнула замками и откинула крышку своего элегантного кейса, — смотрите!

Спустя мгновение она извлекла оттуда и небрежно бросила на журнальный столик пачку денег — хрустящих даже на вид, совершенно новеньких стодолларовых купюр.

В комнате повисла тишина.

Нет, конечно, эта семья не бедствовала никогда.

Владимир Александрович, будучи ученым-оборонщиком, и раньше получал вовсе немало, теперь же, после коммерциализации все и вся — институт стал приносить неплохую прибыль, некоторый процент с которой шел, естественно, на денежное премирование сотрудников. Банда за время всех своих бесконечных приключений — от «работы» на криминал и концлагеря в Таджикистане до выполнения операций под крышей ФСБ — тоже повидал всякого и купюр в руках разом держал зачастую куда больше той суммы, которую положила теперь на стол Алина.

Да и сама Алина получала весьма неплохую зарплату и довольно высокие гонорары.

Но эффект неожиданности оказался все же велик — еще никто из членов семьи не приносил столько денег в дом сразу, одним заходом, да еще в наличности.

— Сколько здесь их? — выдохнула наконец Настасья Тимофеевна, робко переводя взгляд с дочери на деньги и обратно на дочь.

— Десять тысяч долларов наличными! — гордо провозгласила Алина, отчетливо, с достоинством выговаривая цифру. — Ну, как вам это?

— Да, дочь… — только и нашелся что ответить Владимир Александрович.

— Круто, что ж тут еще сказать! — в тон ему протянул и Банда.

— Неплохо, правда?

— Еще бы!

— Мы выиграли процесс. Японцы обязаны разместить по всем российским телеканалам рекламу «Ракеты» за свой счет, и завод тут же перевел нам оговоренную сумму. Ну, а я попросила нашу бухгалтерию провернуть дело так, чтобы получить их наличными. Чтоб было удобнее тратить! — рассмеялась Алина и, вскочив, подбежала к Сашке, за руки вытягивая его на середину комнаты и пытаясь раскрутить своего совершенно ошарашенного мужа, в каком-то странном танце.

— Погоди, Алинушка, постой. Дай же мне хоть очухаться немного, — смущенно мямлил Банда, пытаясь выскользнуть из ее рук.

Но разве можно вырваться от женщины!

— Нет уж, попался!.. Я давным-давно хотела поменять твой битый «Опель» на что-то более достойное. Теперь мы купим пусть не новую, но вполне приличную тачку, правда?

— Правда…

— И поедем в путешествие?

— Обязательно. В Австрию. А заодно к Николаю Самойленко заедем, в Минск. Помнишь его?

— Конечно.

— Он нас давным-давно зовет — женился уже, скоро у них с Наташей дочь появится, да и нашего Никитку он еще не видел.

— С тобой, Сашка, я готова ехать хоть на край света, потому что…

— Ладно, помолчи немного, болтунья, — смущенно заворчал Банда, вдруг сообразив, что они не одни и на них, откровенно любуясь своими детьми, смотрят родители Алины…

* * *

— И все же я не понял — где ты пропадала столько времени? И почему не позвонила?

Они лежали в постели, и Алина по своей «кошачьей» привычке прижималась к нему всем телом, забросив на него согнутую в колене ногу.

— Саш, ты еще не успокоился?

— Да нет, я спокоен и не злюсь. Просто мне действительно интересно, почему ты даже не позвонила ни разу? Мы ведь беспокоились.

— Сначала мы с шефом и бухгалтером оформляли документы на мой гонорар, затем поехали в банк…

— Напомнить тебе, что банковский день у всех заканчивается примерно в обед?

— Господи, ясно же, что мы договорились заранее и нас специально ждали! Извини, мы перекачали через этот банк такую сумму — неужели ты думаешь, что нам не пошли бы на кое-какие уступки?.. Но даже не в этом дело. Конечно же, я не была до десяти в банке.

— Естественно.

— Наши намекнули в шутку, что мой успех надо отметить, и неожиданно босс поддержал их, серьезно заявив о том, что это первый столь крупный гонорар в нашей фирме и что это событие на самом деле достойно того, чтобы отпраздновать его по-настоящему.

— И что же?

— И шеф пригласил нас всех в ресторан. За счет фирмы — в честь успешного завершения дела.

— Всех?

— Ну, конечно, уборщицу не позвал… Слушай, Александр, почему ты весь сегодняшний вечер задаешь мне дурацкие вопросы?

Алина даже слегка отстранилась от мужа, приподнявшись на локте, и попыталась в ночной темноте рассмотреть выражение его лица.

— Алина, а что, из ресторана тоже никак нельзя было позвонить?

— Сашка, черт побери!.. Сюрприз я тебе сделать хотела, понятно?! — не на шутку рассердившись, она резко села в кровати, обиженно отвернувшись от Банды. — Ну что ты меня достаешь? Так ревнуешь, что ли?

— А ты думала нет? — Сашка приподнял у нее на спине коротенькую и тоненькую ночную рубашку и прикоснулся губами к нежной коже. Он начал целовать ее сверху, почти между лопаток, постепенно опускаясь все ниже и ниже.

Алина, поддавшись чувству, выгнула спину и издала странный вздох, не в силах спокойно реагировать на его столь нежные и возбуждающие прикосновения.

— Сашка, с ума сошел!

— А как ты думаешь, — шепнул он ей в спину, не прерывая своего замечательного занятия, — такую красавицу, как ты, разве можно не ревновать?

— Саша!

— Разве можно спокойно жить рядом с тобой?

— Ты меня сводишь с ума!

— Это ты меня сводишь с ума. Самим своим существованием.

— Ох! — страстно выдохнула Алина и вдруг резко повернулась к нему всем телом, припав к его груди. — Ты у меня сейчас получишь, ревнивец старый!

И с этими словами она, обхватив его голову руками и не давая ему ни малейшего шанса вырваться, впилась ему в губы долгим поцелуем, в котором утонули они оба, отдаваясь ему страстно и нежно.

Банда нежно гладил ее по спине, поднимая ее ночную рубашку все выше и выше к плечам.

Его руки, как казалось девушке, одновременно ласкали ее тело сразу в двадцати местах, и она чувствовала, как тает и расслабляется под его ласками.

Оторвавшись на мгновение от его губ, она стянула мешающую теперь рубашку и снова упала на него, прижимаясь к нему грудью.

В темноте Банда не видел ее тела. Он лишь чувствовал, как нежно касается его груди ее сосок, и это ощущение сладкого розового острия на его теле наполняло его жгучей, безумной страстью. Казалось, вот только что его руки скользили по ее спине, нежно и ласково повторяя все ее изгибы. Но уже в следующую секунду его теплая сильная ладонь скользнула ниже, деликатно, но одновременно и страстно сжав ее ягодицу.

Алина охнула.

Это прикосновение переменило все — если до этого мгновения страсть, разбуженная в ней его поцелуями, была тихой, задумчивой, нежной, то теперь она стала острой, пронзительной. Она не давала ей спокойно дышать. Она не давала никаких шансов спокойно реагировать на его прикосновения. Она не давала никаких сил сдерживаться, и движения девушки из грациозно-медлительных вдруг, — сделались резкими, нетерпеливыми, хищными.

Вытянувшись на нем, она обхватила бедрами его ногу, неосознанными толчками живота стараясь прижаться к нему все плотнее и плотнее.

Он взял ее теперь за ягодицы обеими руками, чувствуя их бархатную упругость и прижимая ее всю к себе, как будто помогая ей в, ее движениях навстречу ему.

Алина тихонько застонала, не в силах больше сдерживаться, и едва не укусила его в губы, полностью подчиняясь захлестнувшему ее дикому желанию.

Она чувствовала, как что-то твердеет под ней все сильнее и сильнее, и мощь эта слегка пугала ее и неотвратимо притягивала к себе.

Резко раскинув ноги и обхватив бедрами тело мужа, она решительно сделала то, чего ей так хотелось — она не отдавалась теперь ему, она брала его сама, получая его и одновременно отдаваясь ему всем своим существом, страстно и горячо впитывая в себя его ласки, которые с каждой минутой становились все более необузданными.

Теперь дыхание у обоих было резким, хриплым, нетерпеливым, по-настоящему бешеным и хищным.

Будто два одинаково мощных зверя схлестнулись в дикой битве друг с другом не на жизнь, а на смерть.

Победу одержали оба. Она возвестила о себе страстным криком женщины и сдержанным рычанием мужчины.

Обессиленная, Алина упала на грудь мужа, всхлипывая и целуя его одновременно.

Две слезинки скатились на его грудь из ее глаз, но разгоряченный Банда даже не заметил их, благодарно и нежно поглаживая ее по все еще вздрагивающим плечам.

Это были слезы счастья и любви — у женщин подобное не редкость…

* * *

Туристическая фирма, услугами которой решил воспользоваться Самойленко, назначила выезд на четыре утра, чтобы за сутки успеть проехать Беларусь, Польшу и попасть в Словакию, а за следующие сутки добраться до Италии.

Без пятнадцати четыре Николай занял свое место в автобусе и огляделся.

Контингент пассажиров комфортабельного высокопалубного «Мерседеса» был, на его счастье, как на подбор — что называется, на все вкусы. Интересно, что и места в салоне будто специально были распределены так, чтобы группы туристов с разными интересами не смешивались и не пересекались друг с другом, разделенные четкими границами рядов кресел.

Переднюю часть салона занимали старушенции лет пятидесяти-шестидесяти. Они представляли ту часть коммерсантов-спекулянтов, которые «врубились» в систему давным-давно, без сожаления расставшись с работой на государство, начав еще в горбачевские времена с торговли столь дефицитной после знаменитого указа водкой, затем сигаретами, уж потом польскими товарами, привнеся в лексикон белорусов выражение «курица — не птица, Польша — не заграница». И, наконец, накопив кое-какое состояние и выкупив места на столичном рынке-стадионе, эти старушенции занялись более «серьезным» бизнесом. Посадив в торговые палатки дочек-сыновей, они сами каждые две недели отправлялись в шоп-туры то в Италию, то в Турцию, а кто и еще дальше — в Эмираты например.

География их поездок всегда определялась не личными пристрастиями и любовью к какой-то конкретной стране, а лишь балансом спроса и предложения — выбор товара для продажи определял и выбор страны.

Эти тетки совершенно не чувствовали себя потерянными в обществе или обиженными государством, как большинство их ровесниц на просторах некогда необъятной страны. Они четко знали, чего хотят и как этого добиться. Они были жесткими, непримиримыми и решительными — настоящими прожженными стервами. Они никому не доверяли — ни дочерям и невесткам, остававшимся во время их шоп-вояжей торговать на стадионе, ни сыновьям и зятьям, подвозившим и сторожившим товары. Мужей, у кого они еще были, эти ведьмы за людей не признавали вообще. И даже друг с другом, понимая, естественно, насколько они похожи, эти старушенции общаться толком не могли, подозревая в каждой конкурентку и врага.

Они так и ехали всю дорогу — молча, тупо уставившись в окно автобуса.

Задние ряды «Мерседеса» оккупировали «туристы» совсем другого сорта: десяток девушек совершенно определенного, как классифицировал их для себя Самойленко, вида — хорошо прикинутых, ухоженных и веселых, и четыре короткостриженных парня в черных джинсах и черных же кожаных куртках. Ни девушек, ни парней позже, в Италии, он не видел, и о характере их занятий мог только догадываться, но то, что это были не «шопники», было совершенно очевидно — назад, в Минск, они возвращались без товара.

Сам Коля Самойленко получил место в центре «Мерседеса», у небольшого возвышения, которое напоминало столик в купе поезда. Дополняло это сходство то, что кресла» напротив были также развернуты к этому возвышению, и пассажиры сидели спиной к движению автобуса.

В креслах напротив Николая устроились две женщины, примерно тридцати — тридцати пяти лет, симпатичные, улыбчивые, контактные.

— Здравствуйте, — первой заговорила одна из них, сняв куртку, положив сумку и усевшись на свое место.

— Здравствуйте.

— За товаром?

— Да.

— А вы на «Динамо» торгуете или на «Кольце»?

— Да я только-только начинаю, собственно Хочу съездить, посмотреть, может, взять какой-нибудь товар А где его продать — потом видно будет.

— Ну, тогда держитесь нас. Мы можем и посоветовать, если что непонятно, и помочь.

— Спасибо. А вы не в первый раз едете?

— Ой, нет. В Италию уже раз пять ездили, так что кое-что знаем и подскажем… Давайте знакомиться — нам же долго ехать вместе.

— Давайте. Меня зовут Николай, — он первым, привстав с сиденья, протянул руку, нарушая тем самым правила этикета, но тут же справедливо подумал про себя, что вряд ли кто-нибудь здесь это заметит и осудит.

— Жанна, — пожала ему руку та, которая заговорила первой, и обворожительно улыбнулась.

— Рита, — представилась другая, и Коля, как галантный кавалер, поспешил заметить:

— Очень приятно.

Он снова опустился на сиденье и слегка поерзал, будто примериваясь к своему месту.

Он бы не сказал, что сиденье этого «Мерседеса» было удобнее привычного икарусовского. С его ростом колени девать было решительно некуда, откинуться тоже было нельзя, невозможно даже вытянуть ноги, и Коля с тоской подумал о долгих часах и даже днях, которые ему придется провести в этом автобусе.

Вспомнив о времени, он сразу же вспомнил и об оставшейся дома Наташке и, еще раз порадовавшись, что судьба свела его с опытными путешественницами, поспешил спросить:

— Кстати, а не случалось ли так, что рейс задерживался в Италии?

— Нет, уж вот это исключено. Десять дней — значит десять дней.

— Ну, слава Богу тогда.

— А что, вам уже домой захотелось? — удивленно посмотрела на него Жанна. — Мы даже еще из Минска не выехали.

— Нет, просто мне надо успеть вернуться — тут недели через две важные дела наклевываются.

— А-а, все понятно… А вот и еще один наш попутчик, — Жанна с интересом посмотрела на мужчину, подошедшего к их компании.

— Разрешите?

— Конечно.

— Вы уже познакомились?

— Да. Меня зовут Жанна, это — Рита, а это — Николай, — представила девушка всех, и новый пассажир подчеркнуто радушно пожал всем руки.

— Очень приятно, Армен, — назвал он каждому из них свое имя.

— Вы армянин, да? Или… с Кавказа? — Жанна оказалась не только самой разговорчивой, но и самой беспардонной — вопросы она задавала совершенно не заботясь об их уместности.

— А почему это вас, Жанна, так сильно интересует? Внешность похожая?

Действительно, одного взгляда достаточно было, чтобы установить принадлежность этого человека к народам Кавказа — невысокий, крепко сложенный, смуглый, с характерным изломом носа, Армен выглядел так, как должен был бы выглядеть настоящий кавказец.

— Нет, просто… Знаете, сейчас в Европе очень опасаются чеченцев. На границах могут возникать проблемы, если только они заподозрят что-то не то — Документы у меня в порядке, не волнуйтесь — Я не волнуюсь. Вы не думайте… — Жанна решила, видно, оправдаться за излишнее любопытство но Армен не нуждался в оправданиях и извинениях — Пустое. Не беспокойтесь. И вообще несмотря на то, что я действительно армянин, у меня белорусское гражданство и прописка в Минске Бывший военный, уволен по сокращению. Я родом отсюда, здесь мои родители жили…

— Понятно. То-то я смотрю, что у вас акцента никакого южного нет…

— Откуда же ему взяться-то?.. — спокойно отреагировал Армен, переводя разговор на другое:

— Ну что, в полпятого выедем, как считаете?

— Ой, не знаю. Мы на прошлой неделе уже два раза в Италию съездили, — вздохнула Жанна, покачав головой, — если и на этот раз так же получится — на всю жизнь зарекусь туда кататься…

— Как это — два раза? — недоуменно взглянул на нее Николай, не представляя себе, как такое может быть. Он вдруг поймал себя на мысли, что чувствует растерянность и даже некоторую необычную для него скованность — от своей неопытности, наверное.

— А вот так, — перебила подругу Рита, и та, взглянув на нее, лишь укоризненно покачала головой — такую тему отбила! — Приходим в понедельник, в день отправления (правда, другая фирма была, кажется, «Алтур»), сидим в автобусе целый день…

— Представляете себе — целый день провести в автобусе, в самом центре Минска? — не выдержала, горячо вступила в разговор и Жанна.

— …а к вечеру нам заявляют — посольство, мол, не выдало визы. У троих человек из вашей группы неприятности с итальянскими властями, их фамилии занесены в компьютер, поэтому не выпускают всю группу. Что тут началось, вы бы видели!..

— Мужики понапивались за целый день, пока си» дели — от нечего делать, — снова вклинилась в рассказ подруги Жанна. — Один вскакивает, кричит: «Суки, кто это, признавайся! Убью, падлы, у меня бизнес горит, я через три дня должен партию сумок забрать!» Другой руководителя группы за грудки схватил: «Назови фамилии, мы сами разберемся»…

— А руководитель только глазами хлопает от ужаса. Не знаю, мол, ничего, сам бы прибил — фирме убытки, вам всем деньги возвращать придется. Мы, говорит, в посольстве тоже этот вопрос задавали — не признаются, видишь ли ты, права человека соблюдают. А если, говорит, и в следующей группе эти трое окажутся — что, снова отбой?

— Короче, хай был что надо, — Жанна взглянула на соседку. — Рит, дальше я расскажу, ладно?

— Ну давай.

— В общем, метнулись мы наутро в другую фирму. Все о'кей, документы сдали, группу сформировали в тот же день до обеда, время выезда назначили… Приходим — все повторяется!

— В первый раз группа была в двадцать пять человек. Во второй — двадцать четыре, из них двенадцать человек из первой группы — мы их еще с первого раза в лицо запомнили. Недаром же целый день в автобусе просидели…

— Теперь вот сдали документы уже по третьему разу, в эту группу. Вроде бы ни одной знакомой морды нет. Может, на этот раз и повезет?

В этот момент в салон автобуса поднялся молодой парень с дипломатом, взял у водителя микрофон громкоговорящей связи и объявил:

— Уважаемые пассажиры, рад вас приветствовать от имени фирмы «Кентавр» на борту нашего автобуса. Все документы, подготовленные нашей фирмой, в порядке и подписаны, визы выданы, мы выезжаем. Меня зовут Роман Николаевич. Я назначен руководителем вашей туристической группы. Если будут вопросы — обращайтесь в любой момент…

 

III

Италия на самом деле оказалась страной, весьма от Белоруссии далекой. По крайней мере, по времени, затраченному но то, чтобы в нее попасть…

Неприятности начались еще на границе, в Гродно. Роман Николаевич настоял именно на этом пути, утверждая, что в Бресте огромные очереди на переходе, и, сделав небольшой крюк, они значительно выиграют во времени.

Возможно, во времени они бы и в самом деле выиграли, если бы все документы были в порядке.

Оказалось, что «Кентавр» не поставил какой-то необходимой печати, что в итоге обернулось одиннадцатичасовым томительным ожиданием на переходе.

С момента «старта» прошло уже шестнадцать часов, а автобус с туристами все никак не мог покинуть пределы совсем небольшой Белоруссии.

Коротать время можно было только одним способом, которым с успехом пользовались практически все, — пить.

Николай в душе тепло поблагодарил Наташку, настоявшую, чтобы он сунул в сумку, помимо куска сала, пары палок сервелата и нескольких банок рыбных консервов, еще и четыре бутылки водки — этот продукт пошел «на ура».

Пассажиры быстро разбились на небольшие компании, которые старались развлекаться кто как умел.

Больше всех преуспели в этом стриженые ребята в хвосте салона — раздевшись до маек, едва автобус выехал за пределы Минска, они дружно налегли на свои припасы. Притом так решительно и активно, что заснули богатырским сном, не успев добраться до Гродно.

Не пили лишь старые мымры в передней части салона — их жалкая натура квази-индивидуалиста не способствовала объединению съестных и спиртных припасов, а пить в одиночку не решались даже эти прожженные стервы. Им ничего не оставалось, кроме как сидеть насупившись, с безразличным видом глядя в окно.

Когда автобус отъехал от Минска километров десять, Армен, оглянувшись по сторонам, вытащил из сумки бутылку «Белой Руси» — отличной белорусской водки, которая понравилась Николаю в первые же дни приезда в Белоруссию.

— Ну что, девочки, чтоб дорожка плавнее казалась? Вы не против?

— Наоборот! — Жанна извлекла из сумки запеченную в фольге курицу, палку сухой колбасы и буханку хлеба. — Николай, нарезайте.

Николай первым делом присоединил к закуске свой кусок сала, затем быстро нарезал колбасу.

Пока Армен разрывал на части курицу, откупорил бутылку «Белой Руси» и повел глазами по сторонам в поисках емкостей для разлива.

— Ох, черт, кажется, стакана-то я и не догадался взять! — посетовал он.

— Не переживайте! Было бы что пить, а из чего — всегда найдется, — Рита — вот что значит опытный человек! — уже расставляла на их импровизированном столике одноразовые пластмассовые стаканчики. — Наливайте, Николай, раз бутылку держите.

— Рит, а может, с вина начнем? — робко возразила Жанна, с опаской поглядывая на бутылку водки.

— А ты что, вино взяла?

— Захватила бутылочку «Монастырки». Как-то с утра — и сразу водку…

— Жанна, тебя ли учить — в дороге не бывает ни утра, ни вечера. В дороге бывает только дорога, которую надо скоротать. Наливайте, Николай, не слушайте ее, — Рита первой подставила свой стакан, и Коля аккуратно, стараясь не расплескать напиток из качавшейся вместе с автобусом в его руках бутылки, наполнил его наполовину.

— Уговорила! — присоединилась к подруге и Жанна, подставляя свой стакан.

— Давайте выпьем за то, чтобы, во-первых, хорошо доехать, — начал было Армен, получив свою порцию водки, и на правах хозяина бутылки поднимая первый тост, — а во-вторых, за…

— Стоп! — решительно запротестовала Жанна. — Сначала — во-первых. За это и пьем. У нас впереди, мальчики, еще очень много времени. У вас тосты кончатся раньше, чем дорога. Поэтому не торопитесь.

— И то верно! — сообразил Армен. — Пьем за нашу счастливую дорогу!

Они дружно приложились к стаканам, и Коля даже слегка подивился, увидев, с какой легкостью, даже не поморщившись, опустошили женщины свои «рюмки» — видимо, хорошую школу прошли, путешествуя в автобусах.

— А между первой и второй, как говорили у нас в армии, промежуток небольшой! — объявил Армен, едва они успели сжевать по несколько кусочков колбасы. — Николай, не сачкуй, исполняй свои обязанности.

— Мальчики, вы нас напоите! — захмелев не столько от водки, сколько от чувства причастности к выпивке, воскликнула Жанна, кокетливо рассмеявшись. — Может, не будем спешить?

— А мы и не торопимся, — отрицательно замотал головой Армен. — Мы просто желаем достигнуть такого баланса между потребностями души и желаниями организма, чтобы дорога была быстрой и не утомительной.

— Я наливаю, — провозгласил Николай, почувствовав, как приятно согрела желудок водка. Он подумал о том, что в его ситуации, наверное, было бы выгодно иметь дело с подвыпившими собеседниками — спиртное все-таки развязывает людям языки, а ему хотелось узнать за эту поездку как можно больше.

За первой бутылкой последовала вторая, которую Николай вытащил из своей сумки.

Границу с Польшей они пересекли почти в невменяемом состоянии. Пограничники, видимо, привыкнув к подобным ситуациям, не обращали на них никакого внимания, а польская сторона только порадовалась, убедившись, что на этот раз туристы с востока водку не ввозят, а потребляют.

Первыми, не доехав еще и до Белостока, заснули женщины, а вслед за ними, пропустив еще порцию спиртного, заснул и Армен.

Николай некоторое время еще пытался рассмотреть в черноте ночи за окном польские пейзажи. Он отключился последним и спал, упираясь коленями в импровизированный столик с остатками недоеденной сухой колбасы и нарезанным салом на нем…

Дружный хохот разбудил его.

Не понимая спросонок, где он и что с ним происходит, Коля по привычке первым делом поднес к глазам наручные часы — стрелки показывали половину шестого.

— О, и Николай проснулся! — вторгся в его сознание голос какого-то мужчины.

— Вставай, Коля, Варшаву проспал, — поддержала его женщина.

Коля выпрямился, сонно потирая глаза.

Рядом с ним улыбался уже бодрый и довольно свежий Армен, а напротив кутались в куртки, немного озябнув после сна, Жанна и Рита.

— Давай просыпайся, — гремел над самым ухом голос Армена. — Кофе хочешь?

— Не отказался бы.

— Держи.

Армен плеснул в стакан Николая кофе из термоса, и аромат живительного напитка приятно защекотал ноздри.

Сделав несколько глотков, Самойленко окончательно пришел в себя и смог более внимательно изучить обстановку.

Его попутчики, судя по наполовину выпитой бутылке «Монастырки» и початой очередной «Белой Руси», проснулись не намного раньше. Они завтракали и травили анекдоты.

Стриженые ребята позади и их соседки-проститутки спали, утомившись ночной пьянкой. Тетки впереди тоже дремали, но никто из сидящих за их столиком не пытался говорить на полтона ниже, а никто из спавших или пытавшихся спать не просил вести себя потише. В автобусе царила атмосфера полной свободы — каждый был волен делать то, что ему в данный момент хотелось, — Коля, женщины решили начать день с вина. А тебе я предлагаю присоединиться ко мне и пить водку. Зачем мешать напитки? — спрашивал его Армен, не дожидаясь, впрочем, ответа и протягивая ему уже наполненный стакан. — Чтоб голова не болела…

Странно, отметил про себя Николай, но голова на самом деле была свежая: наверное, сказывалось все же качество белорусской водки — после подобных попоек в Одессе голова наутро обычно раскалывалась так, будто ее сдавливали в огромных безжалостных тисках.

— Давай, — протянул Николай руку за стаканом и тут же, залпом, осушил его.

— О, вот это я понимаю. Это по-нашему, по-офицерски! — одобрительно воскликнул Армен, выпивая свою порцию. — Ты, случаем, в армии не служил?

— Старший лейтенант в отставке, воздушно-десантные войска, — коротко отрапортовал Николай.

— Я же говорю — наш человек!

— Ты — десантник? — округлила глаза Рита. — Ой, Коля, а почему же ты вчера не сказал? Я ведь страсть как люблю десантников!

— Да случая подходящего не было… — начал было оправдываться Николай, но его спасла Жанна, довольно откровенно поддразнив подругу:

— А что бы ты сделала, если бы вчера об этом узнала? В какую постель, интересно, ты бы затащила Николая, а? А мне что, к Армену пришлось бы пойти?

— Я настолько плох? — приосанился армянин, сверкая черными глазищами.

— Что вы, Армен! Наоборот, вы мне очень нравитесь, но я же вас еще так мало знаю…

Николай слушал весь этот бред и только удивлялся тому, какие странные разговоры инициирует иногда выпитая без меры водка. Но вскоре принятая им порция, попав на «старые дрожжи», подействовала на него достаточно раскрепощяюще и всепрощающе.

— А мы тут анекдоты без тебя рассказывали, — говорил тем временем Армен, помогая Николаю включиться в их беседу. — Я сейчас еще один расскажу, а ты пока, может, тоже вспомнишь.

— Ладно.

— Девушки, я вас сразу должен предупредить, что он будет не очень скромным!

— Кто, Коля?

— Нет, анекдот.

— Ой, а я подумала… Да ладно уж, напугал ты, Армен, ежиков голой попой, — с улыбкой заметила Рита. — Лишь бы смешным твой анекдот оказался.

— Летит как-то раз вечером по лесу комарик с перевязанным хреном…

— Ой, страсти-то какие рассказываешь! — вдруг заметила Жанна совершенно серьезным тоном, и обе подруги дружно прыснули от смеха.

— Да, штука, конечно, неприятная… Так вот, — продолжал Армен, — летит комарик по лесу, а навстречу ему бабочка. «Что с тобой, комарик?» — спрашивает. «Да вот, понимаешь, летел-летел, глядь — а в траве что-то горит. Думал, что светлячок, оказалось — окурок!»

Судя по взрыву дружного смеха, которым разразились женщины, анекдот им понравился.

— Ну, Коля, вспомнил?

— Да погоди, дай толком проснуться, — старался скрыть смущение Самойленко. Для себя он четко разделял анекдоты на две категории: приличные и те, которые можно рассказывать исключительно в мужской компании.

— Тогда я расскажу, — хмельно блеснула глазами Жанна. — А после анекдота произнесу тост — он как раз на тему окажется.

— Давайте, Жанночка, мы вас слушаем с вниманием, — Армен снова наполнил стаканы мужчин водкой, а женщинам налил вина.

— Из цикла про Вовочку, — объявила Жанна. — Сидит вечером за столом Вовочкина семья, ужинает. Вдруг Вовочка говорит: «А отгадайте, какое слово из трех букв я загадал?» Мамочка Вовочки не выдерживает и — бух! — сыну подзатыльник. «За что бьешь? — кричит Вовочка. — Я же слово «дом» имел в виду!» Тогда папа Вовочки — бух! — маме подзатыльник: «О чем думаешь, дура? О доме думать надо!»

Снова грохнул смех, и теперь даже Коля не смог сдержать улыбку — скорее не от глуповатого и пошловатого анекдота, а от того, как заразительно, звонко и откровенно смеялись эти симпатичные женщины.

— Так вот мой тост будет за то, — отсмеявшись вместе со всеми, Жанна взяла в руки свой стакан, — чтобы вы, мужчины, своим поведением и вниманием заставляли нас, женщин, думать в первую очередь о доме!

— Замечательный получился тост. Великолепный. Так выпьем же за то, что говорит эта женщина, потому что истина глаголет не только устами младенца, но и устами женщины! — восхищенно воскликнул Армен.

— Послушайте, — Николаю вдруг пришла в голову мысль о том, как именно можно начать передачу, и он решил не откладывать дело в долгий ящик, — я с собой случайно захватил видеокамеру…

— Видеокамеру! Класс! Молодец! — захлопала от радости в ладоши Жанна.

— Сразу видно, что вы, Коля, в нашем бизнесе совершенный новичок. Мы же не обыкновенные туристы, нам на такие дела времени не остается, — тут же парировала Рита, с видом профессионала сочувствующе смерив парня взглядом. — Мы здесь на работе, а не для того, чтобы пейзажи да достопримечательности местные снимать.

— Рита, ну, ты не права. Все же в стоимость путевки входят экскурсии…

— Знаю-знаю. Ватикан, Венеция, Сан-Марино, римский Колизей… Ты-то сама пойдешь в Колизей или на склады обувной фабрики за товаром?

— А я и туда и сюда постараюсь попасть, — гордо ответила Жанна.

— Ну-ну…

— Девушки, так как вы смотрите на то, чтобы я на память всех нас снял, а? — снова вернулся Николай к своей идее. — Прямо фильм получится — как ехали, как жили…

— И муж меня увидит вот такой пьяной, — констатировала Рита, укоризненно кивая.

— Ой, Ритка, перестань! — успокоила подругу Жанна. — Придешь потом ко мне и посмотришь кассету. Зато память останется.

— А вы, Жанночка, не замужем? — не преминул заметить Армен, хищно поглядывая на женщину. — Вам никто нотаций по поводу фильма читать не будет?

— Мне — не будут, — уклончиво ответила та и загадочно улыбнулась. — Николай, так что же вы — уговаривали нас сняться, а теперь будто передумали? Или, может, про жену вспомнили и испугались ее реакции на будущий фильм? Ха-ха! Не бойтесь! Жена, если ревнует, еще больше любить вас станет, это я вам говорю — женщина! Доставайте свою камеру.

— Секунду, — Коля вынул из сумки «Панасоник» — предмет своей особой гордости и черной зависти его коллег на телевидении.

Он купил эту камеру перед самым отъездом за пять тысяч долларов, вложив в нее остатки своих сбережений и даже одолжив у ребят из Дома печати недостающие две тысячи, рассчитывая вернуть деньги после реализации товара, который он все-таки обязан привезти из Италии.

Видеокамера была невелика по размерам, но замечательной «навороченности», к тому же работала по канонам профессиональной съемки, что не вызвало бы никаких трудностей в прохождении сюжета в эфир — качество съемки она гарантировала.

Встроенная галогеновая подсветка и чувствительный микрофон позволяли работать в любых условиях и без посторонней помощи, совмещая в одном лице функции тележурналиста и оператора.

Он вылез в проход между сиденьями, включил камеру и навел ее на компанию.

— Ребята, только я прошу вас вести себя как можно естественнее, — попросил он их, не отрываясь от окуляра видеообъектива. — Армен, ты наливай. Жанна, давай еще один тост — чтобы все было по-человечески.

— Хорошо, сейчас, вспомню только, — она собралась с мыслями и, глядя в камеру, начала; — Встречаются однажды две подруги…

— Стоп, Жанна. Гляди, пожалуйста, не в камеру, — тут же прервал ее Коля.

— А куда?

— Ну, на Армена например. Или на Риту. Как будто меня здесь нет. Все должно выглядеть как можно более натурально. Так будет интереснее.

— Хорошо, — она согласно кивнула и, уставившись на Армена, который тут же разомлел под ее взглядом, начала снова:

— Встречаются однажды две подруги. «Ты представляешь, — говорит одна, — врач выписал моему начальнику таблетки от импотенции. Принимать по одной штуке перед обедом. А я решила подшутить над ним: дала однажды сразу две!» «И что?» — спрашивает подруга. «Так он сразу, прямо на столе, на меня набросился!» «Ой, так ведь на столе, наверное, неудобно!» «Еще как неудобно!.. Больше мы с ним в этот ресторан не ходим…»

Николай снял, как все дружно рассмеялись, успев провести камерой и по салону, — запечатлел спящих бритоголовых, посапывающих проституток, занудных старушенций, — и снова перевел камеру на рассказчицу.

— Так давайте же выпьем за неприхотливых женщин! — многозначительно улыбнулась та Армену, залпом выпила водку (вино к этому времени уже закончилось) и победно взглянула в камеру. — Ну как?

— Класс! — искренне ответил Николай, выключив камеру и снова старательно пряча ее на дно своего баула.

Все действительно получилось естественно, по-настоящему, и теперь он задумался над тем, как показать несмонтированный фильм Наташке. А в том, что жена пожелает посмотреть его именно в таком виде, — он не сомневался.

Сомневался он теперь, по большому счету, лишь в одном — имеет ли он право так снимать? Не нарушает ли тем самым негласный кодекс журналистской этики, который требует обязательного предупреждения собеседника о том, что ведется запись на видео— или аудиопленку и эти материалы впоследствии могут быть использованы в эфире или в печати?

Но довольно быстро он успокоил себя тем, что лица при монтаже материала можно будет «размыть» до полной неузнаваемости, использовав спецэффекты студийной аппаратуры, а на то, что Жанна, Рита или Армен могли бы обидеться на него за неискренность, узнав себя на телеэкране по голосам или столь красноречивым тостам, ему было глубоко наплевать…

Так продолжалось весь день.

Спиртное расслабляло, укачивало, успокаивало, стирало границы времени и пространства. Польский пейзаж за окном не вызывал никакого интереса, разговоры, анекдоты и тосты тонули в вате безразличия и опьянения.

Самойленко был здоровым и сильным парнем отменных габаритов и в принципе гордился тем, что свалить с ног его трудно как ударом (что дала ему армия), так и водкой (что дала ему природа). Это было неплохое качество для журналиста, которому приходится сталкиваться с самыми разными жизненными ситуациями и обстоятельствами. Но теперь, после дня, проведенного в компании попутчиц, его уверенность в себе поколебалась — казалось, никакая доза спиртного этим фуриям не страшна. Коле оставалось только удивляться их здоровью и выносливости…

* * *

Италия и впрямь оказалась настоящей сказкой — волшебной и яркой.

Даже те мимолетные экскурсии, которые они совершили по Венеции и Сан-Марино, торопясь быстрее попасть в курортный Сан-Бенедетто-дель-Тронто, конечный пункт их путешествия, оставили у Самойленко неизгладимые впечатления.

Речные трамвайчики, возившие их по каналам воспетой поэтами Венеции, Мост Вздохов, площадь с Ратушей и Собором — это было похоже, несмотря на настойчиво бросавшиеся в глаза приметы цивилизации, на вдруг вернувшиеся времена средневековья. Коля представлял, какие впечатления можно было бы получить, тихо проплывая под арками бесконечных мостов на величественных черных гондолах! Но, к его великому сожалению, цена на услуги этих венецианских «такси» оказалась для его кармана совершенно неприемлемой.

Но еще большее впечатление, пожалуй, оставил у Николая Сан-Марино — город-государство, умещающийся на одном холме и обнесенный крепостной стеной.

Вот где поистине замерло время, навеки застыв в шедеврах архитектуры, созданных столетия назад талантливыми руками человека!

Город-сказка, город-крепость, город-замок, город-чудо — Сан-Марино можно было бы с полным правом назвать любым из этих эпитетов.

Их туристическая группа попала сюда вечером, часов в восемь, и большинство магазинов города было уже закрыто, а местные жители в большинстве своем сидели по домам, отдыхая после трудового дня.

Улицы были пустынны и тихи, и это обстоятельство только усиливало очарование города. Какие это были улицы! Какие дома мрачновато-угрюмо нависали над пришельцами, подозрительно таращась на них из темноты окнами-бойницами!

Самойленко просто не верилось, что в таких зданиях — то ли замках, то ли элементах крепостной стены, но в любом случае в творениях архитектуры — могут запросто жить люди, рожать детей, пользоваться всеми благами современной цивилизации. В это невозможно было поверить — жить здесь могли только привидения да неугомонные души предков!..

Коля практически не выключал камеры — он снимал для души, не в силах оторваться от объектива, выискивая более экспрессивный и эффектный ракурс, забыв даже, что главная его цель — коммерция «новых белорусов».

Впрочем, легендарные города эти, с точки зрения коммерции, интереса для пассажиров их «Мерседеса» не представляли — самый большой шоп, который они здесь произвели, заключался в закупке чрезвычайно оригинальных сувенирных бутылок с различными ликерами и мартини для собственного, так сказать, потребления, а не на продажу.

Не удержался от покупки закованного в кору графинчика с сухим мартини, выполненного в виде дуба, на ветвях которого на тоненьких цепочках висели шесть двадцатиграммовых бокальчиков, и Коля, подумав, что постарается спрятать дома этот сувенир от Наташки — до того счастливого момента, когда им можно будет отметить рождение дочери…

* * *

Сан-Бенедетто-дель-Тронто оказался небольшим курортным городком, почти сплошь застроенным двух— и трехэтажными аккуратными особнячками, привольно вытянувшимися вдоль побережья на добрый десяток километров.

Поселили их в Сан-Бенедетго в «апартаментах» — в стандартных, скажем так, итальянских квартирах, в которых туристам сдавались меблированные комнаты.

Существенным отличием от квартир советской застройки были, помимо великолепной мебели, размеры этих самых комнат — холл площадью примерно в сорок квадратных метров, огромные по нашим меркам спальни и кухня, на которой вполне можно было устраивать дискотеку для большой компании — размеры позволяли.

Единственное, что Николая разочаровало и удивило — пол «апартаментов». Выложенный кафельной сияющей плиткой, пусть даже очень симпатичной по рисунку, он вселял чувство холода и неуютности. Но, как объяснила ему всезнающая Жанна, летом этот кафельный пол был единственным спасением от всепроникающей жары.

Их квартира оказалась трехкомнатной, и поселили сюда шесть человек — по два человека в комнате. Подразумевалось, что одна спальня будет в распоряжении Жанны и Риты, другая — водителей их автобуса, а гостиная была целиком отдана во владение Армена и Николая.

Не совсем удобным оказалось и то, что во всех комнатах стояло по одной кровати — пускай двуспальной, огромной, но все же по одной. Хорошо, наверное, в таких кроватях спать молодоженам или влюбленным парочкам, а Коля про себя несколько раз чертыхнулся, укладываясь в одну постель с Арменом. Хорошо хоть каждому полагалось свое одеяло.

Впрочем, трое суток пути, практически безвылазно, за исключением экскурсий по Венеции и Сан-Марино, проведенных в автобусе, вымотали всех настолько, что в первую ночь никто из их группы даже не думал возмущаться или протестовать по поводу этого маленького неудобства, с наслаждением вытягиваясь на чистых простынях и мягких матрасах и чувствуя, как ноют, отдыхая и расслабляясь, затекшие мышцы ног и спины.

Коля, едва коснувшись головой подушки, моментально уснул — организм, измученный жестким и неудобным сиденьем и чрезмерными дозами алкоголя, настоятельно требовал отдыха и восстановления сил.

Восемь часов сна пролетели как одно мгновение.

Давно, наверное, с самой армии, когда они возвращались в Афгане с какой-нибудь очередной операции по «зачистке» перевала, не спал Самойленко так крепко!

А утро стало в его жизни первым утром «делового человека»…

* * *

Бизнес белорусских коммерсантов был прост, как мир — товар закупался здесь, продавался там.

Разница в ценах минус дорога, проживание, таможня и аренда торгового места на «Динамо» составляла чистую прибыль.

Характерно, что главным критерием выбора товара в той же Италии был не его дефицит в родной стране, а его дешевизна. Постсоциалистическая экономика, особенно в Белоруссии, руководство которой долго и нудно цеплялось за миражи прошлого, развивалась столь странным образом, что цены на многие промышленные и продовольственные товары внутри страны существенно превысили их же стоимость в развитых странах.

Вот на этой-то разнице в ценах и процветал доморощенный бизнес.

Естественно, что еще более выгодным оказывалось взять оптовую партию товара.

Если бы только модницы стран СНГ видели, в каких условиях, на каких кустарных станочках и из какого сырья делались в Италии, Турции, Китае, Польше, Югославии, Испании и других странах те сумочки, за которые на родном рынке следовало выложить пятьдесят — шестьдесят долларов, или куртки, стоившие от двухсот до пятисот долларов, а также туфли, перчатки, ремни, джинсы, рубашки, бермуды, маечки, трусики, бюстгальтеры и прочее и прочее!

Когда Самойленко увидел это, то поклялся раз и навсегда прекратить в своей семье покупки промышленных товаров на рынке.

Жанна и Рита привезли его на маленький заводик в пригороде Сан-Бенедетто, который по размерам, числу работников и «чистоте» помещений скорее напоминал стандартный советский авторемонтный кооператив.

Здесь шили женские сумочки с длинной ручкой, ставшие столь популярными в странах СНГ в середине девяностых. Цена на них дома была умопомрачительной — в отдельные времена, особенно в самом начале моды на этот вид товара, она достигала ста — ста десяти долларов, и сорок — пятьдесят сумок у среднего торговца на том же минском стадионе «Динамо» уходили за две недели, принося хозяину чистой прибыли от пятисот до «тонны» (как называли среди «динамовцев» тысячу) баксов.

Контроля за качеством, естественно, здесь не было никакого — сумки шили хозяин и его наемный рабочий, албанец, живший в Италии нелегально, и главным критерием успешной работы здесь был, как в старые добрые советские времена, лишь один показатель — его Величество вал.

Им повезло — хозяин как раз подготовил партию из двухсот сумок, которую ему заказал бизнесмен из Санкт-Петербурга, и уже две недели нервничал, ожидая появления заказчика. Ведь шансов продать свои изделия в самой Италии у него не было никаких. А за использование громких имен «Валентине» да «Армани» на пряжках и лейблах можно было вообще капитально погореть — любой суд Италии, защищая законное право на «трэйд марк», обложил бы синьора Саваджо, владельца мастерской, таким штрафом, на выплату которого не хватило бы всего движимого и недвижимого имущества хозяина.

Поэтому, узрев наконец перед собой клиентов, пусть и нежданных, но которые, тем не менее, интересовались его захудалым товаром, синьор Саваджо постарался проявить максимум гостеприимства.

Наскоро продемонстрировав образцы сумочек, он повез наших «шопников» в пиццерию на самом берегу моря, щедро угощая их вермутом и расписывая преимущества своей продукции.

Собственно, преимуществ у нее было всего два — во-первых, смешная цена, а во-вторых, без конца повторяемая синьором Саваджо фраза: «Мой постоянный партнер из России всегда доволен моим товаром — он зарабатывает на этом большие деньги».

Словом, вскоре женщины сдались, взяв у синьора Саваджо по пятьдесят сумок. Они и Самойленко уговорили купить десять штук, убедив, что он всегда найдет куда их пристроить — сможет и продать, и подарить в случае чего жене, теще или любовнице.

Николай ни на минуту не забывал, с какой целью отправился в Италию, а потому постарался снять все, даже мастерские и склады синьора Саваджо, не обращая внимания на некоторое его недовольство.

А потом были аналогичные, визиты в грязную мастерскую, которая занималась пошивом портмоне и перчаток, в задрипанный кооператив, штамповавший кожаные ремни. С каждым подобным визитом сумма, отложенная Николаем на покупки, таяла, но материала на видеокассете становилось все больше и больше…

— Жанна, — взмолился Николай после очередного обеда в пиццерии с очередным синьором, — а можно ли здесь купить по-настоящему качественный, достойный товар? Что-то мне эта вся дребедень совсем не внушает доверия.

— Но на «Динамо» продается именно она, эта дребедень, — удивленно посмотрела на него женщина, толком даже не понимая, чего он от нее хочет. — И поверь, продается неплохо именно потому, что мы ее берем тут дешево.

— И все же… Где можно купить, например, настоящие итальянские джинсы — пусть дорогие, зато качественные? Здесь есть какие-нибудь магазины? Мы же вообще по городу даже не ходили, все по пригородным мастерским мотаемся!

— Хочешь в магазин? Их здесь сколько угодно. Но цены там… — Жанна закатила глаза для наглядности. — Рита, слышишь, он решил, что отовариваться надо в магазинах.

— Да ничего я такого не решил, я просто понять всю эту систему хочу…

— А ты завтра не с нами, а с Арменом поезжай, — серьезно посоветовала Рита, лучше подруги поняв желания Николая. — Он как раз по джинсам специализируется, притом довольно приличным. Он тебя и отвезет. Не в магазин, конечно же, — на оптовый склад. Только смотри, финансы рассчитывай — там вещи все-таки недешевые…

Вечером, утомленные дневной суетой, они вчетвером собрались в гостиной у телевизора, тупо, практически ничего не понимая, глядя на экран и лениво потягивая местное красное вино из литровых бумажных пакетов.

— Мужики, тоска смертная! Придумайте что-нибудь. Может, в карты поиграем? — Жанна томным взглядом смерила Армена. — На пары — мы с Арменом против Риты с Николаем. А?

— А что, я за! — поддержала подругу Рита, но у армянина родилась идея получше:

— Девочки, пошли в ночной клуб. Здесь совсем недалеко.

— Куда?

— В ночной клуб. Потанцуем, поужинаем заодно. Развлечемся по-итальянски.

— Господи, да там же, наверное, одни подростки тусуются, — с сомнением покачала головой Рита, но Армен протестующе замахал руками:

— Э-э, ты забыла, дорогая, что мы не в Союзе. Здесь строго — до восемнадцати лет в ночной клуб вообще не пускают. Плюс ко всему здесь католическая страна, не забывай, и нравы тут куда более строгие, чем у нас. Пошли! Я вам говорю — будет интересно. Вам понравится.

— Так мы же не одеты…

— А какая здесь одежда нужна особая?.. Короче, мы с Николаем даем вам пятнадцать минут на сборы.

— А может, и вправду? — все еще сомневаясь, посмотрела Рита на подругу.

— А что? Тряхнем молодостью! — согласно кивнула та, и женщины мигом исчезли в своей комнате…

* * *

Вот где Коля пожалел, что не взял с собой камеру! Впрочем, судя по строгой охране, вполне вероятно, что снимать ему бы запретили.

Но типажи здесь были — закачаешься.

В первую очередь бросалось в глаза, насколько сильно этот клуб отличался от того, что он видел дома.

Огромное помещение, вмещавшее как минимум несколько сот человек, было разбито на несколько функциональных зон, которые условно можно было бы назвать рестораном, баром, танцевальным залом, подиумом и фойе для отдыха.

Посетитель волен был выбирать, чем ему заняться — мог дефилировать из бара на танцплощадку и обратно или разглядывать танцовщиц на подиуме, одновременно наслаждаясь отличным мартини.

Каждый здесь был сам по себе, и даже небольшие компании завсегдатаев не собирались диктовать, по крайней мере в открытой форме, кому бы то ни было свою волю.

В этом клубе Николай впервые почувствовал, что означает выражение «люди второго сорта», Они, туристы из России (большой разницы между Россией и Белоруссией итальянцы не видели), были здесь людьми именно второго сорта.

Был еще, правда, и третий сорт, у которого, в отличие от наших туристов, даже и денег пристойных не было — албанцы. Но деньги, тем не менее, не помогали русским занять ступенечку повыше в местной системе координат.

Как итальянцы безошибочно отличали чужака от своего? Сложно сказать. Скорее всего, по манере одеваться, по скованности в поведении.

В чем это выражалось? Буквально во всем. Во время танца (а Колю здорово завела музыка, спецэффекты и выпитое спиртное, и, не удержавшись в какой-то момент, он вдруг оказался на площадке среди танцующих) он улыбнулся высокой стройной девушке-итальянке в облегающих ярко-голубых джинсах и такой же ярко-голубой блузке, которая красиво танцевала рядом с ним в полном одиночестве, потрясая великолепной копной длинных золотистых волос. Реакция последовала незамедлительно — итальянка сразу же остановилась, смерила его просто-таки уничтожающим взглядом и гордо отошла к бару, оскорбленная до глубины души вниманием какого-то там русского.

Сначала Коля решил, что девушка просто приняла его улыбку за своего рода приставания, но когда через несколько минут он улыбнулся еще одной итальянке, та «ответила» не более доброжелательно.

Озадаченный, Николай отошел к бару и заметил у стойки одну из девушек, ехавших вместе с ними в автобусе. Она сидела на высоком табурете, обернувшись к залу, и медленно тянула через соломинку коктейль, окидывая помещение грустным и скучающим взглядом.

— Добрый вечер, — подошел к ней Самойленко, приветливо улыбаясь. — Чего одна скучаешь? Пошли к нам за столик, там нас целая компания…

— Отвали.

— Что? — ему показалось, что он не расслышал ее за грохотом музыки.

— Вали отсюда, коз-зел!

Она так зыркнула на него глазищами, что Коля тут же понял, что и здесь он был явно лишним.

Самый смех заключался в том, что уже через секунду эта «недотрога» о чем-то мило ворковала с албанцем, из чего Коля сделал справедливый и точный вывод: презреннее албанцев в Италии только русские проститутки.

Отчего-то ему стало совсем грустно — грохот музыки стал раздражать, красота итальянок злить, отличное итальянское вино кислить — и вскоре, попрощавшись со своими соседями по «апартаментам», он ушел домой…

* * *

— Коля, можно к тебе? — его разбудил жаркий шепот над самым ухом.

— Кто это? — спросонья он вздрогнул и включил лампу на прикроватной тумбочке. — Рита?!

— Да, можно к тебе?

Наверное, она только-только вернулась из клуба, потому что не успела еще переодеться в спортивный костюм, в котором обычно ходила здесь, «дома».

— А сколько времени?

— Три часа ночи.

— Вы только из клуба?

— Да.

— А где Армен?

— Понимаешь, я именно поэтому к тебе и пришла… — почему-то замялась Рита, потупив взор. — Дело в том, что там… Короче, Армен в нашей комнате. Понимаешь?

— Не очень.

— Ну, чего ты не понимаешь? — у нее в голосе появилось чуть заметное раздражение. — Маленький ты, что ли? Как тебе популярнее-то объяснить?

— Он… с Жанной?

— Нет, с водителем нашим, — съязвила Рита, — расстаться не могут. — Ясно.

— Молодец, дошло наконец.

— И что делать?

— Вот я у тебя и пришла спросить — что мы с тобой делать-то будем?

— Не знаю.

Коля в растерянности сел на кровати.

Женщина сидела рядом с ним, глядя на него с улыбкой и, как ему показалось, даже с каким-то сожалением. По крайней мере, в глазах ее было что-то необычное — томное, загадочное, невысказанное.

— И ничего придумать не можешь?

Она спросила это обыденным, равнодушным тоном, но смотрела при этом на него так, что Коля вдруг почувствовал себя крайне неловко.

— Не знаю.

— Тогда я знаю.

— Что?

— Выключай свет. Я ложусь с тобой.

— Со мной? В одну постель?

Наверное, в голосе его прозвучал столь суеверный ужас, что Рита рассмеялась:

— Чего испугался? Думаешь, съем? Или ты никогда с женщиной в одной постели не лежал?

— Я женат, — зачем-то ляпнул Николай, чувствуя, что растерялся окончательно и начинает краснеть. Ситуация действительно была нелепой.

— Не бойся, я тебя у жены не забираю и жениться на себе заставлять не буду, — вдруг жестко сказала Рита и приказала:

— Выключай свет! Что мне, всю ночь здесь сидеть?

Он, сам не зная почему, послушался.

Через несколько минут, пошуршав одеждой, Рита тихо устроилась рядом.

Теперь в темноте слышалось только ее ровное тихое дыхание, но, странное дело, это дыхание не давало ему покоя куда сильнее храпа Армена.

— Спишь? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже…

— Ты же устала.

— А ты?

— Наверное.

— Коля, — она вдруг заворочалась, и он с ужасом понял, что Рита подвигается к нему поближе, — ты знаешь, я бы хотела тебе сказать…

— Что?

Ее дыхание вдруг обожгло его плечо, и Коля чуть не вздрогнул от неожиданности.

— Обними меня, а?

Она вымолвила это, но рука ее уже легла на его грудь, поглаживая и лаская ее.

— Рита…

— Что?

— Не надо.

— Не надо? Что — не надо?

Она подвинулась еще чуть ближе к нему, и Николай почувствовал, что она дотрагивается до его бедра своим совершенно обнаженным холмиком, поросшим шелковыми щекочущими волосиками.

Его бросило в жар.

— Не надо? — снова переспросила она, и он ощутил, как ее рука поползла по его груди, опускаясь все ниже и ниже, туда, где помимо его воли природа брала свое, заставляя его плоть расти.

— Рита! — чуть ли не вскричал он, резко отодвигаясь. — Не надо нам этого делать.

— Почему?

— Почему? У меня есть жена, я ее люблю…

— Но я же говорила тебе уже, что не собираюсь ее отнимать у тебя…

— Я знаю. Но я не могу.

— Врешь, — она все-таки добралась до его плавок, слегка пожав то, что там пряталось. Точнее, сейчас это «что-то» уже не пряталось в плавках, а рвалось наружу изо всех своих могучих сил.

— Рита, перестань. Я прошу тебя. Не надо.

Коля уже не просто уговаривал ее — он буквально взмолился, испугавшись, что еще мгновение, и он не сможет выдержать этой пытки.

В отчаянии он вскочил с кровати, готовый выбежать из комнаты, спрятаться от этой женщины где угодно — ночевать на улице в конце концов.

Но в этот момент в темноте с кровати раздались какие-то странные звуки.

Николай прислушался, пытаясь понять, плачет она или смеется.

Он подошел к постели и включил свет.

Рита лежала, зарывшись головой в подушку, захлебываясь в сдавленных рыданиях, и голая спина ее вздрагивала, жалкая в своей беззащитности.

Подчиняясь странному чувству, он опустился рядом с Ритой на постель и провел по ее спине своей широкой теплой ладонью — провел так, как гладят не обнаженную женщину, а обиженного ребенка, успокаивая и жалея его.

— Рит, ну что ты? Перестань.

Она вдруг подняла заплаканное лицо от подушки и посмотрела на него злобно, с ненавистью, скривив рот в жуткой гримасе.

— Жалеешь?

— Дура.

Он ответил так спокойно, что это подействовало на Риту сильнее любого крика. Она расплакалась еще пуще, безутешнее, и Коле ничего не оставалось делать, как сидеть рядом с ней, поглаживая ее, стараясь успокоить.

— Хочешь воды?

— Нет.

— А все-таки выпей, будет легче.

— Принеси тогда вина с кухни, — Ответила она сквозь рыдания.

Когда он вернулся со стаканом холодного: вина, Рита уже успокоилась. Она лежала теперь на спине, укрытая одеялом до самого подбородка, и даже попыталась ему улыбнуться, но красные воспаленные глаза выдавали ее.

Она залпом выпила протянутое ей вино и в тот момент, когда Николай хотел забрать пустой стакан обратно, вдруг схватила его за руку:

— Коля, прости меня.

— Ну что ты в самом деле… — он даже смутился — на мужчин все же сильно действует женская слабость.

— Прости. Я дура.

— Да нет, ты просто устала.

— Я устала, но не от того, от чего ты думаешь. Я устала жить одна. Я ведь наврала тогда, в автобусе. Это я одинока, а Жанка замужем. Мне смертельно надоело жить одной, как сычу, в своей квартире, перебиваясь случайными ласками случайного ухажера. Ты меня хоть понимаешь?

— Я сам был слишком долго одинок. Так что, мне кажется, я тебя понимаю.

— Это так страшно… Ради чего я все делаю? Ради чего живу? Ради чего зарабатываю и коплю деньги? Ведь у меня даже детей нет… А у тебя есть?

— Скоро будет.

— Жена у тебя беременная?

— Да.

Она тяжело вздохнула.

— Хороший ты парень, Николай, очень хороший. Повезло ей с тобой здорово. Она это хоть понимает?

— У всех у нас есть недостатки.

— Конечно… Ладно, прости.

— Рита, это ты меня прости.

— А тебя-то за что?

— Ты — хорошая женщина. Я это чувствую. Ты… Ты не расстраивайся. Ты еще обязательно встретишь…

— Своего?

— Пусть своего. Я хотел сказать — ты обязательно найдешь смысл жизни. Понимаешь?

— Ладно, хорош рассуждать, — она со вздохом повернулась к нему спиной. — Выключай свет и давай спать. Завтра день тяжелый…

* * *

Судя по ее ровному дыханию, уснула она быстро, а Николай еще долго ворочался на своей половине кровати, не в силах побороть бессонницу.

Мысли о Наташке, безотчетная тревога за ее здоровье, мечты о скором рождении дочери нахлынули на него, отогнав сон, заставляя его чуть ли не выть от своего одиночества в этой далекой прекрасной Италии.

Ему уже не был интересен его репортаж.

Его больше не занимали механизмы зарабатывания денег рыночными спекулянтами.

Ему было теперь наплевать на качество закупаемого в Италии товара.

Он хотел одного — быстрее вернуться домой…

 

IV

Самойленко вернулся домой вовремя — дочь родилась спустя неделю после его приезда. При росте сорок девять сантиметров она весила три восемьсот — лучшего и желать не стоило, как объяснили ему в роддоме.

Коля с радостью окунулся в заботы молодого отца, страшно жалея теперь о том, что поддался на суеверные причитания Наташки и не привез из Италии дочке одежду, коляску, погремушки.

Зато перед самой выпиской Наташи и Лены, как назвали они дочурку, из роддома, хлопоча ночью на кухне (он умел печь замечательные торты, а вдохновение на кулинарной ниве приходило почему-то именно ночью) и ожидая, когда пропечется очередной корж, он вдруг с улыбкой осознал, что последние хлопотные дни прошли именно так, как представлял он себе в мечтах.

Была и бессонная ночь под стенами роддома. И тревожное ожидание. И безмерное счастье вдруг объявленного отцовства.

Была обязательная «замочка» дочери на телевидении со своими коллегами и не менее обязательная «проставка» в «Черном аисте», в Доме печати для ребят, которые работали вместе с Наташей до ее декрета.

Был экстренный ремонт в квартире и бешеная гонка по магазинам вместе с Наташиной мамой — закупка всего того, без чего не может обойтись маленький человечек.

Были визиты в роддом по два раза на день и огромные пакеты продуктов, которые Наташа, к единственному в эти дни огорчению Николая, не успевала съедать, и Коля регулярно выговаривал ей за это, пугая ее отсутствием молока.

Он был так занят и так счастлив, что взял отпуск за свой счет, пообещав руководству выйти через две недели и за рекордно короткий срок смонтировать первую передачу.

Просто сейчас, с рождением дочери, цикл передач «Деньги», которым он жил и грезил все это время, отошел на второй план, оставив в центре его внимания лишь крохотное, только что родившееся существо и любимую женщину, которая сделала его самым счастливым на свете отцом…

 

Часть четвертая

Откуда грозит смерть

 

I

Цикл передач «Деньги» стал на белорусском телевидении настоящей сенсацией.

Самойленко сумел привлечь к работе молодых толковых и амбициозных журналистов. Это было новое поколение — эрудированное, подкованное в экономике, свободное от шор самоцензуры. Ребята имели обширные связи всюду, от кабинета министров до владельцев ночных клубов и дискотек.

У них получалось все.

Например, Лариса Тимошик, худенькая и хрупкая девчонка-оператор, которая сама пришла в его команду и на которую нельзя было смотреть без жалости, когда она тянула на своем плече огромную и тяжелую бетакамовскую телекамеру, изобрела способ проникновения и съемок в казино, элитных ресторанах и барах.

Она приходила к главному менеджеру заведения и, закинув ногу на ногу, начинала разговор издалека: например, о том, насколько отстало белорусское телевидение от своего российского брата, как оно неинтересно и шаблонно, как слабо развита на нем коммерция и реклама.

На этом месте она обычно закидывала наживку, что, мол, не все даже решают деньги — что-то можно было бы снимать и бесплатно, лишь бы это «что-то» было интересно зрителю.

Потом она плавно переходила к экономическому кризису, но по-своему расставляла акценты. Она убеждала собеседника, что кризис, постоянная нехватка средств подрывают не только телевидение, но и все виды бизнеса.

— Вот у вас, например, за последние полгода на сколько процентов упала посещаемость? — задавала она неожиданно вопрос администратору и, видя его замешательство, тут же добавляла:

— Не волнуйтесь, это не для прессы.

А потом, услышав ответ, утвердительно кивала, будто только что блестяще доказала неопровержимую истину, с которой администратор пытался спорить:

— Вот видите! А все почему? Думаете, мало в Минске людей, которые хотят потратить деньги на хороший ужин в хорошей компании? Просто они не знают, куда лучше пойти, что выбрать. Это раньше, знаете ли, при Советах, все рестораны были на одно лицо, отличаясь лишь категорией наценки. Сейчас каждое заведение — особое произведение, простите за каламбур.

Ловко подведенный Ларисой к цели ее визита, администратор начинал что-то подозревать и настойчиво спрашивал, что же все-таки нужно молодой теледиве, на что Лариса выдавала целую тираду:

— Мы делаем цикл передач о том, чем отличается ресторан от ресторана, бар от бара, казино от казино. Потребитель не может себе позволить потратить сто долларов только ради того, чтобы убедиться, что «Стекхауз» лучше «Моравии» или наоборот. Он должен сразу идти «на имя», уверенный, что именно там оправдаются его ожидания.

С подобным тезисом спорить никто не мог, и вскоре разговор переходил в финальную фазу:

— Мы предлагаем вам сотрудничество обоюдовыгодное. От вас мы получаем разрешение снимать и прочую техническую поддержку, а от нас вы получаете бесплатную рекламу вашего заведения в лучшее эфирное время. Не беспокойтесь, в кадр попадет только то, что вы посчитаете нужным. Честь вашего заведения ни в коем случае не будет задета.

Практически всегда администрация подобных заведений не просто шла навстречу, а шла навстречу с распростертыми объятиями, обещая уж чем-чем, а ужином для всей съемочной бригады обязательно отблагодарить телевизионщиков.

После этого Ларисе оставалось обговорить лишь чисто технические детали — и казино, ресторан, бар к съемкам были полностью готовы.

Их бригада «играла» честно — каждый раз рубрика цикла, которая называлась «Как деньги тратятся», начиналась с рекламного текста о заведении, где велась съемка. Затем камера плавно переводилась на зал, на тех посетителей, чье поведение в этот вечер интересовало команду Самойленко.

Кто-то пытался и протестовать — мол, мы не договаривались выставлять наших клиентов в неприглядном виде. Но у Ларисы всегда был в запасе контраргумент — мол, мы никого и не заставляли себя вести так, как они себя вели. Не заставляли засовывать девушке из варьете стодолларовую купюру за лифчик. Не заставляли немеренно башлять музыкантам. Не просили заказывать тазики красной икры и накачиваться стопятидесятидолларовым коньяком так, чтобы плюхаться буквально через, час в эту икру мордой. Не просили крыть матом на весь игорный зал казино молодую девчонку-крупье, «не так» разыгравшую шарик рулетки или разложившую «блек-джек», и угрожать ей самыми похабными и подонистыми «санкциями». Мол, эти сюжеты случайно попали в объектив нашей камеры, но они оказались настолько интересными и характерными, что вырезать их было бы, право, грешно.

Обычно, посчитав все плюсы и минусы такого поведения бригады Самойленко, администрация заведения закрывала глаза на эти мелочи, справедливо считая, что бесплатная реклама стоит некоторого риска в отношениях с некоторыми излишне буйными клиентами.

Поначалу главное телевизионное начальство пыталось угрожающе топать ногами, узрев в программах Самойленко так называемую «скрытую» рекламу. Его даже пробовали обвинить в получении незаконных доходов от рекламы.

Он особенно не обижался и не нервничал, понимая, что время в Белоруссии такое — провозглашенная президентская борьба с коррупцией означала в первую очередь борьбу не с явлением, а со всякой мелочью типа «великого коррупционера тележурналиста Самойленко».

Эта политика была выгодной и совершенно беспроигрышной для власть имущих — во-первых, не «горел» никто из крупных чиновников, подтверждая тем самым тезис о бескомпромиссной честности президентской «вертикали», а во-вторых, народу периодически напоминали о ведущейся непримиримой борьбе, усердно афишируя каждый самый мелкий судебный процесс по взяточничеству и расхитительству.

Самойленко честно объяснил своему руководству всю ситуацию со «скрытой» рекламой, а так как передача его сразу же вошла в пятерку наиболее популярных у телезрителей и под нее и без того шли неплохие рекламные деньги, то его оставили в покое, посоветовав, тем не менее, быть поосторожнее и поскрытнее, чтобы не дразнить налоговую инспекцию.

Отличная команда, разрабатывавшая в его цикле тему «Как деньги тратятся», позволила Николаю сосредоточиться на главном — как деньги зарабатываются…

* * *

Со времени поездки Самойленко в Италию прошел целый год.

Ему приятно было теперь вспоминать, как «на ура» прошла та его первая и, сказать откровенно, довольно слабенькая передача.

Но фурор тогда она вызвала немалый — людям было интересно, что им привозят и по какой цене, «челнокам» же было крайне обидно, как это они не сумели разглядеть вовремя в своих рядах тележурналиста — пригрели, так сказать, гадюку на собственной груди.

После «итальянской» передачи последовала аналогичная из Турции, в которой Николай сделал акцент на деньгах, зарабатываемых на «коже». Следующие две были посвящены автомобилям — целой индустрии, развернувшейся благодаря неутоленному голоду бывшего советского человека в пристойных средствах передвижения.

Коля сам съездил с командой перегонщиков в Голландию, честно рассказав потом телезрителям обо всех мытарствах, которым подвергаются в подобном путешествии автомобильные спекулянты, — о недобросовестных голландских фирмах, в которых в основном заправляют арабы, а также евреи — выходцы из Советского Союза, о разбое, творящемся на польских дорогах, по которым перегонялись автомобили. Ему удалось снять сюжет о нападении рэкетиров на колонну автоперегонщиков в пятидесяти километрах от Варшавы. Тайком, прячась за большегрузной фурой, он сумел запечатлеть весьма интересные аспекты переговоров водителей с белорусскими таможенниками и пограничниками при въезде на родную землю. Словом, зрителям он представил полноценный, хотя и лаконичный, рассказ о том, как, каким способом, а также какие машины появляются на местном рынке.

Логичным продолжением передачи стал следующий выпуск — о минском авторынке, крупнейшем в Белоруссии, расположившемся на специально выделенной городскими властями территории за кольцевой автодорогой.

Коля подошел к рассмотрению проблемы автоторговли в комплексе.

Он начал с того, как зарождалась торговля автомобилями в городе, как постепенно она была сконцентрирована в одном месте — на городском стадионе «Локомотив». Владельцем этого рынка поначалу была фирма «Олимпус», за которой скрывался крупный минский авторитет, самолично подбиравший команду контролеров и билетных кассиров. Николай сумел разыскать одного из работников «Олимпуса», который поведал, что штат фирмы на девяносто девять процентов был укомплектован бывшими уголовниками, и малейшая провинность или непослушание карались в ней самым жестоким образом битьем до полусмерти. «Олимпус» мог все — продать заведомо краденую машину целиком или разобранную на запчасти, угнать тачку под заказ, в своих мастерских перебить номера и перекрасить кузов, а также изготовить поддельные документы.

Но вскоре появилась конкурирующая «фирма», а попросту говоря, конкурирующая уголовная команда, контролировавшая другую территорию. Она-то и перекупила у городских властей авторынок.

В результате рынок на «Локомотиве» был объявлен экологически вредным и перенесен за город, а «Олимпус» накрылся, передав все свои «функции» новой бригаде.

Николаю в очередной раз повезло — во время подготовки этой передачи минский ОМОН и местное бюро Интерпола решили провести на рынке рейд по выявлению ворованных автомобилей. Самойленко благодаря хорошему отношению их программы с городским милицейским начальством удалось попасть в рейдовую бригаду.

Результаты оказались поразительными — около сорока машин было задержано по причине отсутствия документов, шесть автомобилей были сразу опознаны сотрудниками Интерпола как угнанные в странах Западной Европы. Владельцы подозрительных машин, в основном кавказцы, попытались сопротивляться, нажимая на то, что «за все уплачено».

ОМОН, естественно, доказал свою правоту дубинками и наручниками, и некоторое время авторынок напоминал поле битвы сил правопорядка с какими-нибудь мятежниками.

Можно не рассказывать, какой резонанс получил сюжет об этом рейде, показанный в программе Самойленко.

Следующая передача Самойленко снова была посвящена челночному торгово-закупочному бизнесу, и тоже связанному с Италией, но теперь с точки зрения бизнесмена покруче.

Он случайно узнал, что муж одной Наташкиной школьной подруги резко пошел в гору, найдя для себя беспроигрышную нишу на советском рынке еще в самом начале «перестройки». Теперь этот тридцатилетний предприимчивый человек имел на счету и в товарах около полумиллиона долларов и почти столько же — в наличке и недвижимости.

Сам он реализацией уже давно не занимался — вещи, поставляемые им на просторы СНГ, продавались в самых больших универмагах Минска, Москвы и Санкт-Петербурга. Его задача состояла лишь в том, чтобы угадать спрос, опередить конкурентов в предложении и найти товар по самой минимальной цене, любыми способами обойдя таможню.

Николай упросил Наташу срочно познакомить его с этим миллионером, и в теплой дружеской беседе за «рюмкой чая» не преминул пожаловаться Сергею (так звали крутого бизнесмена) на захудалость своего «бизнеса» — он снова играл в торговца с «Динамо».

Миллионер оказался человеком отзывчивым — он предложил Николаю сделать с ним рейс в Италию для закупки кое-каких вещичек.

— Если желаешь, я даже мог бы тебе ссудить тысяч пять — десять долларов — для подъема. Но, сам понимаешь, отдавать придется с процентами.

— Ты что! Я не могу поверить… — «расчувствовался» Самойленко, благодарно пожимая Сергею руку.

Он и на самом деле расчувствовался, поэтому и передачу сделал корректно — ни словом не подставив своего «благодетеля».

Зато сумел показать телезрителям механизм провоза крупной партии товара практически без всякой пошлины. Прибыль от одной такой торгово-закупочной операции, по расчетам Самойленко, исчислялась десятками тысяч долларов, и единственным недостатком ее был лишь срок оборота денег — большая партия товара требовала много времени на ее реализацию.

Система прохождения таможни, применявшаяся Сергеем, была гениальна, как все простое.

Они полетели в Италию вдвоем, при этом свои сорок тысяч долларов, которые Сергей захватил на закупку товаров, он задекларировал и вывозил на полном законном основании, предъявив банковское разрешение. В декларации же Николая было обозначено всего пятьсот долларов.

Потом в своей передаче Самойленко, конечно же, объяснил телезрителям, что из-за банковского процента невыгодно вывозить деньги и пользоваться там кредитной карточкой.

Он еще показал, с каким ужасом смотрели на них итальянские банкиры, не привыкшие работать с такими суммами наличных, когда они обменивали свои тысячи долларов на миллионы итальянских лир…

Но ключевой темой передачи стало их возвращение обратно.

Сергей ехал с пустыми руками — без долларов и без товара — и с самым несчастным видом, заявив, что деньги у него украли в гостинице. Подозрительные взгляды таможенников были задобрены двумя тысячами долларов.

Николай же возвращался на родную землю с целым контейнером товара.

— Это подарки от друзей, здесь нет ни одной товарной партии, я же вывозил только пятьсот долларов, — объяснял Коля таможенникам — так, как научил его Сергей.

В результате растаможка контейнера обошлась Сергею в десять раз дешевле, чем если бы груз — джинсы, куртки, сапоги — ввозился легально!

Именно таким образом прибыльный рейс Сергея превратился в сверхприбыльный, а Николай рассказал об этом миллионам телезрителей, в том числе и таможенному начальству, которое тут же «отреагировало на критику» тотальной проверкой своего ведомства.

Итог же был таков — передачу заметили, кого-то из таможенников наказали лишением премии; а Самойленко нажил себе очередных врагов.

Кстати, лучше всех в этой ситуации повел себя Сергей — не зря он понравился Николаю с первого раза. Миллионер позвонил ему домой в тот же вечер, когда вышла передача:

— Честно говоря, Коля, я от тебя такого не ожидал. Мог бы и предупредить.

— А если бы я тебя предупредил, ты сделал бы все точно так?

— Не знаю, — после некоторого раздумья ответил Сергей.

— Вот видишь!

— Да, наверное, и ты в чем-то прав.

— Сергей, я старался сделать так, чтобы на экране ты был неузнаваем, — пробовал оправдаться Николай, чувствуя себя все же виноватым, но он действительно тщательно заретушировал при монтаже лицо своего «напарника».

— За это спасибо, конечно, хотя подставил ты меня, и здорово… А впрочем, молодец — передача твоя, как бы то ни было, мне понравилась.

— Честно?

— Честно.

— Тогда спасибо тебе. И за оценку эту, и за помощь.

— Ладно. Пока. Звони, если что…

* * *

Первый «звонок» для Николая прозвенел через полгода после начала цикла, как раз тогда, когда прошли передачи про белорусский автобизнес…

Тем летним вечером он торопился домой после просмотра и монтажа очередного куска про развлечения «новых русских» — на этот раз сюжет был из частной сауны, проданный лично ему каким-то энтузиастом и большим любителем передачи «Деньги» за пятьсот долларов.

Сюжет, стоило отдать должное автору-любителю, получился что надо — с девочками, водкой, шампанским, весьма эротическими массажами и прочими «прелестями» культурного отдыха уставших от деловых забот и семейных уз бизнесменов.

Самойленко не мог уйти домой из монтажной, не закончив работы, и когда спохватился — на часах было уже десять вечера.

А ведь именно в этот день Леночке исполнялось шесть месяцев! К Малиновке, к ним, наверное, давным-давно пришли гости, а он как назло застрял на работе.

Коля выбежал из здания телецентра, прыгнул в «БМВ» и полетел домой, заскочив по дороге в один из супермаркетов, чтобы купить подарок для Леночки, шампанское, торт-мороженое и цветы для Наташи.

Он подъехал к дому, когда спокойные летние сумерки уже сгущались над городом, в окнах домов загорались огни и лишь на западе багрово-красный отблеск на облаках напоминал о том, что только что над городом светило солнце.

Коля поставил машину у подъезда, взял под мышку большого плюшевого медведя, купленного в супермаркете, торт и шампанское в одну руку, цветы — в другую и вошел в подъезд.

Лифт, как обычно, не работал, и, чертыхаясь, Николай направился на лестницу.

Уж какой «гений» придумал этот проект для советского народа — навсегда, наверное, останется тайной. То ли это был человек, совершенно оторванный от нашей реальности, то ли это был великий энтузиаст, верящий в лучшие качества людей, но факт остается фактом — нет ни одного такого дома, в котором лестница была бы не загажена или нормально освещена. Колю, выросшего в Одессе в совсем другом доме, эта лестница всегда выводила из себя — он считал ее как будто специально созданной для пьяниц, шантрапы и насильников. И даже строго-настрого запретил Наташке выходить из дому гулять с Леной, если лифт не работает, а если жена откуда-нибудь возвращалась без него, всегда встречал ее у подъезда.

Вот и сейчас, ступив на лестницу, Николай чертыхнулся — более кромешной темноты трудно было себе представить.

Он осторожно шел, на ощупь пробуя ногой ступеньки и боясь споткнуться со своим бесценным грузом.

На третьем этаже, как он помнил, вчера горела одинокая лампочка, своим тусклым светом отмечая ровно половину пути до квартиры.

Но, поднявшись на третий этаж, Николай увидел, что и эта лампочка «сдалась» напору темноты.

Неожиданно он почувствовал какое-то движение перед собой и, подумав, что сверху спускается кто-то из соседей, отступил в сторону, приветливо произнеся:

— Давайте разминемся осторожно, а то в этой темноте и лбами немудрено стукнуться.

Вместо ответа в лицо ему ударил яркий свет фонарика. Коля на мгновение зажмурился от неожиданности и тут же получил мощный удар ногой в челюсть.

Били сверху, стоя на пару ступенек выше него, поэтому удар получился страшный по силе.

Моментально потеряв равновесие, он кувыркнулся вниз, больно ударившись спиной и головой о ступеньки.

«Эх, черт, торту ведь крышка будет!» — успела промелькнуть у него мысль, пока в тело, в мозг не ворвалась боль, взрывая все изнутри.

Падая, он разбил шампанское, и теперь осколок стекла глубоко вонзился ему в руку, пропоров ее чуть ли не до самой кости. От великолепного букета остался лишь поломанный веник, плюшевый медведь покатился по грязным замызганным ступенькам вниз, а торт-мороженое превратился в месиво.

Нападение было слишком неожиданным, чтобы он успел среагировать, но упав на площадку между двумя лестничными пролетами, Самойленко тут же вскочил на ноги, готовясь отразить, если будет, следующий удар.

Нападавший прыгнул на него. Коля не видел этого, но успел сообразить по движению света. Отскочив в сторону, четким боковым ударом ступни Николай настиг нападавшего, и тот сдавленно ойкнул, выронив фонарик, который тут же погас.

Николай обрадовался — теперь, по крайней мере, они были в равных условиях.

Но уже в следующее мгновение он услышал сверху топот еще нескольких ног. Судя по тому, что эти тоже были с фонариками, надежды на спасение было мало.

Еще раз заехав ногой напоследок по чуть заметной фигуре первого нападавшего, которую, как ему показалось, он сумел разглядеть в кромешной тьме лестничной площадки, Николай отступил на несколько шагов назад, прижавшись спиной к стене и готовясь встретить врага.

Их было двое, да плюс тот, которого Николай успел ударить. Силы, конечно, были слишком неравные.

Коля готов был уже броситься вниз, на улицу, где он хотя бы мог их видеть, но в это время снизу раздались шаги и еще два ярких луча света от фонариков скрестились, ослепляя Николая, на его лице.

В ярости он рванулся вперед, на слепящий свет этих проклятых фонарей, наугад пытаясь нанести удар, но промахнулся. И тогда началось…

Его били долго, старательно и со знанием дела — в лицо, в живот, в пах.

Сначала ему было больно, очень больно. Потом наступила апатия и безразличие, и Коля при каждом ударе затылком о стенку все удивлялся, как это до сих пор не треснула его голова и почему он все еще не теряет сознания. Наверное, тогда бы ему стало легче.

После очередного удара в солнечное сплетение дыхание его вдруг совсем остановилось, он захрипел, перед глазами у него заплясали яркие красные круги, и он провалился в пропасть густой черноты.

В самую последнюю секунду перед тем, как потерять сознание, он вдруг подумал:

«Ну вот, теперь уж я точно испортил людям весь день рождения!..»

Он пришел в себя примерно через полчаса.

Голова раскалывалась, глаза, все лицо его от ударов распухли, ноги и руки не слушались совершенно, и он с трудом соображал, где он и что с ним.

Идти он не мог, а потому, сжав всю свою волю в кулак, пополз по лестнице, благо до пятого этажа оставалось всего каких-то четыре лестничных пролета.

На их преодоление ему потребовалось десять минут — он все время посматривал на чудом уцелевшие часы, ведь в голове, как будто застряв, билась лишь одна мысль о том, что ему надо успеть на день рождения дочери.

Наконец он дополз до своего этажа и, преодолев балкончик, соединяющий лестницу с лифтовыми площадками, дополз до дверей предквартирного тамбура.

Новый район — это не только неухоженная территория, проблемы с транспортом и нехватка объектов соцкультбыта. Новый район — это и ежедневные квартирные кражи, когда под маркой перманентных вселений-выселений можно спокойно и не торопясь вынести, помимо традиционных золота и денег, телевизор, холодильник и даже мебель.

Поэтому практически все, получая квартиру в новом доме, стараются, объединившись с соседями, отгородиться от внешнего мира — железные двери тамбуров стали в наших новых микрорайонах совсем не редкостью.

Похожую дверь поторопился установить со своим соседом Петром Павловичем, директором маленького авторемонтного кооператива, и Николай Самойленко, боясь больше не за имущество, а за спокойствие и безопасность своих любимых женщин — Наташки и Леночки.

Теперь эта проклятая железная дверь, обтянутая дерматином, возвышалась над ним неприступной крепостной стеной, вдруг превратившись из защитницы его дома в непреодолимое препятствие на пути к нему.

Шансов встать хотя бы на колени, чтобы вытащить из карманов брюк ключи и отворить тугой замок, у него не было никаких.

И все же, цепляясь ногтями за дерматиновую обивку, Николай попытался добраться до замка, но лишь понапрасну истратил последние остатки сил, снова потеряв сознание.

Очнулся он от пронзительного женского крика.

Он с трудом открыл глаза — над ним кричала жена Петра Павловича.

На Колино превеликое счастье она вдруг решила в половине двенадцатого ночи вынести мусор. Открыв дверь и обнаружив валяющегося на полу Самойленко, в первое мгновение женщина злорадно подумала: «Ага! Такой хороший, такой интеллигентный — а ничем от моего не отличается. Надрался, как скотина, до дому даже не дополз!»

Она уже хотела просто переступить через Николая, чтобы на обратном пути позвонить в дверь соседке — пусть идет, забирает свое богатство, — как вдруг заметила, что волосы на затылке у Николая мокрые от крови. Кровь также стекала из его порезанной руки, оставляя на полу красную дорожку, тянувшуюся от самого балкончика.

Женщина склонилась ниже, в слабом свете коридорной лампочки пытаясь заглянуть в лицо своего соседа, а когда увидела — закричала дико:

— У-би-ли-и! Ко-лю-ю у-би-ли-и! А-а-а!

На ее крик на площадку выскочили Петр Павлович и Наташа, за ней выбежали и ее родители, которые приехали к ним в гости.

Наташа, увидев Николая, тут же рядом с ним сползла по стенке, упав в обморок.

Пока женщины — соседка и мама — пытались привести ее в чувство, мужчины — Петр Павлович с тестем, — подхватив Николая за руки и за ноги, втащили его в квартиру, уложив на диван, и спокойно, как умеют это в критической ситуации делать только мужчины, взялись осматривать-ощупывать его, пытаясь разобраться, чем смогут помочь ему до приезда врачей…

Несмотря на сотрясение мозга и настойчивые рекомендации врача «Скорой» сделать снимки челюсти и затылочной кости, Николай ехать в больницу отказался.

Придя в себя, он сам «продиагностировал» состояние ребер, костей рук и ног и поставил себе утешительный диагноз — вроде бы все цело. А значит, ему просто надо немного отлежаться…

Уже позже, пытаясь понять, кто мог на него напасть, Коля продумывал разные версии, кроме самой главной — что покушение было связано с его работой.

— Да нет же, — говорил он Наташке, успокаивая ее, — если бы им не понравилась моя передача, они бы мне так и сказали. Они бы обязательно поставили условие — мол, будешь продолжать, получишь еще. А они молчали. Когда били, всякую чушь кричали, конечно, но об этом ни слова.

— Коля, но кому еще надо было тебя избивать? У тебя же даже ничего не украли!

— Как — ничего?! А торт, а шампанское, а цветы?! А плюшевый медвежонок? Да нет, Наташ, это просто малолетки развлекались — насмотрелись боевиков, вот и решили попрактиковаться.

— Малолетки развлекались… — горько кивала головой жена. — Малолетки справились бы с тобой, с таким бугаем, с бывшим офицером спецназа? Коля, ты же сам прекрасно понимаешь, что несешь ерунду!

— Так их же была целая банда. И вообще, Наташа, перестань! Этот случай никак не связан с моей работой, и давай забудем об этом навсегда. Думаешь, то, что со мной справились какие-то придурки, не бьет по моему спецназовскому самолюбию? — отшучивался он, обнимая Наташку.

Он действительно не мог поверить, а точнее, не хотел верить в то, что сумел, только-только раскрутив программу, кому-то сильно наступить на хвост…

* * *

Самойленко действительно удавалось все, за что бы он ни брался. Он ведь даже представить себе не мог, что в его популярном цикле сможет когда-нибудь появиться подобный сюжет — о парне такой своеобразной профессии…

С этим парнем Николай познакомился совершенно случайно в сентябре.

Он любил обедать в центре города, в кафе «Октябрьское», в так называемой бывшей «цековке» — столовой возле бывшего здания ЦК КПБ, а ныне резиденции президента. Уютный небольшой зал, хороший сервис, неплохая кухня и невысокие цены способствовали тому, чтобы в обеденный перерыв Николай отправлялся на метро или на своей машине именно сюда.

В тот день он спокойно и не спеша расправлялся с котлетой по-киевски, запивая ее холодным пивом и погрузившись в свои мысли, когда вдруг сидевший рядом с ним за столиком парень произнес:

— Браток, извини, конечно…

— Что случилось? — Коля поднял глаза.

Парень как парень — лет тридцать на вид, загорелый, высокий, спортивный, в хорошем джинсовом костюме и с дорогими часами на руке. Перед ним стояла целая батарея закусок, а завершала картину открытая, но еще не начатая бутылка молдавского коньяка «Белый аист».

— Ты не подумай ничего такого… Просто, понимаешь, хочется выпить немного, а один — ну никак не могу. Не составишь мне компанию, а?

Буквально секунду размышлял Николай над неожиданным предложением соседа, а затем, еще раз смерив взглядом бутылку коньяка и просчитав, что на работе дел особых после обеда не предвидится, согласился.

— Отлично!.. Девушка, — позвал парень официантку, — еще рюмку будьте добры.

Когда посуда появилась на столе, он разлил коньяк и, подняв свою рюмку, коротко предложил:

— Будем?

— Будем! — поддержал его Николай, в несколько глотков опустошая рюмку и чувствуя, как приятно коньяк разливается теплой волной по желудку.

— Тебя как зовут?

— Коля.

— Саша, — они пожали друг другу руки.

— У тебя какие-то неприятности? — поинтересовался у нового знакомого Самойленко причиной столь настоятельной необходимости выпить.

— Да нет. Я просто в отпуске сейчас. Расслабляюсь. Гуляю… Вот ты — кем работаешь?

— Да так, в мелком бизнесе подвизаюсь… Кручусь, верчусь, туда-сюда, — уклончиво ответил журналист — в последнее время он не слишком охотно признавался посторонним, чем занимается. — А ты? — А я? — парень вдруг замолчал, смерив Николая взглядом, а затем, будто что-то решив про себя, с улыбкой ответил:

— А я наемник.

— ?..

— Обыкновенный наемник. Воюю за деньги на стороне того, кто платит.

— Заливаешь.

— Смотри! — парень вытащил из внутреннего кармана куртки несколько снимков и небрежным движением бросил их на стол перед Николаем.

На фотографиях действительно был он — в камуфляже незнакомого покроя, в бронежилете, с ремнем вместе с подсумками, в высоких черных кроссовках и с автоматом АК-74 в руках. Черная налобная повязка довершала классический портрет наемника-профессионала.

За спиной у парня на всех трех фотографиях были заросшие редколесьем горы, и Коля еще раз внимательнее вгляделся в лицо своего нового знакомого.

— Так ты серьезно?

— Вполне.

— А за кого воюешь?

— Сейчас — за сербов.

— В Югославии?

— В Боснии.

— Ну, ты даешь!.. Сейчас за сербов. А раньше, если не секрет, конечно?

— А, какой там секрет! — махнул рукой Александр, пряча фотографии обратно в карман. — И в Приднестровье был, и в Абхазии. Теперь вот уже год там.

— Да… И много платят?

— Две-три штуки баксов в месяц имею. Иногда и гонорары случаются.

— Гонорары?

— Ну, премиальные за выполнение особо важных заданий или за особенные успехи.

— Не слабо!

Коля вдруг сообразил, что ему в руки сам приплыл замечательный сюжет еще про один способ современного добывания денег, и теперь пытался как можно больше выудить у парня, в то же время боясь ненароком спугнуть его.

Но, похоже, Александру и самому не терпелось выговориться.

— Нормально. По крайней мере, хату и машину себе через годик здесь купить смогу.

— А ты сам-то из Минска?

— Из Любани. Слышал о таком райцентре?

— Да, конечно, слышал, — соврал зачем-то Коля, но тут же поспешил исправить ситуацию:

— Правда, сам там никогда в жизни не бывал.

— А и не надо. Что там смотреть?

— Тебе виднее:

— Слушай, давай еще? — вдруг предложил Александр, кивая на бутылку, и Николай поспешил согласиться, надеясь, что алкоголь сделает их беседу более непринужденной.

— А как ты все-таки туда попал? — спросил журналист, когда они выпили.

— Приехал из Абхазии. Там меня просто задрало уже торчать — не платят ни хрена, а вони выше крыши… Короче, сижу себе дома, в Любани, тут приезжает братан один давний, служили когда-то вместе…

— Десантура?

— Дзержинская дивизия, слышал?

— Конечно.

— Короче, приезжает, туда-сюда, базары пошли. Мол, что да как. А я, говорит, в «дикие гуси» подался. Неплохие «бабки» теперь зашибаю. Был я, говорю, уже и гусем, и уточкой. Пять тысяч долларов за три года сэкономил, после пьянок и гулянок, а башку прострелить могли раз пятьсот. Нет, говорю, мне такие игры уже надоели.

— Правильно! — согласился Николай, постаравшись кивнуть как можно более «пьяно», логично рассудив, что будет, наверное, лучше, если Александр не заметит, что он никогда не пьянеет, всегда оставаясь трезвым.

— А он мне — не там, земеля, деньги зарабатывал. На Балканы ехать надо. В общем, базары у нас несколько дней про всю туфту шли, потом он меня уговорил.

— Значит, за сербов?

— Мне-то по хрену все это — лишь бы платили. Я тебе так скажу — эти штучки с православием да мусульманством — один треп. Теперь я это точно знаю, а тогда только чувствовал. Там просто война за деньги да за землю. Кто у кого больше отхапает и кто больше на этом поимеет… Тебе вообще это интересно?

— Ну конечно… — Коля постарался не выдать, как заинтересован он в этом разговоре.

— Тогда давай еще по одной. Бог ведь троицу любит, правильно?

— Давай!

— Короче, договорились мы с этим корешом вместе туда податься. Он как раз уже должен был возвращаться после отпуска. Сделал я документы, взяли билеты, у поезда московского должны были встретиться…

— А что, туда поезда ходят?

— Нет, я ж тебе по-русски объясняю, не врубаешься ты, что ли? — укоризненно покачал головой захмелевший Александр. — Отсюда надо ехать поездом до Москвы, а уже оттуда в Белград лететь самолетом.

— Понял теперь.

— Прихожу, короче, на поезд — стоит мой кореш, сопли жует: какие-то у него проблемы с визой возникли. Ешь твою, думаю! Чего я там один, найду?

— В натуре.

— А он — давай, двигай, в Белграде я тебя нагоню, у меня тут работы на два дня от силы. Я тебе дам телефоны одного департамента, правительственные люди там сидят — тебя встретят, устроят, все как положено будет. А я приеду — в часть вместе добираться будем, не боись.

— И ты поехал?

— А чего мне терять? Поехал!

— И как?

— Обалдеть. Прилетаю, значит, беру такси в аэропорту, еду в город. Стоит блок-пост. «Документы давай!» Показал. «Иностранец! Шпион! Мы с тобой сейчас разберемся!» Это я и без перевода понял.

Хватают меня под руки да в тюрьму местную. Тюрьма — сдохнуть можно, конечно.

— Чего, суровая?

— Да подвал обыкновенный в доме жилом, правда, там никто не живет уже давно… Пару клеток-комнатушек отгородили — камеры сделали, называется.

— И что дальше?

— Я третьим стал в нашей камере. Сидел там уже один румын, который, как и я, за каким-то хреном в эту чертову страну приперся. И местный, серб, который куда-то там какое-то оружие переправлял — я толком и не разобрался, чего он натворил, но за что-то его посадили. Трое суток сижу — на хрен никому не нужен, никто со мной и не думает разбираться. А кормят, как собак, сдохнуть можно.

— Плохо небось совсем было, да? — с сочувствием поинтересовался Николай, окидывая взглядом их уставленный закусками стол.

— Ты знаешь, что такое бобовая каша?

— Наверное, представляю.

— Ни фига ты, Коля, не представляешь. Только не обижайся, потому что я и сам до поры до времени не думал, что такое можно людям давать.

— Так что ж там, Саша, за каша такая страшная была, господи?

— Представь — сербы бобы потолкут, кипяточком зальют — жрите, господа. Бля!

— Ты это… не расстраивайся особо. Все прошло уже. Давай лучше еще по пятьдесят — для поправки настроения. И закусим, — предложил Коля, — тут у нас, слава Богу, не бобовая кашка по-сербски.

— Ты прав.

Они снова выпили, и Александр продолжил повествование, по ходу дела аппетитно закусывая:

— На четвертые сутки приходят двое… А, стой! Забыл рассказать. Меня, как в камеру сунули, обыскали не очень старательно — куртку, штаны протрясли, а в тенниске, в нагрудном кармане, две сигареты «Бонд» в мягкой пачке не заметили. Я их достал, серб откуда-то из угла вытащил спичечный коробок — сидим, курим, балдеем. Румыну тоже предлагали затянуться, так тот отказался. И вдруг двери камеры открываются, вбегает наш охранник — злой-презлой!

— За курево?

— Ну! Да как звезданет мне по голове дубинкой! Короче, сигарета в одну сторону, я — в другую. Дубинка по касательной прошла, так мне показалось, что ухо в трубочку скрутилось и тут же раскрутилось. Болит — не могу прямо. А он, не останавливаясь, с разворота, сербу — прямо по морде. Я уж думал, тот сигарету и проглотит.

— Бляха, сука, а?

— Не, ты самый смех-то послушай. Мы, так сказать, за дело получили. А румын, козел, курить же отказался — сидел весь такой примерный и на нас осуждающе смотрел. Так охранник, «повоспитывав» нас, постоял-постоял, посмотрел на румынскую рожу — да как звезданет и ему, для профилактики! — громко рассмеялся Александр, и Николай, представив эту невеселую в общем картину, искренне поддержал смехом своего нового знакомого. — Так эта сука румынская на нас так обиделась, что совсем с нами разговаривать перестала.

— Ну, кадры!

— Ага, эти «кадры» нас с сербом за непослушание и нарушение режима в колодки заковали.

— В смысле?

— В прямом смысле — две доски с прорезями для рук и ног связываются вместе. И ты сидишь, как сыч, ничего сделать не можешь. Ни сидеть толком, ни лежать. Спина затекает, суставы ломит — жить не хочется.

— Ни черта себе!

— Да, братка, дела были… Давай еще, что ли?

— Давай, сколько той жизни! — и Николай сам разлил коньяк по рюмкам, постаравшись налить своему собеседнику чуть побольше, чем себе.

— Так слушай дальше.

— Слушаю.

— «На четвертые сутки приходят двое с автоматами наизготовку. Подходят ко мне, и один показывает: «Тебя, мол, пришли мы пиф-паф». И затвор своего автомата передергивает, гад, в грудь мне стволом тычет. Второй то же самое делает — и ржут оба, про что-то между собой договариваются. Я, скажу тебе честно, даже струхнул слегка…

— Я думаю! — очень искренне ответил Коля, представив себя в такой же ситуации.

— Хана, думаю. И давай кричать что есть сил — разберитесь сначала, потом стреляйте. Я русский доброволец, мол, вам, сербам, ехал помогать. А они ржут себе. Первый меня снова в грудь автоматом — ты усташик, говорит, тебе сейчас будем Гитлер капут делать.

— Кто-кто?

— Усташик. Про усташей, хорватских фашистов, слышал когда-нибудь?

— Ну.

— Так вот сербы всех хорватов усташиками называют. И меня, значит, за усташика приняли.

— Ничего себе!

— Тут второй первого толкает в бок и кричит — не усташик, мол, это никакой. «Ты муслик!» — на» меня, и тоже автоматом в грудь.

— А «муслик» кто такой?

— Мусульманин. Я уж не знаю, какую они разницу находят между ними, не все ли равно, кого расстрелять, если ни усташиков, ни мусликов они на дух не переносят, но тут эти двое чуть не подрались. Один вопит «Усташик!», другой — «Муслик!», а я под стволами ихних автоматов переминаюсь с ноги на ногу и боюсь слово вставить.

— Весело тебе там стоялось, я думаю!

— Не то слово! Потом решился все же, кричу: «Я рус», русский доброволец. Они так посмотрели на меня еще раз, странно очень посмотрели, потом рассмеялись и знаками показывают — пошли, мол, за нами. Все, думаю, хана — выведут во двор и шлепнут, как собаку. А потом, как в песне поется, — «и никто не узнает, где могилка моя».

— Да-а, дела…

— Но повели они меня не на расстрел. Это они, оказывается, так шутили — пугали меня. Привели в какую-то комнату, там мужик сидит, судя по всему — их командир. Тот давай меня расспрашивать, кто я такой. Он по-русски всего два слова знает, а я по-сербски — вообще ни слова. Разговор у нас забойный получился. Я наконец догадался, достаю из кармана записную книжку, показываю этому мужику номера телефонные, что мне тот братан в Минске еще надиктовал. А он у меня имя спрашивает. Я сказал, он начинает звонить по телефону, поговорил с кем-то, повесил трубку, повернулся снова ко мне и отрицательно головой качает — не знают, мол, тебя в Белграде, что ты врешь-то. Кто ты такой, говори правду?

— А в натуре, как доказать-то в такой ситуации, что ты не лысый?

— Ты слушай — самые корки начинаются. Только давай для бодрости еще по одной хряпнем.

— Не против.

— А тост у нас будет отличный, — Александр загадочно усмехнулся, — за нашу доблестную белорусскую противовоздушную оборону!

— ПВО здесь при чем? — непонимающе уставился на наемника Николай.

— Самое непосредственное отношение имеет. Ты слушай. Я, значит, снова этому командиру начинаю объяснять — мол, я белорус, приехал воевать за вас. Наемник. Доброволец. Волонтер. Все слова-синонимы вспомнил. И во время всех этих базаров вдруг случайно упомянул Минск.

— Минск?

— Вот он меня точно так переспросил: «Минск?» — и весь как-то насторожился. Я говорю — да, Минск. Я из Минска. Он что-то солдатам своим в коридор крикнул, и через минуту перед нами на столе уже лежала карта Европы. Он мне на нее кивает — покажи, мол, свой Минск, раз ты оттуда. Я, конечно, нашел Белоруссию, показал ему Минск — смотрю, он на глазах расцветает. Я еще раз говорю — «Белоруссия, Минск». На паспорт показываю — там же тоже написано, что я из Минской области. Тут — он ко мне бросается, обнимает, радуется чего-то. Солдаты его меня тоже уже чуть ли не на руках носят. Волокут тарелку борща горячего, кусок говядины огромный, даже самогонки бутыль раздобыли. А я ни черта не понимаю, что с ними вдруг стало, чего на них Минск так подействовал.

— А действительно, чего?

— Помнишь, наверное, наша доблестная ПВО шарик с американскими спортсменами-воздухоплавателями под Березой завалила?

— Да, — Коля действительно слышал что-то такое — как раз во время его переезда в Белоруссию.

— Так вот сербы были уверены, что Белоруссия и Лукашенко сделали это в знак солидарности с сербским народом в борьбе против американских санкций.

— Ты что, серьезно?

— Еще как серьезно! Меня из этой тюрьмы еще два дня не выпускали — уже, правда, не как заключенного, а как гостя. Все праздновали и праздновали единение белорусского и сербского народов в борьбе против мирового империализма.

— Вот это действительно корки! — Коля смущенно покачал головой — что-то ему не слишком нравилась такая репутация Белоруссии.

— Так что мой тост за ПВО ты понял?

— Понял.

Некоторое время они ели молча, и Самойленко успел в этот момент заказать еще бутылку коньяка — он надеялся на продолжение рассказа. Александра, по-видимому, он тоже вполне устраивал как внимательный и сопереживающий слушатель, поэтому тот вскоре заговорил снова:

— А хочешь, еще всякий смех порассказываю из моих приключений?

— Давай, конечно.

— Там из-за языка много забавных ситуаций возникает. Братья-славяне, а многое не так. Например, меня там задницей угощали — очень вкусно.

— Чем?

— Салат такой, — рассмеялся Александр. — Перец, зелень всякая и, главное, как можно больше чеснока. Называется по-ихнему задница.

— Серьезно?

— Я когда им объяснил, что такое задница по-нашему — они долго смеялись.

— Я думаю!

— Или еще. Меня уже отпустили, я приехал в добровольческий департамент местный, записали, оформили — все как положено. Спрашиваю про своего этого корешка — оказывается, он уже приехал и уехал, дальше, на войну. Опять не повезло — надо добираться в одиночку. А я ж первый раз, ничего там не знаю. Посадили меня в грузовик с сербскими солдатами, и покатили мы вместе в Боснию, к Сараево.

— Ты там был?

— Я много где был. Короче, слушай. Едем, они на меня косятся — что за тип, думают, в джинсах да кожаной куртке? А мне курить охота. Я начинаю у них спичку просить. «Спичка есть?» — спрашиваю. А они в ответ на меня совсем уж странно смотрят. Я им по-белорусски — «палщь, говорю, хочется». Вообще засмущались. Потом мне уже ребята наши объяснили, что я всю дорогу ругался — у них «спичка» — это ругательство, эквивалентное нашему «хрену». Ну, ты понял? И «палить» — тоже что-то в том же духе. Вот они на меня и смотрели, как на идиота, Этот рассказ уже не показался Коле столь интересным, а потому, наполнив рюмки в очередной раз, он спросил напрямую:

— Ну, а на войне ты чем занимался?

— Да разным.

— А все же?

— У нас там команда собралась — что-то типа группы быстрого реагирования, все бойцы бывшей Советской Армии. Спецзадания сербского командования выполняли.

— Ну например?

— Например, повадился в Сараево один англичанин приезжать. Он был представителем какой-то там международной организации пожарников, что ли, привозил в Сараево оборудование для пожарных команд, а также медикаменты всяческие. А сам он бывший то ли майор, то ли полковник спецназа. Крутой, короче, мужик. Несколько раз сербы обстреляли его команду, хотя они и действовали под флагом ООН их грузы шли по линии гуманитарной помощи. А тут пару его человек кончили. Ну, он один раз попросил ООН вступиться, второй… Видит — толку нету, так однажды вооружил своих ребят и как дал сербам прикурить! Человек шесть в бою уложил, восьмерых, что ли, ранил, да плюс ко всему подавил какую-то там важную огневую точку на каком-то холме.

— Молодец!

— Молодец-то молодец, конечно, только после этого ООН на него обиделась, прервав с ним все контакты, перестав оказывать ему свое содействие. А сербы, наоборот, взбеленились — ведь наделал он шухеру такого, как целый взвод или рота хорватов. Вот за это его и приговорили, а мы должны были приговор привести в исполнение.

— И как?

— Ушел через Сплит в Загреб, а потом резко улетел в свою Британию. Мы не успели достать… Короче, в таком вот духе операции.

— Ясно… — Коля тяжело вздохнул, не решаясь переходить к главному своему вопросу — ради которого он, собственно, и потратил столько времени на этот разговор. Но переходить все же нужно было, и как можно скорее — парень мог распрощаться с ним в любую минуту. — Слушай, Саша, ты только не удивляйся тому, что я тебе сейчас скажу, но сразу и не отказывайся от моего предложения. Хорошо?

— А что такое?

— Есть к тебе дело. Очень важное.

— Ну?

— Я на телевидении работаю.

— А чего сразу не сказал?

— У меня, поверь, есть на то свои причины — я не могу всем об этом говорить, потому что слишком много людей в этом городе мной недовольны.

— Допустим. И что?

— Я бы очень хотел, чтобы ты обо всем этом рассказал перед телекамерой, Александр задумался, взвешивая все «за» и «против», а Николай поспешил добавить несколько веских аргументов:

— Понимаешь, забойная у нас передача должна получиться. А если ты не хочешь, чтобы тебя узнали, мы посадим тебя спиной к камере и не будем снимать твое лицо. Даже голос твой можем запросто через компьютер пропустить, изменив тембр и интонации.

— А точно передача получится забойной?

— Если ты все так же расскажешь, как мне сейчас говорил, да еще добавишь некоторые подробности чисто военных операций — получится то, что надо. А если мы затем снимем еще пару сюжетов про то, как ты отрываешься на отдыхе — будет вообще полный кайф.

— Так я ж и ругнуться ненароком в камеру могу?

— Это не беда — вырежем.

Александр неуверенно почесал в затылке, и на лице его отражалась теперь вся гамма тяжких раздумий над сложившейся ситуацией.

— И вся передача про меня будет?

— Да.

— А кассету с ней дашь на память?

— Без вопросов.

— Тогда я согласен. Но чтоб моей морды никто не узнал, ясно? Я же, сам понимаешь, не хочу лишних приключений на свою задницу.

— Естественно.

— А на «моей» кассете можешь меня и показать, чтобы я мог своим друзьям ее ставить.

— Хорошо.

— А когда снимать будешь?

— Хоть сегодня.

— Тогда вот что. Я сейчас уже немножко не в форме, давай завтра, а?

Коля не верил в свою удачу.

— Давай.

— Тебя можно будет найти?

— Вот мои телефоны, — он протянул Александру свою визитку.

— Хорошо, завтра я позвоню.

— Александр, — Николай поднялся из-за стола, понимая, что разговор окончен, — я, честно говоря, не знаю почему, но очень хочу тебе верить.

— Спокуха, шеф. Я же сказал — значит, позвоню, ведь я еще не совсем пьян.

— Тогда я буду ждать. Пока. До завтра.

— Давай, жди.

Они пожали друг другу руки, и Николай ушел не оглядываясь. Он просто все еще не верил, что настоящий наемник придет к нему в студию…

* * *

Александр сдержал свое слово, и передача о нем, белорусском наемнике, воюющем на стороне сербов в бесконечном и беспросветном Балканском конфликте, снятая в рекордно короткие сроки (день разговора в студии и три дня «гуляния» по городу), удалась на славу.

Получился острый, живой, по-настоящему забойный сюжет о еще одном виде бизнеса, в который бросает безжалостная судьба наших людей.

Воистину были правы когда-то китайцы — не дай Бог никому на этом свете жить в эпоху перемен…

На следующую тему Самойленко вывел так и оставшийся ему неизвестным один человек. Как-то в студии раздался телефонный звонок.

— Это Самойленко?

— Да, я.

— Это вы готовите программу «Деньги»?

— Не лично я — наша бригада.

— Но я бы хотел встретиться лично с вами.

— Зачем?

— Мне кажется, вас заинтересует тема, которую я хочу предложить.

Николай на мгновение задумался — после того, как его избили в собственном подъезде, он поневоле стал осторожнее в контактах. Но, с другой стороны, ничего существенного, достойного внимания и расследования в последнее время не подворачивалось, и подсказка незнакомца могла оказаться весьма неплохим подспорьем в их работе.

— Хорошо. Когда мы сможем увидеться с вами и где? Может, придете ко мне в студию?

— Нет, мне кажется, будет лучше, если мы встретимся на нейтральной территории где-нибудь в центре. Вы сегодня сможете, Николай?

— Вы знаете, как меня зовут?

— В титрах указано, в вашей же передаче.

— Да, конечно.

— Так как насчет сегодня?

— Хорошо, давайте сегодня. Но только вечером, после работы, часиков в семь-восемь, не раньше.

— Где?

— Например на площади Калинина, у памятника. Там всегда народу немного.

— Согласен. Буду вас ждать, — ответил голос. — До встречи.

— Эй, погодите! А как я вас узнаю? — поинтересовался Николай, которого все более веселила секретность, которой окружал обстоятельства их встречи неизвестный, желающий стать информатором.

— Я вас сам узнаю и подойду — по телевизору не раз имел удовольствие лицезреть вашу физиономию.

— Судя по вашей интонации, — почувствовал вдруг себя задетым Николай, — мой «фэйс» не произвел на вас особого впечатления.

— Давайте поговорим с вами обо всем при встрече. До свиданья, Николай, — ив трубке раздались короткие гудки отбоя…

* * *

Вообще-то Коля уже привык к подобным звонкам.

Девяносто девять процентов таких сообщений было заведомой дезинформацией или, в лучшем случае, результатом разыгравшегося воображения.

Самойленко, например, стал искренне сочувствовать «кагэбэшникам», которые придумали «телефон доверия» — тот бред и стопроцентная клевета, которую с удовольствием были готовы «поставлять» бывшие советские граждане на своих соседей; друзей или знакомых, могли свести с ума кого угодно, если только не относиться к звонкам «доброжелателей» с определенной долей скепсиса и юмора.

Но встречались среди подобных звонков и такие, какие подпадали для журналиста под разряд настоящих находок — как с тем скандальным видеосюжетом из сауны, например. Поэтому Коле волей-неволей приходилось «отрабатывать» те сообщения добровольных информаторов, которые, как он полагал, порой могут привести к успеху…

Без пяти семь Самойленко, оставив машину в ближайшем переулке, вышел к памятнику — одному из многих образчиков соцреализма, торчавших в этом городе, как в заповеднике социализма, буквально на каждом шагу. Задумчивый, одухотворенный и целеустремленный четырехметровый «всесоюзный староста» шагал куда-то, грозя вот-вот спрыгнуть со своего гранитного постамента.

Николай не спеша прошелся взад-вперед перед памятником, поминутно оглядываясь по сторонам и приглядываясь к проходившим мимо людям, — кто же все-таки вызвал его на эту встречу?

Прошло примерно двадцать минут, но «доброжелатель» не появлялся.

На холодном ноябрьском ветру Николай здорово продрог и, чтобы хоть немного согреться, быстрым шагом направился к расположенному неподалеку газетному киоску, поторчал около него, но так ничего и не купив, вернулся к памятнику, снял перчатки и стал растирать замерзшие руки.

«Черт! Жду еще пять минут — и сваливаю», — категорически решил он, взглянув на часы — минутная стрелка подбиралась уже к половине восьмого.

Но и через пять, и через десять минут незнакомец так и не появился.

Чертыхаясь про себя и злясь на собственную доверчивость, Коля, плюнув, быстро направился к своей «БМВ», расстроившись из-за того, что потерял столько времени вместо того, чтобы провести этот длинный осенний вечер со своими девчонками — Наташкой и Леночкой.

Он уже открыл замерзшими негнущимися пальцами замок машины и взялся за ручку дверцы, собираясь сесть за руль и рвануть побыстрее с этой проклятой площади к себе домой, в родную Малиновку, когда за спиной у него вдруг раздался знакомый голос:

— Николай?

Самойленко вздрогнул от неожиданности и резко обернулся.

— Да. Это я. Это вы мне звонили?

— Я.

— Насколько я помню, мы договаривались на семь, а сейчас уже, — Коля глянул на часы, — без двадцати восемь.

— Я тоже пришел ровно в семь, — спокойно ответил незнакомец, невысокий пожилой мужчина в дорогом пальто и норковой шапке, в очках в золоченой оправе на ухоженном лице, — но мне нужно было время, чтобы убедиться, что вы не привели за собой хвост.

Только теперь Коля разглядел, что нос и щеки у незнакомца, как и у него самого, покраснели от холода — видно, и впрямь он торчал все это время где-то рядом.

«Хорошо, что хоть дождя сегодня нет», — почему-то вдруг подумал Самойленко.

— Про какой хвост вы говорите?

— Про наблюдателей.

— Господи, кому мы нужны.

— Уж поверьте, нужны. Но слава Богу, что наша встреча, видимо, окажется для них сюрпризом.

— Да вы можете говорить толком — для кого? Кому вы здесь готовите сюрпризы?

— Все в свое время, молодой человек, все узнаете, не спешите. Может, зайдем во двор этого дома — там есть лавочка, сядем, поговорим.

Коля аж содрогнулся от ужаса, представив себе, что снова придется торчать на этом проклятом пронизывающе-колючем осеннем холоде.

— Э, нет. Не согласен. Садитесь ко мне в машину — я смотрю, вы тоже замерзли. Хоть погреемся немного.

— В вашей машине, молодой человек, может быть установлен микрофон подслушивающей аппаратуры. Мне кажется, нет смысла рисковать.

— Послушайте, не знаю, как вас зовут, но вы же убедились уже, что никаких хвостов за мной нет? Кончайте играть в шпионов — нет никакого микрофона в моей машине, — Николай не на шутку рассердился — его стала раздражать маниакальная подозрительность этого субъекта.

Он похлопал свою «БМВ» по капоту:

— Я ее как свои пять пальцев знаю, перебирал уже не раз каждую мелочь, и особенно в салоне — недавно магнитолу менял. Нет там никаких подслушек, поверьте мне, ее хозяину. Это во-первых. А во-вторых, почему вы уверены, что дворик безопаснее, чем машина? Вы когда-нибудь про направленные микрофоны слыхали? В ста метрах от вашей лавочки «Волга» остановится, и каждое ваше слово будет записано. Если это действительно кому-то так уж важно и нужно.

— Что ж, возможно, вы и правы… если по-настоящему серьезными делами еще не занимались, — спокойно ответил незнакомец, обходя автомобиль и усаживаясь на переднее сиденье.

Николай чуть не задохнулся от возмущения — что этот без пяти минут старикан себе позволяет?

Он, чертыхаясь про себя от злости, быстро запрыгнул в салон, захлопнул за собой дверцу и, запустив двигатель на полную катушку, включил регуляторы печки.

— Насчет «серьезных дел»… Если бы вы смотрели наши передачи повнимательнее, видели бы тогда, серьезными мы занимаемся делами или нет.

— В том-то и дело, что смотрю я ваши программы исключительно внимательно.

— И что, вас они не убедили в нашей серьезности? — Коля злился и не скрывал этого. — Послушайте! А какого черта вы тогда со мной связывались? Зачем мы мерзли, играя в каких-то шпионов? Зачем мы оба теряем сейчас наше драгоценное время?

— Я смотрю ваши программы внимательно, поэтому знаю, что вы прошли мимо «темы номер один» для вашего цикла — а именно: мимо того, как делаются не просто большие, а огромные состояния, — невозмутимо, будто не заметив раздражения журналиста, сказал незнакомец.

— Один из героев моей программы имеет в разных видах собственности почти на миллион долларов! Это что, по-вашему, — не огромное состояние?

— Это, по-моему, большие деньги, но никак не огромные. Сейчас, Николай, существуют люди, которые «стоят» значительно дороже.

— Как вас зовут? — вдруг повторил свой вопрос Николай, чувствуя себя немного неуверенно перед спокойствием и невозмутимостью незнакомца.

— Пожалуй, знать мои имя и фамилию вам совсем не обязательно.

— С анонимщиками не работаю! — патетики в голосе журналиста, конечно, было слишком много, и едва заметная улыбка — одними глазами — мелькнула за стеклами золоченой оправы этого необычного «информатора».

— Николай, поверьте, вы будете спать куда как спокойнее, если я для вас останусь просто незнакомцем, с которым вы встретились случайно на площади Калинина. Этот вариант будет лучшим для всех.

Николай задумался — уж очень темнит этот его странный «клиент», а ведь еще ничего толком и не сказал, что могло бы его заинтересовать. С другой стороны, его спокойствие и весь его вид… Ведь возможно, что именно так и должны выглядеть те, кто знает, где и как зарабатывать не просто большие, а огромные состояния.

— Хорошо, я вас слушаю. Что вы конкретно можете мне предложить?

— Конкретно? — он снова спокойно улыбнулся, и Николай в который раз за вечер испытал чувство глухого раздражения. — Конкретно — ничего.

— Так… — начал было в ярости Николай, но незнакомец перебил его:

— Я вам просто предложу несколько простейших схем и объясню некоторые механизмы, дам некоторые наводки. А дальше вы будете работать сами — на то вы и журналист-аналитик, исследователь серьезных проблем и пороков, которыми болеет наше странное общество.

Он сказал все это не без иронии, и Коля в очередной раз почувствовал себя задетым. Он решил отплатить незнакомцу той же монетой.

— Несмотря на все ваши громкие слова и многочисленные предостережения, вы мне пока не сказали ничего стоящего. Кажется, зря я с вами связался… Кстати, не проверялись ли вы у врача на предмет страдания манией преследования или манией величия?

— Вы хотите узнать, как делаются в этой стране большие деньги? Хорошее желание. Но здесь надо идти логическим путем, потому как все, что лежит на поверхности, что заметно с первого взгляда, — мелочь, а не деньги. И успокойтесь, Николай, не стоит так нервничать.

— Хорошо, я согласен, не буду нервничать, и давайте идти логическим, как вы выражаетесь, путем. С чего начнем в таком случае?

— Экономика нашей страны довольно странно устроена, не так ли? С одной стороны — вроде бы появились бизнесмены, предприниматели, частные структуры и частные капиталы. Но с другой — жесткий контроль со стороны государства за каждой мелочью, идиотские, совершенно невообразимые налоги и откровенно неприязненное отношение президента, который, по его известному выражению, отряхнет всех этих бизнесменов, как «вшивых блох». Так?

— Так.

— Значит, настоящие деньги можно сделать лишь там, где сливаются интересы государства или его чиновников и предпринимателя, верно?

— Верно.

— Значит, и копать надо там, где бизнес-структуры работают под крышей государства.

Коля опять согласно кивнул — в этой схеме все выглядело безупречно.

— Теперь следующий момент — кто конкретно в государственном аппарате имеет влияние на экономические процессы, или кто уполномочен подписывать контракты, давать налоговые и прочие льготы? Кто распоряжается зданиями, а значит, офисами? Кто держит в руках все обеспечение государственных органов? Как вы считаете. Верховный Совет?

— Нет, уж точно не он, про что говорить! — ответ был настолько очевиден, что Николай даже энергично завертел головой, зная, что нет подобных возможностей у бесправных и запуганных белорусских депутатов. — Тогда кто? Кабинет министров?

— В какой-то степени вы правы. Да, многие внешнеэкономические контракты или соглашения подписывает Кабинет. Многие распоряжения тоже принимает Кабинет. Но кто руководит Кабинетом?

— Премьер…

— Чисто номинально. А кто назначил премьера и кто ему дает втык в случае чего? А кто распоряжается даже такой мелочью, как служебный автотранспорт или средства связи для министерств и ведомств, не говоря уже о помещениях? Кто всесилен и всемогущ в этой стране?

— Президент?

— Наконец-то! — удовлетворенно кивнул незнакомец. — Но не забывайте, молодой человек, что короля делает окружение. Было бы наивно думать, что какая-то фирма, которая заинтересована в государственной помощи, обратилась бы к самому президенту.

— Конечно!

— Плюс ко всему характер у президента таков, что он готов сколько угодно пользоваться государственным обеспечением, ни на секунду не задумываясь, во сколько он обходится налогоплательщику, но никогда не заимеет своей, частной, собственности — он же классический «совок», который готов гордиться и кичиться собственной нищетой.

— Да, это заметно.

Коля уже начинал догадываться, к чему клонит незнакомец, и не мог не признать, что его «логический подход» выглядит весьма убедительно и серьезно. Теперь ему было весьма интересно, какие конкретно схемы сотрудничества частного бизнеса и государственных чиновников предложит этот, судя по всему, весьма сведущий в подобных делах человек.

— За спиной нашего президента стоят другие люди, гораздо более умные в том плане, что понимают — гособеспечение не вечно, и пока есть возможность, надо усердно трудиться над собственным благополучием.

— Кто именно? В какой стороне, в каком кресле искать? Вице-премьеры, которые пришли из президентской команды? Глава администрации президента, непотопляемо сидящий при смене любого режима? Кто же?

— Вы такое выражение «президентский завхоз» когда-нибудь слышали? Знаете, кто это?

— Ну-у! Обижаете! Кто же не знает нашего дорогого Андрея Андреевича?

— Вот здесь и ищите.

— Например? — Самойленко проницательно взглянул на незнакомца — когда же тот перейдет от теории к конкретным, реальным делам?

— У Андрея Андреевича, как вы его назвали, слишком много возможностей. Вы только представьте себе — обеспечение всей государственной машины!

— Это я знаю.

— К примеру, возник вполне закономерный вопрос, на каких автомобилях ездить белорусским чиновникам — «волги» слишком неэффективные и неэффектные, но что взять взамен? Этим вопросом занимался «завхоз».

— И что?

— А вы не слышали разве про широко разрекламированный контракт с «Вольво»?

— Что-то слышал краем уха, но, честно говоря, в подробности не вникал.

— Теперь рекомендую вникнуть.

— Ну а вкратце, чтобы я знал, где искать, можете дать наводку?

— Контракт заключался не с самой фирмой-производителем, что естественно, а с так называемым дилером, даже не авторизованным — то есть с простыми торговцами, которые выбрали себе в качестве объекта продажи «Вольво».

— И что?

— Две машины были предоставлены администрации президента бесплатно, остальные (а первая партия была определена в шестнадцать автомобилей) должны были выкупаться у фирмы-дилера государством почти по себестоимости — без таможенных и налоговых накруток.

— Ну, это же естественно…

— Вы так считаете? А по-вашему, зачем было этим дилерам терять на двух «Вольво-440», доставшихся бесплатно, как минимум двадцать тысяч долларов? Богатые, что ли, слишком, деньги в карман не вмещаются?

— Не знаю, — откровенно развел руками Николай, действительно не врубаясь, к чему клонит этот все знающий и все понимающий незнакомец.

— Очень просто — фирма получила право ввоза в Белоруссию и продажи своих «вольвочек» практически без налогов, с полным освобождением от таможенных сборов. В их распоряжении оказались практически бесплатные машины! Вы представляете? Все конкуренты (а их тут всего — раз-два и обчелся) положены на обе лопатки — их машины в любом случае стоили как минимум на пять тысяч больше. Это раз. С другой стороны — темпы продаж получились просто колоссальные, потому как выложить двенадцать — четырнадцать тысяч долларов за ту же четыреста сороковую энное количество людей может себе позволить.

— То-то я смотрю, в последнее время много этих моделей в городе развелось!

— А представьте себе еще одну цифру — на продаже более дорогой модели, например девятьсот шестидесятой или восемьсот пятидесятой, навар фирмы составляет десять — пятнадцать тысяч долларов чистыми! Впечатляет?

— Да, здорово, конечно! — откровенно признался Николай, представив себе, сколько машин продается в Минске за год — а ведь Минск обеспечивал новыми, с завода, тачками практически всю Белоруссию.

— А знаете ли вы такую организацию, как «Белмагистральавтотранс»?

— Нет, честно говоря.

— Или еще целый ряд подобных фирм, только уже частных — они занимаются междугородными и международными автотранспортными перевозками.

— Дальнобойщики?

— Они самые. Как вы думаете, какая марка машины за это время стала самой популярной у этих фирм?

— «Вольво», конечно, — догадался Николай, понимая, сколько стоит новый магистральный тягач, особенно в стране, которая всеми доступными методами защищает свои неплохие, но все же во многом уступающие лучшим европейским и американским образцам «МАЗы».

— Естественно! Десять — пятнадцать тысяч долларов с каждого тягача экономит фирма-покупатель, пятнадцать — двадцать тысяч долларов чистой прибыли кладет себе в карман фирма-продавец. Обоюдное счастье, не правда ли?

— Да…

— И теперь самое интересное — вдруг оказывается, что «вольво» государству не нужны, оно вообще идет на сокращение количества служебных машин. Как вы считаете, это обстоятельство сильно огорчило так называемых дилеров?

— Наверное. Им же небось тут же урезали их льготы, заставили действовать на равных условиях с другими импортерами автотехники?

— Безусловно. Но пока документы были подготовлены, пока подписаны, пока исполнены — фирма работала в льготном режиме полтора года. За это время было ввезено и растаможено (даже если еще и не продано) около двухсот «вольво» разных моделей и разного функционального назначения. Средний навар на одной машине, как я вам пытался это объяснить, составляет пять тысяч долларов. Итого у нас получается…

— Миллион долларов!

— …за полтора года, заметьте. А плюс ко всему эта фирма, разорив своих конкурентов, стала на самом деле настоящим дилером концерна, создала совместное предприятие по техническому и сервисному обслуживанию с развитой сетью филиалов — словом, вгрызлась в этот рынок всеми зубами и будет теперь долгие годы выгрызать из него все, что пожелает. Ну и как вам моя раскладка? Не жалеете теперь, что потратили свое драгоценное время на встречу с моей скромной персоной?

— Нет, не жалею, — искренне ответил Коля. Но у меня есть к вам еще несколько вопросов, на которые я хотел бы обязательно получить ответ.

— Пожалуйста, чем смогу — помогу, — улыбнулся незнакомец.

— Во-первых, почему Андрей Андреевич подписал с этой фирмой столь выгодный для нее контракт?

— Николай, вы казались мне намного серьезнее, а сами задаете поистине детские вопросы.

— Почему детские?

— Что вы хотели услышать — что «завхоз» взял взятку? Что из этого лимона баксов какая-то часть переведена на его счет где-нибудь в Германии или Швейцарии?

— Но ведь было бы вполне логично это предположить, согласитесь!

— Конечно. Только как мы с вами это докажем? Не надо замахиваться на то, что никогда не сможете подтвердить документально, молодой человек.

— Но ведь должны же быть копии каких-то счетов, отражающие прохождение денег…

— …или в воздухе должен был остаться запах конверта, в котором эти самые деньги лежали наличкой… Николай, — снова снисходительно улыбнулся собеседник, — эти люди многое знают и многое умеют. Не думайте, что они настолько глупы, чтобы оставлять следы. Ясно?

— Хорошо, я согласен. Но мне неясен еще один момент.

— Я понял это, когда вы сказали «во-первых», задавая предыдущий вопрос.

— Скажите, только честно, зачем вам нужно было это мне рассказывать?

— Как вам сказать… Наверное, я заинтересован, чтобы ваша программа выступила по этому вопросу, раздав всем сестрам по серьгам.

— Зачем?

— Скажем, из мести. Из мелочной глупой мести тем людям, которые не выполнили передо мной некоторые взятые на себя обязательства.

— А можно ли более конкретно?

Незнакомец на некоторое время задумался, взвешивая, видимо, все «за» и «против» своей откровенности перед журналистом, наконец согласно кивнул:

— Хорошо, я расскажу вам кое-что еще, если вам это так интересно.

— Очень.

— Некоторое время назад нашу страну посетила официальная делегация Югославской федерации, возглавляемая аж самим президентом.

— Да, помню.

— Весьма представительная делегация была, не так ли? Давайте тоже зададимся логичным вопросом — почему? Да потому, что санкции против них мировое сообщество хоть и сняло, но к особым контактам не стремится. Их товарам закрыт путь на рынки Запада, а экспортировать нужно многое. Но вы же сами понимаете, что невозможно все время покупать, ничего не продавая, — закончатся деньги.

— Конечно.

— А здесь, почти в самом центре Европы, маленькая интересная страна, которая пытается шагать не в ногу со всем миром. Все против сербской агрессии — Белоруссия создает Комитет в защиту сербов. Никто не хочет иметь дел с Белградом — а эти аж рвутся, так им важно засвидетельствовать перед лицом России свое уважение к «православным братьям-славянам». — Да, это я знаю, мне самому не так давно один парень, побывавший там, рассказывал довольно забавную историю про отношение сербов к белорусам.

— Это, случайно, не тот наемник, которого вы пригласили к себе в студию?

— А вы и впрямь не пропускаете моих программ — Конечно, я же вам говорил об этом.

— Что ж, мне действительно очень приятно. Так что вы там рассказывали про югославов? — вернул Самойленко собеседника к теме их разговора.

— Представьте себе — страна с большим потенциалом, с развитыми, в отличие от нас, формами частной собственности ищет партнеров по бизнесу. Вы понимаете, какие открываются в такой ситуации перспективы?

— Смутно.

— Мне нужно было несколько контрактов. Во-первых, я хотел получить право поставок в Югославию калийных солей для производства удобрений…

— А разве это не прерогатива самого добывающего объединения — «Беларуськалия»?

— Моя фирма — официальный представитель и дилер, у нас с объединением подписан контракт.

— Простите, но, может, вы все-таки представитесь? Зачем из этого делать секрет…

— У меня, Николай, поверьте, есть свой резон и свои интересы, чтобы не «засветиться». И я вас предупреждаю — все, что вы от меня услышали, довольно конфиденциальная информация. Вам самому же лучше не знать, кто вам ее сообщил. Вы, по-моему, не совсем серьезно относитесь к делу, а ведь ваше расследование может обернуться для вас же неожиданной стороной — и не очень приятной.

— Ладно, — согласился Самойленко с доводами собеседника. — Больше вас не буду перебивать. Продолжайте, пожалуйста, про свои контракты.

— Во-вторых, я хотел, чтобы именно меня порекомендовали министру сельского хозяйства Югославии — родилась идея создания совместного предприятия по производству плодоовощной продукции — соков, детского питания, йогуртов, варенья и прочего. Югославы поставляют технологию и оборудование, помогают с южными фруктами в случае необходимости, а мы производим продукцию здесь, на своем заводе, и продаем ее на Запад, вместе, в одной связке, вырываясь на европейский рынок.

— Неплохо.

— Вы даже не понимаете, насколько хорошо было бы, если бы это осуществилось.

— И что же?

— Как гарантию «незабывания» хорошего ко мне отношения я пообещал отчислять процент в резервный фонд президента, на котором «сидит» Андрей Андреевич. Ну, а чтобы и сам «завхоз» был счастлив, я вручил ему небольшой конвертик.

— Взятку дали? — насторожился Николай, вдруг подумав, что может заполучить в свое распоряжение самое «горячее» дело современности.

— Ну вот, вы опять ничего не поняли, — разочарованно протянул незнакомец. — Конечно, можно назвать это и взяткой. А можно — благодарностью или гонораром за некоторые услуги. А главное, никто никогда не видел этого конверта, вам ясно? Документальных свидетельств передачи конверта и его содержимого ни у кого нет. Все остальное — это исключительно ваши досужие журналистские домыслы.

— Хорошо-хорошо, извините, погорячился. Все, теперь молчу. Продолжайте!

— Но мне не повезло — к огромному моему сожалению, я был «кинут» по обеим позициям. Предпочтение отдано моим конкурентам.

— Несмотря на конвертик?

— Именно!

— И вы говорите обо всем этом так спокойно! Почему бы вам не сообщить…

— Для меня на этом бизнес не окончен. Я буду работать и дальше.

— То есть вы не хотите, чтобы тот же Андрей Андреевич или кто-то еще на вас обиделся?

— Вы — догадливый, — горько усмехнулся незнакомец. — Но, сами понимаете, я тоже кое на кого обиделся, поэтому и связался с вами.

— А что я, собственно, могу сделать?

— А вы покрутите, порасследуйте. Поищите, какие частные фирмы вдруг ни с того ни с сего получают государственную поддержку, льготы и на каких условиях. Потом проанализируйте, как эти условия выполняются и что имеет государство от этого предоставления льгот и снисхождения. Словом, думайте, размышляйте! — Вы знаете… — Коля вдруг озадаченно задумался, и весь его энтузиазм, который было появился несколько минут назад, когда у него в руках оказалось столько интересных тем, начал увядать буквально на глазах, — я вот о чем не подумал — телевидение ведь наше государственное, и под куда большим контролем находится, чем ваш бизнес.

— И что из этого? — с улыбкой некоторого превосходства переспросил собеседник.

— Как — что? Да если у нас хоть одним словом будет упоминаться тот же Андрей Андреевич…

— А зачем вам его или кого-нибудь еще упоминать? Вы — как взрослый ребенок, Николай, не обижайтесь только, ради Бога. Неужели вам так необходимо все рассказывать своему телезрителю в глаза?

— А как иначе?

— Элементарно! Вы ставите проблему, называете некоторые фирмы, при этом государственные органы для вас существуют как совершенно абстрактные субъекты.

— Боюсь, так может не получиться…

— Получится. Посудите сами — вы просто говорите, что Кабинет министров или администрация президента предоставила налоговые льготы тому-то и тому-то. С этого страна не поимела того-то. А кто предоставлял льготы, кто подписывал контракты — пусть этим занимаются службы контроля самого президента. Уж он их натравит на генеральную ревизию, поверьте моему немалому опыту в подобных делах.

— Ну что ж, может, вы и правы. Стоит этими делами заняться посерьезнее.

— Еще как стоит! — уверенно воскликнул добровольный информатор. — Могу дать совет, к каким сферам следует особо приглядеться, — Слушаю вас внимательно, — насторожился Николай — это и впрямь, было очень важно.

— Во-первых, всегда в особой цене нефть. Я здесь не большой спец, но, говорят, даже сейчас, когда в этой сфере в основном орудуют российские «Лукойл», «Юкос» да «Славнефть», есть пара-тройка небольших местных фирм, которые на этом делают неслабые деньги. Дальше — вооружение, но вас, боюсь, к этой теме и близко не подпустят, поэтому можете, пожалуй, даже не пробовать здесь копать. А вот те же калийные соли — пробуйте! Лес — очень нынче ходовой товар для экспорта, на котором можно великолепно заработать. Проверьте фирмы, которые «присосались» к крупным традиционным белорусским экспортерам — тому же МАЗу, тракторному или «Атланту». Очень интересен финансовый рынок, особенно в свете того, что Межбанковская валютная биржа национализирована президентским указом — кто-то ведь «сядет» на эту жилу. Но я не знаю ваших возможностей — сможете ли вы докопаться до таких тонкостей. И, наконец, тряханите как следует «офисный рынок» — цена хорошего офиса в центре города сейчас ого-го какая, а все административные здания находятся в руках… Впрочем, сами знаете, в чьих руках.

— Да, конечно.

— Ну что ж, — незнакомец взглянул на часы — шикарный швейцарский хронометр в золотом корпусе с платиновыми вставками, — скоро десять, мы все обсудили с вами… Однако заговорились! Пора и честь знать.

— Да, и впрямь, — Коля даже удивился, как незаметно пролетело время.

— Спасибо, что согласились встретиться, надеюсь, кое-что интересное я вам подсказал.

— Конечно. Спасибо вам, что позвонили мне, что захотели это все рассказать…

— Пустое, это в моих интересах.

— Может, вас подвезти?

— Молодой человек, — незнакомец внимательно посмотрел в глаза Николаю, как будто пытаясь прочитать его самые тайные мысли, — я же вам уже говорил, что вы не должны беспокоиться, кто я и откуда. Почему же вы так настойчиво хотите раскрыть мое инкогнито?

— Да нет, что вы. Я без всякой задней мысли, — смутился Николай — он и впрямь предложил это исключительно из приличия, желая сделать человеку приятное. — Просто хотел вам помочь. Чтобы вы не тащились по этому проклятому холоду пешком. Помните, как замерзли, пока ждали друг друга?

— Хорошо, если так.

— Кстати, если не секрет, а какого хвоста вы за мной ждали? От какой организации?

— От государственной организации, — ответил тот уклончиво, — мы же с вами будем теперь работать в какой-то мере против государства…

— Против госчиновников, — поспешил поправить его Самойленко.

— Пусть так. Это не меняет сути дела — сейчас в стране существует как минимум семь спецслужб, стоящих на страже чиновничьих интересов.

— Государственных интересов, — снова поправил собеседника журналист.

— А вы, батенька, романтик, — похлопал незнакомец Николая по руке, державшей рычаг переключения передач, и открыл дверцу салона. — Желаю вам не разочаровываться… А впрочем, может быть, будет полезнее для вас, если и разочаруетесь в каких-то идеалах. Всего вам хорошего!

— До свиданья, — крикнул ему вслед Коля и тут же подумал о том, что с этим человеком они вряд ли еще когда-нибудь встретятся…

* * *

Самойленко ухватился за новую тему с энтузиазмом.

Первым делом проанализировав тот список сфер хозяйственной деятельности, где наиболее вероятны факты коррупции (а список он составил тем же осенним вечером, едва расставшись со странным незнакомцем), Николай решил взяться за торговлю лесом и за импорт автомобилей. Уж слишком хорошо расписал его нежданный информатор бизнес «вольвовских» дилеров, жаль было упускать возможность еще раз, теперь уже с документами в руках, пройтись по всей цепочке, проследив эволюцию этой фирмы.

Коля завел хорошие знакомства в Таможенном комитете, в Главном государственном налоговом управлении, в Министерстве внешних экономических связей, и через несколько недель, пусть с большим трудом и со страшным скрипом, но все же имел на руках копии тех документов, которые на самом деле предоставляли фирме «Технология и инжениринг» небывалые таможенные и налоговые льготы.

Он только начал отслеживать цепочку, он только-только почувствовал, что «взял след», только-только начал вести юридическую экспертизу кое-каких положений скопированных договоров, как случилась та страшная авария на загородном зимнем шоссе, когда его «БМВ» влетела под прицеп неведомо откуда взявшегося «КамАЗа»…

 

II

Самойленко лежал в республиканском Институте травматологии, куда вскоре после выписки из районной больницы устроили его на более детальное обследование друзья-газетчики, узнав, в какую беду попал муж Наташи Сенько.

Наверное, нет смысла объяснять, насколько отличалось это заведение от той убогой обшарпанной больницы с ее вечной нехваткой элементарных медикаментов и отвратительной кормежкой, с ее неумелыми молодыми врачами и бестолковыми медсестрами.

Здесь все было иначе — аккуратные двухместные палаты со специальными койками, внимательный и профессиональный персонал, самое современное оборудование.

Коля иногда даже сомневался, так ли уж заслуженно находится он в этом раю и каждому ли попавшему в аварию выпадает счастье лечиться именно здесь. Он подозревал, что ребята использовали все свои связи, чтобы восстановительный курс он прошел в этом специализированном травматологическом центре.

Впрочем, как бы то ни было, полежать здесь ему, по всей видимости, было необходимо — местные специалисты обнаружили у него ушиб левого легкого (вот почему резкая боль иногда так пронизывала всю левую половину его груди, что он пугался, все ли в порядке после этой проклятой аварии у него с сердцем), травматическую незлокачественную опухоль селезенки и, главное, смещение нескольких дисков позвоночника, что рано или поздно привело бы его к определенным проблемам с передвижением.

Теперь же у него была самая реальная возможность поправить свое здоровье, что называется, «на все сто», и Николай, хотя и не любил больниц с самого детства, послушно и даже с каким-то весьма странным для него удовольствием выполнял все требования врачей и режима — спал днем, занимался на специальных тренажерах, принимал лекарства, Но больше всего ему нравилось просто валяться в постели, читая, смотря телевизор или отрешенно глядя в белый потолок палаты над своей кроватью.

Он много думал в эти дни — про незавершенное расследование деятельности «Технологии и инжениринга», про будущие дела, про Наташку с Леночкой.

Он очень скучал по жене и дочери и с особым чувством каждый день ждал пяти часов вечера, когда, согласно больничному режиму, в его палату пускали посетителей.

Наташу и Леночку почти каждый день привозил на своей машине Андрей Дубов — коллега из их теле бригады. Впрочем, назвать Андрея просто коллегой было бы не совсем точно — он был, скорее, одновременно Правой и левой рукой Николая, самым горячим сторонником и самым верным единомышленником. И вполне закономерно, что именно он, пока Самойленко временно был оторван от дел в своей редакции, взял организацию работы в свои руки.

За почти полтора года совместной работы в «Деньгах» он стал для Коли настоящим другом. Он ежедневно навещал Николая в больнице и не жалел бензина и своих стареньких «Жигулей», чтобы привезти к нему также Наташу с дочерью.

Леночка быстро росла.

Коле хотелось плакать, когда он думал о том, что без него она сделала свои первые в жизни шаги.

Он проклинал ту аварию, когда представлял себе, как интересно было бы по вечерам играть с дочерью, слушать ее еще далеко не складную болтовню, учить ее новым словам, читать ей стихи и сказки перед сном.

И то сказать — уже третий месяц пошел с тех пор, как Коля попал в больницу, но только сейчас, появилась надежда на более-менее скорую окончательную выписку. А ведь незадолго до аварии Леночке исполнился год, и с тех пор Коля ее толком не видел.

Очень нелегко было сейчас и Наташке. На ее хрупкие женские плечи свалилось не только все домашнее хозяйство и заботы о ребенке, но и материальные вопросы — как-никак, три месяца муж не получал зарплату.

На время его болезни к ним переселилась мама Наташи — Мария Васильевна. Но, по большому счету, помощь ее не была существенной — во-первых, из-за мизерной зарплаты учителя, а во-вторых, из-за того, что до пенсии ей оставалось еще четыре года, и каждое утро, что называется, «с первыми петухами», она спешила на автобус, чтобы успеть вовремя в школу, в которой она преподавала русскую литературу.

Коля несколько раз просил Наташку не жалеть тех жалких остатков долларов, которые припрятали они после его знаменитых «коммерческих» командировок.

Ни Италия, ни Турция, ни путешествие на автобусе с мелкими коробейниками, ни вояж на самолете с бизнесменом-миллионером не принесли им никакого дохода, лишь еле-еле позволив рассчитаться с долгом, который брал Николай на покупку видеокамеры.

Но неожиданно Наташка выдвинула совершенно другую идею — она решила, что экономически более разумно нанять на эти доллары нянечку для Лены. Сама она рвалась на работу, уверяя, что в ее газете теперь неплохо платят, к тому же она весьма и весьма соскучилась по своему делу.

Коля не знал даже, как отнестись к ее предложению.

С одной стороны, мужское самолюбие кричало ему, что он не может позволить жене идти работать, пока у них маленький ребенок. Она, мол, притворяется, что ей очень хочется снова включиться в журналистику, на самом деле все это из-за нужды, чего он, муж, никак не может позволить.

С другой стороны, он знал, что Наташа на самом деле любит свою профессию, и предложенный ею вариант выхода из создавшейся ситуации, возможно, наиболее правильный.

В любом случае он не спешил с выводами и советами — пусть жена сама решит, как ей лучше поступить. А он так или иначе постарается ей помочь во всем, тем более что до выписки ему оставалось всего две недели…

* * *

Было уже без пяти пять, и Коля, как всегда с нетерпением, посматривал на дверь палаты, с минуты на минуту ожидая появления Наташи с Леночкой на руках.

Наконец дверь отворилась, но на пороге возник один Андрей, без своих каждодневных «пассажиров».

— Привет, шеф, — бросил он с порога, усаживаясь на стул около кровати.

— Привет. А где мои?

— Сегодня я их не взял. Переживешь. Вот тебе сок, свежие газеты, так что до завтра точно дотянешь, ничего с тобой не случится.

— Конечно, доживу. А сам чего, в таком случае, заявился? И без того каждый день приходишь. Не налюбовался еще моим болезненным видом? Торжествуешь потихоньку? — Коля улыбнулся. — Не переживай, тебе недолго осталось в начальниках ходить. Вот выпишусь…

— Нет, Коля, — Андрей говорил совершенно серьезно, не поддерживая шутливый тон, предложенный шефом, и Николай насторожился. — Я совсем по другому поводу явился, если честно. И пришел только потому, что ты действительно уже идешь на поправку и тебя можно потихоньку нагружать нашими делами.

— Что-нибудь случилось?

— Странные дела.

— Говори.

— А где твой сосед?

Андрей вопросительно кивнул в сторону второй койки, теперь пустовавшей.

— Не знаю толком. На улицу вроде подался — накинул куртку и ушел… А ты чего, Андрюха, уже и соседа моего боишься? Ты мне этой своей боязнью напомнил того странного информатора, не забыл? Я тебе про него осенью рассказывал? Который предложил нам заняться делами по-настоящему крутыми.

— Тот тоже всего боялся да шпионов всюду искал. Но если уж и ты туда же… Тогда, брат, дела плохи, наверное.

— Наверное, — спокойно согласился Дубов, еще более встревожив Самойленко.

— Да не тяни ты. Говори толком, что случилось.

— Да я не знаю, с чего и начать-то. Просто предчувствия у меня какие-то… Нехорошие.

— Ну?

— Что «ну»?

— Что за предчувствия? Да говори же, не тяни резину в конце концов.

Самойленко почувствовал, как появившаяся было в его душе тревога начинает перерастать в раздражение нерешительностью друга — в самом деле, что он все кружит вокруг да около, не может сказать ничего определенного? Считает, что перед ним барышня кисейная, не выдержит хреновых новостей или какого-нибудь морального удара?

— Что, с Наташкой или Леночкой что-то случилось? — попробовал он угадать, что так смущает и гнетет Дубова, но безнадежно промахнулся.

— Дурак ты, Коля. Сплюнь.

— Говори же! — зарычал Самойленко, чувствуя, что вот-вот вцепится другу в физиономию.

— Ты вот этого своего информатора упомянул… А тебе не кажется, что он был во многом прав?

— Конечно, прав! Это же благодаря ему мы стали крутить «Технологию и инжениринг»…

— Я не о том, — поморщился Андрей. — А про его манию преследования, как ты выражаешься.

— В каком смысле?

— В таком, что дело, которым мы занимаемся, интересует не только нас. А точнее, кого-то очень интересуем мы.

— Андрей, говори прямо, что тебе пришло в голову. Нас кто-то «пасет»?

— А ты, дружок, валяясь здесь, на больничной койке, ни разу не задумывался об обстоятельствах аварии, в которую попал?

— А что там задумываться…

— А то, что водитель «КамАЗа», судя по твоим показаниям, должен был быть либо слепым…

— …либо в стельку пьяным, — торопливо дополнил друга Самойленко, которому уже надоело в сотый раз вспоминать о том, что случилось с ним на дороге в тот прекрасный декабрьский день.

— …либо убийцей!

— Что?

Коля опешил.

Неужели Андрей и впрямь считает, что обыкновенное дорожно-транспортное происшествие можно квалифицировать как спланированное и подготовленное покушение? На кого — на репортера? Да кому он нужен!

— Да-да, Николай, это была попытка убрать тебя, которая лишь случайно сорвалась.

— Чушь…

— Тебя загнало под прицеп и заклинило там?

— Да вроде. Я не помню, был без сознания…

— Я беседовал со следователем, который вел твое дело. И знаю кое-какие подробности, не удивляйся.

— И что же?

— Первый раз тебе повезло, потому что твоя «бээмвуха» залетела между колесами тягача и прицепа, «тормознув» передними стойками и крышей. Иначе, если бы стукнулся передком прямо в сдвоенные оси прицепа, например, тебе была бы полная хана.

— Допустим.

— Второй раз тебе повезло в том, что ты чудом успел куда-то подевать свою буйную голову, и когда «слизывало» крышу, вместе с ней не «слизало» и твои мозги.

— Очень аппетитно рассказываешь.

— Извините, не знал, Николай Сергеевич, что вы настолько чувствительная особа.

— Ладно, продолжай свой захватывающий рассказ про мои смерти. Сколько ты их насчитал?

— В третий раз, — невозмутимо продолжил Андрей, — тебе повезло дважды — во-первых, не порвался бензопровод и горючка не полыхнула вместе с тачкой и с тобой, беспомощным, и во-вторых, ты не истек кровью и не замерз, прежде чем тебя нашли и доставили в районную больницу.

— Звучит убедительно.

— Более чем убедительно. Тебя убивали, и убивали профессионально, и лишь случайно ты остался жив. И даже инвалидом по жизни не стал.

— Ну, а вот теперь ты сплюнь! — Коля, обеспокоенный своим позвоночником, слишком суеверно относился теперь к своим болячкам — оказаться в тридцать с небольшим лет, с маленькой дочуркой и молодой женой, в инвалидах? Нет уж, увольте! Лучше бы тогда сразу…

— Извини, конечно.

— Ладно, ерунда… Ты знаешь, я тебе почти поверил, — усмехнулся Николай, — но ты, Андрюша, не привел ни одного аргумента в пользу того, что водитель был подосланным убийцей, а не обыкновенным алкоголиком за рулем, залившим с утра в своем колхозе сто — двести граммов для бодрости.

— Я же тебе сказал сразу, что у меня не доказательства, а предчувствия. Хреновые, Коля, предчувствия, тревожные… Кстати, тебя уже однажды «наказывали» — помнишь, летом, в твоем собственном подъезде?

— Ну, ты приплел!

— Я уверен, что это тоже был акт мести — кого-то ты тогда зацепил.

— Андрюш, а детективы ты давно читал? Или, может, американских боевиков насмотрелся? Мы же тогда еще не занимались контрактами «Технологии и инжениринга»! Как же ты можешь ставить рядом эти два происшествия?

Дубов несколько минут сидел молча, с нескрываемым сожалением глядя на друга — этот человек, оказывается, действительно был неисправимым романтиком в душе, не позволяя себе замечать в людях дурное.

Николай тоже молчал, переваривая и взвешивая версию Андрея.

Наконец он заговорил:

— Ты знаешь, Андрюша, меня однажды уже пытались убить за мои журналистские дела.

— Ты что? Когда?

— В Одессе еще. Псих с гранатой в метре от меня стоял, уже и чеку выдернул.

— Ни черта себе! — присвистнул Дубов, с нескрываемым удивлением глядя на этого совсем молодого еще мужика, на долю которого за последний десяток лет выпало столько, сколько не выпадает десятку человек за всю жизнь.

— А снаряд, как тебе тоже, наверное, известно, дважды в одну воронку не попадает.

— Коля, есть еще несколько моментов, которые меня сильно беспокоят.

— Говори!

— Во-первых, у меня такое чувство, будто кто-то копается в наших бумагах, когда нас нет на работе.

— В смысле?

— Прихожу утром в свой кабинет — и что-то не так. Чувствую, кто-то в папках на столе рылся, хотя лежат они, на первый взгляд, так, как я положил.

— Ну, брат, снова у тебя одни чувства в качестве аргумента! — разочарованно протянул Николай. — Я уж подумал, серьезное что-то…

— Однажды я схитрил — как в детективных романах или фильмах, не смейся.

— Не смеюсь.

— Я вырвал волосинку…

— На такие жертвы пошел — и все из-за своей подозрительности! — не выдержал и задорно рассмеялся Николай, запрокидывая голову.

— Ты же говорил, что выслушаешь мою информацию вполне серьезно, — строго посмотрел на него друг, и Коля поспешил побыстрее успокоиться.

— Конечно, извини!

— Так вот, я наслюнявил, извини за подробности, волос и прикрепил его на обложку верхней папки — так, чтобы, если кто-то посторонний, кто не знает про ловушку, откроет ее, я это сразу заметил.

— И? — встрепенулся Коля — информация на самом была деле важной.

— Наутро волосок был сорван! — торжествующим тоном завершил Андрей.

На несколько минут в комнате повисла тишина — Андрей наблюдал за реакцией Николая, а тот напряженно думал — судя по всему, кто-то и впрямь заинтересовался их работой.

Николаю нужно было срочно найти какой-нибудь контраргумент, который бы поставил данные Дубова под сомнение — версия могла быть принята только тогда, когда была бы стопроцентная уверенность в ее неопровержимости.

И Самойленко нашел!

Довольный собой, он шлепнул себя ладонью по лбу, рассмеялся и воскликнул:

— Андрюша, Шерлок Холмс ты мой дорогой! А про Татьяну Сергеевну ты забыл?

— Про какую Татьяну Сергеевну?

— Про уборщицу нашу, милый ты мой! Она пришла себе тихонечко вечерком или утречком, когда вас, оглоедов, нет в кабинетах, смахнула тряпкой твой волос, не подозревая, какая важная операция проводится у нее под носом, — и все! А ты тем временем ловишь злоумышленников, покушающихся на тайны редакции программы «Деньги».

Он был уверен, что своим гениальным открытием застанет Андрея врасплох, но тот сидел все так же невозмутимо, а когда Николай отсмеялся, спокойно ответил:

— Отпадает. Вообще-то Я не думал; что ты принимаешь меня за такого идиота.

— Не обижайся, ты что!

— Я и не обижаюсь… Короче; Татьяна Сергеевна уборкой занимается не утром или вечером, а именно утром, часов в семь. Я был на работе уже в шесть. Волос был сорван. Так что на нее можно не списывать.

— Ну, это другое дело…

— А для верности ваш покорный слуга Шерлок Холмс проделал эксперимент еще дважды.

— И?

— Оба раза с тем же результатом — кто-то ночью орудует в моем кабинете.

— Однако!

Коля задумался.

Дело действительно принимало серьезный оборот.

Попасть на телецентр даже днем было задачей не из простых — охрана строго следила за входящими-выходящими, и обмануть ее было практически невозможно.

Этот же неизвестный препятствий не знал. Значит, или это был кто-то из своих, телевизионщиков, кто сумел подобрать или изготовить ключ к двери в кабинет Андрея, либо настоящий профессионал тайных операций.

Но чьи и какие секреты они могли зацепить, чтобы против них, обыкновенных журналистов, натравливать профессионалов или, как утверждает Дубов, киллеров?

— А чем вы сейчас в «Деньгах» занимаетесь? Кого «крутите»? Может, есть что-то серьезное? Кому мы могли нечаянно наступить на хвост?

— В том-то и дело, что ничего особенного. Одна мелочь — фарцовщики, валютчики, профессиональные игроки и группы мошенников-лотерейщиков или наперсточников.

— Это действительно туфта…

Коля «задумался, и мысли все настойчивей возвращались к версии Андрея, по которой его, Колина, авария выглядела покушением, а проникновение в кабинет Дубова — попыткой контролировать ситуацию. Неужели и в самом деле такое могло оказаться правдой?

— Андрей, — Самойленко смотрел в глаза напарнику, и тот поразился, насколько серьезным и злым был сейчас взгляд его шефа, — вы эти два с половиной месяца продолжали заниматься «Технологией и инжинирингом»?

— Ты сам вел это дело, и кое-какие подробности знали я да Лариса…

— Так вы работали с ней после моей аварии? — снова повторил свой вопрос Николай.

— Не сказать, чтобы работали… Я вообще, как ты знаешь, сейчас административной работой по горло завален — продыхнуть некогда…

— А Лариса?

— Ларисе примерно месяц назад я поручил проверить и просчитать, сколько примерно экономила фирма на таможенных льготах — ведь они все равно регистрировали на региональной таможне свою технику.

— О, черт! — Николай почувствовал, как сжались у него кулаки — такой всегда была его непроизвольная реакция на опасность. — Неужели и впрямь…

— Коля, дело еще хуже, чем ты предполагаешь. Есть еще и второе обстоятельство, кроме волоса…

— Ну, что еще случилось? Не тяни!

— Вчера вечером, после работы, когда Лариса возвращалась домой, ее изнасиловали и избили…

 

Часть пятая

Кара

 

I

Лариса возвращалась после работы домой. Она не спеша брела по проспекту Машерова, задумчиво глядя себе под ноги.

Она специально выбрала набережную, менее людную сторону проспекта, чтобы немного побыть наедине со своими мыслями и чувствами.

Она шла, глядя, как косые лучи заходящего мартовского солнца бросают последние отблески на воды спокойной Свислочи, уже потемневшей к вечеру, на тонкие корочки льда на поверхностях луж, и этот в общем-то весенний и радостный пейзаж вызывал у нее совсем иные эмоции.

Ей чудилась в этом ночном замерзании воды на тротуарах какая-то жуткая несправедливость — ведь весна уже пришла, в разгаре март, а зима все не желает сдаваться. Еще напоминает о себе грязными унылыми сугробами и скользкими по утрам пешеходными дорожками?

А может, это и не природа виновата, а ее настроение? Но с другой стороны, у девушек в ее возрасте очень часто настроение зависит как раз от природы…

В последнее время ей стало казаться, что некогда любимая и интересная работа вдруг перестала приносить удовлетворение.

Наверное, это началось сразу же после того, как Николай попал в ту нелепую аварию.

Без него их команда, казалось, потеряла стержень, какую-то главную движущую силу, душу.

Ведь он был не просто организатором, не просто автором программы, ее проектов и сюжетов — он был вдохновителем всего творческого процесса, концентрируя в себе какую-то немыслимую энергию и вливая ее в них мощными толчками, противостоять которым не было никакой возможности.

С ним они готовы были свернуть горы.

Без него…

Работа команды потекла по привычному старому руслу — больше не было сенсационных сюжетов, интересных, нестандартных ходов.

Героями передач стали ничем не примечательные люди, а поводами для сюжетов становились совершенно обычные, заурядные события и факты.

Цикл «Деньги» буквально за три передачи потерял то, что нарабатывал больше года — потерял остроту, зрелищность, аналитику. Теперь благодаря стараниям милицейских чинов он все больше превращался в сводку криминальной хроники, вырождаясь в нечто ужасное — пафосное, патетическое и абсолютно не журналистское, в нечто подобное разрекламированному ОРТ циклу «Операция».

И конечно же, зрители сразу заметили произошедшие с программой перемены — количество звонков в студию уменьшилось раз в десять, а те, которые раньше становились находками и темой для самых забойных сюжетов, исчезли совсем.

Не могли не отреагировать на эти изменения в худшую сторону и рекламодатели — с каждым новым эфиром поступления от рекламных роликов падали, и, соответственно, существенно уменьшались доходы сотрудников редакции.

Если в лучшие времена доход Ларисы составлял триста пятьдесят, а то и четыреста долларов, то теперь с трудом наскребалось сто пятьдесят.

А тут еще задание, которое дал ей неделю назад Дубов. Оно не просто не нравилось девушке — оно бесило ее.

Ну почему она должна, как какая-нибудь бухгалтерская крыса, сверять какие-то данные какой-то фирмы с расчетами налоговой инспекции и Таможенного комитета? Почему она должна копаться и разбираться в каких-то модификациях «Вольво», в литраже их двигателей?..

А еще ей было уже двадцать восемь.

У ее однокурсниц и одноклассниц бегало и держалось за юбку стабильно по одному, а то и по двое детишек, а треть из ее подруг уже собирали по утрам своих отпрысков в школу.

У ее одноклассниц и однокурсниц были любимые и любящие мужья. У них были семьи. Они пережили романтику первых встреч, чарующих слов, волшебных цветов, отпраздновали веселые свадьбы, познали счастье рождения детей. У них, получалось, было все.

И ничего этого не было у нее…

* * *

Недалеко от Дворца спорта рядом с ней у края тротуара вдруг резко затормозила машина — красивая, как успела заметить Лариса. В марках машин она все равно не разбиралась, умея выделять из потока автомобилей лишь «мерседесы», а это вроде был не «Мерседес».

Она не узнала уже сотни раз лично ею проклятую «Вольво» — именно этот автомобиль роскошной восемьсот пятидесятой модели и подъехал к ней.

Окна машины были тонированы, и разглядеть, кто сидел в салоне, с улицы было совершенно невозможно.

Одновременно, как по сигналу, открылись передняя и задняя дверцы, и на тротуар ступили двое парней — представительного вида, одетых в изысканные дорогие костюмы, белые рубашки и красивые шелковые галстуки.

«Наверное, им там, в салоне, тепло, раз без плащей!» — с завистью подумала Лариса.

— Девушка, — обратился вдруг к ней тот, который был помоложе, посимпатичнее и поинтеллигентнее своего короткостриженного товарища, и Лариса невольно сделала шаг к ним навстречу, ближе к краю дороги, и остановилась, — вы не подскажете нам, как проехать к выставочному комплексу? Нам сказали — на проспекте Машерова, а где именно?

— Нет ничего проще, — приветливо улыбнулась Лариса и подошла еще ближе, чтобы можно было подробнее им все объяснить. — Вы в правильном направлении едете. Вот сейчас, за Дворцом спорта, будет обелиск, а затем…

— А может, проедете с нами, покажете? — с улыбкой перебил ее тот, что был помоложе.

— Я и так вам все объясню, — испугавшись чего-то, Лариса попятилась назад, подальше от края дороги, — вам очень просто будет найти этот центр…

— А мы бы все-таки хотели, чтобы вы поехали с нами, девушка, показали все непосредственно. А то ведь без вас мы и заблудиться можем — в родном-то городе, — все так же противно-вежливо улыбаясь, продолжал молодой.

В этот момент, заметив; что она пятится от них, стриженый вдруг одним прыжком подскочил к ней и, резко схватив ее за руку, буквально швырнул к открытым задним дверям автомобиля, толкая в спину:

— Лезь в машину, сука! А то уговаривать ее надо три часа, видишь ли!

Девушка беспомощно оглянулась — никто из прохожих даже не думал вмешиваться в происходящее.

Она хотела закричать, позвать на помощь, но вместо крика из горла ее вырвался лишь слабый шепот:

— Помогите!

— Лезь! — она получила от стриженого сильный удар по почкам, и резкая боль пронзила ее. Ноги подкосились, руки, упирающиеся в проем двери автомобиля, ослабли, и стриженый, пригнув ее голову, втолкнул девушку на заднее сиденье, тут же вскочив следом и захлопнув за собой дверь.

Включив левый поворот, машина резко рванула с места, набирая скорость.

— Куда вы меня везете? — дрожащим от ужаса голосом спросила их Лариса.

— Кто много знает, тот мало живет! — противно осклабился ее стриженый сосед. — Сиди тихо, сучка, и помалкивай, пока тебя не спросят.

— Что я вам сделала? Может, вы меня с кем-то перепутали? Отпустите меня!

— Заткнись! — снова рявкнул стриженый, больно двинув ее кулаком в бок, но тот, что был помоложе, обернулся с переднего сиденья и сделал мягкий, успокаивающий жест, приказывая стриженому вести себя потише.

Тот безропотно подчинился, отвернувшись к окну, и Лариса поняла, что именно этот молодой пользуется в этой компании непререкаемым авторитетом.

Водитель же все это время вообще оставался безучастным, будто все происходившее в салоне его никоим образом не интересовало.

— Вы — Лариса Тимошик, верно? — спокойно спросил молодой, пристально глядя ей в глаза.

— Да… — она вдруг поняла, что никакой ошибки здесь нет — они охотились именно за ней. Но почему — она не понимала. — Что вам от меня нужно?

— Не волнуйтесь. Мы желаем всего лишь поговорить с вами по кое-каким интересующим нас вопросам. Поверьте, — он ободряюще ей улыбнулся, — если вы нам поможете, с вами не случится ничего плохого.

— А если не помогу?

— Ну, зачем же сразу бросаться в крайности, верно? Вы же не знаете, что нам от вас нужно.

— Но зачем вот так — силком в машину? Вы что, не могли прийти к нам, на телевидение, я бы заказала вам пропуск, сели бы спокойно, поговорили, как люди…

— Этот вариант в нашем случае абсолютно не подходит, — снова улыбнулся молодой и, не убирая с лица улыбку, добавил:

— Вы знаете, Лариса, нам бы очень хотелось, чтобы после нашей встречи у вас не осталось никаких воспоминаний о том, где мы беседовали. Так что не обижайтесь, мы вынуждены принять кое-какие меры предосторожности.

Он кивнул своему товарищу и отвернулся.

В ту же секунду на девушку набросился стриженый, заломил ей руки за спину и связал их, а затем надел ей на глаза черную косынку и заклеил рот пластырем.

— Это чтобы она не закричала вдруг не вовремя. На всякий пожарный случай, мало ли… — пояснил он, наверное, своему молодому шефу…

* * *

Когда повязку с глаз наконец сняли, Лариса обнаружила, что находится в большой и богато обставленной комнате. В углу располагался камин, в котором уютно потрескивали сухие дрова. Толстый пушистый ковер лежал под ногами, покрывая весь пол, а вдоль высоких зашторенных окон, занимающих три стены, располагались огромные велюровые диваны.

Судя по охотничьим трофеям — чучелам кабаньих голов и рогам, висевшим на стене, а также по тишине за окнами, Лариса сделала вывод, что привезли ее скорее всего за город, на какую-то дачу.

Ее усадили на диван, напротив, через журнальный столик с десятком разнокалиберных бутылок, устроился молодой, или «босс», как называла его про себя Лариса, а его стриженый товарищ, видимо, охранник, стал в дверях, заложив руки за спину и широко расставив нога — Цербер Цербером.

— Ну что, Лариса, начнем беседу? — снова с улыбкой начал босс, но на этот раз улыбка уже не показалась Ларисе открытой, обворожительной и милой — она уже немножко знала ее истинную цену.

— Мне нужно позвонить домой, — решительно заявила она, — мама, наверное, волнуется.

— Ничего страшного, — босс улыбался все так же очаровательно. — Дочь уже взрослая, мало ли где загулять могла. Может, с парнем любимым повстречалась?

— Я всегда ее предупреждаю…

— Ох, а сегодня не предупредила! Горе-то какое для родителей — куда это дочка запропастилась? Может, ты, Арнольд, знаешь? — обратился он к стриженому, и тот недоуменно пожал плечами. — Вот видите, он не знает. И я не знаю. Да и вы, Лариса, не знаете, где вы сейчас находитесь, с кем и что с вами произойдет в следующую минуту. Верно?

Она не ответила — молча смотрела на него, и в глазах ее была одна лишь ненависть.

— Молчание — знак согласия. Значит, девочка уже поумнела и поняла, что условия здесь будет диктовать не она. Это не ваш бал, принцесса!

— Что вам нужно?

— Молодец, Лариса, — он плеснул себе в стакан виски, бросив в напиток из специального термоса несколько кубиков льда, затем наполнил бокал холодным шампанским, протягивая его своей пленнице, — вот это другое дело — люблю конкретных деловых людей. Без рассусоливания.

— Сами много говорите, — оборвала его девушка, смело, с вызовом глядя ему прямо в глаза и даже не пытаясь взять протянутый ей бокал. — Что вам от меня нужно, можете толком сказать в конце концов?

— Ты, трында с ушами! Да я тебе сейчас матку выверну. Ты как разговариваешь… — подскочил к ней Арнольд, но снова был остановлен одним жестом босса.

— Арнольд, погоди! Ты еще успеешь ей вывернуть матку, хотя, я надеюсь, что мы сможем обойтись и без этого. Лариса — девочка умная, правда?

— Что вам нужно?

— Для начала — чтобы вы угостились шампанским. «Фрейшенет, Карта Невада», рекомендую, — он снова протянул ей бокал, и Лариса взяла его.

— Спасибо, — выдавила она из себя.

— Не за что. Итак, вы работаете в программе «Деньги», бессменным руководителем которой до момента случайной автокатастрофы был Николай Самойленко. Верно?

— Он и сейчас наш руководитель Скоро выписывается из больницы и возвращается в редакцию.

— Конечно. Но меня интересует сейчас не он. Гораздо более существенным является то, как это вас угораздило заняться документами «Технологии и инжениринга»?

— Эту тему начинал Самойленко…

— Об этом нам известно. А почему вдруг вы лично решились продолжить дело своего шефа?

— Мне нечем было заняться…

— …и от нечего делать вы решили переворошить документы двухгодичной давности, — перебил девушку босс. — Убедительное объяснение, ничего не скажешь!

— Просто мы подумали, что было бы неплохо сделать еще один шаг в расследовании, пока Николай в больнице. Кстати, а почему вас это так интересует?

— Вопросы здесь задаешь не ты! — снова грозно рявкнул со своего места стриженый.

— Арнольд прав. На этот раз интервью берется у вас, Лариса, не забывайте об этом. Но чтобы удовлетворить ваше любопытство, подскажу — просто мы предпочитаем всем другим маркам «Вольво» Вас такой ответ устраивает?

Лариса не была такой уж дурой, чтобы не понять, что это означает.

— Да.

— Итак, вы решили сделать еще один шаг. А кто это — «вы»? Сколько человек из вашей редакции знает о бизнесе «Технологии»?

— Я и нынешний администратор.

— Кто именно?

— Андрей Дубов.

— Где документы, которые успел собрать Самойленко?

— Не знаю.

— Кто подсказал Самойленко идею заняться этим делом — импортом «вольво»?

— Не знаю.

— Что ему конкретно известно?

— Я не знаю. Я ничего не знаю. Всем занимался сам Самойленко. Я только просматривала документы таможни…

— Арнольд, а принцесса-то наша несговорчивая! Может, поможем ей что-то вспомнить?..

* * *

— Ну, Лариска! Ну, успокойся! — Андрей не знал, как вести себя в подобной ситуации. — Может, водички налить? Ну, перестань плакать!

— Андрей, какие они сволочи!..

Лариса появилась в его кабинете утром, часов в восемь, — осунувшаяся, растрепанная, в застегнутом под самое горло плаще. На щеках были видны следы слез и потекшей туши.

Она молча зашла в его кабинет, не здороваясь, села на стул напротив Андрея, без спросу вытащила из лежавшей на столе пачки «Мальборо» сигарету, щелкнула дубовской же зажигалкой и затянулась неумело, почти сразу же закашлявшись.

Андрей, привыкший за годы работы с «творческими» женщинами к тому, что у них часто случаются депрессии или срывы, сидел и молча смотрел на нее, не задавая вопросов, ожидая, когда она заговорит первой.

Так и случилось — не сделав и пяти затяжек, она бросила сигарету и зарыдала — горько и громко, пряча лицо в ладонях.

— Лариска, что случилось? — осторожно спросил Андрей, обойдя стол и останавливаясь напротив нее.

— Меня… изнасиловали…

— Кто? Когда?

От неожиданности ее слов он даже не сообразил сразу, что более глупых вопросов придумать было просто невозможно.

Вместо ответа она зарыдала еще громче.

— Успокойся, Лариска!

— Андрюша, какие они сволочи!

— Как это случилось?

— Я вчера шла домой… По проспекту Машерова, от метро, как обычно… Рядом остановилась машина. Они спросили меня о чем-то, а потом схватили и затолкали на заднее сиденье.

— Номера машины запомнила?

Лариса даже плакать перестала, удивленно посмотрев на Андрея, — он что, действительно идиот?!

— Да как я могла их запомнить!

— А марка машины какая?

— Андрей, да не разбираюсь я в марках — большая, красная, красивая такая…

— Ясно. И что дальше было?

— Мне завязали глаза и отвезли куда-то на дачу. А там… — она снова расплакалась, не в силах выговорить и не в состоянии вспоминать, что произошло с ней на той проклятой даче. — А там они насиловали меня! Всю ночь! Ты понимаешь? Они били меня! На мне живого места нет!

— Успокойся, Лариса, не кричи, — Дубов даже вспотел от волнения.

Он налил ей стакан воды, и пока она пила маленькими судорожными глотками, сам нервно схватил сигарету и закурил, пытаясь осмыслить ситуацию.

— А утром они снова завязал» мне глаза, отвезли в город и вытолкнули ив машины на том же самом месте.

— А ты их не знаешь?

— Конечно, нет!

— А они чего-нибудь от тебя хотели? Чем-то угрожали? Что-то выпытывали?

— Нет! Трахаться им хотелось видите ли.

— То есть все случилось без какой-то причины?

— Конечно! Какая тут должна быть особенная причина, Андрей?!

— Слушай, надо позвонить в милицию…

— Нет, — она встрепенулась и протестующе протянула руку к телефону, как будто готовясь вырвать трубку из рук Дубова. — Не хочу. Начнутся все эти экспертизы, допросы, снятия показаний…

— Но их же надо найти!

— Я им глаза выцарапаю, если где в городе встречу! Я им все яйца поотрываю…

— Тише, тише, Лариса! Здесь стены тонкие, да и в коридоре могут услышать, — он погладил ее по плечам, пытаясь успокоить. — Раздевайся, я тебе сейчас кофе сварю…

— А что снимать, плащ? Тебе хочется на меня голую посмотреть?

— Ну что ты глупости-то говоришь, как тебе не стыдно, Лариса!

— Извини, — она попыталась улыбнуться, — я не хотела тебя обидеть. Просто… У меня под плащом почти ничего нет — всю одежду в клочья порвали, гады!

— Ну и ладно. Можно и в плаще кофе попить, правда?

И вдруг он вернулся на свое место, сел и обессиленно положил руки на стол:

— Черт, что же с тобой делать-то?

Она горько улыбнулась:

— А что тут сделаешь? Если можешь, отпусти меня на пару дней — отлежусь дома.

— Конечно.

— Тогда я пойду, — она встала, взяла сумочку, собираясь уходить, но Дубов вскочил со своего места и стал быстро натягивать куртку:

— Погоди секунду. Я отвезу тебя домой. Я сегодня как раз на машине.

— Что ж, и на том спасибо!..

* * *

Выписавшись из больницы, Николай с удвоенной энергией взялся за дело, будто хотел в считанные дни наверстать то, что упустил за два с половиной месяца вынужденного бездействия.

Он поставил перед собой задачу во что бы то ни стало за месяц подготовить и выпустить в эфир первую из передач, подсказанных таинственным незнакомцем. Именно в ней был запланирован сюжет о деятельности фирмы «Технология и инжениринг».

Всю работу по подготовке передачи Николай взял на себя, в общих чертах рассказывая о том, как движутся дела, лишь двоим — Андрею и Ларисе.

Он еще раз перепроверил все документы, данные таможенников и налоговой инспекции. Он взял интервью у водителя из гаража администрации президента, которому досталась одна из двух знаменитых «Вольво», расспрашивая о ее достоинствах по сравнению с отечественной «Волгой». Скрытой камерой (иначе бы не позволила охрана) он даже сумел заснять автосалон «Технологии», весь заставленный новыми сверкающими машинами.

И вдруг все пошло наперекосяк.

Одним прекрасным утром неожиданно обнаружилось, что в их компьютере стерты все файлы той программы, которую составляла Лариса на основе данных таможенной службы. Исчезло все — сколько автомашин ввезено фирмой, какого литража, на какую сумму ей пришлось бы раскошелиться, если бы растаможка происходила в соответствии с действовавшим законодательством.

Потом из монтажной исчезла видеокассета с сюжетом из автосалона.

Наконец неизвестные силы, которые, по уверениям Дубова, пытались сделать все, чтобы помешать программе выйти в эфир, нанесли самый тяжелый удар — из сейфа Николая была похищена копия контракта, заключенного между управлением делами администрации президента и фирмой «Технология и инжениринг», о поставке автомобилей «вольво» для «высокого» гаража и о привилегиях, которые получала в связи с этим обстоятельством данная фирма.

Файлы с данными удалось восстановить — у Андрея в столе случайно завалялась распечатка, которую он сделал на всякий случай.

Сюжет об автосалоне утерян навсегда — больше Самойленко туда даже на порог не пускали.

Хуже всего, однако, оказалась ситуация с выкраденным контрактом — в протокольном отделе администрации на его обращение предоставить еще одну копию этого документа ответили категорично:

«На ваш официальный запрос номер такой-то от такого-то числа сообщаем — подобного документа вообще не существует и не существовало, управление делами администрации президента никогда не подписывало никакого контракта с фирмой «Технология и инжениринг», поэтому ни первую, ни вторую копию его получить невозможно. Советуем вам тщательно проверять поступающую к вам информацию из официальных органов».

С этого момента Коле стало ясно, что против него действительно играют по-крупному.

Но не был бы Самойленко журналистом от Бога, если бы не нашел выхода — следы документа обнаружились в той самой Таможенной службе. Ведь таможенникам, как правильно рассудил Николай, нужно было руководствоваться какой-то официальной бумагой.

Словом, то ли у тех, кто хотел помешать расследованию, не хватило умения замести все следы, то ли у таможни в этой истории были свои интересы, но так или иначе, через несколько дней после исчезновения копия контракта снова была в руках журналиста.

Теперь Коля действовал более осторожно.

Он ни на мгновение не расставался с этой бумагой и еще с несколькими важными документами.

Он приказал продублировать все материалы расследования в трех экземплярах. Он копировал и забирал с собой каждый новый смонтированный сюжет.

Кстати, помня о летнем нападении на него в собственном подъезде, Николай купил бейсбольную биту и не ступал больше на темную лестницу подъезда без этого не запрещенного законом, но весьма эффективного оружия.

Теперь дело стало продвигаться намного успешнее, и Коля заявил эфир через две недели…

* * *

Самойленко с Дубовым сидели в монтажной — оставалось «добить» лишь несколько вставок в сюжеты, и программа была бы готова к предварительному просмотру, — как вдруг Колю позвали к телефону:

— Николай Сергеевич, кажется, жена, но очень плохо слышно.

Коля взглянул на часы — половина пятого. Наташка в это время обычно возвращалась с работы, чтобы отпустить нанятую все же для Леночки няню — Степаниду Владимировну, аккуратную старательную пенсионерку, с любовью и заботой относящуюся к девочке.

«А может, она задерживается и хочет попросить меня подскочить домой?» — думал Коля, пока шел к телефону.

— Да! Самойленко слушает.

— Коля… — голос у Наташи был очень странный — хриплый, сдавленный, тихий. Ему показалось, что она плачет.

Сердце Николая тревожно сжалось:

— Наташа, что случилось? Ты что плачешь? Ну, говори же, не молчи!

— Коля, приезжай. Срочно. Быстрее! — и она, расплакавшись окончательно, не в силах больше говорить, повесила трубку.

Самойленко побежал в монтажную.

— Андрей, ты на машине?

— Да, — недоуменно посмотрел тот на друга, не сразу сообразив, что от него хотят.

— Дай ключи!

— А что случилось?

— Дай быстрее! Мне срочно надо домой!

— Так давай я с тобой.

— Пошли!

И они стремглав бросились к выходу, Коля только заскочил в свой кабинет за битой…

* * *

«Жигуленок» Дубова летел по трассе как ветер, будто на ралли, обходя попутный транспорт и едва успевая разминуться со встречным.

Андрей правильно рассудил, что двадцать пять километров через весь город в час пик они будут ехать слишком долго, поэтому решительно рванул на кольцевую дорогу, решив компенсировать лишние километры бешеной скоростью.

Меньше чем через полчаса они уже подъезжали к дому Самойленко, чуть раньше сюда же с включенными мигалками подкатила машина «скорой помощи». У подъезда уже стоял и милицейский «рафик».

— Ни фига себе! — присвистнул Андрей, а Коля лишь нервно, да так, что даже побелели костяшки пальцев, сжал рукоятку биты.

Лифты, как обычно, не работали, и им пришлось бежать по той самой злополучной лестнице. Никогда в жизни, наверное, не поднимался Николай так быстро на пятый этаж!

Двери в квартиру Самойленко были открыты настежь, и все помещение, как показалось Коле, было заполнено людьми в милицейской форме и в белых халатах.

— Гражданин, вы куда? — попытался остановить его кто-то из сотрудников милиции.

— Я хозяин квартиры, — каким-то чужим голосом ответил Коля, не замечая, что держит наперевес свою бейсбольную биту. — Что здесь происходит?

И тут взгляд его вдруг упал под ноги — прямо у входных дверей, в маленьком тесном коридорчике лежала Степанида Владимировна, странно заломив руку за спину и раскинув ноги. Посередине ее лба бросалась в глаза маленькая бескровная дырочка.

Лужица крови растеклась, тем не менее, по ковру под ее головой. «Значит, — вдруг совершенно отрешенно подумал Николай, — пуля вышибла затылочную кость на выходе».

Эксперты-криминалисты колдовали теперь над остывающим трупом несчастной женщины, фотографируя его и заполняя протокол осмотра.

— Мы разбираемся, что здесь произошло, — важно пробасил милиционер, пропуская Николая в квартиру. — Заходите, там следователь.

— А где моя жена?

— Гражданка Самойленко?

— Конечно.

— Там, в комнате. С ней врач.

Коля бросился в комнату.

На софе лежала Наташа. Колю поразила бледность и безжизненность ее лица.

Врач, наверное, только что сделал ей укол и теперь сидел рядом, что-то приговаривая и считая пульс. Заметив Николая, он вышел из комнаты и, направился к милиционерам.

— Наташа, что здесь…

— Коля…

— Что случилось?

— Они украли Леночку!

— Что?!

Коля вдруг почувствовал, что у него потемнело в глазах. Леночку?! Украли?! Да полно, уж не сошла ли она с ума!

— Где она? — спросил он у Наташи, но та в ответ лишь зарыдала.

В это время зазвонил телефон. Коля автоматически поднял трубку:

— Алло!

— Самойленко?

— Да. Кто это?

— Свои, не бойся. Менты еще не ушли?

— Кто это? — Коля вскочил, в ярости сжимая трубку. — Подонки, я вас…

— Тихо, не кипятись, как холодный самовар. Твоя девчонка у нас. С ней все в порядке, не беспокойся. Мы потом обсудим наши проблемы, а сейчас заруби на носу одно — ментам про дочку ни слова, ясно? Иначе ты ее больше никогда не увидишь, понял?

— Ясно.

— Тогда все. Перезвоню вечером, когда у вас уже все будет спокойно. Тогда и побеседуем.

— Подождите… — попытался еще что-то сказать или спросить о чем-то Николай, но в трубке уди раздались короткие гудки отбоя.

Николай задумчиво положил трубку на рычаг.

— Кто это звонил? — Наташа, конечно же, почувствовала, что разговор был о Леночке, и теперь смотрела на Колю с тревогой и надеждой. — Что они сказали?

В этот момент в комнату вошел какой-то мужчина в штатском.

— Следователь Павлов, — представился он. — Вы, как я понимаю, муж Натальи Петровны — гражданин Самойленко?

— Да, Самойленко Николай Сергеевич, шестьдесят шестого года рождения, родился в Одессе…

— Погодите, я не о том пришел спросить… Так что вы, Наталья Петровна, говорили о вашей дочери? Вы считаете, что убийцы ее похитили?

— Да, дочери нигде нет. Степанида Владимировна была с ней, а когда я пришла…

— Наташа, да ты что! — на