Марафон со смертью

Воронин Андрей Николаевич

Часть первая

В осаде

 

 

I

День обещал быть замечательным.

Легкий морозец сковал в безветренном воздухе опушенные снегом ветви деревьев, и придорожные березы будто плыли в ярко-голубом, совсем не зимнем, небе, сверкая мириадами искорок в розоватых лучах восходящего солнца, отбрасывая густые длинные тени.

Настроение у Николая Самойленко было под стать этому прекрасному утру — вчера к полуночи они все же успели закончить монтаж очередной программы из цикла «Деньги», завтра передача уже выйдет в эфир, и теперь у него впереди было двое волшебных суток — свободных, безмятежных, по-настоящему счастливых, двое предновогодних суток…

На даче под Минском, куда он сейчас спешил, его ждала семья — жена и дочурка. В бревенчатом домике с печкой и камином под сенью заснеженного тихого леса эти выходные пролетят быстро и незаметно, но Николай очень надеялся, что они дадут столь необходимый ему в последнее время заряд энергии, восстановят силы, профессиональный азарт, способность подолгу недосыпать и недоедать, если это бывало необходимо. Ведь он в душе всегда гордился своим чисто журналистским умением спать по три часа в сутки на протяжении двух недель подряд или питаться раз в день, но теперь он чувствовал только огромную усталость и напряжение Бешеный ритм последних месяцев работы буквально валил его с ног.

Предчувствуя скорое свидание со своими любимыми, Николай не сдерживал машину. «БМВ» летел по пустынному утреннему шоссе как стрела, лишь чуть громче, чем обычно, ревел двигателем на высоких оборотах. Этой машине такую скорость можно было позволять — он не знал автомобиля, способного лучше «держать» дорогу, лучше разгоняться и лучше слушаться руля, чем его 318-я «переходная» модель.

И вдруг…

Впрочем, Николай так и не понял, что же вдруг произошло. Точнее, он понял, но не успел осознать, почему это случилось Его «БМВ» приближался к перекрестку с проселочной дорогой. Николай ехал по главной, и поэтому даже не подумал сбрасывать скорость. Тем более, что «КамАЗ», стоявший у перекрестка не двигался, явно пропуская его, мигая сигналом поворота. Но когда до перекрестка оставалось всего-то метров пятьдесят, «КамАЗ», выбросив клубы черного дыма, вдруг резко рванул с места и выехал на шоссе.

Вцепившись в руль и судорожно нажав на тормоза, Николай с ужасом понял, что высокая насыпь дороги не позволит ему съехать в кювет. И зачарованно, как при замедленной съемке, будто все происходящее не касалось его, смотрел, как, стремительно приближаясь, преграждает путь его «БМВ» сначала кабина грузовика, затем сдвоенные задние колеса и, наконец, полуприцеп.

«Пронесет! Успею!» — искоркой мелькнула надежда на спасение, но в это самое время, перегородив всю проезжую часть длиннющим полуприцепом, «КамАЗ» резко остановился. И уже в следующее мгновение, так и не сумев толком сбросить скорость на скользком заснеженном асфальте, «БМВ» влетел под полуприцеп.

Удар. Жуткий скрежет. Лобовое стекло — вдрызг. Рвущая жилы резкая боль в ногах.

И тут же — тишина.

И — темнота…

Николай потерял сознание.

* * *

Жизнь провинциального журналиста Николая Самойленко резко изменилась после громкого «дела о похищении детей», раскрученного в Одессе бригадой российской ФСБ под командованием Бондаровича.

Вообще вся эта история — то, как неожиданно и странно переплелись судьбы прежде едва знавших друг друга бывших «афганцев» Самойленко и Бондаровича, как невообразимо случайно и одновременно неизбежно попал бывший старлей спецназа Банда на агентурную работу в Федеральную службу безопасности, как сказочно повезло одесскому журналисту-репортеру Самойленко, волей судьбы оказавшемуся в самом центре самой сенсационной за последнее время операции спецслужб, да еще не просто сторонним наблюдателем, но самым непосредственным участником, — вся эта история даже теперь, спустя полтора года, казалась Николаю Самойленко нереальной.

Но ведь все это — было.

Банда, принимавший помощь Николая во время работы в Одессе и даже проводивший допросы в присутствии журналиста, не подвел друга — после завершения операции он подробно ознакомил газетчика со всеми деталями дела, рассказал о своих приключениях в Чехии, о захваченном архиве и объяснил от обнародования каких фактов на страницах прессы лучше пока воздержаться и почему.

В итоге серия сенсационных материалов, появившихся сначала в одесской «Вечерке», а затем перепечатанная в нескольких киевских и московских изданиях, прославила фамилию Николая Самойленко во многих уголках бывшего Союза.

Уже в то время он получил ряд заманчивых предложений, позволявших быстро и без проблем сделать приличную журналистскую карьеру, но, на свою беду, предпочел завершить начатое дело и со всем пылом и энтузиазмом ринулся на расчистку «авгиевых конюшен» одесского здравоохранения.

Дело в том, что, раскрыв один из механизмов похищения детей и разгромив преступный координирующий центр в Праге, ФСБ, стараниями Банды, получила в свое распоряжение архив торговцев детьми. Обнародовав известные ей факты и подняв на весь мир крик о своем профессионализме и компетентности, Федеральная служба безопасности сразу же… успокоилась. Руководство «федералки» передало имеющуюся документацию украинскому КГБ в обмен на какие-то бумажки, предоставив тем самым коллегам из бывшей союзной республики право самим доводить операцию до логического конца. И вот с этого-то момента для знаменитого уже репортера Николая Самойленко любая новая информация «по одесскому делу» оказалась закрытой, впрочем, как и для любого другого журналиста. Тема «заглохла».

Через некоторое время, так и не дождавшись сколько-нибудь заметных действий со стороны украинского КГБ, Коля решил самостоятельно заняться расследованием тонкостей механизма преступления. Он чувствовал, что имеющийся в его распоряжении материал содержал лишь малую часть того, что творилось на самом деле, и был сильно удивлен и озадачен пассивностью служб госбезопасности. Он подозревал, что существует еще великое множество как способов похищения детей, так и методов переправки их за границу. Он был уверен, что круг высокопоставленных чиновников, замешанных в эту аферу, отнюдь не ограничивается уже снятым с должности начальником управления здравоохранения Одесского горисполкома.

И Николай, не успокоившись, снова пошел по следу. Правда, на этот раз в одиночку.

Ему повезло — тогда его не убили. Наверное, преступникам просто не хватило времени. Слишком сообразительным и проворным оказался журналист, слишком быстро понял, по краю какой пропасти ходит он с завязанными глазами, и по совету своего шефа уехал из Одессы…

* * *

Белый облупленный потолок.

Мрачная, крашенная грязно-голубой масляной краской стена.

Ржавые скрипучие железные кровати с облезлым никелем гнутых спинок.

Противный свет дневных ламп, неприятно мерцающий под потолком.

Серая темнота за окном.

Боль в груди, в голове, в ногах…

Николай тяжело вздохнул, устало закрыл тяжелые веки слипающихся глаз, и снова провалился в черную пустоту тревожного посленаркозного сна.

Заканчивались вторые сутки после аварии…

* * *

А поначалу все шло как по маслу.

Удача тогда сама явилась к нему в образе полной пожилой женщины в стареньком поношенном пальто с вытертым песцовым воротником — остатком, как принято выражаться, прежней роскоши.

Она робко постучала в дверь его кабинета с табличкой «Николай Самойленко, обозреватель» и несмело протиснулась внутрь, смущенно поклонившись:

— Можно к вам?

Женщина остановилась у порога, так и не закрыв за собой дверь, будто боясь ступить дальше.

— Уж не знаю, как вас по батюшке величать… Вы — Николай Самойленко?

— Да, я Самойленко, — Коля нехотя оторвал взгляд от монитора компьютера, недовольно повернувшись к посетительнице — ведь осталось всего несколько монстров, и очередной уровень «DOOMa», модной игрушки этого сезона, был бы открыт. — Что вы хотите?

— Не знаю, как ваше отчество… — снова напомнила старушка (так Коля тут же окрестил ее про себя), неловко пожимая плечами и окидывая внимательным взглядом кабинет, самого репортера и застывшую в режиме «пауза» картинку на мониторе.

Перехватив ее взгляд, Коля смущенно поспешил выйти из игры, предварительно не забыв «запомниться», и старательно попытался принять как можно более деловой вид:

— Зовите меня просто Николаем. Чем могу быть полезен? Что привело вас ко мне?

— Это вы писали статьи о похищении детей?

— Я.

— Интересные статьи. Мне очень понравились. Я даже не подозревала, что вы так молоды, а ведь вы — мой любимый журналист в вашей газете. Я вас давно читаю и с нетерпением жду каждый номер…

— Спасибо, конечно… — теперь уже пришел черед Самойленко смутиться и опустить глаза. И хоть он уже привык к похвалам и благосклонным отзывам коллег, привык к поощрительным замечаниям шефа — работа в последнее время давала ему право профессионально гордиться собой, — но вот такие читательские признания все еще волновали его, заставляя сердце приятно вздрагивать и учащенно биться. — Да вы садитесь, пожалуйста, сюда, на этот стул, раздевайтесь…

— Спасибо, — старушка, не снимая и не расстегивая пальто, устроилась напротив. — Я хотела бы кое-что рассказать, если, конечно, у вас есть время меня выслушать.

— Да-да, пожалуйста, — Николай еще раз взглянул на монитор, убеждаясь, что глупая игрушка, недостойная внимания столь крутого репортера, выключена. Положив перед собой на стол несколько листов чистой бумаги и вооружившись ручкой, он придал лицу выражение максимального интереса и доброжелательности. — Итак, я вас внимательно слушаю.

— Меня зовут Пелагея Брониславовна. Фамилия моя Кашицкая. Проживаю на улице маршала Жукова, дом семьдесят девять, корпус «А», квартира тридцать четыре…

— Квартира тридцать четыре, — не зная толком, зачем он это делает, Николай старательно все записал, подчеркнув жирной линией. — Так.

— У меня была сестра, Варвара…

— Имена у вас с сестрой старинные, красивые, сейчас такие не часто встретишь.

— Да, старинные. Мы ведь из староверов. Отец, Бронислав Карпович Кашицкий, царство ему небесное, — привычно перекрестилась женщина, — по традиции дочек назвал.

Коля согласно кивнул:

— Вы, Пелагея Брониславовна, начинали что-то рассказывать о своей сестре.

— Да-да, конечно! Варвара была младше меня на пятнадцать лет, и так уж получилось, что я с самого детства была для нее не просто старшей сестрой, не просто старшей подругой, а… — на мгновение задумалась женщина, подыскивая нужное слово, — почти матерью, что ли. Особенно после того, как сначала умерла наша мама, а затем и папа. Я в то время работала учительницей в школе, в младших классах, и мне было уже тридцать, когда умер отец. А Варвара только-только отметила свое пятнадцатилетие.

Она прервала рассказ, будто вспоминая то время, и Самойленко воспользовался паузой, чтобы получше разглядеть посетительницу.

Теперь он увидел, что явно поторопился назвать ее про себя «старушкой». Женщине было не больше пятидесяти пяти — но жизнь не пощадила ее, оставила на ее внешнем облике свой отчетливый след.

Чувствовалось, что в какой-то момент Пелагея Бpoниславовна просто перестала следить за собой, скорее всего поставила что-то в своем существовании выше внешнего вида, собственного благополучия, личных интересов.

Грузная расплывшаяся фигура, натруженные, совсем не «учительские» руки, полное морщинистое лицо, седые волосы, собранные на затылке в какой-то нелепый пучок. Да и одежда ее, не молодила, а превращала в старушку.

Вот только глаза ее все еще оставались молодыми, живыми. Серые, умные, добрые и строгие одновременно — такие глаза бывают только у старых, умудренных опытом учителей. И тем более странно было видеть, как в глубине этих невозмутимо спокойных глаз прячется какая-то затаенная боль.

Николай вдруг почувствовал смутную тревогу, но тут же в нем проснулся азарт — это предчувствие настоящего, стоящего материала для сенсационной, сильной, по-журналистскому выражению, статьи его никогда прежде не обманывало.

— Словом, — продолжала между тем Пелагея Брониславовна, — я заменила Варе мать. Собственно говоря, мы с ней никогда не отличались особой общительностью, и личная жизнь каждой из нас не складывалась долго. Жить вдвоем нам, одиноким женщинам, было не в тягость.

— Конечно, — зачем-то подтвердил Николай, но устыдился своей неуместной реплики и покраснел.

Пелагея Брониславовна этого не заметила: она будто бы заново переживала свою жизнь.

— Прошло много лет, и однажды Варваре повезло, как может повезти действительно лишь однажды, — она встретила человека и полюбила его. Ей было чуть за тридцать в то время… Я вас не слишком отвлекаю?

— Нет-нет, продолжайте!

— Вскоре они поженились. Василий был отличным парнем — непьющим, хозяйственным, мастеровитым, очень, если так можно выразиться, домашним. И Варя почувствовала себя за ним, как за каменной стеной. Они даже решились — в их-то возрасте! — завести ребенка. Представляете?

— Да, пожалуй, — немного неуверенно протянул Самойленко, растерянно кивнув Его собственная личная жизнь к тому моменту имела довольно смутные перспективы да и опыта семейной жизни, можно сказать, никакого, поэтому реакция его на вопрос Пелагеи Брониславовны была неопределенной.

— Вскоре у Вари и Василия родился мальчик, Виталиком назвали. Очень смышленый, симпатичный. Мы все в нем души не чаяли.

Пелагея Брониславовна вдруг всхлипнула, вынула из потертой сумки-портфеля аккуратненький вылинявший от многократных стирок платочек и по-бабьи приложила его к глазам. Самойленко потянулся за графином с водой, но женщина, взяв себя в руки, жестом остановила его.

— Это случилось полгода назад. У Василия была машина, старенький «Москвич», и они с Варей на выходные любили ездить к морю, на дикую, как они выражались, природу, куда-нибудь подальше от людских глаз. Побродить по берегу, послушать шелест волн, побыть наедине. Они довольно поздно нашли свое счастье (извините за банальное выражение!), и теперь словно наверстывали упущенное… Вы простите меня, Николай, что я так издалека начала свой рассказ. Я просто очень хочу, чтобы вы меня как можно лучше поняли.

— Конечно, Пелагея Брониславовна, я даже рад этому. Ведь действительно — чем больше буду знать, тем лучше. Продолжайте, я вас слушаю, — отозвался Николай.

— В ту проклятую субботу Виталик, которому, кстати, вот-вот должно было исполниться пять лет, был слегка простужен, и родители решили от греха подальше не брать его с собой. Они оставили мальчика у меня, ведь я заменяла ему бабушку… А он мне, — она снова всхлипнула, с трудом договорив начатую фразу до конца, — а он мне был… как сынок…

— Пелагея Брониславовна, может, все-таки налить воды? — Николай плеснул из графина в стакан и протянул его женщине, стараясь хоть как-нибудь ее успокоить, но та лишь отрицательно покачала головой.

— Нет, спасибо… В общем, в ту субботу Варвара с Василием попали в аварию. Лобовое столкновение «Москвича» с «МАЗом». Шофер грузовика был пьян, не справился с управлением. Это мне уже потом на суде объяснили. Варвара и Василий погибли, на месте…

Посетительница низко опустила голову, пряча от журналиста лицо, и Коля нервно, с какой-то тайной надеждой взглянул на закрытую дверь своего кабинета: хоть и давно он в журналистике, хоть и пропитался уже цинизмом и равнодушием, по крайней мере их внешними проявлениями, но слезы женщин, особенно пожилых, до сих пор не оставляли его спокойным. И теперь он был бы рад любой помощи, лишь бы утешить Пелагею Брониславовну. Но, как назло, дверь его кабинета, обычно распахивающаяся чуть ли не поминутно, на этот раз даже не приоткрылась.

Однако Пелагея Брониславовна, видимо, на самом деле была сильной женщиной, многое повидавшей, многое пережившей и умеющей держать себя в руках. Через мгновение она справилась со своей слабостью и вновь заговорила:

— Виталик, естественно, остался у меня. Пенсию к тому времени я уже заработала, стаж у меня был приличный, и я смогла уйти на заслуженный, как говорится, отдых, работая в школе только на полставки. Впрочем, хоть деньги я получала и небольшие, нам с Виталиком хватало вполне. В отделе соцобеспечения мне посоветовали оформить опекунство над мальчиком, и я стала ему второй мамой. На законных основаниях. Так мы и жили.

— И что же? — Коля сам не заметил, как это у него вырвалось — он уже давно понял, что вот-вот он услышит ту самую сенсацию, которую потом раскрутит в своих статьях, и не выдержав, помимо воли поторопил Пелагею Брониславовну.

— Я заболела гриппом, но не смогла как следует отлежаться — то в магазин нужно выскочить, то на рынок, то в аптеку. А возраст все же дает себя знать. В итоге — осложнение. Не буду вам всего описывать — просто в один прекрасный день мне стало совсем худо. Соседи вызвали «скорую», и меня увезли в больницу, как я ни умоляла лечить меня дома. Виталик пожил некоторое время у соседки, такой же одинокой женщины, как я, а потом сотрудники отдела соцобеспечения вместе с гороно устроили его в детский дом, пока я не выпишусь. На нашу беду дела у меня пошли совсем плохо, и в больнице я провела целых пять месяцев.

— Да… — протянул Самойленко. — А с Виталиком вы как-нибудь общались?

— Как мы могли общаться? Из больницы меня никуда не выпускали. А письма писать… Сами понимаете — Виталик еще слишком мал.

— Конечно.

— Я пыталась воспользоваться телефоном, через силу доползла однажды до аппарата на посту в коридоре, но Виталика в детдоме так долго искали, что я не выдержала и… Словом, обратно в палату меня сестричка чуть ли не волоком тащила, даже на помощь звала.

— И как он там обходился без папы, без мамы, без бабушки? Почти полгода. Как он выдержал-то хоть?

— Ой, и не говорите! Я все глаза выплакала на этой проклятой больничной койке… В собесе у меня одна знакомая работает, Валентина Максимовна… Это она мне в свое время посоветовала оформить опекунство. Очень хорошая, душевная… Так вот однажды она приводила ко мне в палату Виталика. Как он плакал, вы бы видели! Скучаю очень по тебе, бабушка, говорил. Он меня бабушкой называл. Я уж его успокаивала как могла — потерпи, мол, внучек, скоро бабушка твоя вылечится, выпишется, снова вместе заживем. А он мне знаете что в ответ? «А ты не умрешь, бабушка?» — спрашивает вдруг. Я чуть при нем не расплакалась. Представьте — маленький такой, а глазенки серьезные-серьезные — прямо душу рвут…

— Представляю, — Самойленко говорил правду, он действительно представил себе эту картину, отчего его словно мороз по коже пробрал и он даже поежился.

— А вот теперь, Николай, слушайте, ради чего я и пришла к вам. Нет ведь у меня больше Виталика.

— Как это?

— Я сначала тоже не поверила, когда только узнала. А все правдой в конце концов оказалось — нет у меня больше племянника.

— А где же он?

— Сейчас — не знаю где.

— То есть… — рука Самойленко сама потянулась к ящику стола, и, вынув оттуда диктофон, репортер нажал кнопку записи, повернув аппарат микрофоном к посетительнице и придвинув его поближе к ней. Начиналось самое главное. — Рассказывайте же!

— Я когда выписалась — сразу в детдом. Директор меня не принял, выслал мне навстречу заместителя, очень нервную дамочку. Та юлила-юлила, все не хотела говорить, где Виталик, а потом заявила наконец, что он с группой детей из тридцати человек в сопровождении трех воспитателей выехал в Италию. По чернобыльским благотворительным программам. Мол, всего на полтора месяца, так что скоро уже вернется, не беспокойтесь. Пусть, говорит, ваш ребенок отдохнет да незабываемых впечатлений наберется.

— Ну, Италия — это же действительно интересно. И я бы с удовольствием съездил…

— Еще бы! — саркастически усмехнулась Кашицкая. — Я тоже сначала вроде успокоилась, даже обрадовалась, думала, вот повезло Виталику! Только странным мне показалось, что меня ни о чем не предупредили… Ну, а потом и вовсе непонятные вещи стали твориться: проходит полмесяца, месяц — о Виталике ни слуху ни духу. Бывало, про себя думала, задержались, может, по каким-то причинам. Но когда прошло два месяца после того, как я выписалась из проклятой больницы, я не выдержала и пошла прямо к директору детского дома…

— Пелагея Брониславовна! — перебил ее Самойленко, весь напрягшись от волнения, предвкушая, что именно сейчас услышит нечто важное, а может, и самое главное для своей будущей статьи. — Если можно, с этого момента, пожалуйста, поподробнее.

Меня интересуют конкретные даты, по возможности, все имена и фамилии, а также должности тех официальных лиц, с кем вы имели дело.

— Да-да, я понимаю, — сразу же согласилась женщина, с готовностью кивнув. — Значит, так Я выписалась из больницы двадцать второго марта. В тот же день пошла в детдом. Директора детского дома зовут Геннадий Степанович Трофимчук. Это детдом номер пять. Но он меня так ни разу и не принял, я всегда разговаривала только с его заместителем, Натальей Андреевной Герасименко.

— Так, — для верности Николай продублировал диктофонную запись на листке бумаги. — Вы выписались двадцать второго марта, а вернуться из Италии дети должны были?..

— В двадцатых числах апреля. Так сказала мне Наталья Андреевна. Я ей звонила после выписки чуть ли не каждый день, а девятнадцатого мая не выдержала и снова пришла в детский дом.

— И вы снова разговаривали с Герасименко?

— Да, сначала с ней. Но когда она в очередной раз начала рассказывать о том, что, возможно, погода на горных перевалах в Альпах или в Карпатах не дает возможности автобусу с детьми пробиться сквозь заносы назад, на Украину, я как-то вдруг почувствовала, что она лжет. Или что-то скрывает от меня, не договаривает. Я встала и, пройдя через приемную, буквально вломилась в кабинет Трофимчука.

— Так! — Самойленко даже поерзал на стуле, стараясь придвинуться поближе к рассказчице, чтобы не пропустить ни одного слова.

— Трофимчук сидел за столом, перебирал какие-то бумажки и явно не ожидал моего появления. «Что вам угодно?» — спросил он очень строго, взглянув на меня из-под очков. Но как только узнал, что я опекун Корабельникова (это фамилия Виталика, по отцу), он сразу же изменился в лице. Да и поведение его тут же переменилось. Куда только строгость его девалась! Он резко вскочил из-за стола, быстро зашагал по комнате из угла в угол, почему-то сразу вспотел и даже открыл окно. Жарко ему, видите ли, стало! В общем. Николай, не знаю почему, но я сразу поняла, что случилось нечто страшное, непоправимое — он молчал, бегая из угла в угол по кабинету, а я как дура стояла перед ним, ожидая ответа.

— И что же он в конце концов вам сказал?

— Не поверите!

— И все же?

— Он вдруг остановился напротив меня, потом подошел ко мне почти вплотную да как зашипит: «Что ты, дура старая, таскаешься сюда? Что ты звонишь без конца? Тебе что, делать нечего? Что ты можешь дать мальчику? Свою дурацкую пенсию в пятнадцать долларов? Свое здоровье дряхлое? Да ты уже в могиле одной ногой! Ты со своими бесконечными больницами хочешь ему заменить отца и мать? Ну скажи, что тебе надо? Неужели ты добра не хочешь своему племяннику? Он в Италии сейчас, живет в семье вполне обеспеченных людей. Они любят его, окружают лаской и заботой. Он ни в чем не нуждается. Понимаешь? Он живет лучше, чем жил бы у тебя. Он живет даже лучше меня. Мои дети такого комфорта не имеют. Так неужели ты не хочешь ему добра? Чего ты ходишь? Чего ты хочешь?»

— Круто! — только и смог выговорить Самойленко.

— Я от такого натиска совсем растерялась, не знала, что и ответить. Пролепетала что-то про свое опекунство, про законы, про то, что, кроме Виталика, у меня никого больше на этом свете не осталось…

Рассказ нелегко давался Пелагее Брониславовне, и она в очередной раз поднесла платочек к глазам, вытирая невольно выступившие слезы.

— А он мне в ответ кричит: «Нет у тебя больше опекунства. Лишили мы тебя этого права. И законы все соблюдены, все с ними в порядке. Имей это в виду! Не можешь ты ребенку дать все, что ему необходимо для полноценного развития. У него теперь новые родители, он счастлив с ними там, в Италии. Его усыновили. Неужели ты этого до сих пор не поняла?»

— Что, прямо так, открытым текстом? — Самойленко не верил своим ушам.

— Да! Прямо так и заявил.

— И что же вы?

— А что я? Я совсем растерялась, слова толкового подобрать не могу. Стою как дура…

— Ну, я думаю! — хмыкнул репортер, пожав плечами. — Такое услышать!

— Так вот. Я начала лепетать что-то вроде того, что, мол, буду на него жаловаться, буду в суд подавать. А директор мне в ответ матом: «На хрену видел я тебя с твоими жалобами и судами. Сдохнешь, сука, через день, а ходишь здесь, людей пугаешь. Да хоть Господу Богу жалуйся — племянника своего уже не вернешь. Обратного хода делу не дашь».

— Так и сказал?

— Да, именно так он и сказал! — горячо подтвердила Пелагея Брониславовна. Самойленко в ответ только задумчиво покачал головой:

— Раз такой смелый, значит, это не случайно. Значит, неплохое прикрытие сверху у него есть.

— Вот об этом я, Николай, и хотела рассказать, когда к вам сюда шла.

— Да-да, простите, что перебил. Продолжайте, пожалуйста, Пелагея Брониславовна!

— После этих его слов у меня просто дух захватило. Я стояла с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и не находила сил, чтобы издать хотя бы звук. Наверное, и Трофимчук в этот момент понял, что явно перегнул, и тут же попытался исправить положение. Он стал говорить о том, что лично он и в его лице вся администрация детского дома к поездке детей в Италию вообще не имеют ни малейшего отношения. Что, мол, организовывал все это отдел народного образования горисполкома совместно с одесским отделением фонда «Чернобыль. Дети в беде». Говорил, что именно у них находятся все документы, связанные с поездкой, и что у них и надо спрашивать, куда делся Виталик Корабельников. Ну, и так далее…

— А вы пробовали обращаться в эти организации?

— Конечно!

— И что же?

Теперь Коля Самойленко не просто слушал посетительницу, а чутко ловил каждое слово, стараясь ничего не пропустить. Его уже охватил азарт охотника, и теперь каждую-заминку, каждую паузу в рассказе Пелагеи Брониславовны журналист воспринимал как препятствие, тормозящее его журналистское расследование, которое — а почему бы и нет? — может стать очередной сенсацией. И он торопил, он нетерпеливо подгонял Пелагею Брониславовну поскорее продолжить свой печальный рассказ.

— В чернобыльском фонде со мной вообще отказались разговаривать…

— Кто?

— Секретарь президента фонда Светлана Григорьевна Васюченко.

— Почему?

— Она сослалась на то, что они ни при чем, ничего не организовывали и вообще ничего не знают. А вот в гороно у меня состоялся интересный разговор. С документами и фактами. Именно после него я и пришла к вам, Николай, потому что помню ваши материалы об украденных детях. Только вы, наверное, и сможете мне помочь.

— Так рассказывайте же!..

* * *

Как только молодая женщина в белом халате (как оказалось впоследствии, его лечащий врач) убедилась, что Самойленко наконец пришел в себя, она вышла в коридор и через мгновение вернулась с высоким парнем, который безуспешно пытался спрятать под белым халатом милицейскую форму.

— Вот он. Но только смотрите, долго не беседуйте. Больной еще слишком слаб после операции, — кивнула женщина в белом на Самойленко и вышла из палаты, оставив их наедине. Впрочем, это «наедине» было весьма относительным: в палате, кроме Николая, лежали еще четверо больных.

— Добрый день. Инспектор Николайчук, — коротко представился милиционер, и Коля тут же отметил про себя его молодость. «Парень небось только-только из школы милиции. Кроме пьяных трактористов да лохов деревенских на мотоциклах, страшнее преступников никогда и не видел», — отрешенно, как будто дело не касалось лично его, подумал Самойленко.

— Я расследую аварию на шоссе, в которой вы пострадали, — продолжал между тем инспектор, — и мне необходимо задать вам несколько вопросов, важных для моей дальнейшей работы. Вы сейчас в состоянии отвечать? Врач мне позволил с вами побеседовать.

— Да, я могу ответить на ваши вопросы.

Голос Николая прозвучал глухо и надтреснуто — это были его первые слова за последние двое суток, и Самойленко почувствовал, как острой болью отозвалось в груди каждое произнесенное им слово.

«Плохо дело. Ребра! — он был достаточно опытным, точнее, достаточно ломанным и битым, чтобы самостоятельно поставить себе диагноз. Витебская десантная дивизия, затем знаменитая «рязановка» да афганские госпиталя научили его чувствовать чуть ли не каждый свой орган, и теперь, забыв на время о посетителе в форме, Николай внимательно прислушивался к собственному телу, стараясь определить, какие еще травмы он получил в той дурацкой аварии. — Нога? Что с ней? Почему я ее совсем не чувствую?»

— Ваше имя? Где проживаете? Дата и место рождения? — буднично задавал привычные вопросы инспектор.

— Самойленко, Николай Казимирович. Шестьдесят шестого года рождения. Из Одессы. Живу в Минске, Слободская, сто двадцать, семьдесят девять.

Каждое слово давалось Николаю с трудом и болью, он часто останавливался, мучительно выговаривая свои анкетные данные. Действие наркоза ослабевало, и боль усиливалась с каждым мгновением, становясь невыносимой. Губы слипались и, казалось, вот-вот лопнут от жуткой сухости во рту.

Голова гудела, трещала, готовая в любой момент взорваться изнутри, словно мыльный пузырь. К тому же его сильно тошнило.

«Сотрясение, как пить дать», — поставил он себе еще один диагноз, уловив знакомые уже ощущения.

— Очень хорошо, Николай Казимирович, мы так и думали, — будто издалека донесся до него голос милиционера. — Мы определили вас как владельца машины — по номерам двигателя и шасси, а также по техпаспорту. Мы сверили ваши данные по картотеке в Минске, в ГАИ.

— Так зачем спрашивали?

— Надо было во всем убедиться. Ведь при вас не было с собой паспорта. Ладно, я не для этого, собственно… Николай Казимирович, предварительное следствие установило, что вы тормозили с большой интенсивностью, но избежать столкновения так и не сумели. К сожалению, второй участник дорожно-транспортного происшествия скрылся с места аварии.

— Как же?..

— На месте происшествия остался только полуприцеп, под который и угодила ваша машина. А тягач — исчез. Сейчас тягач и его владельца по поручению районного ГАИ ищут сотрудники уголовного розыска.

— Это был «КамАЗ».

— «КамАЗ»? Вы точно запомнили?

— Да.

— Очень хорошо… А номера помните?

— Нет, конечно. Издеваешься…

— Ну, почему же — мало ли что. А может, вы запомнили, какого цвета была кабина?

— Вроде, красная. А вообще… черт ее знает… Слушай, инспектор, мне очень хреново. Может, ты пока оставишь меня в покое? — чуть не взмолился Николай, бросив тоскливый взгляд на этого энтузиаста в форме.

— Что? А, да, конечно. Мне, правда, врач разрешил с вами побеседовать. Но если вы себя так плохо чувствуете, что не можете ответить…

— Очень плохо.

— …тогда допрос я проведу позже, — будто и не расслышав Самойленко, безапелляционно закончил милиционер. — Для нас очень важны ваши показания, гражданин Самойленко. По полуприцепу ничего установить не удалось. Он еще три года назад списан с одной из минских баз. Его давно уже должны были распилить на металлолом. Откуда он взялся — не понять. Кто хозяин — не вычислить, кто был за рулем — тем более. Так вы, Николай Казимирович, точно помните, — что это был «КамАЗ»?

— Да. И отцепись наконец…

— Ну, что ж. Спасибо, — милиционер встал и захлопнул блокнот, в котором что-то помечал по ходу разговора. — Кстати, гражданин Самойленко, должен вас предупредить, что предварительное расследование и моделирование ситуации на месте позволили установить, что вами были нарушены правила дорожного движения — вы превысили скорость. Второй участник дорожного происшествия, возможно, тоже нарушил правила проезда перекрестков. Но вы виноваты. Несомненно… Впрочем, об этом мы еще с вами не один раз побеседуем. А пока что выздоравливайте, гражданин Самойленко.

Инспектор как-то очень злорадно ухмыльнулся, смерив незадачливого водителя «БМВ» презрительным взглядом, и Николай вдруг понял, что искать тот проклятый «КамАЗ» милиция особенно и не будет — вину за аварию спишут на самого потерпевшего. Сам виноват — и делу конец. Все логично.

Николаю вдруг захотелось съездить по уху этому наглому менту, и он устало закрыл глаза, лишь бы не видеть его самодовольную рожу…

* * *

Странное чувство испытывают рядовые учителя, когда попадают в коридоры исполкомовских отделов народного образования — отсюда, из этого логова чиновников от учебы, исходит обычно все самое неприятное, что только есть в работе учителя: планы, программы, проверки, аттестации, комиссии… Наверное, похожее чувство испытывал знаменитый разведчик Исаев, он же Штирлиц, бродя по коридорам гестапо: повсюду — враги, но нужно делать вид; что это — коллеги.

После выхода на пенсию Пелагея Брониславовна надеялась навсегда вычеркнуть из своей жизни это мрачное здание, но теперь без визита к Антоненко, начальнику городского управления народного образования, ей не обойтись. Именно на него возлагала она свою последнюю надежду. Ведь он здесь — полновластный хозяин и авторитет, и только он сможет помочь ей разобраться во всем случившемся с ее Виталиком.

И тем не менее, поднимаясь по лестнице на третий этаж, Пелагея Брониславовна вновь испытала знакомое чувство неприязни к этому зданию и обитателям его многочисленных кабинетов.

— Я к Сергею Антоновичу, — с порога объявила она секретарше, входя в приемную начальника гуно. — Он на месте? Мне можно к нему пройти?

Бочком пробираясь к двери в кабинет начальника гуно, Кашицкая говорила быстро, без пауз между вопросами, как будто своей решимостью хотела подавить сопротивление секретарши и пробиться к заветной цели. Но секретарь у Антоненко была опытная и много повидавшая.

— Подождите, женщина!

Секретарша, как ужаленная, вскочила со своего места, готовая броситься на защиту дверей своего шефа, за которые вход был воспрещен.

— Вы по какому делу? Из какой школы? Или детского сада? Вам назначено?

— Я пенсионерка. Пришла по личному делу. Мне нужно обязательно с ним поговорить, — Кашицкая кивнула на дверь Антоненко, но уже не так настойчиво, как минуту назад. Решимость Пелагеи Брониславовны сильно ослабла при виде этого непоколебимого стража начальника гуно, и теперь вместо требовательного тона в ее голосе появились противные ей самой просительные нотки.

— Он сейчас сильно занят, — наоборот, будто набираясь сил, категорически заявила секретарша.

— А когда освободится?

Секретарша уже успела понять, что моральная победа ею одержана, что первая атака незваной посетительницы отбита, и теперь с чувством исполненного долга и восстановленного спокойствия снова опустилась на свой стул, и прежде чем ответить, с царственной небрежностью, не глядя шлепнула несколько раз по клавишам печатной машинки.

— Не знаю. У него очень важные дела, не терпящие отлагательств. А когда он освободится, Сергей Антонович мне что-то не докладывал, — чрезвычайно довольная своим ответом, она смерила Кашицкую уничтожающим взглядом.

В другое время, быть может, Пелагея Брониславовна завелась бы и уж как-нибудь сумела бы поставить зарвавшуюся молодку на место, но сегодня ее мысли и чувства были слишком заняты племянником, чтобы распыляться на подобные мелочи.

— Ничего, я подожду его здесь, в приемной. Можно? — робко спросила Кашицкая, кивая на стоящие вдоль стены рядком стулья.

— Пожалуйста, — милостиво разрешила секретарша. — Сидите здесь, сколько хотите.

— Спасибо.

— Я доложу о вас, как только Сергей Антонович освободится.

— Спасибо, — повторила Кашицкая, устраиваясь на стуле и расстегивая плащ.

— Но я вас должна предупредить, что вам, может, очень долго придется ждать, — уже почти совсем миролюбиво закончила секретарша, едва ли не с сочувствием глядя на пожилую посетительницу.

— Ничего, я подожду. Дело у меня очень важное. Я обязательно должна увидеть Антоненко, — убежденно проговорила Пелагея Брониславовна, упрямо указав на закрытую дверь начальника гуно…

В кабинет Антоненко она попала только к вечеру.

Маша (именно так звали верную секретаршу, которая, кстати, оказалась не такой уж вредной девчонкой и даже угостила Пелагею Брониславовну кофе) на минуту вошла в кабинет своего шефа и тут же появилась снова, сделав приглашающий жест:

— Заходите, он вас примет.

Антоненко сидел за огромным столом, уставленным телефонными аппаратами и заваленным кипами бумаг. Он откровенно грустно смотрел на посетительницу, устало подпирая голову руками:

— Я вас слушаю.

Голос его был бесцветным и равнодушным. Вряд ли он собирался слушать, что наговорит ему эта пенсионерка.

— Сергей Антонович, я по важному делу. Меня зовут Пелагея Брониславовна Кашицкая, — посчитала нужным сначала представиться женщина. — Я являюсь опекуном своего племянника, Виталия Корабельникова…

— Корабельникова? — при звуках этой фамилии лицо Антоненко будто оживилось. Заметно было, что он что-то старательно пытается вспомнить.

— Да. Он был отправлен из детского дома с группой детей в Италию…

— А-а! — весело вскричал Сергей Антонович, отбрасывая маску скуки, вставая и жестом предлагая Пелагее Брониславовне садиться в кресло напротив.

Странно, но веселость эта и гостеприимность вовсе не показались женщине искренними.

— Как же, как же, помню фамилию Корабельников! Красивая фамилия.

— Я бы хотела…

— Машенька, — проговорил Антоненко в аппарат селекторной связи, перебивая Кашицкую, — в том шкафу, где у нас дела детей, отправленных в этом году в Италию, найди мне папку Корабельникова. Виталия… Как его по батюшке? — обернулся он к Пелагее Брониславовне.

— Васильевича, — почему-то шепотом подсказала Кашицкая, невольно привстав со своего места.

— Васильевича, — продублировал в аппарат Антоненко. — Найди, Машенька, будь добра, эту папку и принеси мне сюда как можно быстрее.

— Я бы хотела понять, что происходит, — заговорила Кашицкая, когда начальник гуно снова уселся на свое место. — Мне никто толком ничего не может объяснить. Вдруг взяли и лишили меня, единственного родного ему человека — не алкоголика, не психичку — права на опекунство, а теперь я вообще узнаю, что мальчика усыновили какие-то итальянцы…

— Ну, не «какие-то», — снова перебил ее чиновник. — Мы всегда очень внимательно изучаем кандидатуры будущих родителей наших детей, особенно, сами понимаете, иностранцев. Каждая такая семья проходит специальную проверку, тестирование, и даже разрешение на усыновление выдается не нами, а только в Киеве, в министерстве… Сейчас посмотрим документы.

В этот момент как раз вошла Маша с «делом»

Виталика в руках, и Антоненко тут же раскрыл папку. Жест, каким он развязывал тесемочки, показался Пелагее Брониславовне уж слишком нервным.

Она поняла, что главный начальник всех педагогов города отчего-то сильно волнуется, — Та-а-ак, посмотрим…

Сергей Антонович вытащил из папки верхний документ и положил перед собой на стол, чуть развернув его, чтобы бумагу видела и Кашицкая.

— Это выписка из решения Советского народного суда от пятого декабря прошлого года… Сейчас… Вот —

«признать, что Кашицкая Пелагея Брониславовна по состоянию здоровья, а также по своему материальному положению не может выполнять обязанности опекуна Корабельникова Виталия Васильевича… В связи с тем, что родители Корабельникова В.В. скончались…»

Ну, это понятно. Ага, вот —

«отделу народного образования решить вопрос о помещении Корабельникова В.В. в детский дом для детей-сирот до двадцатого декабря текущего…»

— Но как же так можно, Сергей Антонович? — Пелагея Брониславовна даже не возмущалась — просто не было предела ее искреннему изумлению. — Как это могли решить без меня, без моего участия? Откуда в суде знают, в состоянии я выполнять обязанности опекуна или нет? Да и Виталик не сирота! Ведь у него есть я, в конце-то концов!

— Пелагея Брониславовна, а я чем могу помочь? Что я мог? Это же, сами понимаете, решение суда, официальный документ, а не прихоть…

— Я опротестую это решение. Я сегодня же, сейчас же пойду подавать кассацию.

— Кассационные жалобы, гражданка Кашицкая, принимаются в десятидневный срок после оглашения судебного решения, если вам это неизвестно. Сейчас, поймите же вы наконец, все ваши протесты ни к чему не приведут, они никому не интересны.

— Почему?!

— Решение суда никто отменить не в праве, даже президент. Вы же грамотная женщина, должны это понимать! — Антоненко заговорщицки перегнулся через стол, к самому уху Пелагеи Брониславовны, увещевая ее.

Кашицкую даже передернуло от такого обращения с ней, и она брезгливо отпрянула, стараясь держаться от этого типа подальше.

Антоненко в ответ только хитро улыбнулся и, победно сверкнув стеклами очков, с торжествующим видом вытащил из папки следующую бумажку.

— Это — справка из четвертой городской клиники, детских болезней, в которой мальчик прошел полное медицинское обследование на лучшей аппаратуре. Читайте сами — «воспаление лимфатических узлов, увеличение щитовидной железы, отставание в психическом и физическом развитии по сравнению с нормами данного возраста, олигофрения легкой степени…» Под этим диагнозом — подпись главврача больницы и начальника горздрава. Что, может, и этот документ собираетесь оспаривать? — Антоненко, не скрывая ехидной ухмылки, презрительно посмотрел на Пелагею Брониславовну. — Что, может, и этим подписям вы не доверяете?

— Конечно, и эту бумажку, буду оспаривать. Каждое слово здесь — ложь…

— Ну уж, знаете!

— Да, да! Он — не олигофрен. Виталик очень умный, сообразительный, нормально развитый для своих лет мальчик. Я не знаю, может быть, лимфоузлы у него в последнее время и увеличились…

— «Может быть»! «Я не знаю»! — зло передразнил ее Сергей Антонович. — Вы ничего не знаете, это точно. Мальчика обследовали лучшие врачи, опытнейшие специалисты-медики нашего города. Уж поверьте, Пелагея Брониславовна, им виднее, болен ли и чем именно мальчик.

— Нет!

Кашицкую охватило тоскливое отчаяние. Она испугалась, потому что вдруг отчетливо поняла, что от всего этого может запросто сойти с ума.

— Нет! Виталик не дебил!

— А про дебилов тут ничего и не сказано, только про олигофрению… Ладно, давайте читать дальше, — оборвал ее Антоненко. — У меня, честно говоря, не так много времени, чтобы…

— Но ведь это же ребенок, вы понимаете или нет, Сергей Антонович? Ну кто о нем позаботится, если не я, его тетка, единственный на этом свете близкий ему человек? Если не вы, которому это положено по долгу службы? Это совершенно не правильный диагноз…

— Перестаньте! — Антоненко брезгливо поморщился и устало махнул рукой. — Слушайте лучше дальше. Вот заявление гражданина Италии господина Марио Контанелли. Проживает в городе Сан-Бенедикто, пьяцца дель Кампо, 5. Владелец торговой компании «Джорджио Контанелли». Отец двоих детей. Он просит право на усыновление больного ребенка и предоставляет гарантии полного курса лечения и постоянного медицинского обслуживания. Здесь приложена его декларация о средних доходах за год, справка о владении недвижимостью — дом, два магазина, склады, пиццерия… Вам что, Пелагея Брониславовна, все, что я рассказываю, — неинтересно?

Кашицкая и в самом деле сидела с таким отрешенным видом, будто все, что рассказывал сейчас Антоненко, не касалось ни ее, ни Виталика. Тупо уставившись в стену напротив, женщина молчала, и никакие эмоции не отражались на ее вмиг осунувшемся и сразу постаревшем лице. Она скорее всего даже не слышала, что рассказывал этот чиновник, старательно копошась в своей проклятой папке.

Так и не дождавшись от нее ответа, Антоненко снова вернулся к своим бумажкам. Вытащив из папки очередной документ, он подвигал его к посетительнице.

— Вот, прошу ознакомиться. Это выписка из протокола заседания коллегии гороно совместно с начальником управления образования и соответствующей депутатской комиссией городского совета. На заседании было принято коллегиальное решение пойти навстречу господину Контанелли и удовлетворить его прошение об усыновлении Виталия Васильевича Корабельникова. Документы Контанелли и Корабельникова с копией нашего решения были направлены в Киев, в министерство образования. Через несколько недель мы получили официальный ответ. Вот он, видите — подпись министра, регистрационный номер, выходящий номер…

Голос Антоненко еле-еле доносился до Пелагеи Брониславовны откуда-то издалека, будто с трудом пробивал страшную стену безразличия и крючкотворства, окружающую со всех сторон этого человека, отделяющую его и ему подобных от нормальных людей с нормальными человеческими радостями, заботами, проблемами. Она бы не услышала его, даже если бы и хотела, потому что не понимала, откуда такие, как Антоненко, вообще берутся.

— Министерство образования утвердило наше решение и подписало все соответствующие документы, подтверждающие факт усыновления господином Контанелли…

Пелагея Брониславовна почувствовала, что задыхается в этом кабинете, рядом с этим человеком, и, ни слова не говоря, встала и направилась к выходу.

Антоненко наконец замолчал, удивленно глядя на странную посетительницу, и тогда в наступившей вдруг тишине Пелагея Брониславовна, обернувшись на пороге и страшно сверкнув своими добрыми учительскими глазами, чуть слышно и очень спокойно произнесла:

— Будь ты проклят, гад! Будь проклят с этого момента весь твой род! Чтоб в твоем роду отныне у родителей всегда забирали детей!

Она повернулась и вышла, а Сергей Антонович, образованный и современный человек, преуспевающий чиновник, отец вполне благополучного семейства, выбежал из-за стола как ужаленный, грязно ругаясь и испуганно вращая маленькими глазками:

— Заткнись, баба блядская! Дура старая! Чтоб ты сдохла и похоронить тебя некому было! Ишь что вздумала — проклинать меня! Ведьма!

А он ведь действительно испугался — проклятья славянок, доведенных до отчаяния, имеют странную особенность сбываться. Даже в наш просвещенный век…

* * *

Раны на теле Николая всегда заживали, как на кошке — быстро и без следа. Наверное, благодаря резервным силам его могучего организма. Эта его особенность уже не раз выручала журналиста в самых сложных ситуациях.

Все обошлось и на этот раз — без последствий, по крайней мере, сколько-нибудь заметных, «прошло» сотрясение мозга, срослись сломанные кости голени и ребра, избавив наконец Самойленко от гипсового панциря и боли при каждом вздохе. Словом, и на этот раз Николая «заштопали», подлечили, и уже через несколько недель после аварии он выписался из этой порядком надоевшей ему грязной, занюханной районной больнички и с удовольствием вернулся в Минск — к семье, работе, друзьям.

Здесь, в столице, коллеги организовали для Самойленко компьютерное обследование в Институте травматологии, и даже эта всевидящая машина не нашла у него сколько-нибудь серьезных отклонений в функционировании внутренних органов.

Словом, все бы было прекрасно, если бы не странные отношения, которые сложились у Самойленко во время лечения с местной милицией.

Николая все время не оставляло ощущение, что и инспектор ГАИ, проводивший расследование, и оперативники из районного отдела уголовного розыска, искавшие тот злополучный «КамАЗ», разговаривают с ним с нескрываемым злорадством.

Это чувство укрепил последний допрос, проведенный инспектором ГАИ прямо в больничной палате перед самой выпиской Николая.

— Следствие закончено, — сообщил ему тогда гаишник. — К сожалению, установить второго участника дорожно-транспортного происшествия, повлекшего последствия средней тяжести, ни нам, ни угрозыску так и не удалось…

— Что, так трудно было отыскать того алкоголика на «КамАЗе»? — удивленно перебил инспектора Николай. — Он же с проселочной выруливал, не иначе — местный. Неужели во всех колхозах в округе так много «КамАЗов», что вам трудно все их проверить? Неужели на сцепке той машины, даже если водитель и бросил полуприцеп, не осталось никаких следов после удара?

— Вы, гражданин Самойленко, будете нас учить, как проводить следственные действия?

— Нет, но…

— Мы тщательно проверили все, что могли. Отработали несколько версий. Но машины, участвовавшей в дорожно-транспортном происшествии, в котором вы пострадали, не обнаружили. Ни в нашем районе, ни во всей области. А мы, поверьте, работать умеем. Гораздо лучше, чем вы думаете.

— Я это вижу, — Самойленко только и осталось, что с сарказмом бросить эту фразу. Но и она здорово задела милиционера.

— Что ты видишь? — прошипел он, зло сверля Николая взглядом. — Что превысил скорость? Что носился на своей «БМВ» как угорелый?.. Думаешь, раз ты писака из Минска, то тебе все можно? Купил, видите ли, крутую тачку! А ведь нужно еще в налоговой спросить, за какие такие «бабки» тебе эта машина досталась.

— Кончай, лейтенант.

— Это ты кончай! Небось машину купил на денежки от рекламы, что в свои передачи насовывал. Думаешь, мы такие темные, что не знаем и не догадываемся, как вы, журналисты, «бабки» зарабатываете?

— Да заткнешься ты наконец когда-нибудь или нет?! — Николаю этот инспектор уже порядком надоел, и, разучившись за время болезни контролировать свои эмоции, он угрожающе стал приподниматься на кровати, сжимая кулаки.

— Что, может, ударить хочешь? Давай, бей, что же ты! — лейтенант тотчас вскочил, по-петушиному тряхнув смешной аккуратной челочкой, прижатой жестким козырьком милицейской фуражки.

— Да нужен ты мне! — успокоившись и снова устраиваясь на кровати, бросил Самойленко. — Ты анекдот про говно, которое по реке плыло, знаешь?

— Нет, — по своей простодушности невольно поддался на подколку инспектор, не врубившись сразу, при чем тут какой-то анекдот.

— Не знаешь?! Тогда слушай. Плывет как-то по реке говно, а по берегу идет милиционер — навроде тебя. «Привет, коллега!» — вдруг кричит ему говно. «Привет, конечно, — отвечает милиционер. — Только какой же я тебе коллега?» Удивилось говно: «Ну, как же! Ты же из органов?» — «Из органов». — «Из внутренних?» — «Из внутренних,» — отвечает милиционер. «Ну, вот видишь! Я же и говорю — привет, коллега!»

— Ну ты, козел! — завопил лейтенант, снова вскакивая с табуретки. Его лицо даже побагровело от ярости. — Да я тебя… За оскорбление при исполнении служебных обязанностей…

— Чего? На пятнадцать суток меня посадишь за мелкое хулиганство? И тебе не будет стыдно — больного человека прямо, можно сказать, с больничной койки — в вашу вонючую кутузку?!

— Ну, ты и гад, Самойленко!

— Ладно, лейтенант, не обижайся, — Николай, почувствовав, что морально вконец добил этого простофилю, окончательно успокоился. — Не кипятись. Поспорили мы с тобой немного — и хватит. Да и вообще, ты сам попросил анекдот рассказать, теперь сможешь всем своим коллегам пересказывать… Ну ты понял, конечно, что я имел в виду тех твоих коллег, что обычно по берегу ходят.

Коля не преминул подколоть мента еще разочек, но на этот раз тот среагировал почти мгновенно:

— Твою мать!

— Все, все, лейтенант. Спокойно. Что ты, в самом деле, шуток не понимаешь?

— Ладно, шутник, теперь моя очередь шутить. Посмотрим, как ты смеяться будешь.

— Ну и чем ты меня напугать собрался?

— Как я уже говорил, гражданин Самойленко, — снова резко перешел на официальный тон инспектор, — следствие по вашему делу закончено. И хотя второго участника дорожно-транспортного происшествия установить не удалось, следствие пришло к выводу, что в столкновении виноваты именно вы. Управляя вашей личной автомашиной «БМВ-318» белого цвета, государственный регистрационный номер…

— Ладно, хорош мне рассказывать, какой номер у моей тачки был, — мрачно перебил его Николай, закуривая прямо в палате, где проходил допрос. — Про номер я и без тебя все знаю, лейтенант.

— Так вот, управляя этой автомашиной, вы, гражданин Самойленко, не только не правильно выбрали скорость, потому что не учли наледи, покрывающей асфальт, которая удлинила тормозной путь автомобиля почти втрое…

— Ну-ну! — Коля с самого начала понял, к чему сведется вся тирада гаишника, — …но и вообще превысили установленную правилами скорость движения по загородным автодорогам. В результате вы, конечно же, не смогли вовремя затормозить, внезапно увидев на дороге препятствие.

— Ни черта себе препятствие! У нас что, повсюду на дорогах прицепы валяются?

— Следствием, между прочим, так и не установлено, был ли вообще второй участник дорожно-транспортного происшествия. Свидетельских показаний, кроме ваших, о каком-то «КамАЗе» в нашем распоряжении нет. А значит, нет и доказательств, что какой-то там «КамАЗ» вообще существует в природе. Вам это понятно, гражданин Самойленко?

— Вот те раз! А прицеп тогда откуда взялся? С неба свалился, что ли?

— Да он мог там до вас трое суток стоять, — развел руками милиционер. Жест, надо отдать ему должное, получился почти театральным. — И никому, кроме вас, особо не мешал. То есть мешал, конечно, но все его спокойно объезжали, потому что не летали как угорелые, не замечая никого вокруг, а спокойно ехали, строго соблюдая правила и выбирая скорость согласно условиям движения и состоянию дорожного полотна.

— Лейтенант, если честно, то на все то, что ты мне сейчас наговорил, я хрен положил. Ты только не обижайся, а скажи откровенно — ты хоть сам во всю эту галиматью веришь? Или тебе это для отписки нужно? Чтобы мое дело побыстрее закрыть — и с плеч долой.

— А вы не волнуйтесь так, гражданин Самойленко, — теперь уже лейтенант говорил с нескрываемой издевкой. — Если когда-нибудь выяснится, что указанный вами «КамАз» все-таки был, и если мы когда-нибудь все же найдем его водителя, он, естественно, ответит по закону. За то, что скрылся с места происшествия, не оказав помощь пострадавшему в дорожно-транспортном происшествии.

— Конечно!

— Ты ж там вообще мог сдохнуть, как собака. Или от потери крови, или от переохлаждения. Хорошо еще, что твоя тачка не загорелась, надежно немцы делают.

— Ага, давай им на фирму в Баварию благодарность пошлем — мол, инспектор дорожной милиции Пупкин и злостный нарушитель правил дорожного движения Самойленко очень рады за вашу продукцию…

— Короче, слушать эту твою туфту у меня времени нет. Подпишите, гражданин Самойленко, вот здесь и вот здесь. Больше я надеюсь вас не увидеть.

— Взаимно, — мрачно бросил ему Николай, расписываясь под протоколом допроса и даже не пытаясь читать, какую там галиматью настрогал инспектор.

Лейтенант сложил бумаги в старый потертый «дипломат» и, поднявшись, направился к выходу, но на пороге вдруг остановился и обернулся к Самойленко, подмигнув:

— Совсем забыл. Новость у меня есть для тебя — оч-ч-чень приятная.

— Что еще?

— Из Минска приезжал страховой агент. Из той фирмы, где застрахована твоя тачка.

— Ну.

— Мы с ним пришли к однозначному выводу, что виноват в аварии ты, а значит, по условиям твоего контракта с фирмой, страховку ты хрен получишь.

— Ну и черт с ней. Ты все сказал?

— Нет, еще не все. Я не советую тебе, Самойленко, если вдруг ты снова купишь «бээмвуху» на ворованные за рекламу деньги, когда-нибудь еще вздумать появиться в нашем районе. Ты через него теперь никогда спокойно не проедешь, это уж я тебе гарантирую, родной.

— Да пошел ты! — Коля схватился за ножку табуретки, намереваясь запустить ее в этого придурка в милицейской форме; но в последний момент все же сдержался, логично решив не связываться с этим вонючим «продуктом внутренних органов». А потому лишь яростно стрельнул ему вслед окурком сигареты, стараясь попасть поточнее.

Но дверь палаты за инспектором уже закрылась…

 

II

Дверь за Кашицкой уже давно закрылась, а Самойленко все сидел за столом в своем кабинете, боясь поверить в удачу и одновременно с ужасом представляя, какая сложная работа теперь его ожидает.

Да, в том, что материалы, предоставленные Пелагеей Брониславовной, на самом деле сенсационны, можно было не сомневаться. Но…

Пожалуй, только во времена «перестройки и гласности» журналист, получив доступ к желанной информации, мог тут же садиться за пишущую машинку и «рожать» очередное бессмертно-скандальное произведение. Чиновный люд, напуганный странным поведением высшего руководства страны и не отвыкший еще от грозной реакции ЦК на любой негатив в советской прессе, с душевным содроганием раскрывал каждое утро свежие газеты, выискивал в ровных столбиках газетных колонок свои фамилии и… тихонько молчал в тряпочку, ожидая неминуемой расправы над собой сверху.

Но сверху никто в основном никого не трогал, и постепенно журналистская настырность все сильнее стала надоедать «героям» критических заметок и разоблачительных статей. Вскоре все громче зазвучали голоса о журналистской ответственности перед обществом, а еще через некоторое время состоялись первые судебные процессы о возмещении морального ущерба потерпевшим от излишнего внимания прессы. Постепенно аппетиты «униженных и оскорбленных» средствами массовой информации росли, и очень скоро моральный ущерб, который в материальном выражении поначалу исчислялся в скромных сотнях рублей, достиг тысячных и даже миллионных сумм.

О, сколько судебных процессов было проиграно в то время отдельными журналистами и целыми редакционными коллективами! Сколько денег выплачено в качестве компенсаций! А в некоторых странах так называемого ближнего зарубежья кое-кому из журналистской братии довелось даже похлебать тюремной баланды.

Но не зря говорят, что за одного битого двух небитых дают. Пообтершиеся в бесчисленных судебных процессах писаки изучили законы не хуже некоторых адвокатов, наученные горьким опытом редакции обзавелись целыми отделами юридического обслуживания и теперь выверяли каждое слово, подтверждая каждый факт неопровержимыми документальными доказательствами.

И как закономерный итог этого процесса — бороться с прессой обиженным становилось с каждым днем все труднее и труднее.

Самойленко, слава Богу, не первый день работал в газете. Он уже был «битым», и не единожды. Он успел стать за эти годы настоящим профессионалом. И теперь, нисколько не усомнившись в сенсационности и важности рассказанного Пелагеей Брониславовной, сомневался только в одном — удастся ли собрать факты, документы, свидетельства с той тщательностью, чтобы каждое слово, которое он напишет об этом деле, звучало не менее весомо, чем заключительное обвинение прокурора в суде.

Чтобы достичь желаемого, нужно было составить четкий план, продумать каждую мелочь предстоящего расследования. И, положив перед собой чистый лист бумаги, Николай начал записывать все возможные источники информации, которые в самое ближайшее время ему предстояло тщательно проверить.

1. Кашицкая.

Здесь, пожалуй, он взял пока все, что можно было взять. Пелагея Брониславовна могла понадобиться ему только в том случае, если дело повернется вдруг новой, неожиданной, стороной, и тогда ему потребуются ее объяснения или какие-то уточнения.

2. Метельская, из собеса.

Принимала большое участие в делах семьи Кашицких-Корабельниковых. Ее роль как свидетеля переоценить трудно — и по части здоровья мальчика, и по части материального состояния Кашицкой.

Метельская могла рассказать очень многое и, главное, беспристрастно.

3. Детский дом.

Конечно, самое осведомленное лицо в этом деле — директор. С ним предстоит очень серьезный разговор, но откровений можно ожидать лишь в том случае, если директор чист. Если же он сам был активным участником аферы, каких-либо надежд на встречу с ним питать не стоит.

Но в детдоме есть еще очень интересные личности, с которыми обязательно нужно встретиться.

Это воспитатель группы, в которой находился Виталик, а также работники, которые сопровождали детей в Италию. Вполне логично предположить, что они участвовали в этом деле, даже не подозревая, в какие махинации их вовлекло начальство. Если ему повезет, их показания будут просто бесценными.

Впрочем, Самойленко и сам бы не смог объяснить, почему кому-то из своего списка он доверял, а кому-то — нет. Просто он предполагал, что организация, занятая преступным усыновлением, не должна быть слишком обширной — скорее всего в нее входили лишь руководители некоторых учреждений. Их подчиненные вряд ли догадывались об истинной подоплеке событий, потому что в противном случае доход от удачно провернутых операций пришлось бы делить среди слишком многих подельников. И дележ по подобной схеме неминуемо снижал бы рентабельность всей операции, учитывая ее немалый риск.

4. Управление здравоохранения.

Врачи, притом лучшие в их городе, как подчеркивал Антоненко, вынесли свой вердикт о болезнях Виталика. Нужно обязательно проверить, был ли такой вердикт на самом деле, было ли обследование, или же медицинское заключение — липа.

5. Управление народного образования.

Ключевой и, пожалуй, единственной фигурой здесь был Антоненко. Он, несомненно, знал все и принимал в организации подобного рода усыновлений самое непосредственное участие. И так просто, с кондачка, он, безусловно, не расколется.

Но Николай надеялся на два фактора.

Во-первых, в интересах самого же Антоненко было бы изобразить самую искреннюю заинтересованность в объективном журналистском расследовании. Мол, если я чист — зачем мне что-либо скрывать от прессы? В этом случае Самойленко мог надеяться на доступ к той самой папке, о которой рассказывала Пелагея Брониславовна — с «делом»

Виталика Корабельникова.

Во-вторых, если правда, что документы на усыновление в обязательном порядке утверждаются в Киеве, в министерстве образования, то у Антоненко должны быть там крепкие связи. Не исключено, что центр, организующий преступные усыновления, находится именно там. А значит, на втором этапе расследования, когда реально запахнет жареным, Антоненко может запросто начать «сдавать» покровителей, надеясь что-либо на этом выиграть для себя.

Но даже в случае, так сказать, самом неблагоприятном, если начальник гороно будет стоять насмерть, скрывая любую информацию о Виталике, визит журналиста к нему должен будет его насторожить и напугать. В таком состоянии человек может совершить кучу просчетов, и тем самым раскрыть довольно многое. Проследив и проанализировав его возможные встречи и поездки после беседы, можно будет понять множество интересных вещей и уловить массу незаметных с первого взгляда взаимосвязей.

6. Министерство образования.

Рядом с этим пунктом Николай вывел огромный и жирный Вопросительный знак. Без признаний Антоненко соваться туда — бесполезно. Утвердили документы на усыновление? Ну и что? Это входит в круг их обязанностей. Почему не перепроверили как следует? А какие есть основания у министерства не доверять компетентным комиссиям с мест? Подчиненные в Одессе что-то там нахимичили? Разберемся, обязательно накажем всех виновных, будьте за это спокойны.

Да, «киевский след», если только он есть, для Николая, признаемся честно, вряд ли окажется по зубам…

Еще раз пробежав глазами список, Самойленко жирной линией подчеркнул третий пункт — «детский дом». Начинать, безусловно, следовало отсюда…

* * *

Директор пятого одесского детского дома Трофимчук Николаю Самойленко не понравился с первого взгляда. Наверное, это было предубеждение.

Наверное, в той схеме, которую он выстроил для себя, Геннадию Степановичу отводилась не самая лучшая роль. И это заставило Николая иронично скривить губы в ухмылке, когда директор детдома при его появлении гостеприимно встал навстречу, усадил его в кресло и заговорил невероятно любезным тоном — Пресса… — начал он задумчиво. — Я, знаете ли, в молодости тоже мечтал о карьере журналиста.

— Какая у журналиста карьера!

— Я имею в виду то, что мне очень нравилась эта профессия. Она казалась мне такой романтичной, такой нужной людям, всему нашему обществу…

— А мне, честно говоря, моя работа до сих пор кажется довольно нужной обществу, — холодно прервал его излияния Самойленко, с первой же минуты пытаясь держать Трофимчука на определенной дистанции.

— Да-да, я понимаю. Конечно… Так вот, — он вернулся к своей тираде, делая вид, что не заметил недоброжелательной реакции собеседника, — в армии меня выбрали на комсомольскую работу, я закончил окружную школу комсомольского актива, затем был принят в ряды Коммунистической партии… Да-да, сейчас стало немодным говорить об этом, но именно партия и комсомольская работа сделали меня человеком, тем, кто я есть сегодня.

— Ну-ну, — чуть слышно проворчал Николай, стараясь не заводиться раньше времени.

— После службы в рядах Советской армии я получил отличные рекомендации, и мне казалось, что я очень близок к осуществлению своей мечты. Я работал инструктором в горкоме комсомола, одновременно учился, закончил высшую партийную школу. И все время мечтал, что попаду когда-нибудь на работу в газету или на телевидение.

— Ну, после ВПШ вам светило никак не меньше, чем кресло главного редактора.

— Не знаю. Возможно. В то время я об этом как-то и не задумывался. Да и какая, собственно, разница, кем работать? Главное — где! Я хотел обязательно в газете — в живом, по-настоящему творческом коллективе, хотел заниматься интересным, нужным делом.

— Вы знаете, Геннадий Степанович, у нас долго, пока не выперли наконец на пенсию, работал такой, как вы, выпускник ВПШ заместителем главного редактора. Он в нашем деле знал только то, что Ленин организовал «Искру», а «Правда» — лучшая газета страны. Зато он долго и нудно мог распространяться про ответственность журналиста перед обществом и про высокую миссию нашей…

— Но в чем-то он был и прав, согласитесь! — перебил Николая директор, не сумев скрыть некоторое раздражение. — Ответственность у вас, журналистов, действительно огромная. Кто, как не вы, пресса, осветит перед обществом больные проблемы, поставит вопросы, которые требуют немедленного решения? Кто, как не вы, взбудоражит общественное мнение? Это ведь очень важная функция средств массовой информации в отличие от того повального очернительства, которым вы все сегодня так усиленно занимаетесь.

— В чем-то я с вами, может, и соглашусь, но в основном, не обессудьте, — никогда. Где вы увидели какое-то очернительство? В чем?

— А вы почитайте газеты! Впрочем, что это я? Вы же сами их и создаете… Не обижайтесь на меня, молодой человек…

— На обиженных воду возят.

— …но разве интересно мне, рядовому читателю, открывать каждый день газеты и видеть информацию только про то, что кто-то кого-то убил, а кто-то у кого-то что-то украл. А разве нет сегодня людей, которые честно трудятся на своих рабочих местах, создавая блага, пополняя бюджет страны в конце концов, или, вот как мы, например, воспитывают молодое поколение, чтобы как раз и было поменьше всяких ублюдков, бандитов?!

— Но разве люди не вправе знать, что творится каждый день и каждый миг вокруг них в их родном городе? И если информация действительно мрачная и безрадостная, это ни в коем случае не означает, что журналист придумал ее сам и занимается очернительством.

— Да-да, конечно, — вдруг согласился Трофимчук. — Но все же я очень рад, хотя мы с вами и расходимся слегка во мнениях о роли средств массовой информации в сегодняшнем мире… Все же я очень рад, что вы пришли к нам. Проблемам детей, проблемам детских домов, их бедственному, катастрофически нищенскому существованию сегодня пресса уделяет слишком мало внимания. И мне очень импонирует, что именно вы, такой известный в нашем городе журналист, решили поднять эту тему. Мне кажется, у вас это обязательно должно получиться.

— Ну, если тема интересная и важная, почему бы ее и не поднять, в самом-то деле?

— И я о том же.

— Скажите в таком случае, Геннадий Степанович, — сразу решил взять быка за рога Николай, постаравшись смутить Трофимчука вопросом, заданным, что называется, в лоб, — как на ваш детский дом вышли желающие усыновить наших детей иностранные граждане?

— То есть… Ах, вот о чем вы хотите написать!.. А я-то подумал было, что хоть кому-то и впрямь стало интересно, какие мизерные оклады у наших воспитателей, какие вообще ни с чем не сравнимые копейки получают наши нянечки, насколько скудно финансирование нашего заведения из городского бюджета… — Трофимчук все-таки смутился и сейчас явно тянул время, стараясь собраться с мыслями и приготовиться к достойному отпору.

— О нет, не подумайте, что меня интересует исключительно этот вопрос. Мы обязательно побеседуем и о финансировании, и о зарплатах. Но как-нибудь в следующий раз. А в данный момент я занимаюсь именно темой усыновления и хотел бы в этой системе как следует разобраться.

— Ну, что ж… Как вам известно, наш детский дом — для круглых сирот…

— Извините, Геннадий Степанович, вы не против, если я буду вам задавать некоторые вопросы по ходу вашего рассказа? Для уточнения того, чего я не пойму.

— Да-да, конечно.

— Круглые сироты — это что значит? Как в старину? Папка-мамка померли, и чтобы не отправляться с сумой по белу свету, дети приходят сюда, к вам в детский дом, на полное государственное содержание?

— Конечно, вы немного утрируете, но в принципе так оно и есть. Только дети приходят не сами. Их направляет управление народного образования города по представлению районных отделов социального обеспечения.

— И что, много таких, у которых на этом свете никого не осталось?

— А вы сами разве не видите? Вы, журналисты, сами расписываете, сколько сейчас родителей-алкоголиков, матерей-проституток и так далее. Был, например, папашка у девочки когда-то, да теперь в тюрьме сидит, годиков этак на пятнадцать залетел. За убийство например. А мамашка тем временем — с чужими дядями водку каждый день хлещет. Ребенок сутками не кормлен, не одет, не имеет элементарных условий для учебы. А мамашка к тому же все время демонстрирует определенную легкость в общении с противоположным полом. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. И уж наверняка должны представлять, сколь губительно сказываются такие примеры человеческого поведения на неокрепших детских душах.

— Да, это, безусловно, ужасно, — Коля решил использовать свой любимый прием и резко сменил тему разговора, переключая в одно мгновение внимание Трофимчука совсем на другой предмет. — А вы курите, Геннадий Степанович?

— Курю?.. — сразу растерялся директор детдома. — Ах, да, конечно! — он услужливо подвинул пепельницу ближе к журналисту. — Курите. И я с вами закурю. Кстати, может, кофейку заварить?

— Не стоит. Скажите, так круглые сироты — это дети, у которых либо совсем никого не осталось, либо родители которых лишены родительских прав?

— Да, совершенно верно.

— То есть не осталось ни брата, ни сестры?

— Совершеннолетних.

— А бабушки, дедушки? Тетки там какой-нибудь или дядьки, например?

— Бывают, конечно, и дядьки, и бабушки. Но если они отказались от ребенка…

— А если не отказались? И какой вообще механизм оформления к вам? Кто конкретно решает, круглый сирота ребенок или есть у него кто-нибудь на этом свете? Кстати, если вы позволите, я включу на всякий случай диктофон, чтобы ничего не напутать в ваших ответах.

— Диктофон? — Трофимчук нервно заерзал в кресле, глядя, как Самойленко вытаскивает из сумки свой небольшой «Панасоник». — Да, конечно, включайте. Только я вряд ли буду вам в чем-то полезен. Механизм оформления к нам лучше объяснят в собесе, этим занимаются именно они. Я же вам говорил, это они готовят все необходимые документы и делают представление в управление народного образования горисполкома, и только потом…

— А как это у вас такая ошибочка с Корабельниковым вышла? — Николай задал вопрос резко и неожиданно и, кажется, на этот раз попал в самую точку — Геннадий Степанович огорченно развел руками и грустно покачал головой:

— Да, недосмотрели…

Уже в следующую секунду он понял, что сказал лишнее, сильно покраснел, и его маленькие глазки испуганно забегали под стеклами очков — ну точь-в-точь как описывала Пелагея Брониславовна.

— Извините, это вы про кого говорите, что-то я не припоминаю?

— А мне показалось, что вы сразу вспомнили и согласились, что ошибочка вышла весьма досадная.

— Молодой человек, — Трофимчук уже успокоился и был готов дать отпор какому-то непрошенному писаке, — вам действительно показалось, я вас уверяю.

— Но ведь вы сказали…

— Я просто оговорился. Совсем о другом подумал. Так о ком вы спрашивали? Кто такой этот Кораблев?

— Я спрашивал про Корабельникова. Про Виталика Корабельникова, которого усыновил гражданин Италии Марио Контанелли…

— А-а! Ну конечно, вспомнил!.. Это вас его старая сумасшедшая тетка на нас натравила?

— Честно говоря, Геннадий Степанович, я не заметил, чтобы Пелагея Брониславовна Кашицкая была хоть сколько-нибудь не в своем уме, — спокойно, стараясь не сорваться и не выдать директору своего волнения, проговорил Самойленко. — По-моему, во время нашей встречи она рассуждала абсолютно здраво.

— Не знаю. Мне так не показалось. И про Корабельникова я ничего не знаю. Сирота как сирота. И вдруг неизвестно откуда взялась эта его дальняя родственница и начала предъявлять свои права на мальчика…

— Но ведь она была его опекуном, — Я еще не вникал в это дело. Вся информация — у моего заместителя, если вас это так интересует. И вообще, простите, молодой человек, но у меня действительно очень много работы, — и я вряд ли чем еще могу быть вам полезен.

С этими словами Геннадий Степанович поднялся из-за стола, давая понять, что прием окончен, но он не знал, что такое Самойленко.

Коля спокойно и невозмутимо продолжал сидеть в кресле, не собираясь никуда уходить, пока не получит ответа. Он лишь придвинул диктофон поближе к директору детдома и глядя на него в упор, тихо спросил:

— Но ведь у вас же нет никаких причин утаивать от прессы информацию о той группе детей, которая была вывезена для усыновления в Италию?

— Конечно, мне здесь скрывать нечего. Спрашивайте, я обо всем, что знаю, постараюсь вам рассказать, — Трофимчук снова уселся на свое место, с опаской поглядывая на диктофон Самойленко. — А что конкретно вас все-таки интересует, я никак не могу понять?

— Я уже спрашивал, как вышли на ваш детский дом итальянцы? У них что, нюх особый?

— Я не слишком осведомлен, как именно, ведь им наши данные предоставили в гуно. Но кое-что слышал. Есть у них вроде бы такая организация, название которой на русский переводится примерно так: «Руки помощи детям без семей». Но за точность я не ручаюсь.

— И что же?

— Они присылают нам заявки…

— А сами приезжали когда-нибудь?

— Да. Приходили в наш детский дом посмотреть на наших сирот. Ведь нашим детям действительно очень нужна помощь. Они лишены детства, а там, на Западе, богатые страны, богатые люди. Там неограниченные возможности для полноценного развития ребенка…

— Понятно. И сколько детей выехало в последней группе? — Николай улыбнулся про себя: как здорово пригодилось ему теперь умение Банды «раскручивать» людей, а тот допрос, который устроил когда-то старший лейтенант ФСБ России Бондарович в присутствии друга-журналиста, научил Николая многим хитрым штучкам и тонким психологическим приемам. Теперь, кажется, все это срабатывало, лишний раз доказывая, что Самойленко оказался неплохим учеником.

— В какой группе?

— В Италию.

— А-а, эта…

— А были еще?

— Да. Были.

— Куда?

— В Германию несколько раз, в Австрию…

— А в Италию сколько детей поехало?

— Я не помню. Примерно двадцать.

— Они ехали, заранее зная, что в Одессу больше никогда уже не вернутся?

— Это не правильная постановка вопроса. Вы думаете, что наше государство бросит своих детей на произвол судьбы в чужой стране? Каждая семья, усыновившая ребенка, находится под строгим контролем наш их дипломатов и специальных представителей…

— И все же?

— Они еще слишком маленькие, чтобы осознавать такие понятия, как Родина.

— Хорошо. Я задам другой вопрос — семьи, в которые они ехали, уже знали своих детей?

— Насколько мне известно, да.

— И воспитатели, которые сопровождали детей, знали о том, что увозят, так сказать, «новых итальянцев»?

— Да.

— А я могу узнать фамилии воспитателей, которые сопровождали группу в Италию?

— Конечно. Да, правильно, поговорите лучше с ними. Они ездили туда на целый месяц. Раздав детей по семьям, они еще несколько недель помогали детям адаптироваться в новых условиях, привыкать к новым родителям.

— Так кто же все-таки ездил?

— Об этом вам расскажет мой заместитель. Пройдите лучше к ней.

— Вы имеете в виду Наталью Андреевну? — Самойленко на мгновение заглянул в блокнот, вспоминая фамилию и стараясь тем самым продемонстрировать Трофимчуку свою полную осведомленность во всех его делах. — Герасименко?

— Да-да, она вам поможет.

— Ну что ж. Большое спасибо за беседу… Только вот объясните мне, пожалуйста, зачем же вы на Кашицкую-то накричали, а?

— Я ни на кого не кричал. Мы с ней просто побеседовали о Виталике…

— А-а, так вы все-таки помните, как зовут Корабельникова?

— Нет… То есть да… То есть, я хотел сказать, вы же сами мне сказали! — на Трофимчука было жалко смотреть — он уже вконец запутался и теперь сидел красный, потный, весь какой-то дерганый и нервный. Теперь он совсем не был похож на того уверенного в себе любезного и гостеприимного хозяина детского дома, каким выглядел всего полчаса тому назад. Самойленко улыбнулся — своего он, кажется, достиг. — Я просто запомнил, когда вы называли его имя.

— Да-да, конечно. Что ж, еще раз спасибо, было очень приятно с вами побеседовать.

Самойленко встал, выключил диктофон, положил его во внутренний карман куртки и, не подав Трофимчуку на прощание руки, направился к выходу.

— Мне тоже приятно. Заходите если что. Я расскажу вам о нашем детдоме… — залепетал ему вслед Геннадий Степанович.

— Конечно, — обернулся на пороге кабинета Николай. — Если мне еще что-то от вас понадобится, обязательно зайду.

— Всегда рад.

Через мгновение Самойленко исчез за дверью, а Геннадий Степанович схватил трубку телефона и стал нервно накручивать служебный номер Антоненко…

* * *

Беседа с воспитателями, сопровождавшими группу детей в Италию, немногое дала для продвижения расследования Самойленко вперед. Да и чего можно было ожидать от четырех женщин, которых Наталья Андреевна Герасименко собрала у себя в кабинете. Она и сама сидела тут же, чтобы в случае чего проконтролировать разговор журналиста со своими подчиненными.

Воспитатели в один голос дружно твердили о том, что в далекой южной стране детям созданы прекрасные условия, что все семьи — просто чудо, что итальянский климат очень похож на крымский, и поэтому детям совершенно не потребовалось времени на акклиматизацию, что все они великолепно подлечатся, а уж о том, что они нашли наконец любящих и заботливых родителей, вообще, мол, говорить не приходится — это и так понятно.

— Вы представляете, — все восхищалась одна из воспитательниц, толстая тетка лет сорока, — я жила некоторое время у синьора Модзирани, который усыновил одного из наших мальчиков, так этот мужчина был столь любезен, что подарил мне целую сумку великолепных вещей! Теперь мой сын на два года вперед обеспечен всем необходимым — там и курточки, и кроссовки, и свитера, и джинсы… Это же целое состояние! А представляете, сколько всего достанется его приемному сыну!

И все же не случайно многие коллеги Самойленко по работе считали, что он не только чертовски талантлив, но и необыкновенно везуч. Как будто кто-то подсказывал ему, за какую ниточку надо дернуть, чтобы размотать клубок проблем любой степени сложности.

— Значит, если я вас правильно понял, вы все некоторое время провели в семьях усыновителей, так? — спросил Николай.

— Да, наши сотрудники неделю прожили в каждой семье, которая усыновила ребенка, — за всех ответила Наталья Андреевна, с гордостью кивнув головой.

— И, конечно же, хорошо запомнили своих подопечных? Каждого ребенка?

— Естественно, — Герасименко недоумевала, как вообще можно задавать такие глупые вопросы.

— Скажите в таком случае, кто сопровождал Виталика Корабельникова? — не унимался Николай.

За столом вдруг воцарилась тишина.

Самойленко удивленно обвел собравшихся взглядом и остановился на заместителе директора.

— Я спросил что-то не то? Вы не можете ответить на такой простой вопрос?

— Нет-нет, что вы!

— Так в чем же дело? Кто из воспитателей жил у синьора Контанелли, на пьяца дель Кампа…

— Наша воспитательница, совсем еще девчонка, Лариса Разумова, — ответила наконец Герасименко, и Николай заметил, как напряглось ее лицо.

— Но ведь вы сказали мне, что здесь присутствуют все воспитатели, которые сопровождали детей в Италию.

— Лариса сегодня занята, ее группе делают прививки.

— Понятно.

— Вы не подумайте…

— А я ничего и не думаю, — мягко и как можно доброжелательнее улыбнулся Николай. — Вы же предоставите мне возможность поговорить и с ней, правда?

— О да, конечно. Но сегодня это вряд ли получится. Она же занята, я вам говорила.

— А когда же?

— Да хоть завтра… ой, нет, погодите, завтра у нее выходной. Приходите послезавтра, часикам к десяти утра. Дети как раз в это время будут играть, и вы спокойно побеседуете с Ларисой.

— Что ж, и на том спасибо.

Николай поднялся, понимая, что здесь ему больше делать нечего, а на лице Герасименко он вновь заметил выражение досады и какой-то растерянности.

— Вас что, больше ничего не интересует? Вы хотели узнать только о том, как в Италии живется Корабельникову? А ведь у нас есть и другие дети, с куда более сложными судьбами…

— Как-нибудь в другой раз. А сегодня у меня тоже масса дел. Кстати, не могли бы вы дать мне адрес или телефон Разумовой? Я связался бы с ней завтра.

— Нет, что вы! — заместитель директора покраснела точно так же, как несколько минут назад краснел ее непосредственный шеф. — Она молодая девушка, не замужем, вы же понимаете…

— Не понимаю.

— Ну, это как-то…

— Я же по работе! Неужели вы могли подумать…

— Но без ее разрешения давать ее адрес или телефон… Это не принято в нашем коллективе, — Наталья Андреевна плела явный вздор, какой только приходил ей в голову, и Самойленко без труда догадался, что эти сутки понадобятся руководству детского дома на разъяснительную работу с этой самой Ларисой Разумовой.

А жаль. Такой оборот дела мог здорово снизить эффективность от встречи с этим важным свидетелем. Но Николай понимал, что настаивать сейчас на чем-либо бесполезно.

— Ну что ж, послезавтра так послезавтра. В десять утра я буду. Наталья Андреевна, передайте, пожалуйста, Ларисе мою просьбу о встрече.

— Конечно-конечно. Приходите, она обязательно будет вас ждать. Я лично прослежу…

* * *

Двумя днями позже, подъезжая к детскому дому на своей «девятке», Николай констатировал, что настроение у него препаршивейшее — время, скорее всего, было упущено безвозвратно, и его сегодняшний разговор с Разумовой вряд ли станет той желанной ниточкой, которая поможет найти выход из лабиринта загадок. Он должен сегодня просто честно отработать очередной источник возможной информации — к сожалению, без всяких шансов на успех.

— Простите, как мне найти Ларису Разумову? — поинтересовался он у старушки вахтерши, встретившей его грозным взглядом у входных дверей.

— А зачем она тебе? — старушенция оказалось ярой ревнительницей крепких моральных устоев и подобной наглости — приходить на встречу с девушкой на работу, да еще в детский дом! — стерпеть просто не смогла. — Совсем сдурели. Тут же дети! А они ходють, ходють, спрашивають тут… Вечером, что ли, не можете с ней встретиться?

— Вы не поняли, — Самойленко вытащил из кармана удостоверение с крупной надписью на корочке «ПРЕССА».  — Я журналист, к Разумовой по делу.

— А начальство про ваше дело знает? — чуть смягчив тон, но проявляя бдительность, не сдавалась строгая охранница. — Надобно им про ваше дело доложить сначала.

— Про меня уже все знают. Я позавчера был и у Трофимчука, и у Герасименко. Вот только вас на посту позавчера я не застал.

— Так мы дежурим сутки через двое. Поэтому меня и не было.

— Ну а теперь-то можно пройти?

— Проходите. На второй этаж. Там, в холле, сразу как по лестнице подниметесь, ее группа играет. Она с ними. Только в обуви по коврам не ходите, а то тут и после детей пылесосить не успевают.

— Да, конечно…

Николай взбежал на второй этаж по узкой лестнице и оказался перед стеклянной дверью, отделявшей лестничную клетку от небольшого уютного холла, устланного довольно потертыми и выцветшими коврами.

«Господи, про эти, что ли, ковры мне старуха говорила?» — удивился про себя Николай.

В комнате бегали, прыгали, ползали и кувыркались два десятка детей в возрасте четырех-пяти лет.

Стоял такой невообразимый шум, в котором смешивались визги девочек, крики мальчишек, стук кубиков, скрип ржавых машинок, что молодая симпатичная светловолосая девушка, сидевшая в уголке с книжкой в руках, не сразу услышала, как открылась дверь и в холл вошел незнакомый мужчина.

— Простите, вы Лариса Разумова? — с «порога спросил Самойленко, не решаясь пройти дальше и нарушить гармонию этого мира детей.

Видимо, девушка настолько привыкла не обращать внимания на шум играющих детей, что новый, необычный здесь звук — низкий мужской голос — моментально ворвался в ее сознание, отвлекая ее от книжки и переключая на себя все ее внимание.

Вздрогнув, она подняла голову и удивленно взглянула на высокого и красивого незнакомца.

— Да. А вы кто, простите?

Девушка смотрела на Николая такими огромными и чистыми голубыми глазами, что у него, одолеваемого предчувствиями неприятного разговора, дрогнуло сердце — неужели и с такими глазами можно хладнокровно врать? Можно покрывать преступления? Неужели она не расскажет ему обо всем, как только узнает, почему он здесь?

Искренность ее взгляда была столь убедительной, что Николай вдруг понадеялся на удачу. Ему показалось, что именно от нее он узнает что-то такое, чего не выведал бы больше ни у кого на свете…

— Я — журналист, Николай Самойленко. Хотел бы поговорить с вами по поводу…

— Да, конечно, я вспомнила. Меня предупреждали о вашем визите, — вдруг холодно ответила девушка и, отложив книгу, встала ему навстречу.

Впечатление от искренности и откровенности ее взгляда тут же улетучилось, и Самойленко понял, что надежды на удачу были напрасными. В ее глазах он, видимо, прочитал не те чувства. Наверное, в них было простое удивление от его неожиданного появления, а теперь они потухли и больно покалывали своей холодностью и отчужденностью.

— Предупреждали?

— Да, Наталья Андреевна. Так что такого необыкновенного вы хотите узнать от меня про Виталика Корабельникова?

— Вы его хорошо знали?

— Всего несколько месяцев.

— И все же, — не хотел сдаваться Николай, — он был в вашей группе…

— Слышь, это ты, что ли, журналист? — кто-то неожиданно оборвал его буквально на полуслове.

Николай оглянулся.

Он не слышал, как возник у него за спиной этот нечесаный и грязный верзила в короткой кожаной куртке. Его глубоко посаженные глаза беспокойно блуждали по всей комнате, как будто он не мог сосредоточиться на фигуре Самойленко. Руки он держал в карманах. От него исходило ощущение грязи и многолетней несвежести.

Этот тип стоял на лестничной площадке в открытых дверях холла, и до Николая наконец дошло, что он обратился к нему.

— Я журналист. А что?

— А вы-то сами кто? — тут же отреагировала на его появление и Лариса.

— Кто, кто? Хрен в пальто! — хрипло рассмеялся собственной дебильной шутке этот субъект, демонстрируя желтые прокуренные зубы. — Вопросы здесь задавать буду я. Ты, сучка поганая, Ларисой будешь?

— Что за выражения! — возмутилась девушка. — А ну-ка уходите отсюда! Не видите, что ли, здесь дети?!

— Заткнись, шавка! — рявкнул на нее незнакомец. — Я вам, голубочки мои, подарочек принес. Нравится?

С этими словами он вытащил из кармана правую руку, слегка разжав пальцы и давая возможность им обоим внимательно рассмотреть, что за «подарочек» он принес.

Самойленко вдруг почувствовал, как; у него похолодела спина.

— Что это? — спросила Лариса, испуганно хлопая своими огромными глазами.

Николаю переспрашивать было не нужно — прошлое офицера-десантника никогда бы не позволило ему спутать эту штуку ни с чем другим — в руке незнакомца была граната. Оборонительная граната Ф-1, знаменитая «лимонка».

Самойленко не верил своим глазам. Он еще в Афгане на практике изучил, что эффективный разлет осколков у этой «штучки» составляет примерно двести метров. Если бы эта граната сейчас рванула, раненых бы в холле не оказалось — смертоносных кусочков металла хватило бы на всех с лихвой.

А рвануть она могла в любой момент, потому что граната в руке террориста была самая что ни на есть настоящая, боевая.

— Это такая херня, которая как перданет из-под сарая, так хрен опомнишься потом. Ясно? — куражился придурок, прикалываясь от столь пристального внимания к собственной персоне.

В холле тем временем действительно повисла мертвая тишина — дети давно прекратили свои игры и столпились вокруг своей воспитательницы, с интересом и испугом поглядывая на этих незнакомых дядей, один из которых разговаривает плохими словами и слишком уж невежливо.

— Лариса, уводите детей. В другие комнаты, подальше отсюда, — облизав вмиг пересохшие губы, тихо сказал Николай Ларисе, ни на секунду не отрывая глаз от руки подонка, в которой лежала граната. — Уводите. Это граната.

— Только попробуй двинуться с места, стерва. У мена заказ на вас обоих, — истерично завопил этот недоносок, выдергивая из кармана и вторую руку. — Сейчас чеку рвану — и хана вам всем, суки подлые!

— Стой, погоди! Не спеши, — Николай протестуя поднял обе руки. — Если ты дернешь чеку, произойдет взрыв такой силы, что от тебя самого ничего не останется. Ты хоть понимаешь это?

— А мне по барабану.

— Ладно. Только спокойно. Давай поговорим, за что тебе ведено нас уничтожить, — Николай тянул время, лихорадочно обдумывая выход из ситуации и присматриваясь к этому идиоту, ведущему себя столь странно.

— Кому-то вы стали поперек дороги, ха-ха! Так что молитесь, трупики!

— Погоди!

— Все, трындец вам пришел! — с этими словами недоносок потянулся левой рукой к гранате, намереваясь выдернуть кольцо чеки.

Но в ту же секунду Николай, рванувшись вперед что было сил, подпрыгнул высоко вверх, четким, давно отработанным движением резко выбрасывая вперед правые руку и ногу.

Вырывание чеки из гранаты и мощнейший удар ногой в грудь этого идиота произошли практически одновременно. Граната выскочила у него из руки, а сам террорист, подброшенный страшным ударом, уже летел с лестницы. Следом покатилась граната.

Еще в воздухе Николай услышал знакомый характерный щелчок — запал гранаты сработал.

Едва коснувшись пола, он снова прыгнул, но теперь — к детям, к Ларисе, сбивая их с ног и страшно крича:

— Ложись!

А еще через миг там, внизу, на площадке между первым и вторым этажом раздался взрыв жуткой силы…

Николаю Самойленко и на этот раз повезло.

Впрочем, повезло не только ему. От взрыва, стоившего незадачливому террористу жизни, нанесшего зданию детского дома значительный материальный ущерб, больше никто серьезно не пострадал.

Мелкие царапины у Николая, Ларисы и детей от осколков вдребезги разлетевшихся стекол, конечно же, мелочи по сравнению с тем, что могло бы произойти, взорвись граната в холле, где играли дети.

Оперативники из следственного отдела областного управления Комитета государственной безопасности Украины не могли поверить, что это Николаю удалось предотвратить неминуемое. И не поверили бы, если бы не свидетельские показания Ларисы. Ведь Николай за считанные доли секунды успел не просто преодолеть расстояние, разделявшее его и бандита, но и сконцентрироваться, нанести неотразимый удар, буквально сбросивший бандита вниз на один лестничный пролет.

Николай успел проделать все это до того, как террорист попытался бросить гранату, и потому она рванула не в холле, не среди играющих детей, а полетела вниз по лестнице — к тому, кто пришел с ней — кому рассказать — не поверят! — к детям-сиротам в детский дом.

Им всем повезло, потому что осколки, изрешетив стены лестницы, не срикошетили, никого не задели.

Им всем повезло, потому что в момент взрыва никого не оказалось на лестнице.

А Николаю, кроме того, повезло еще и в том, что расследование этого происшествия, оказавшегося таким масштабным, таким из ряда вон выходящим, под непосредственным руководством Киева сразу же забрало в свои руки областное управление КГБ — ребята профессиональные и дотошные.

Самойленко не стал от них ничего скрывать, честно поделился с ними информацией, которой к тому времени располагал.

Лариса, до смерти напуганная происшедшим, действительно оказалась незаменимым свидетелем, и вскоре дело завертелось на полную катушку.

КГБ раскрутило весь преступный клубок, занимавшийся, под благородным предлогом спасения детей-сирот, самой заурядной продажей их зарубежным так называемым усыновителям.

В результате расследования выяснилось, что усыновление за границу детей из детдомов оформлялось, конечно же, не из жалости или каких-то иных гуманных соображений, а лишь за определенное и весьма немалое денежное вознаграждение (в валюте, естественно) со стороны усыновителей.

Зарегистрированный в Амстердаме благотворительный фонд «Руки помощи детям-сиротам» на самом деле оказался обыкновенной своднической конторой для иностранцев, желавших усыновить ребенка, притом совершенно здорового. Американцы выкладывали за это удовольствие около шестидесяти тысяч долларов, немцы — чуть меньше, итальянцы платили за ребенка тридцать тысяч долларов, пять тысяч из которых оставались в «благотворительном фонде».

Понятно, что такие кругленькие даже по западным меркам суммы господа-капиталисты выкладывали не из благородного побуждения взять на воспитание больного ребенка. Фонд предоставлял гарантии, что усыновленные дети ни в коем случае не будут страдать острыми или хроническими заболеваниями. Деньги, выплачиваемые усыновителями, делились местными чиновниками, которые оформляли фальшивые справки о заболеваниях, ускорявшие процедуру усыновления.

Кстати пришелся и судебный процесс, который начался в Милане по факту несоответствия медицинской справки о здоровье одного из усыновленных детей с Украины и реального состояния его здоровья. К делу подключился Интерпол, что в конечном итоге весьма плодотворно сказалось на раскручивании всей преступной цепочки.

Через пару месяцев в Одессе были задержаны все, кто организовывал и проводил незаконные операции по усыновлению, в том числе начальник гуно Антоненко, директор детского дома Трофимчук; главный педиатр города Нестеренко и многие другие. Несколько человек были взяты под стражу и в самом Киеве, подтверждая догадку Николая Самойленко о том, что подобные операции должны были иметь солидную «крышу» в самых верхних эшелонах республиканской власти.

И в этой ситуации Николаю сказочно повезло еще раз — учитывая, так сказать, его заслуги в раскрытии этого преступления, учитывая его мужество и самоотверженные действия по спасению детей от нанятого преступниками террориста-наркомана, каким оказался незнакомец с гранатой, а также помня о его заслугах и журналистской порядочности при раскрытии предыдущего дела о похищении детей из родильных домов, ребята из областного управления госбезопасности негласно снабжали Самойленко эксклюзивной информацией по этому громкому процессу.

Закономерный результат — репортажи и статьи Николая Самойленко как непосредственного участника всех событий и как самого осведомленного представителя средств массовой информации пользовались бешеным успехом не только в родном городе, но и по всей Украине, а также в других, зачастую весьма и весьма далеких от Украины странах.

В те дни Николай заработал и свой первый по-настоящему солидный гонорар — за эксклюзивную статью о механизмах преступного бизнеса на Украине и его связях с преступным миром в Европе один знаменитый немецкий еженедельник выплатил ему пять тысяч марок.

Наконец, главным итогом расследования этого дела стало создание правительственной комиссии по возвращению незаконно усыновленных детей на родину.

У Пелагеи Брониславовны Кашицкой наконец-то появилась реальная надежда увидеть и обнять своего единственного племянника, ставшего ей; за эти страшные месяцы больше чем сыном, — своего Виталика…

 

III

Жизнь не может, по ее же законам, слишком долго казаться счастливой и розовой.

Вскоре на Николая обрушилась целая серия неудач.

Сначала три раза подряд, с интервалом в две недели, была ограблена его скромная холостяцкая однокомнатная квартира. Там не было особых ценностей, но телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр и даже итальянская стиральная машина «Индезит», которую не поленились вытащить преступники во время последней, третьей, кражи, никому бы не показались лишними.

Еще через пару недель сгорел маленький дачный домик Самойленко — тот самый, в котором Банда проводил допросы в бытность свою в Одессе. Официальная версия пожарных — замыкание в неисправной электропроводке, но сам Коля был уверен, что это ошибка — он лично летом обновил всю проводку, поменял все раздаточные коробки и за качество своей работы мог бы ручаться.

Еще через несколько дней из тихого дворика дома Николая угнали его старенькую видавшую виды «девятку». Кому могла понадобиться эта развалюха, за которую жаль было бы выложить и две штуки баксов, — загадка.

Примечательно, что ни по одному из заведенных дел уголовный розыск не продвинулся ни на йоту, и вскоре у Николая появилось очень странное чувство, что искать украденные у него вещи никто особенно и не стремится…

* * *

А потом начались неприятности и на работе — шеф категорически не пропускал его материалы, ссылаясь то на нехватку места на полосе из-за срочного «официоза», то на недостоверность приводимых Николаем фактов, то на неактуальность и незначительность тематики.

Для Самойленко это было совершенно поразительно и удивительно, но факт оставался фактом — за два месяца он не смог опубликовать в своей газете ни единой строчки! Естественно, что когда подходило время премирования по итогам месяца, Николай оба раза оставался на голом окладе, не получая ни процента из рекламных поступлений в газету.

Тем временем читатели замучили его звонками и письмами, заботливо спрашивая о здоровье и самочувствии своего любимого журналиста, но Николай и сам толком не знал, что им отвечать.

Наконец, не выдержав, в один прекрасный день он зашел в кабинет главного редактора и, нагло закрыв за собой дверь на защелку, решительно уселся напротив шефа.

— Ну, чего тебе? — не выдержал тот прямого взгляда журналиста.

— Вы, конечно, не догадываетесь, Олег Петрович? — съязвил Самойленко, картинно складывая руки на груди. — А может, давайте все же поговорим начистоту?

— Что случилось?

— Это я вас хочу спросить, что случилось?

— У меня — ничего.

— А мне каждый день звонят читатели, спрашивают, где мои материалы.

— И где же они?

— У вас в мусорной корзине! Что вы все дурака валяете, в самом-то деле, Олег Петрович? Вы же прекрасно знаете, о чем я говорю!

— Я прекрасно знаю?.. Впрочем, я действительно знаю — это ты валяешь дурака!

— Каким образом?

В кабинете на несколько минут воцарилось тяжелое молчание. Редактор смотрел на Самойленко с таким странным видом, будто хотел уже что-то ему сказать, но в самый последний момент вдруг удержался.

Коля выдержал его взгляд спокойно, выдержал и его молчание, терпеливо ожидая, когда же наконец главный редактор заговорит — первым заговорит.

— Коля, я, конечно, не могу, не имею права сказать, что ты стал писать хуже. У меня язык не поворачивается.

— Спасибо.

— Но я тебя никогда больше не напечатаю.

— ?.. — Самойленко смотрел теперь на своего шефа во все глаза, не понимая, о чем говорит этот в общем-то умный и интеллигентный человек.

— Пойми, это не от меня зависит.

— А от кого?

— Кто у нас учредитель, Коля?

— Горсовет и горисполком…

— Вот видишь!

— Что вижу?

— Понимаешь, значит, все.

— Я ничего не понимаю. Олег Петрович, ведь мы с вами уже долгое время работаем вместе, и, как мне кажется, совсем неплохо. Так давайте будем говорить начистоту, как мужчина с мужчиной, — Николаю уже надоел этот разговор полунамеками, он хотел получить от своего начальника четкий и конкретный ответ, что не устраивает шефа в его материалах. Для этого, собственно, он сюда и пришел.

— Э-эх! — сокрушенно покачал головой редактор. — Ладно, давай говорить начистоту. О чем ты писал последнее время?

— Вы же знаете…

— Знаю!.. И не только я знаю!.. — шеф чуть ли не выкрикнул эту фразу, в сердцах сломав только что извлеченную из пачки сигарету, но тут же постарался взять себя в руки, протягивая пачку «Мальборо» Николаю. — Кстати, кури, если хочешь, не стесняйся…

— Спасибо, не откажусь, — Самойленко, однако, не взял предложенную редактором сигарету, а предпочел свою.

Они закурили, и через минуту небольшой кабинет шефа уже наполнился дымом. Главный редактор продолжил разговор, но на этот раз более спокойно:

— Коля, ты достал город своими разоблачениями.

— То есть?

— Ну, ты же взрослый человек! Неужели не можешь догадаться, о чем я говорю?

— Пока не могу.

— Ну и тормоз, если не можешь!.. — снова разгорячился шеф и снова постарался обуздать свои нервы. — Ты думаешь, если начальника гуно посадил…

— Это не я посадил.

— С твоей подачи, не надо делать невинные глазки!.. Так вот, думаешь, если ты полгорода пересажал…

— Ну уж полгорода!

— Ты перестанешь меня перебивать или нет! Дай сказать спокойно! — снова почему-то занервничал главный. — Твою мать, вот болтун!.. Короче, сидят у нас в городе, дорогой мой, еще далеко не все. А сидеть многим есть за что. Теперь тебе все ясно, тормоз коммунизма?

— Почти, но не совсем.

— Чтоб до тебя дошло окончательно, объясняю: там, — Олег Петрович ткнул пальцем в потолок, — тебя стали бояться. А когда они боятся, человека убирают.

— Убивают?

— Я сказал «убирают». Например, лишают работы, средств к существованию. Чтоб и другим неповадно было. Теперь понятно?

— Допустим. Допустим, вам приказали…

— Посоветовали.

— …хорошо, посоветовали убрать меня из редакции.

— Точно.

— Но ведь по закону уволить можно только за что-то конкретное, разве не так?

— А мне тебя, между прочим, вообще не хочется убирать. Ты — настоящий талант, и я тебя действительно уважаю и ценю как классного журналиста. Через полтора года выборы, власть в городе поменяется, а ты у меня в штате останешься. Усек?

— Не совсем.

— Я просто не буду тебя печатать эти полтора года, сохраняя для будущего.

— Да вы что!

— Так будет лучше для тебя.

— Ну, не вам указывать, что мне лучше! — теперь уже не выдержал Николай. — Видел я вашу газету знаете где? С таким редактором, который обосрался после первого же окрика! Найду я себе работу, не волнуйтесь.

Он встал, чтобы уйти из кабинета, но Олег Петрович почему-то не обиделся и лишь мягко улыбнулся, жестом снова приглашая его сесть.

— Дурак ты, Коля.

— А вы умный.

— Не кипятись. На работу тебя не возьмет ни одна местная газета.

— Пойду в «Курьер». Он от властей не зависит, там частный капитал…

— Ага, и его редактор с радостью навлечет на себя, приняв тебя на работу, бесконечные проверки из налоговой инспекции, бесконечные «наезды» со стороны муниципалитета по поводу аренды помещения и прочие прелести.

— Пойду в дворники.

— Ты, журналист от Бога, — в дворники?

— А что же мне делать?! — с тоской и даже чуть ли не с мольбой вскричал Самойленко, растерянно глядя на шефа.

Он понял, что в словах Олега Петровича заключается суровая правда.

— Или — сиди у меня в газете тихо, как мышь, и не рыпайся, или…

— Или что?

— Или уезжай отсюда.

— Что?!

— Уезжай. Может быть, так оно даже и лучше будет. Думаешь, квартиру твою случайно ограбили? Машину угнали тоже случайно?

— А что?..

— А то. А дачу подожгли?

— Не знаю.

— А как расследование продвигается по твоим заявлениям в милицию?

— Никак.

— Вот то-то и оно.

— Все это связано?

— А ты как думал?

— Ну, дела… Да я весь город на уши подниму. Я в управление КГБ…

— Ты, Николай, пока что ничего не сможешь сделать. Ясно? Слушай, возьми для начала отпуск, уезжай к чертовой матери на кулички, подумай, поразмысли хорошенько надо всем, что я тебе сейчас рассказал. Тебе точно пора линять отсюда, и как можно скорее. Одесса — слишком злопамятный город, уж поверь мне, старому одесситу…

Они снова надолго замолчали, и снова первым заговорил редактор:

— Короче, Коля, я тебе и так слишком многое сказал. Не бойся. Уезжай. Ты не пропадешь. Такие профессионалы, как ты, везде нужны.

— Везде, кроме родного города.

— Так уж получилось, Николай. Ты в конце концов убедишься — тебе будет только лучше. Найдешь отличное место, и через год-два то, что произошло с тобой за последнее время здесь, в Одессе, будешь вспоминать как страшный сон.

— Пожалуй.

— В общем, иди пока. И подумай как следует. В приемной у Татьяны оставь заявление на отпуск, я выплачу тебе все причитающиеся премиальные. А из отпуска можешь и не возвращаться…

* * *

Два месяца спустя на только что купленном подержанном белом «БМВ» Николай покидал Одессу, чтобы не возвращаться сюда больше никогда.

Он, поразмыслив, пришел к выводу, что шеф был прав — жизни здесь ему больше не будет.

Николай продал свою приватизированную квартиру, участок с остовом сгоревшей дачи, сдал в комиссионку свою не слишком роскошную мебель и, загрузив заднее сиденье машины и багажник своими вещами и еще раз пересчитав вырученные от продаж пятнадцать тысяч долларов, оставшихся после покупки «БМВ», отчалил.

Он ехал в Белоруссию, в Минск.

Там жила Наташа Сенько — бывшая студентка факультета журналистики Белорусского университета, когда-то стажировавшаяся у них в газете.

Теперь это был, пожалуй, единственный человек на земле, которому Самойленко хоть немножко нужен…

Они полюбили тогда друг друга с первого взгляда. Тот весенний семестр, который Наташа провела в Одессе, стал сказкой в жизни обоих.

Но потом…

Потом всегда что-то вставало между ними — расстояние, границы, работа. Они виделись только летом, во время отпуска, специально отправляясь в Крым, в Коктебель, так сказать, на нейтральную территорию.

Он звал ее замуж в Одессу.

Она соглашалась замуж, но при условии его переезда в Минск.

Они встречались уже шесть лет, и за это время чувство, связывавшее их, нисколько не ослабло, а только становилось сильнее.

И вот теперь, когда Николая больше ничего не держало в Одессе, их любовь наконец получила возможность закономерной реализации.

За всеми переживаниями, последовавшими после разговора с главным редактором, Николай не сразу вспомнил, точнее, не сразу сообразил, какие перспективы открывает для него расставание с проклятой Одессой.

А когда до него дошло, что может ожидать его впереди — не сомневался больше ни минуты.

Он даже не позвонил Наташе, не предупредил ее о своем скором приезде.

Будь то, что будет, решил он.

Если она действительно любит его так, как любит ее он, то их встреча получится только еще более волшебной и радостной. Если же нет…

Тогда Николай подумал, чем ему заняться в этой жизни — ведь тот же Банда достиг многого, не имея даже той стартовой площадки, которая есть у него, Николая, в виде пятнадцати тысяч долларов.

Но Николай не думал про худшее — он закрыл черную страничку своей судьбы и теперь летел навстречу своему счастью, выжимая из «БМВ» все, на что была способна эта машина.

Счастье действительно ждало его впереди…