Марафон со смертью

Воронин Андрей Николаевич

Часть третья

Не зная броду

 

 

I

Все получилось так, как Николай Самойленко и думал, вернее, так, как он и не смел думать и на что не смел надеяться — Наташа, увидев его, все поняла с полуслова, и уже на следующий день они сидели в посольстве Украины в Белоруссии, оформляя документы на законное бракосочетание между гражданами двух соседних и некогда весьма братских республик.

А еще несколько недель спустя молодые обвенчались, по настоянию мамы Наташи, в православном кафедральном соборе Минска, отметив свое вступление в брак с родными и подружками невесты нешумным ужином в небольшом кафе Дома печати.

В тот же вечер молодожены переселились в трехкомнатную квартиру Сенько, а потом уехали в свадебное путешествие, решив провести медовый месяц на пляжах Кипра…

* * *

Николай долго не мог привыкнуть к белорусской журналистике.

Он прочитывал множество газет, днями смотрел местное телевидение, часами слушал радио.

То, что он обнаружил, его не просто удивило — убило. После традиций московской и даже после одесской прессы ему казалось, что работа белорусских коллег протекает в совсем иной, какой-то даже ирреальной системе координат — они по-иному смотрели на жизнь, по-иному писали, они по-иному реагировали на все происходящее.

Если газета считалась независимой и демократической, и если ее материальное состояние позволяло не бояться за завтрашний день, ее отношение к власти выражалось в жесточайшей, суровой и беспощадной критике. Доброе слово в адрес президента или правительства обнаружить здесь было попросту невозможно. Складывалось впечатление, что у руля страны находятся люди исключительно наглые, глупые, недальновидные и подлые.

С другой стороны, официальные издания вообще не пытались хотя бы намеком подвергнуть действия властей хоть какой-то критике, даже той, которую президент этой страны любил называть вслед за Горбачевым «конструктивной». Весь «конструктивизм» критики заключался в праве критиковать что угодно, кроме политики президента и руководимого им кабинета министров. Сказать хоть слово правды о нездоровом стремлении первого лица государства подчинить себе все и вся или о странном желании Управления делами администрации президента присвоить себе все государственное имущество не имел права никто.

Более того, здесь, в Белоруссии, болезненно воспринималось любое, самое незначительное, замечание в адрес властей. Так называемые «вертикальщики» — назначенные президентом руководители более низкого звена — нервничали по поводу каждого не слишком приветливого слова, высказанного в их адрес, и реагировали немедленно и жестоко, привлекая для расправы с журналистами все имеющиеся под рукой средства — от административного нажима и налогового пресса до судебных процессов с миллионными исками.

Николая все это весьма удивляло. Он долгое время не мог понять, где гордость и солидарность коллег по перу, где их извечное и вездесущее желание противостоять, сопротивляться всеми силами нажиму власть имущих.

Он чувствовал, что долго прожить без любимой работы не сможет, и, читая газеты, присматривался к ним, выбирая, какой же из них предложить свои услуги, и мечтая о том долгожданном дне, когда на страницах какой-нибудь из них появится наконец его материал — громкий, смелый, аналитический и глубокий. Такой, каких здесь вроде бы писать или не умели, или разучились. Он им еще покажет, как надо писать, черт возьми! Дайте только срок…

* * *

После знакомства с друзьями Наташи — журналистами центральных газет — и общения с ними показалось, что он вроде бы стал разбираться в том, что происходит в этой стране.

Во время одного из вечеров, которые их компания предпочитала коротать в известном всему городу журналистском кафе «Черный аист», обсуждая новости дня и не спеша потягивая коньяк, водку и прочие напитки, Самойленко не выдержал и перебил очередные излияния одного из парламентских корреспондентов:

— Михась, я вас, белорусских журналистов, что-то никак не могу понять — вас вроде бы ценят и уважают ваши редактора, вас любят и вам пишут ваши читатели, вы сами, сидя здесь, в кафе, частенько обсуждаете, насколько идиотским был последний указ президента или насколько недальновиден ваш парламент. Так?

— Ну. И что ты этим хочешь сказать? — уставился на него подвыпивший визави, не врубаясь, чего от него хочет этот хоть и не плохой парень, но все же чужак.

— Так чего вы боитесь? Напиши завтра в репортаже с сессии Верховного Совета, что президент проигнорировал послание Конституционного Суда, а депутаты, боясь за судьбу парламента и за свои тепленькие местечки, даже не подняли вопрос об импичменте президента. Так и напиши — пусть об этом узнают все. Неужели вот ты лично чего-то боишься в конце концов?

— Коля, перестань, — дернула его за руку Наташа, шепнув на ухо:

— Чего ты заводишься? Ребята и так делают все, что могут. Ты же просто многого не знаешь, так чего выступать.

— Нет, Наташа, погоди, не все так просто, — Михась вдруг покраснел, хотя выпитая до этого водка и так придала его лицу достаточно румяный вид. — Вы слышали, мужики, как он ловко на меня наехал?

Михась обернулся к соседям по столу, которые в это время дружно хохотали над очередным анекдотом, — в «Аисте» все знали друг друга и любили составлять несколько столиков вместе, чтобы к компании могло присоединиться как можно больше народу.

— Михась, как тебе анекдот? — не слушая, со смехом спросил его Макс, шеф отдела новостей конкурирующей газеты. — Так вот, собрались как-то…:

— Да погоди ты, тут дела серьезные пошли, не до анекдотов…

— Да ты послушай…

— Я не на тебя, Михась, конкретно наезжаю, снова заговорил тем временем Самойленко, — пойми меня правильно. Я всю вашу систему никак понять не могу. Ты мне это можешь объяснить как-нибудь?

— Да тихо ты, Коля, не трынди. Дай анекдот расскажу, раз вы не слышали, — не унимался Макс, уже здорово запьянев.

Макс, здоровенный детина, славился тем, что, напившись, становился буйным, и с ним старались особо не связываться. Поэтому Михась сделал знак Коле:

— Ладно, пусть рассказывает, раз ему так хочется, потом поговорим.

— Михась, не надо вообще никакого разговора, тут нечего обсуждать, — сделала еще одну попытку перехватить инициативу Наташа, но ее явно никто не собирался слушаться.

— Э, Наташка, помолчи. Потом скажешь. Анекдот слушай — корки настоящие.

— Ну трави. А то говоришь много, — поторопил Михась, наливая себе и Николаю еще из запотевшего графинчика.

— Короче, слушайте. Собрались как-то раз три солдата — американец, поляк и белорус. Американец говорит — наша военная медицина шагнула вперед так, что обалдеть можно. На днях, мол, Джону пулей глаз выбило, так полковой хирург бычий глаз вставил — еще лучше видеть стал. Поляк рукой машет — мол, туфта это. Вот нашему Вяцеку, говорит, пулей хрен оторвало. Так пришили коровью сиську — мало того, что все прежние функции выполняет, так еще и по пол-литра молока в день дает!

Все дружно расхохотались, и даже Наташа, не на шутку встревоженная и обеспокоенная поведением Николая, не смогла сдержать улыбки.

— Тут белорус тяжело так вздыхает, — продолжал рассказчик, когда смех немного утих, — и говорит: «Эх, хлопцы, это что! Вот нашему Язэпку ползадницы взрывом оторвало, так к ней усы пришили — в президенты выбрали!»

От взрыва дружного хохота тоненько зазвенели бокалы на стойке бара, удивленно оглянулись немногочисленные посетители заведения.

Лишь Коля даже не улыбнулся.

— Вот, Михась, это тебе еще одно подтверждение того, о чем я тебе говорил — здесь вы зубоскалить умеете, а в своих газетах — будто воды в рот набрали. Чего же вы боитесь? Если у вас такое борзое КГБ, то здесь, в кафе, вас тоже подслушивают, уверяю. Но здесь вы смелые. А в газетах — языки в жопу позасовывали и тихо сидите.

— Да я тебе сейчас по едальнику… И не посмотрю, что Наташка тут сидит, козел ты вонючий, — начал приподниматься в резко наступившей вдруг тишине Макс, и Михасю пришлось, схватив парня за рукав, усаживать его на место.

— Да успокойся ты!

— Ребята, перестаньте, это же шутка! — совсем переполошилась Наташа. — Чего вы завелись? Он же на самом деле ничего не понимает, так объясните. А то не хватало еще здесь драку устроить — совсем с ума посходили.

— Не бойся, Наташка, никакой драки не предвидится, — Михась уже искренне жалел, что не ответил Николаю сам, решив зачем-то призвать на помощь друзей. Он моментально протрезвел от этого небольшого столкновения и сейчас сидел очень серьезный и спокойный.

— Ладно, Коля, я молчу, конечно, но больше так не говори, ясно? — миролюбиво проговорил и Макс, по-дружески протягивая Самойленко руку.

Николай пожал протянутую ему ладонь и согласно кивнул в ответ:

— Я тоже молчу, все.

— Нет, ребята, погодите, — Михась все же решил расставить точки над i, — все не так просто, и когда-нибудь мы бы все равно вернулись к этому разговору. Тем более что Николай собирается идти работать в эти самые наши газеты, засунувшие язык себе в задницу.

— Я не так выразился… — попробовал оправдаться Самойленко, зная, как болезненно реагируют журналисты на оскорбление их профессии.

— Ты все правильно сказал. И мы, и наши газеты заткнули… — продолжал Михась серьезно и задумчиво, будто и не услышав возражений Коли. — Но… Ты думаешь, от страха?

— Нет, конечно.

— Ты думаешь, мы так боимся КГБ или еще какой чертовщины?

— Нет, Михась, я не хотел…

— Дело в другом….

— В чем же?

— Знаешь, есть у нас такой очень известный и любимый всеми писатель — Владимир Короткевич.

Он, правда, умер уже… Но вещи его помнят. Так вот, в одном из своих романов он привел байку, очень интересную и вместе с тем очень точную, справедливую. Не слышал?

— Откуда?

— Тогда слушай. Когда Бог заселял землю, собрал он к себе все народы и ну раздавать — кому что. И дал Бог белорусам густые темные леса, в которых водилось множество диких зверей. И дал Бог белорусам голубые озера и чистые реки, в которых плавало множество рыбы. И дал Бог белорусам плодородные поля, на которых здорово растет и бульба, и свекла, и рожь. Все дал Бог белорусам. Но чтобы не зазнавались белорусы особенно перед другими народами, дал им Бог и одну напасть — начальство дурное. С тех пор белорусы и мучаются на своей замечательной земле.

— Хорошая легенда, только я не понял — к чему ты это рассказал?

— А к тому, Микола, чтобы ты понял, чем нас всех берут. Ты как думаешь, кто может быть главным редактором газеты при нынешнем режиме?

— Ну догадываюсь, что не ангел…

— Хуже! Ты сам подумай — если президент… сам понимаешь, какой, то кто будет назначен главным редактором президентской газеты?

— Это понятно…

— Нет, ты такого и представить себе не можешь! На эту должность назначили старого зажравшегося козла, который готов лизать задницу каждому, кто в этот конкретный момент наверху. Когда-то он восхвалял прелести коммунистического завтра и воспитывал молодежь в духе идеалов марксизма-ленинизма, потом стал первым рупором демократии, обратившись к своеобразной тематике — проституции и наркомании. Теперь стал борцом за идеалы нашего президента, гневно обличая всех, кто ставит нашему «батьке» палки в колеса. Но самое противное — методы, какими он действует. Более подлого, более паскудного человека на его месте трудно себе представить.

— И что, все такие?

— Практически все. Еще один главный редактор — старпер из номенклатуры еще коммунистических времен. Следующий — из обыкновенных, ничем не примечательных журналистов, получил должность пресс-секретаря предыдущего премьера и тут же прыгнул в кресло главного редактора совминовской газеты. Еще один его коллега в принципе человек нормальный и умный, но хребет у него уже сломан — у каждого из нас ведь есть дети, а если он полетит со своей должности, то баксов двести в месяц потеряет как минимум.

— То есть ты хочешь сказать, что вам просто не дают, не разрешают написать так, как можно и нужно?

— Да, — Михась согласно кивнул и снова наполнил рюмки водкой, — нам, Микола, предложили правила игры, которые пришлось принять. А ты видел когда-нибудь «Свободу» или «Белорусскую деловую»?

— Видел. Они-то другие!

— Половина… да нет, семьдесят пять процентов подписей там — псевдонимы. Мы же все там печатаемся понемногу — не столько зарабатываем, сколько изливаем душу. Тебе не показалось, что эти газеты слишком злые, слишком безапелляционно-критические?

— Да.

— Естественно! Если все время молчишь и лишь потом высказываешься — сам понимаешь, как скажешь и что скажешь… — Михась поднял рюмку. — Ладно, Коля, надеюсь, ты кое-что понял про журналистику в нашей стране, ведь тебе тоже, насколько я врубился, предстоит работать в этой системе. А потому давайте выпьем — за нас, за то, чтобы наступили лучшие времена.

— Давайте!

Все дружно опустошили рюмки, энергично и с чувством чокнувшись.

Коля именно такого ответа и ожидал, поэтому особого удовлетворения не почувствовал — вопросы оставались.

— Михась, а радио, телевидение?

— Там еще хуже — там контроль ого-го! Знаешь, например, что на белорусском радио те, кто работает в эфире, подразделяются на три категории? — Михась разговорился, а так как тема действительно была весьма актуальной и животрепещущей для всех журналистов, то теперь к их разговору прислушивался весь столик, иногда реагируя возгласами, невнятными междометиями или тихими комментариями.

— Что за категории? — заинтересовался Николай. Приехав в Минск, он подумывал поработать в новой роли — в качестве журналиста электронных средств массовой информации. Поэтому теперь все связанное с местными радио и телевидением его особенно интересовало.

— Первая, самая многочисленная категория так называемые «рабы» — ребята не имеют никаких прав. Прежде чем выйти в эфир, их материал читают и слушают и главный редактор программы, и редактор студии, и кто-то из администрации, кто курирует данную редакцию. И не дай Бог журналисту спороть в эфире какую-нибудь отсебятину, хоть на букву отклониться от написанного заранее текста — наказание будет суровым, неотвратимым и моментальным! Эти «рабы» скромно получают согласно своим тарифным ставкам, отламывают процент от рекламы и в общем довольствуются примерно ста пятьюдесятью долларами в месяц.

— Сто пятьдесят баксов в месяц? Негусто, — разочарованно протянул Самойленко, с улыбкой взглянув на Наташу. — Ты бы меня с такими «бабками» из дому выгнала, правда?

— Ой, иди ты! — отреагировала жена, обиженно отвернувшись.

— Следующая категория уже покруче — им тоже нужно читать текст информации с бумажки, заранее вычитанной и выверенной, но разрешены и импровизации — о погоде, о музыке, о всяких прочих подобных штучках, которые не будут затрагивать ничьи интересы. Эти ребята обычно работают в прямом эфире, а так как сейчас подобная форма работы на радио весьма популярна, без определенной доли свободы, без импровизации им не обойтись.

— Ну, это понятно.

— Впрочем, — Михась подмигнул Коле, — ты и сам, наверное, почувствовал — говорит-говорит ведущий по-человечески, а как только о политике, так сразу и голос меняется, и фразы становятся, как… — он на мгновение замолчал, подыскивая нужное сравнение, — как из официального сообщения пресс-службы администрации президента.

— Точно, — согласился Коля.

— Вот. Эти ребята получают уже побольше «рабов» — слушатели их уважают, а так как какую-то свободу слова в эфире они все же имеют, то, значит, нуждаются и в «прикорме» от руководства — до трехсот долларов в месяц с премиальными они получают.

— Ну, это и впрямь уже ничего, — Колино лицо, наверное, приняло слишком уж довольное выражение, поэтому теперь уже Макс поспешил вмешаться:

— Хорошо-то хорошо, но только пока ты попадешь в эту категорию, пару-тройку лет попашешь за сущие копейки. Хорошо, что у нас, в газетах, такого дебильства нет, скажи, мужики? Я предлагаю тост — давайте выпьем за то, что мы работаем в газетах!

— Ладно, Макс, подожди, — прервал его рассказчик. — Сейчас выпьем, только закончу… Но есть, Микола, и еще одна категория — «радистов», весьма, между прочим, секретная. Про нее можно узнать только от тех мужиков, с кем раньше работал, но кто теперь, попав в руководство телерадиокомпании, окончательно еще не ссучился…

— Я знаю, про кого ты базаришь, только не сказал бы, что этот кадр в руководстве не ссучился, — вставил все же свои две копейки Макс.

— Знаешь, так молчи. По крайней мере, именно от него я это узнал… Так вот, — продолжил Михась, — есть на радио два-три человека, которые могут работать в прямом эфире без согласования с руководством. Они могут приглашать в студию кого угодно, говорить в эфире о чем угодно, комментировать события и новости и так далее и тому подобное. Просто им доверяют — лишнего эти ребята не скажут ни в коем случае.

— Круто!

— Круче, чем ты себе представляешь. За преданность платят от шестисот баксов до тысячи.

— Не слабо! — только и смог отреагировать Николай, — Так у вас же в Белоруссии это бешеные деньги!

— Конечно! В том-то весь сок ситуации, Микола… — Михась улыбнулся. — Ну вот теперь, Макс, наливай, и давайте выпьем за то, чтобы не стать падлой, хотя в нашей системе это сделать довольно просто.

Когда рюмки опустели в очередной раз, Самойленко, которого Наташа, перенервничав чуть раньше, уже настойчиво тянула домой, поспешно задал еще один вопрос:

— Ну, а на телевидении? Я, конечно; понял, что контроль там примерно такой же, если не больший. Но интересно — а как там зарабатывают?

— Хорошо зарабатывают, не волнуйся, — хмыкнул Михась, закусывая кусочком заливной курицы — фирменным блюдом заведения. — Особенно те, кто в АТН.

— АТН?

— Агентство теленовостей. Те, кто работает на выпуски этих самых новостей.

— И сколько?

— По-разному. Говорят, по шестьсот баксов запросто делают. Кстати, можешь идти и туда, если захочешь, говорят, там есть вакансии.

— Вот это уже веселее! — Коля довольно взглянул на Наташу и улыбнулся. — Ты хотела домой? Пошли. Пока, ребята. Спасибо за информацию, Михась!

— Пожалуйста. Только «спасибо» в карман не положишь — наливай давай. На посошок.

— Игорь, — обернулся Николай к бармену, выкладывая на стойку десять долларов. — Налей этим проглотам два графинчика, а то ж им все мало…

* * *

В тот вечер Николай ничего не сказал Наташе про свое решение, но был уверен, что принял его окончательно и бесповоротно.

Он страстно желал снова вернуться в журналистику. В газету попасть сразу было нелегко — маленькая страна хорошо обеспечила себя кадрами, и пробиться в штат серьезной газеты было трудновато, а работать в какой-нибудь захудалой «районке»…

Он был уже не мальчиком в газетном деле.

Теперь он понимал, что ему, как и другим местным журналистам, придется смириться с системой.

Ведь только единицам удалось устроиться на работу в зарубежные средства массовой информации собкорами от Белоруссии, некоторые ушли в бизнес.

Остальные работали, приняв правила игры, — как рассказывал Михась, периодически «отрываясь» в независимой и зарубежной прессе. Ничего зазорного в этом теперь Николай не видел.

Ко всему прочему в семье Самойленко впервые после свадьбы появились проблемы с деньгами — те доллары, которые Николай привез из Одессы, ушли на свадебное путешествие и на покупку маленькой однокомнатной квартиры и простенькой мебели, а зарплаты, которую получала Наташа, на двоих едва хватало.

Как бы то ни было, поводов для того, чтобы Николаю срочно подыскивать работу, было предостаточно, и теперь, узнав от Михася, что в редакции теленовостей есть вакансии, Самойленко твердо решил, что это именно то, чего он хотел.

Наутро, так ничего и не сказав Наташе, Николай пошел в телецентр. А еще через несколько дней вместе с оператором уехал в свою первую командировку…

 

II

«Привет, Александр!

Давно уже не писал, не говорил с тобой по телефону — тебя все нет и нет, Алина просит перезвонить, а потом то занят номер, то недосуг, то еще что-то.

Вот, решил пообщаться с тобой посредством, так сказать, эпистолярного жанра.

Как твои дела, товарищ майор федеральной службы безопасности?

Вообще как подумаю, чем ты, Банда, теперь занимаешься, — страх берет. У тебя ведь жена, сын…

Кстати, знаешь, у меня тоже скоро дочка будет!

Именно дочка — так УЗИ показало. Поэтому в июне-июле — тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! — жду вас с Алиной на крестины. Буду готов принять ваши поздравления.

Ты знаешь, Наташа какая-то суеверная стала — одежду, коляску, детское питание запретила мне покупать до тех пор, пока не родит. Говорить об этом тоже запрещает. Но тебе, надеюсь, рассказать можно, у тебя рука «легкая», да и глаз «хороший» (кажется, так это у них, у женщин, называется?).

В Минске я уже пообвыкся, со многими познакомился, и круг знакомых расширяется с каждым днем.

Помнишь, я тебе говорил, что пошел работать на телевидение? В службу новостей? Но оттуда я уже ушел — такая тоска взяла, что ты и представить не можешь! Ну сам прикинь — каждый день сюжеты то про визит кого-нибудь сюда, то про визит кого-то из наших «бугров» за кордон. Нет визитов — есть собрание партхозактива. Нет собрания партхозактива — есть передовая доярка или жуткие проблемы подготовки колхоза имени Ильича к посевной кампании.

Да-да! Ты не поверишь, но здесь все, как в лучшие брежневские годы. Даже переходящие красные знамена вручают — победителям соревнования.

Впрочем, хватит о политике. Короче, бросил я это гнилое дело и, переговорив с хорошими мужиками из руководства, получил эфир и возможность заняться собственным делом — под эгидой своего Агентства теленовостей, конечно. Они решили, изучив мой «бизнес-план», что проект может выгореть и поднять престиж местного телевидения, хотя, признаюсь тебе честно, здесь его мало кто смотрит.

А план у меня простои — я вернусь к тому, чем занимался ранее, только теперь в телеварианте — с видеокамерой и микрофоном. Мне не нужна будет эта политика, которой они все здесь так боятся. Хватит с меня и обыкновенных бандитов, и прощелыг, и воров, и всякой прочей швали.

Собственно, я думаю, что если даже кого из чиновников зацеплю — ничего страшного. Тут президент с самой высокой трибуны вечно кричит про борьбу с коррупцией, он на этом лозунге, собственно, и к власти в свое время пришел. Так что, как говорится, Бог не выдаст — свинья не съест.

Сейчас как раз занимаюсь оборудованием студии, выбиванием аппаратуры — она мне понадобится чуть ли не шпионская, ведь многое придется снимать скрытой камерой, подбираю штат. Есть и задумки по одному материалу, который попробую разработать и реализовать.

Кстати, по моим делам мне, видимо, часто придется мотаться в Россию — в Москву и Питер. Так что как-нибудь и к тебе заскочу, если получится. Жди в гости.

Саша, еще раз прошу — приезжай к нам с Алиной.

Ты у нас с Наташей на свадьбе не был, мою жену вообще никогда не видел, заодно и Минск посмотришь… Приезжайте!

И звони мне хоть иногда, если уж писать лень, Телефон знаешь.

Ну, ладно, Саша, в письме ведь всего не расскажешь. Поэтому буду пока закругляться — в надежде, что скоро увидимся и поговорим более основательно и откровенно.

Пока, пиши!

* * *

Команду Банды, как обычно, дернули по тревоге. С одной лишь разницей — тревога случилась среди бела дня, а объект действия находился почти в самом центре Москвы — на тихой аллее у Патриарших прудов вооруженными грабителями был захвачен банк.

В принципе, это была работа исключительно спецназа и милиции, и когда группа Банды прибыла на место, банк уже был окружен бойцами спецотряда быстрого реагирования.

Но, как объяснил Бондаровичу полковник Котляров, произвести захват поручили все же спецподразделению ФСБ — ситуация сложилась слишком непростая.

По утверждению очевидцев, несколько человек из охраны и, возможно, из числа посетителей бандиты безжалостно застрелили в первые же мгновения. Но тут же сработала охранная система банка, и бандиты вместе с клиентами и обслуживающим персоналом оказались блокированы в зале расчетно-кассовых операций. Банк был быстренько окружен сначала милицией, затем и спецназом, но…

«Выкурить» бандитов из здания с заблокированными бронированными окнами и дверями оказалось делом почти невозможным. Добровольно же сдаться грабители категорически отказались, потребовав обеспечить им беспрепятственный выезд на инкассаторской машине со всей захваченной суммой.

Для подтверждения серьезности своих намерений каждые полчаса подонки расстреливали по человеку из числа клиентов. Напуганный председатель правления банка, чья репутация надежности и безопасности была поставлена на грань пропасти, вышел на самые высокие инстанции ФСБ (как догадался Банда, на генерала Мазурина) с просьбой о немедленном уничтожении или аресте бандитов.

Он даже пообещал ФСБ десять процентов от находящейся в расчетном зале суммы — по его заверениям, там в рублях и валюте было по меньшей мере двадцать миллионов долларов.

Если бы штурм начала милиция, новых смертей было бы не избежать, а плюс ко всему неминуемо пострадали бы и наличные средства банка. Именно поэтому Мазурин в очередной раз вспомнил о спецподразделении майора Бондаровича, приказав полковнику Котлярову лично возглавить операцию…

Банда и Котляров сидели в черной «Волге» полковника, укрываясь от любопытных глаз за сильно тонированными стеклами, у самого входа в проклятый банк.

— Ну, что скажешь на все это, Саша? По зубам этот орешек? — полковник оторвал наконец взгляд от зарешеченных окон банка и обернулся к Банде, примостившемуся на заднем сиденье машины.

— Справимся.

— Как?

— Скоро увидите, Степан Петрович. Сколько времени отведено нам на захват?

— Со временем я вас не подгоняю, но…

— Что?

— Каждые полчаса — новый труп. На этот момент, если верить телефонным сообщениям бандитов, расстреляно уже трое посетителей конторы.

— А чего же нас раньше в таком случае не вызвали? Думали, эти справятся? — Банда слегка пренебрежительно кивнул в сторону спецназовцев, с интересом поглядывавших на только что прибывшую черную «Волгу» с незнакомыми номерами и два «фольксвагеновских» микроавтобуса без окон и вообще без номеров. — Столько народу положить, елки…

— Банда, ты же сам знаешь, что решение об использовании вас в операции принимаю не я.

— Да, конечно, извините меня, Степан Петрович, я не хотел вас обидеть. Просто не понимаю я такой несерьезности у этого самого руководства, которое принимает решение. Ну видите вы, что ситуация хреновая — или действуйте, или зовите спецов. А то тянут время, а тут…

— Александр, кончай рассуждать, давай лучше думать, что делать будем.

— В первый «фолькс», Степан Петрович, вызовите кого-нибудь из работников службы охраны банка с подробным планом оборудования и укреплений, а также расстановки мебели, стоек, барьеров, прочих препятствий. Я иду сейчас в эту машину и буду там ждать сотрудника из охраны. Перед штурмом нам нужно хоть немного присмотреться к объекту.

— Конечно.

Полковник Котляров направился к группке людей, которые столпились вокруг машины префекта района — явно начальников разного сорта, причастных к проведению операции. Степан Петрович надеялся, что именно там сможет найти человека, который нужен сейчас команде Банды.

А Сашка не сразу покинул свое убежище — перед тем, как выйти из машины, он натянул на голову черный матерчатый шлем с прорезями для глаз: ни пресса, которая уже появилась здесь, ни даже спецназовцы милиции не должны знать, что за группа в черных костюмах, фирменных черных же бронежилетах и с весьма оригинальными «пушками» в руках действовала на этой тихой улочке Москвы. Существование спецподразделения Банды оставалось тайной за семью печатями для всех, кто не был причастен к самому высокому руководству Федеральной службы безопасности. И даже подвиг его команды во Владикавказе пока что так и оставался делом «неизвестного спецподразделения», как писали про их отряд в газетах. К слову, даже перед депутатами Госдумы, требовавшими «раскрытия карт», руководство ФСБ не «раскололось», списав их работу то ли на знаменитую «Альфу», то ли на еще какой-то подобный отряд…

Банда направился к одному из микроавтобусов их команды, где сидела половина его группы, вызвав к себе по переговорному устройству, встроенному в шлем, из другого автобусика командира второй подгруппы своего тезку майора Рудницкого.

— Ну что, Саша, объект видел? Твои предложения? — спросил он Рудницкого, когда тот влез в микроавтобус и расположился рядом с ним.

— Видел. Честно говоря, не представляю, как штурмовать такой объект. Через верхние этажи, снимая перекрытия? Во-первых, долго, во-вторых, пострадают люди. Через окна и двери, раздолбав из гранатометов это чертово бронирование? Тоже долго, к тому же в панике бандиты могут пострелять кучу народа. Короче, — недоуменно пожал плечами Рудницкий, — я пас. А ты?

— Есть у меня кое-какие наметки, но сначала, надо бы поговорить с местным специалистом.

В этот момент в дверь микроавтобуса постучали снаружи, и Банда быстро скомандовал:

— А вот и он. Всем надеть подшлемники, в лицо вас не должен видеть никто!..

Через пять минут Банда уже знал расположение, крепление и характеристики бронированного оборудования охраны, а также общий план блокированного помещения и всего первого этажа. А еще через пять минут каждый боец его подразделения четко знал свою задачу.

Штурм должен был начаться по команде Банды ровно через десять минут…

* * *

Николай не смог бы объяснить, почему все же ему поверили, почему пошли навстречу.

Возможно, сыграл роль его несомненный профессионализм, особенно заметный на общем сером фоне «молодых петухов», заполонивших телевидение и не имевших за душой почти ничего… кроме неуемных амбиций.

Возможно, помогла его ставшая известной после одесских расследований фамилия, мелькавшая в то время и в московской прессе.

Возможно, от чужака, только недавно перебравшегося в страну и еще до конца не оформившего гражданство, не ожидали никому не нужной настырности и нелояльности к режиму, которые сплошь и рядом приходилось «выкорчевывать» у местных кадров.

Возможно все. Но как бы то ни было, проект Самойленко руководство одобрило и открыло финансирование на оборудование студии. Единственное условие, которое выдвинули Николаю, — первую зарплату он и его сотрудники смогут получить только тогда, когда начнут работу над первой программой цикла.

Такая раскладка Николая вполне устроила — он мог теперь заняться подготовительными работами, чтобы приступить к делу, как говорится, во всеоружии.

А замысел его был таков: он предлагал открыть постоянный цикл передач под общим названием «Деньги». Сорокапятиминутная передача должна была, на его взгляд, состоять из трех блоков.

Первая, пятнадцатиминутная, часть явилась его уступкой администрации — он сознательно включил ее в проект для того, чтобы, с одной стороны, прибавить программе публицистичности, с другой — задобрить милицейское начальство. В этой части планировалось рассказывать о всех нововведениях в финансовой сфере, в финансовом законодательстве, а также знакомить зрителей с мужественной борьбой и успехами силовых структур в расследовании финансовых махинаций и афер, случаев фальшивомонетничества, иных дел, связанных с деньгами.

Вторая часть цикла получила условное название, которое запросто могло перерасти и в основное, — «Как деньги делаются». Эта часть, по замыслу Самойленко, могла бы знакомить зрителей с механизмами и тонкостями той деятельности, которую американцы называют «мэйк мани». Тот же президент уже запугал всю страну страшным образом «мальчиков на «мерседесах»», которые якобы качают деньги из воздуха, обкрадывают всех и вся и жируют на народном горбу.

Коля справедливо полагал, что в этой части программы должны быть отражены не крайности, как у Невзорова (крайних взглядов и без того достаточно в обществе), а объективное сражение реальности. Разве же те, кто делает деньги трудом и потом, не заслуживают уважения в обществе? С другой стороны, те, кто деньги крадет (независимо от способов), разве должны избегнуть порицания и наказания?

Самойленко отлично понимал, насколько сложна была его задача. Ни нарушители закона (понятно, по какой причине), ни преуспевающие бизнесмены (из-за боязни рэкета, как криминального, так и государственного) добровольно на раскрытие своих секретов не пойдут. Значит, перед ним был тернистый и опасный путь частного расследования, ни в коей мере не защищенного законом.

Но еще более сложной, пожалуй, была третья часть программы — «Как деньги тратятся». Коля полагал, что людям, в основной массе своей сидящим на нищенских окладах, будет на самом деле интересно, как можно потратить сто тысяч долларов за полгода или сколько можно спустить за ночь в казино. Он был уверен, что широкому кругу телезрителей будет также небезынтересно узнать о новых формах сервиса, проведения досуга «новых белорусов», о моральных качествах тех, кто волею различных обстоятельств оказался на вершине и кого именуют бомондом, сливками общества.

Нет, Коля отнюдь не собирался делать «чернуху» а ля Невзоров. Он хотел спокойно и честно разобраться во всем, не расставляя акцентов и не вынося собственных оценок и приговоров.

Но одновременно он, конечно же, отдавал себе отчет в опасности предстоящей работы — нет, не поймут его любопытства те, кто как раз и держит в руках эти пресловутые деньги.

Но уж сложностей и опасностей Николай на своем веку повидал предостаточно…

* * *

— Время! Вперед! — выдохнул Банда в микрофон шлема, и в то же мгновение внутри здания раздался оглушительный взрыв — операция началась.

По замыслу Банды, захват бандитов должен был произойти быстро и четко, не оставляя им никаких шансов на принятие решения и организацию сопротивления.

Для этого требовалось, собственно говоря, совсем немногое — элементарный прием обходного маневра приносил в таких случаях почти стопроцентный успех.

Банда решил не отходить от этой хорошо зарекомендовавшей себя схемы и на этот раз.

По его команде группа Рудницкого внутри здания начала штурм дверей, ведущих из зала расчетно-кассовых операций на верхние этажи банка.

Они действовали в открытую, стараясь производить как можно больше шума. Именно поэтому бронированную дверь вскрывали не с помощью специальных электронных отмычек, снимающих блокировку после устранения опасности, а посредством направленного взрыва, специально дозированным зарядом буквально снося двери.

— Есть! Проход свободен, — услышал Банда в наушниках шлема голос Рудницкого почти одновременно со взрывом, и в то же мгновение по команде Банды рванул с места БТР, буквально выдирая из стены здания мощную решетку огромного окна.

В реве двигателей мощной машины и скрежете выкорчевываемого металла потонул деловитый стрекот крупнокалиберных пулеметов, в мелкие клочья разносивших железные жалюзи защиты окна на уровне верхней кромки — так, чтобы не пострадали находившиеся внутри помещения люди.

С грохотом и лязгом жалюзи упали, и в образовавшийся проход в ту же секунду ринулись ребята Банды, ведомые своим командиром.

Расчет Банды был точен и психологически выверен.

Услышав первый взрыв, оглушенные и ошарашенные бандиты обнаружили бы внезапно открывшийся проход. Естественной их реакцией, предполагал Банда, стала бы беспорядочная стрельба в образовавшийся проем — ведь именно оттуда к ним пришла беда.

Они бы даже не сообразили, что в это самое время что-то происходит и за их спинами, и именно их растерянностью должны были воспользоваться бойцы из группы Банды, получившие задание атаковать банк со стороны окна. Кстати, важным было и то, что половина, а то и больше, магазинов бандитских автоматов была бы уже расстреляна в проем взорванных дверей. Именно из-за предполагаемого беспорядочного, но шквального огня террористов бойцам Рудницкого было строго-настрого запрещено первыми появляться в зале — было бы глупо подставляться под пули.

Первые же секунды боя показали, что Банда просчитал все как надо — обезумевшие и опешившие от внезапной атаки с двух сторон одновременно бандиты сначала сосредоточили огонь на дверном проеме, а когда обернулись к окну, было уже поздно — в зал успели заскочить как минимум пять-шесть бойцов Банды, плотным огнем на поражение буквально укладывая подонков.

Кто-то из бандитов попытался вскинуть автомат навстречу группе Банды, но тут же был прошит очередью сзади — это ребята Рудницкого ворвались в зал, расстреливая грабителей в упор.

Буквально через несколько мгновений на полу посреди огромного операционного зала рядом с мешками награбленных денег в странных позах застыли четыре трупа бандитов, изрешеченных очередями спецназовцев.

В наступившей тишине бойцы Банды настороженно оглядывались по сторонам, в то время как труппа Рудницкого, как и было оговорено заранее, приступила к «зачистке» помещения. И тут слева, из-за стойки кассиров, взорвала тишину автоматная очередь, и кто-то из ребят упал возле самого Банды.

— Огонь! — зачем-то крикнул Банда, сам открывая огонь на звук выстрелов, но для его ребят эта команда не требовалась — прижимая бандита к полу прицельными и частыми очередями, спецназовцы четко приближались к нему, не давая поднять головы из-за стойки и захватывая последнего недобитого грабителя в клещи.

Тот, видимо, чувствуя, как неумолимо сжимается вокруг него кольцо смерти, вдруг в истерике вскочил на ноги во весь рост, пытаясь выжать из своего Калашникова все пули, которые были в его магазине, стараясь веером рассыпать их по приближающимся бойцам.

Но эта последняя попытка сопротивления оказалась всего лишь предсмертной агонией — пули грабителя ушли в потолок, так никого и не зацепив, а сам он в считанные мгновения получил такую дозу свинца в грудь, что его там, честное слово, оказалось куда больше, чем крови и мяса.

Еще через несколько секунд Рудницкий доложил Банде, что «зачистка» помещения закончена и живых вооруженных людей в банке больше нет.

Операция продолжалась три минуты. После ее завершения Банда доложил по рации полковнику Котлярову, остававшемуся в своей «Волге»:

— Товарищ полковник! Операция завершена.

Бандиты уничтожены. Убитых нет, один ранен.

Жертв среди гражданских, по предварительным данным, нет…

Как показало расследование, проведенное Федеральной службой безопасности, бойцы Банды и в самом деле во время штурма не зацепили никого из клиентов или обслуживающего персонала банка.

Два охранника и три посетителя были убиты ворвавшимися грабителями, по свидетельствам очевидцев, еще задолго до начала штурма здания спецподразделением Банды.

За отличное проведение боевой операции все бойцы группы получили поощрения от командования, а майоры Бондарович и Рудницкий были представлены к присвоению государственных наград за успешное выполнение особо важного правительственного задания.

Банк и в самом деле перевел на счет ФСБ обещанную сумму, оформив все это как благотворительную помощь органам в борьбе с преступностью, а ребята Банды получили аж пять процентов от перечисленной суммы в качестве премиальных, что составило примерно по пять тысяч долларов на каждого.

В управлениях «федералки» еще долго изумленно качали головами, удивляясь столь щедрому вознаграждению, но в принципе все, кто знал, за что получили «бандовцы» деньги, сходились на том, что ребята заслужили и большего.

А Алине про эту операцию Банда так ничего и не рассказал, объяснив появление долларов запоздалой премией за захват самолета в Минеральных водах…

* * *

При содействии администрации телерадиокомпании загранпаспорт Самойленко с необходимым белорусским штампом оформили в районном овире на удивление быстро — всего-то за неделю.

По придуманной им совместно с Наташей легенде, Николай теперь — молодой и начинающий предприниматель, готов был совершить свой первый шоп-тур за границу. Куда именно — он еще и сам толком не знал, но это и не было столь уж принципиальным — главным в таком деле, как и в любительском спорте, была не победа, а участие.

Именно отсюда, с самой нижней ступени негласной «бизнесменовской» иерархии, решил Самойленко сделать свой первый репортаж.

Торговцы со стадиона, где по выходным разворачивалась шумная ярмарка, — наиболее массовая, конечно же, категория людей, причастных к относительно большим деньгам, и наиболее знакомая рядовому обывателю. А значит, и наиболее подверженная критике «народных масс». Это их, спекулянтов-мешочников, хают на каждой кухне, им, зажравшимся и сытым, завидуют в первую очередь.

Как, откуда появляются их товары и, соответственно, их деньги — вот что хотел выяснить Николай, вот о чем считал нужным рассказать в своей первой передаче.

Посоветовавшись в «Черном аисте» с бывалыми и всезнающими ребятами из отделов экономики разных газет, а также побродив по импровизированному рынку, присматриваясь к ассортименту выставленных на продажу товаров, Николай понял, что первой его заграницей, после Афгана, должна стать солнечная Италия.

И вот здесь-то его поджидала самая большая неприятность — услышав о его намерениях, Наташа категорически заявила:

— Я еду с тобой!

— Наташ, ну, ты даешь! Я же не на прогулку еду и не на отдых, ты же знаешь, — в первое мгновение Самойленко даже не поверил, что жена говорит об этом всерьез, и отмахнулся от ее слов, не придав значения выражению ее глаз.

А в глазах Наташки между тем разгорался огонек нешуточной ярости:

— Да ты хоть понимаешь, что такое Италия?

— Страна такая. А что случилось, собственно говоря? Я тебя что-то не понимаю. Ведь мы вместе с тобой «рожали» этот проект, вместе думали, как его лучше реализовать, и вот теперь, когда дело наконец сдвинулось с мертвой точки, ты делаешь мне такие заявочки…

— А что ты хотел? Думаешь, мне в Италию не хочется съездить?

— Наташа!

— Что — Наташа?

— Я же по делу!

— И меня возьми — по делу. Я помогу. Буду тебе товар отбирать, ты же в этом ни черта не смыслишь.

— Наташа, я узнавал — среди бизнесменов не принято в деловые поездки брать с собой жен…

— Ой, посмотрите на него — каким он крутым бизнесменом вдруг заделался!.. Да я и не жена тебе в этом деле, а напарник, коллега, между прочим.

— Наташа, — Николай уже начинал по-настоящему злиться — его раздражала эта непонятливость, с которой он столкнулся, пожалуй, впервые со времени их свадьбы, — неужели мне надо тебе объяснять, что поездка эта совсем не легкая? Столько дней трястись в автобусе…

— Но ты же сам говорил мне, что автобус этот комфортабельный, кажется — «Мерседес», да?

— Ну и что?

— Я выдержу. Меня в автобусах не тошнит.

— Да тебя, я заметил, на рынке тошнит только при одном виде мяса! — Коля злился все больше. — Мне что, напомнить тебе, в каком интересном положении ты сейчас находишься? Если ты сама этого не помнишь? Или, может, твоей маме позвонить, чтобы она тебе слегка мозги вправила, а? Что ты, черт побери, ведешь себя, как маленькая?!

— Наконец-то! — на глаза Наташи уже навернулись слезы. — Говорила я себе — не спеши беременеть, приглядись сначала к нему, а уж потом думай…

— Что?! Повтори, что ты только что сказала? — Николай почувствовал, как его кулаки сжимаются сами собой — верный признак жуткого бешенства.

Он глубоко вздохнул, закрывая глаза и пытаясь успокоиться.

— Ох, Наташка, типун тебе на язык! Сплюнь быстро через плечо, дура. Как же ты можешь такое произносить-то, а? Ты, мать моего ребенка, которого я уже слышал и чувствовал? Как же тебе не стыдно?

Наташа, более уже не сдерживаясь, разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь мужа.

— Ты прости меня и не злись, пожалуйста. Я сама не понимаю, что со мной творится. Я тебя ревную… к первому попавшемуся столбу!

— Глупенькая, — он нежно гладил ее по волосам, — ну о чем ты думаешь, Господи! У нас через месяц должна родиться дочь, я жду не дождусь этого часа, а ты — ревную…

— Прости меня, Коля!

— Да нет уж, это ты меня прости! Думаешь, я не понимаю, как тебе хочется поехать со мной — Италия, море… А города! Одни названия чего стоят — Рим, Венеция… А Ватикан! Ох, Наташа! И я бы очень хотел, чтобы ты поехала со мной. Я бы мог, чтобы никто не догадался, что я выполняю задание, выдать тебя за свою любовницу или компаньоншу на худой лад. Но ты же знаешь, что дело совсем не в этом. Главная наша задача — родить здоровую девочку.

— Конечно, Коля. Прости!

Но Николая уже было не остановить, и теперь он хотел высказать все, что накипело на душе за время этого неприятного выяснения отношений:

— Наташенька, дороги ты бы ни за что не выдержала. Представь себе — двое суток в душном тряском автобусе. Ни душа тебе, ни еды нормальной… Впрочем, ладно, что я буду объяснять — сама все понимаешь… Зато какие я тебе подарки привезу — закачаешься!

— Правда? — она подняла на него свои заплаканные глаза, и парня просто-таки пронзил прилив нежности и любви к этой девчонке:

— Нет, пожалуй, не привезу. Пожалею тебе купить и фрукты, и джинсы, и сумочку… Такую, как ты хотела, помнишь? Пожалею. И так обойдешься.

— Жмот несчастный! — она шутливо ударила мужа кулачком в грудь. — Родной жене, которая на сносях, — и он пожалеет несчастную сотню-другую долларов! Ну, смотри, домой можешь после этого не возвращаться, прощения тебе уже не будет.

Коля нежно поцеловал ее заплаканные глаза и теплые мягкие губы:

— Быстро вытирай слезы. Тебе сейчас нельзя расстраиваться и плакать.

Она послушно кивнула, вытащила из кармана халатика носовой платок, и теперь на ее лице появилась улыбка — тихая, счастливая и даже какая-то загадочная:

— Коль, а если, пока ты будешь ездить по своим дурацким Италиям…

— Ты что это, а? Ты мне это брось! Вот придумала! Тебе еще месяц носить, а мне двух недель туда-сюда достаточно будет. И вообще, ты что, хочешь лишить меня возможности подежурить под окнами роддома? Первому поздравить тебя, подарить цветы? Забрать вас обеих оттуда, в конце концов? Что ты еще придумала?

Коля даже испугался — черт их разберет, этих женщин, когда они говорят серьезно, когда играют и подкалывают, а когда элементарно пробалтываются, случайно выдавая свои предчувствия.

И теперь, когда Наташа вдруг заговорила о родах раньше назначенного врачом срока, Коля действительно всерьез разволновался. А вдруг она и впрямь что-то чувствует? У нее же с ребенком связь-то самая непосредственная.

— Слушай, Наташа, а может, ты сейчас чувствуешь что-то такое… Ну, не так, как обычно, а? Может, давай к врачу съездим — пусть посмотрит, проверит. Шутить в такой ситуации не стоит, нужно быть очень осторожными…

Николай очень ждал дня ее родов.

Он часто представлял себе, как это все произойдет.

Почему-то он был уверен, что схватки у нее начнутся ночью или поздним-поздним вечером. Наташка будет лежать в постели вся такая несчастная, обессиленная, а он трясущимися руками будет набирать телефон «Скорой», встречать врачей у подъезда, а затем, когда они скажут, что пришло время рожать, будет умолять взять его с собой — до больницы.

Он мечтал о том дне, когда будет держать на руках, напрягая от страха свои накачанные мышцы, конвертик с маленьким, сморщенным, любимым существом…

И поэтому теперь, вдруг услышав от Наташи эти странные слова, он по-настоящему испугался — неужели она вправду уже добралась рожать? Неужели есть риск, что она не доносит до назначенного срока? Неужели дочь может появиться на свет, когда он будет в Италии?

Он смотрел в глаза жене с такой тревогой, — что Наташка даже рассмеялась:

— Да нет, Коля, я пошутила. Просто мне хочется, чтобы ты был рядом со мной, когда придет время…

— И я очень хочу. И у нас все так и будет, — он говорил очень уверенно, чтобы успокоить и ее, и себя, и даже положил руки ей на плечи, передавая жене тепло своего тела и свою уверенность. — Не волнуйся, я очень быстро вернусь. Но мне нужно ехать — заканчивается сезон шоп-туров в Италию, и тогда мой проект может отложиться на черт знает какой срок.

— Я же понимаю…

— Правда?

— Правда.

— Тогда, Наташа, давай собирать вещи — я выезжаю послезавтра ночью…

* * *

Банда вернулся с работы, как обычно, около половины седьмого, но Алины дома еще не было. С Никиткой играла Настасья Тимофеевна, которая при появлении Александра тут же бросилась на кухню разогревать ужин, оставив ребенка на попечение отца.

— Мама, Алина не звонила? Где она задерживается, не знаете? — Сашка не то чтобы встревожился — просто обычно в это время жена уже возвращалась домой.

— Нет, не звонила, в последний раз мы с ней разговаривали примерно в обед, и она ничего не сказала о том, что задержится, — отозвалась теща, выглядывая из дверей кухни.

Сразу после окончания университета Алина поступила в аспирантуру, а защитив диссертацию, была приглашена в крупную юридическую фирму (Банда никак не мог запомнить ее мудреного названия). На работе ее ценили как весьма грамотного и эрудированного специалиста, который к тому же обладал весьма привлекательной внешностью.

Иногда именно ее красота играла решающую роль в снятии проблем — у кого, как говорится, поднимется рука отказать такой женщине, а глубокие знания и способности позволяли грамотно и профессионально использовать юридические тонкости, чтобы одерживать верх в сложных ситуациях и спорах, которые возникали подчас в работе с партнерами. Ее ценность как юриста определялась весьма просто — именно ей поручали обычно самые сложные и запутанные дела.

Алине настолько нравилась работа, что даже рождение сына не помешало ей.

На семейном совете с участием Владимира Александровича и Настасьи Тимофеевны они все вместе пришли к выводу, что сидеть три года с Никиткой в декрете Алине вовсе ни к чему: бабушка, которая к тому времени уже вышла на пенсию, могла вполне подстраховать ее и, пока дочь на работе, посидеть с внуком.

Поэтому Алина довольно быстро вышла на работу после рождения Никиты, а руководство компании всячески шло ей навстречу. И это несмотря на то, что теперь Алина не могла посвятить себя всю любимому делу — много сил и времени отнимал сын.

Но уже через четыре месяца она вновь вернулась к работе.

Банда сам любил свою работу и отлично понимал Алину. Но порой какая-то непонятная тоска начинала грызть его. И он сам себе не мог объяснить почему. Может быть, в нем все же говорил чисто мужской эгоизм: мол, это дело мужа — зарабатывать деньги, а женщине природой определена роль хранительницы семейного очага, заботливой матери, любящей жены. А может, он просто-напросто, даже не отдавая себе в этом отчета, ревновал свою Алину к ее работе, к ее увлеченности чем-то иным, кроме его, Сашкиной, персоны, и его грусть была всего лишь сублимированным отражением этой глухой и неясной, тщательно скрываемой даже от самого себя ревности.

И вот сейчас в Банде вдруг снова проснулось тяжелое чувство своей ненужности и заброшенности, своего одиночества в этой квартире с сидящим у телевизора тестем и хлопочущей на кухне тещей.

Он давно уже без всяких комплексов называл Настасью Тимофеевну мамой (ей, кстати, это очень нравилось) и лишь тестя продолжал величать по имени-отчеству. Он, не избалованный в детстве семейным теплом и ощущением родственных связей, очень полюбил этих людей. Но все же теперь, закрывшись с сыном в комнате и глядя, как старательно рисует тот замысловатые закорюки, Банда пытался увлечься этой абстрактной «живописью», помогая Никитке, лишь бы не думать о том, где же пропадает Алина, «бросившая» его на целый вечер.

Каждые полчаса он ловил себя на том, что украдкой посматривает на часы, и с каждым новым полуоборотом стрелки на душе у него становилось все неспокойнее и сердце все сильнее пронизывала смутная тревога. Несколько раз он порывался позвонить жене в офис, но в последний момент сдерживал себя — они давно уже договорились, что будут разыскивать друг друга на работе только в самых экстренных случаях…

Алина появилась около десяти вечера — счастливая, веселая, с довольной, но загадочной улыбкой на лице. Легкий запах спиртного исходил от нее — Привет, мальчики! — с порога весело закричала она, когда сын с воплями восторга бросился в прихожую встречать ее и следом за ним вышел растерянный Банда, не зная, как реагировать на столь позднее возвращение жены. — Соскучились без меня небось?

— Привет, — хмуро бросил Банда, вдруг почувствовав, что он боится взглянуть на нее — на свою Алину! Господи, о чем он думает? Неужели же он на полном серьезе начинает ревновать ее к кому-то? И даже, пожалуй, хуже того — подозревать в чем-то таком…

Алина сразу же почувствовала некоторую холодность его ответа и удивленно подняла на мужа глаза, отрываясь от сына, который категорически не хотел отпускать ее.

— Саш, у тебя все нормально?

— А что у меня может случиться?

— Ну мало ли что на вашей-то работе… На тебе же вон лица нет.

— На работе как раз все в порядке.

— А где не в порядке? — немного захмелевшая, Алина, безусловно, догадалась, что стало причиной Сашкиного раздражения, но — о глупая женская натура! — резко пошла на обострение, почувствовав, что ее поведением недовольны.

— Алина, ты знаешь, сколько времени?

— Знаю.

— Часы у тебя есть? — Банда не замечал, что повторяется в своих вопросах.

— Я же говорю тебе — я знаю, сколько сейчас времени, — с вызовом ответила жена.

— А ты понимаешь, что мы с Никиткой волновались? И мама с Владимиром Александровичем — тоже.

— А у меня для вас есть отличный сюрприз, — Алина уже успела взять себя в руки и, постаравшись успокоиться, подошла к Сашке, нежно обнимая его за шею. — Ты хочешь узнать, что я вам принесла?

— Сначала я хочу все же узнать, почему ты нам не позвонила и где ты была, — Банда еще продолжал ворчать, но прикосновение жены уже возымело свое действие, и он обнял ее в ответ, слегка прижимая к себе; — Отвечай немедленно, а то оторву твою наглую в своей красивости голову ко всем чертям и выброшу, ясно?

— Ах, так! В таком случае ни за что не скажу — мучайся! — со смехом ответила она, целуя мужа — гроза уже прошла, и теперь между ними снова установилось понимание и доверие, это Алина чувствовала отлично.

— И все-таки, Алинушка, мы ведь, серьезно, очень беспокоились…

— Ой, ребята, сейчас я вам все-все расскажу и покажу. Но пойдемте в гостиную, пусть и бабушка с дедушкой за нас порадуются, хорошо?

— А ты знаешь, милый, что меня сейчас до дома мужчина на машине подвозил? — кокетливо спросила тем временем Алина, не выпуская Банду из своих объятий и пытливо заглядывая ему в глаза.

— Не знаю, конечно, но и не удивлюсь — ты самая красивая женщина на свете. Кому же не захочется подвезти такую красавицу, тем более без всякого для себя риска — жена-то она чужая!

— Ревнуешь?

— Нет, ты что…

— Вижу — ревнуешь!

— Ну интересно, а если бы я пришел домой среди ночи и еще похвалялся, что меня подвозила какая-то женщина? Ты бы что, промолчала в ответ?

— Ура, ревнуешь!

— Слушай, Алина, ты можешь в конце концов объяснить, что с тобой сегодня приключилось, или так и будешь мучить меня весь вечер?

— Сашка, я тебя люблю! Очень! — вдруг объявила она категорично и закрыла ему рот поцелуем.

— Дети, так где вы там? Долго ждать? — донесся из гостиной голос Настасьи Тимофеевны. Алина наконец оторвалась от губ Банды и рассмеялась:

— Уже идем, мама, сейчас!.. А мне нравится, когда ты меня ревнуешь!

— Ну, разошлась!

— Но все же ревнуешь зря. Подвозил меня мой босс вместе со своим телохранителем. И они меня не просто провожали, а сопровождали… Так и быть, Отелло, пошли, буду вам демонстрировать свою страшную тайну, а то ты от ревности скоро совсем лопнешь.

И она потащила его за руку за собой в гостиную.

Алина сразу же включила побольше света, заставила Банду и Никитку усесться на диван к Настасье Тимофеевне, а сама стала посреди комнаты, бесцеремонно заслонив Владимиру Александровичу экран телевизора, и с заговорщицким видом подняла над головой свою небольшую сумочку-кейс, в которой носила, помимо привычного дамского набора косметики, расчески и платочка, документы, если ей вдруг приходилось работать с ними и дома.

— Отгадайте, что у меня там лежит? Даю вам три попытки на всех.

— Алина, ну что за ребячество? — не выдержал отец, строго взглянув на дочь. — Мы за тебя и без того волновались весь вечер, так теперь ты еще будешь с нами играть, что ли? Где ты была? Что у тебя стряслось?

— На работе была. А стряслось…

— Что же?

— Ладно, рассказываю. Только сначала, папа, выключи свой ящик или сделай потише — надоела уже эта бесконечная и бесплодная публицистика.

— Пожалуйста! — Владимир Александрович нажал кнопку на пульте дистанционного управления, экран погас, и он снова строго уставился на дочь.

Алина устало вздохнула и опустилась в кресло рядом с ним, с удовольствием вытягивая ноги.

— Так вот, слушайте. Как представитель фирмы я не имею права раскрывать вам своих клиентов…

— Ох, нашла врагов своей фирмы — сейчас побежим с Никиткой и Настасьей Тимофеевной к вашим конкурентам продавать твои страшные секреты, — не пропустил Банда возможности съязвить.

— …да это, собственно, и неважно, и неинтересно. Короче, на этот Новый год в одной из программ одного из телеканалов…

— Советская радистка Кэт в логове врага, знакомьтесь, — снова подколол ее Сашка.

— …одна известная японская фирма, производящая электронику и прочая, запустила рекламу — идет мужик, встречает другого мужика и спрашивает: «Ой, а что это у тебя за часы такие?» Тот говорит… ну, «Ракета», к примеру.

— Не к примеру, а «Ракета». Я видел эту рекламу, помню, — перебил ее Владимир Александрович. — И что? Очень удачный ролик, по-твоему?

— Наоборот!.. Но вы можете меня выслушать хоть раз не перебивая? — деланно возмутилась Алина, стукнув для убедительности кулачком по ручке кресла.

— Давай, рассказывай!

— Тогда первый как закричит: «Что, «Ракета»?! Разве это часы? Выброси немедленно! Смотри — вот это настоящие часы!» И демонстрирует на весь экран…

— «Сейку», «Касио» или «Ситизен», да? — чуть поторопил ее Банда, который никак не мог уловить связи между ее поздним приходом и рекламным роликом. — Ты что, часы купила и по этому поводу праздновала?

— Сашка, ты совершенно невозможный человек!.. Слушайте дальше. Эта самая «Ракета» оказывается среди наших клиентов — когда-то мы помогали составить им какой-то договор и, наверное, чем-то приглянулись.

— Еще бы! Такая девушка на фирме — и чтобы она не приглянулась!

— Сашка, ты сейчас у меня получишь! — Алина уже не на шутку рассердилась и погрозила Банде кулачком вполне серьезно. — Этот завод через свой горотдел обращается к нам — возможно ли применить какие-либо санкции к этим японцам? Начальство поручает проверку этого дела мне. Я поднимаю кое-какие документы, проверяю некоторые положения международного хозяйственного права — и в один прекрасный день понимаю, что у нас есть все шансы выиграть судебный процесс!

— Ну и?

— С «Ракетой» мы определяем сумму понесенного ущерба, стоимость судебного процесса, стоимость наших юридических услуг и возможные требования по удовлетворению иска. Босс вызывает меня и делает «накачку»…

— За что?

— Не за что, а на что — он призвал меня приложить все усилия, чтобы выиграть процесс. Обещал помочь любыми средствами, какие только есть в распоряжении нашей фирмы. Говорил о беспрецедентности случая и о том, какие моральные дивиденды мы можем поиметь с этого дела. И, наконец, о том, что десять процентов с суммы оплаченного заводом счета будут перечислены мне в качестве гонорара. И я согласилась с его предложением.

Алина сделала эффектную паузу, окинув всех присутствующих взглядом победителя — вот, мол, посмотрите, какая я.

Все молча ждали продолжения ее рассказа.

— А дальше все было делом техники — составляю иск, обращаемся в суд, работаем… И вот итог, — она снова подняла сумочку над головой, затем картинно щелкнула замками и откинула крышку своего элегантного кейса, — смотрите!

Спустя мгновение она извлекла оттуда и небрежно бросила на журнальный столик пачку денег — хрустящих даже на вид, совершенно новеньких стодолларовых купюр.

В комнате повисла тишина.

Нет, конечно, эта семья не бедствовала никогда.

Владимир Александрович, будучи ученым-оборонщиком, и раньше получал вовсе немало, теперь же, после коммерциализации все и вся — институт стал приносить неплохую прибыль, некоторый процент с которой шел, естественно, на денежное премирование сотрудников. Банда за время всех своих бесконечных приключений — от «работы» на криминал и концлагеря в Таджикистане до выполнения операций под крышей ФСБ — тоже повидал всякого и купюр в руках разом держал зачастую куда больше той суммы, которую положила теперь на стол Алина.

Да и сама Алина получала весьма неплохую зарплату и довольно высокие гонорары.

Но эффект неожиданности оказался все же велик — еще никто из членов семьи не приносил столько денег в дом сразу, одним заходом, да еще в наличности.

— Сколько здесь их? — выдохнула наконец Настасья Тимофеевна, робко переводя взгляд с дочери на деньги и обратно на дочь.

— Десять тысяч долларов наличными! — гордо провозгласила Алина, отчетливо, с достоинством выговаривая цифру. — Ну, как вам это?

— Да, дочь… — только и нашелся что ответить Владимир Александрович.

— Круто, что ж тут еще сказать! — в тон ему протянул и Банда.

— Неплохо, правда?

— Еще бы!

— Мы выиграли процесс. Японцы обязаны разместить по всем российским телеканалам рекламу «Ракеты» за свой счет, и завод тут же перевел нам оговоренную сумму. Ну, а я попросила нашу бухгалтерию провернуть дело так, чтобы получить их наличными. Чтоб было удобнее тратить! — рассмеялась Алина и, вскочив, подбежала к Сашке, за руки вытягивая его на середину комнаты и пытаясь раскрутить своего совершенно ошарашенного мужа, в каком-то странном танце.

— Погоди, Алинушка, постой. Дай же мне хоть очухаться немного, — смущенно мямлил Банда, пытаясь выскользнуть из ее рук.

Но разве можно вырваться от женщины!

— Нет уж, попался!.. Я давным-давно хотела поменять твой битый «Опель» на что-то более достойное. Теперь мы купим пусть не новую, но вполне приличную тачку, правда?

— Правда…

— И поедем в путешествие?

— Обязательно. В Австрию. А заодно к Николаю Самойленко заедем, в Минск. Помнишь его?

— Конечно.

— Он нас давным-давно зовет — женился уже, скоро у них с Наташей дочь появится, да и нашего Никитку он еще не видел.

— С тобой, Сашка, я готова ехать хоть на край света, потому что…

— Ладно, помолчи немного, болтунья, — смущенно заворчал Банда, вдруг сообразив, что они не одни и на них, откровенно любуясь своими детьми, смотрят родители Алины…

* * *

— И все же я не понял — где ты пропадала столько времени? И почему не позвонила?

Они лежали в постели, и Алина по своей «кошачьей» привычке прижималась к нему всем телом, забросив на него согнутую в колене ногу.

— Саш, ты еще не успокоился?

— Да нет, я спокоен и не злюсь. Просто мне действительно интересно, почему ты даже не позвонила ни разу? Мы ведь беспокоились.

— Сначала мы с шефом и бухгалтером оформляли документы на мой гонорар, затем поехали в банк…

— Напомнить тебе, что банковский день у всех заканчивается примерно в обед?

— Господи, ясно же, что мы договорились заранее и нас специально ждали! Извини, мы перекачали через этот банк такую сумму — неужели ты думаешь, что нам не пошли бы на кое-какие уступки?.. Но даже не в этом дело. Конечно же, я не была до десяти в банке.

— Естественно.

— Наши намекнули в шутку, что мой успех надо отметить, и неожиданно босс поддержал их, серьезно заявив о том, что это первый столь крупный гонорар в нашей фирме и что это событие на самом деле достойно того, чтобы отпраздновать его по-настоящему.

— И что же?

— И шеф пригласил нас всех в ресторан. За счет фирмы — в честь успешного завершения дела.

— Всех?

— Ну, конечно, уборщицу не позвал… Слушай, Александр, почему ты весь сегодняшний вечер задаешь мне дурацкие вопросы?

Алина даже слегка отстранилась от мужа, приподнявшись на локте, и попыталась в ночной темноте рассмотреть выражение его лица.

— Алина, а что, из ресторана тоже никак нельзя было позвонить?

— Сашка, черт побери!.. Сюрприз я тебе сделать хотела, понятно?! — не на шутку рассердившись, она резко села в кровати, обиженно отвернувшись от Банды. — Ну что ты меня достаешь? Так ревнуешь, что ли?

— А ты думала нет? — Сашка приподнял у нее на спине коротенькую и тоненькую ночную рубашку и прикоснулся губами к нежной коже. Он начал целовать ее сверху, почти между лопаток, постепенно опускаясь все ниже и ниже.

Алина, поддавшись чувству, выгнула спину и издала странный вздох, не в силах спокойно реагировать на его столь нежные и возбуждающие прикосновения.

— Сашка, с ума сошел!

— А как ты думаешь, — шепнул он ей в спину, не прерывая своего замечательного занятия, — такую красавицу, как ты, разве можно не ревновать?

— Саша!

— Разве можно спокойно жить рядом с тобой?

— Ты меня сводишь с ума!

— Это ты меня сводишь с ума. Самим своим существованием.

— Ох! — страстно выдохнула Алина и вдруг резко повернулась к нему всем телом, припав к его груди. — Ты у меня сейчас получишь, ревнивец старый!

И с этими словами она, обхватив его голову руками и не давая ему ни малейшего шанса вырваться, впилась ему в губы долгим поцелуем, в котором утонули они оба, отдаваясь ему страстно и нежно.

Банда нежно гладил ее по спине, поднимая ее ночную рубашку все выше и выше к плечам.

Его руки, как казалось девушке, одновременно ласкали ее тело сразу в двадцати местах, и она чувствовала, как тает и расслабляется под его ласками.

Оторвавшись на мгновение от его губ, она стянула мешающую теперь рубашку и снова упала на него, прижимаясь к нему грудью.

В темноте Банда не видел ее тела. Он лишь чувствовал, как нежно касается его груди ее сосок, и это ощущение сладкого розового острия на его теле наполняло его жгучей, безумной страстью. Казалось, вот только что его руки скользили по ее спине, нежно и ласково повторяя все ее изгибы. Но уже в следующую секунду его теплая сильная ладонь скользнула ниже, деликатно, но одновременно и страстно сжав ее ягодицу.

Алина охнула.

Это прикосновение переменило все — если до этого мгновения страсть, разбуженная в ней его поцелуями, была тихой, задумчивой, нежной, то теперь она стала острой, пронзительной. Она не давала ей спокойно дышать. Она не давала никаких шансов спокойно реагировать на его прикосновения. Она не давала никаких сил сдерживаться, и движения девушки из грациозно-медлительных вдруг, — сделались резкими, нетерпеливыми, хищными.

Вытянувшись на нем, она обхватила бедрами его ногу, неосознанными толчками живота стараясь прижаться к нему все плотнее и плотнее.

Он взял ее теперь за ягодицы обеими руками, чувствуя их бархатную упругость и прижимая ее всю к себе, как будто помогая ей в, ее движениях навстречу ему.

Алина тихонько застонала, не в силах больше сдерживаться, и едва не укусила его в губы, полностью подчиняясь захлестнувшему ее дикому желанию.

Она чувствовала, как что-то твердеет под ней все сильнее и сильнее, и мощь эта слегка пугала ее и неотвратимо притягивала к себе.

Резко раскинув ноги и обхватив бедрами тело мужа, она решительно сделала то, чего ей так хотелось — она не отдавалась теперь ему, она брала его сама, получая его и одновременно отдаваясь ему всем своим существом, страстно и горячо впитывая в себя его ласки, которые с каждой минутой становились все более необузданными.

Теперь дыхание у обоих было резким, хриплым, нетерпеливым, по-настоящему бешеным и хищным.

Будто два одинаково мощных зверя схлестнулись в дикой битве друг с другом не на жизнь, а на смерть.

Победу одержали оба. Она возвестила о себе страстным криком женщины и сдержанным рычанием мужчины.

Обессиленная, Алина упала на грудь мужа, всхлипывая и целуя его одновременно.

Две слезинки скатились на его грудь из ее глаз, но разгоряченный Банда даже не заметил их, благодарно и нежно поглаживая ее по все еще вздрагивающим плечам.

Это были слезы счастья и любви — у женщин подобное не редкость…

* * *

Туристическая фирма, услугами которой решил воспользоваться Самойленко, назначила выезд на четыре утра, чтобы за сутки успеть проехать Беларусь, Польшу и попасть в Словакию, а за следующие сутки добраться до Италии.

Без пятнадцати четыре Николай занял свое место в автобусе и огляделся.

Контингент пассажиров комфортабельного высокопалубного «Мерседеса» был, на его счастье, как на подбор — что называется, на все вкусы. Интересно, что и места в салоне будто специально были распределены так, чтобы группы туристов с разными интересами не смешивались и не пересекались друг с другом, разделенные четкими границами рядов кресел.

Переднюю часть салона занимали старушенции лет пятидесяти-шестидесяти. Они представляли ту часть коммерсантов-спекулянтов, которые «врубились» в систему давным-давно, без сожаления расставшись с работой на государство, начав еще в горбачевские времена с торговли столь дефицитной после знаменитого указа водкой, затем сигаретами, уж потом польскими товарами, привнеся в лексикон белорусов выражение «курица — не птица, Польша — не заграница». И, наконец, накопив кое-какое состояние и выкупив места на столичном рынке-стадионе, эти старушенции занялись более «серьезным» бизнесом. Посадив в торговые палатки дочек-сыновей, они сами каждые две недели отправлялись в шоп-туры то в Италию, то в Турцию, а кто и еще дальше — в Эмираты например.

География их поездок всегда определялась не личными пристрастиями и любовью к какой-то конкретной стране, а лишь балансом спроса и предложения — выбор товара для продажи определял и выбор страны.

Эти тетки совершенно не чувствовали себя потерянными в обществе или обиженными государством, как большинство их ровесниц на просторах некогда необъятной страны. Они четко знали, чего хотят и как этого добиться. Они были жесткими, непримиримыми и решительными — настоящими прожженными стервами. Они никому не доверяли — ни дочерям и невесткам, остававшимся во время их шоп-вояжей торговать на стадионе, ни сыновьям и зятьям, подвозившим и сторожившим товары. Мужей, у кого они еще были, эти ведьмы за людей не признавали вообще. И даже друг с другом, понимая, естественно, насколько они похожи, эти старушенции общаться толком не могли, подозревая в каждой конкурентку и врага.

Они так и ехали всю дорогу — молча, тупо уставившись в окно автобуса.

Задние ряды «Мерседеса» оккупировали «туристы» совсем другого сорта: десяток девушек совершенно определенного, как классифицировал их для себя Самойленко, вида — хорошо прикинутых, ухоженных и веселых, и четыре короткостриженных парня в черных джинсах и черных же кожаных куртках. Ни девушек, ни парней позже, в Италии, он не видел, и о характере их занятий мог только догадываться, но то, что это были не «шопники», было совершенно очевидно — назад, в Минск, они возвращались без товара.

Сам Коля Самойленко получил место в центре «Мерседеса», у небольшого возвышения, которое напоминало столик в купе поезда. Дополняло это сходство то, что кресла» напротив были также развернуты к этому возвышению, и пассажиры сидели спиной к движению автобуса.

В креслах напротив Николая устроились две женщины, примерно тридцати — тридцати пяти лет, симпатичные, улыбчивые, контактные.

— Здравствуйте, — первой заговорила одна из них, сняв куртку, положив сумку и усевшись на свое место.

— Здравствуйте.

— За товаром?

— Да.

— А вы на «Динамо» торгуете или на «Кольце»?

— Да я только-только начинаю, собственно Хочу съездить, посмотреть, может, взять какой-нибудь товар А где его продать — потом видно будет.

— Ну, тогда держитесь нас. Мы можем и посоветовать, если что непонятно, и помочь.

— Спасибо. А вы не в первый раз едете?

— Ой, нет. В Италию уже раз пять ездили, так что кое-что знаем и подскажем… Давайте знакомиться — нам же долго ехать вместе.

— Давайте. Меня зовут Николай, — он первым, привстав с сиденья, протянул руку, нарушая тем самым правила этикета, но тут же справедливо подумал про себя, что вряд ли кто-нибудь здесь это заметит и осудит.

— Жанна, — пожала ему руку та, которая заговорила первой, и обворожительно улыбнулась.

— Рита, — представилась другая, и Коля, как галантный кавалер, поспешил заметить:

— Очень приятно.

Он снова опустился на сиденье и слегка поерзал, будто примериваясь к своему месту.

Он бы не сказал, что сиденье этого «Мерседеса» было удобнее привычного икарусовского. С его ростом колени девать было решительно некуда, откинуться тоже было нельзя, невозможно даже вытянуть ноги, и Коля с тоской подумал о долгих часах и даже днях, которые ему придется провести в этом автобусе.

Вспомнив о времени, он сразу же вспомнил и об оставшейся дома Наташке и, еще раз порадовавшись, что судьба свела его с опытными путешественницами, поспешил спросить:

— Кстати, а не случалось ли так, что рейс задерживался в Италии?

— Нет, уж вот это исключено. Десять дней — значит десять дней.

— Ну, слава Богу тогда.

— А что, вам уже домой захотелось? — удивленно посмотрела на него Жанна. — Мы даже еще из Минска не выехали.

— Нет, просто мне надо успеть вернуться — тут недели через две важные дела наклевываются.

— А-а, все понятно… А вот и еще один наш попутчик, — Жанна с интересом посмотрела на мужчину, подошедшего к их компании.

— Разрешите?

— Конечно.

— Вы уже познакомились?

— Да. Меня зовут Жанна, это — Рита, а это — Николай, — представила девушка всех, и новый пассажир подчеркнуто радушно пожал всем руки.

— Очень приятно, Армен, — назвал он каждому из них свое имя.

— Вы армянин, да? Или… с Кавказа? — Жанна оказалась не только самой разговорчивой, но и самой беспардонной — вопросы она задавала совершенно не заботясь об их уместности.

— А почему это вас, Жанна, так сильно интересует? Внешность похожая?

Действительно, одного взгляда достаточно было, чтобы установить принадлежность этого человека к народам Кавказа — невысокий, крепко сложенный, смуглый, с характерным изломом носа, Армен выглядел так, как должен был бы выглядеть настоящий кавказец.

— Нет, просто… Знаете, сейчас в Европе очень опасаются чеченцев. На границах могут возникать проблемы, если только они заподозрят что-то не то — Документы у меня в порядке, не волнуйтесь — Я не волнуюсь. Вы не думайте… — Жанна решила, видно, оправдаться за излишнее любопытство но Армен не нуждался в оправданиях и извинениях — Пустое. Не беспокойтесь. И вообще несмотря на то, что я действительно армянин, у меня белорусское гражданство и прописка в Минске Бывший военный, уволен по сокращению. Я родом отсюда, здесь мои родители жили…

— Понятно. То-то я смотрю, что у вас акцента никакого южного нет…

— Откуда же ему взяться-то?.. — спокойно отреагировал Армен, переводя разговор на другое:

— Ну что, в полпятого выедем, как считаете?

— Ой, не знаю. Мы на прошлой неделе уже два раза в Италию съездили, — вздохнула Жанна, покачав головой, — если и на этот раз так же получится — на всю жизнь зарекусь туда кататься…

— Как это — два раза? — недоуменно взглянул на нее Николай, не представляя себе, как такое может быть. Он вдруг поймал себя на мысли, что чувствует растерянность и даже некоторую необычную для него скованность — от своей неопытности, наверное.

— А вот так, — перебила подругу Рита, и та, взглянув на нее, лишь укоризненно покачала головой — такую тему отбила! — Приходим в понедельник, в день отправления (правда, другая фирма была, кажется, «Алтур»), сидим в автобусе целый день…

— Представляете себе — целый день провести в автобусе, в самом центре Минска? — не выдержала, горячо вступила в разговор и Жанна.

— …а к вечеру нам заявляют — посольство, мол, не выдало визы. У троих человек из вашей группы неприятности с итальянскими властями, их фамилии занесены в компьютер, поэтому не выпускают всю группу. Что тут началось, вы бы видели!..

— Мужики понапивались за целый день, пока си» дели — от нечего делать, — снова вклинилась в рассказ подруги Жанна. — Один вскакивает, кричит: «Суки, кто это, признавайся! Убью, падлы, у меня бизнес горит, я через три дня должен партию сумок забрать!» Другой руководителя группы за грудки схватил: «Назови фамилии, мы сами разберемся»…

— А руководитель только глазами хлопает от ужаса. Не знаю, мол, ничего, сам бы прибил — фирме убытки, вам всем деньги возвращать придется. Мы, говорит, в посольстве тоже этот вопрос задавали — не признаются, видишь ли ты, права человека соблюдают. А если, говорит, и в следующей группе эти трое окажутся — что, снова отбой?

— Короче, хай был что надо, — Жанна взглянула на соседку. — Рит, дальше я расскажу, ладно?

— Ну давай.

— В общем, метнулись мы наутро в другую фирму. Все о'кей, документы сдали, группу сформировали в тот же день до обеда, время выезда назначили… Приходим — все повторяется!

— В первый раз группа была в двадцать пять человек. Во второй — двадцать четыре, из них двенадцать человек из первой группы — мы их еще с первого раза в лицо запомнили. Недаром же целый день в автобусе просидели…

— Теперь вот сдали документы уже по третьему разу, в эту группу. Вроде бы ни одной знакомой морды нет. Может, на этот раз и повезет?

В этот момент в салон автобуса поднялся молодой парень с дипломатом, взял у водителя микрофон громкоговорящей связи и объявил:

— Уважаемые пассажиры, рад вас приветствовать от имени фирмы «Кентавр» на борту нашего автобуса. Все документы, подготовленные нашей фирмой, в порядке и подписаны, визы выданы, мы выезжаем. Меня зовут Роман Николаевич. Я назначен руководителем вашей туристической группы. Если будут вопросы — обращайтесь в любой момент…

 

III

Италия на самом деле оказалась страной, весьма от Белоруссии далекой. По крайней мере, по времени, затраченному но то, чтобы в нее попасть…

Неприятности начались еще на границе, в Гродно. Роман Николаевич настоял именно на этом пути, утверждая, что в Бресте огромные очереди на переходе, и, сделав небольшой крюк, они значительно выиграют во времени.

Возможно, во времени они бы и в самом деле выиграли, если бы все документы были в порядке.

Оказалось, что «Кентавр» не поставил какой-то необходимой печати, что в итоге обернулось одиннадцатичасовым томительным ожиданием на переходе.

С момента «старта» прошло уже шестнадцать часов, а автобус с туристами все никак не мог покинуть пределы совсем небольшой Белоруссии.

Коротать время можно было только одним способом, которым с успехом пользовались практически все, — пить.

Николай в душе тепло поблагодарил Наташку, настоявшую, чтобы он сунул в сумку, помимо куска сала, пары палок сервелата и нескольких банок рыбных консервов, еще и четыре бутылки водки — этот продукт пошел «на ура».

Пассажиры быстро разбились на небольшие компании, которые старались развлекаться кто как умел.

Больше всех преуспели в этом стриженые ребята в хвосте салона — раздевшись до маек, едва автобус выехал за пределы Минска, они дружно налегли на свои припасы. Притом так решительно и активно, что заснули богатырским сном, не успев добраться до Гродно.

Не пили лишь старые мымры в передней части салона — их жалкая натура квази-индивидуалиста не способствовала объединению съестных и спиртных припасов, а пить в одиночку не решались даже эти прожженные стервы. Им ничего не оставалось, кроме как сидеть насупившись, с безразличным видом глядя в окно.

Когда автобус отъехал от Минска километров десять, Армен, оглянувшись по сторонам, вытащил из сумки бутылку «Белой Руси» — отличной белорусской водки, которая понравилась Николаю в первые же дни приезда в Белоруссию.

— Ну что, девочки, чтоб дорожка плавнее казалась? Вы не против?

— Наоборот! — Жанна извлекла из сумки запеченную в фольге курицу, палку сухой колбасы и буханку хлеба. — Николай, нарезайте.

Николай первым делом присоединил к закуске свой кусок сала, затем быстро нарезал колбасу.

Пока Армен разрывал на части курицу, откупорил бутылку «Белой Руси» и повел глазами по сторонам в поисках емкостей для разлива.

— Ох, черт, кажется, стакана-то я и не догадался взять! — посетовал он.

— Не переживайте! Было бы что пить, а из чего — всегда найдется, — Рита — вот что значит опытный человек! — уже расставляла на их импровизированном столике одноразовые пластмассовые стаканчики. — Наливайте, Николай, раз бутылку держите.

— Рит, а может, с вина начнем? — робко возразила Жанна, с опаской поглядывая на бутылку водки.

— А ты что, вино взяла?

— Захватила бутылочку «Монастырки». Как-то с утра — и сразу водку…

— Жанна, тебя ли учить — в дороге не бывает ни утра, ни вечера. В дороге бывает только дорога, которую надо скоротать. Наливайте, Николай, не слушайте ее, — Рита первой подставила свой стакан, и Коля аккуратно, стараясь не расплескать напиток из качавшейся вместе с автобусом в его руках бутылки, наполнил его наполовину.

— Уговорила! — присоединилась к подруге и Жанна, подставляя свой стакан.

— Давайте выпьем за то, чтобы, во-первых, хорошо доехать, — начал было Армен, получив свою порцию водки, и на правах хозяина бутылки поднимая первый тост, — а во-вторых, за…

— Стоп! — решительно запротестовала Жанна. — Сначала — во-первых. За это и пьем. У нас впереди, мальчики, еще очень много времени. У вас тосты кончатся раньше, чем дорога. Поэтому не торопитесь.

— И то верно! — сообразил Армен. — Пьем за нашу счастливую дорогу!

Они дружно приложились к стаканам, и Коля даже слегка подивился, увидев, с какой легкостью, даже не поморщившись, опустошили женщины свои «рюмки» — видимо, хорошую школу прошли, путешествуя в автобусах.

— А между первой и второй, как говорили у нас в армии, промежуток небольшой! — объявил Армен, едва они успели сжевать по несколько кусочков колбасы. — Николай, не сачкуй, исполняй свои обязанности.

— Мальчики, вы нас напоите! — захмелев не столько от водки, сколько от чувства причастности к выпивке, воскликнула Жанна, кокетливо рассмеявшись. — Может, не будем спешить?

— А мы и не торопимся, — отрицательно замотал головой Армен. — Мы просто желаем достигнуть такого баланса между потребностями души и желаниями организма, чтобы дорога была быстрой и не утомительной.

— Я наливаю, — провозгласил Николай, почувствовав, как приятно согрела желудок водка. Он подумал о том, что в его ситуации, наверное, было бы выгодно иметь дело с подвыпившими собеседниками — спиртное все-таки развязывает людям языки, а ему хотелось узнать за эту поездку как можно больше.

За первой бутылкой последовала вторая, которую Николай вытащил из своей сумки.

Границу с Польшей они пересекли почти в невменяемом состоянии. Пограничники, видимо, привыкнув к подобным ситуациям, не обращали на них никакого внимания, а польская сторона только порадовалась, убедившись, что на этот раз туристы с востока водку не ввозят, а потребляют.

Первыми, не доехав еще и до Белостока, заснули женщины, а вслед за ними, пропустив еще порцию спиртного, заснул и Армен.

Николай некоторое время еще пытался рассмотреть в черноте ночи за окном польские пейзажи. Он отключился последним и спал, упираясь коленями в импровизированный столик с остатками недоеденной сухой колбасы и нарезанным салом на нем…

Дружный хохот разбудил его.

Не понимая спросонок, где он и что с ним происходит, Коля по привычке первым делом поднес к глазам наручные часы — стрелки показывали половину шестого.

— О, и Николай проснулся! — вторгся в его сознание голос какого-то мужчины.

— Вставай, Коля, Варшаву проспал, — поддержала его женщина.

Коля выпрямился, сонно потирая глаза.

Рядом с ним улыбался уже бодрый и довольно свежий Армен, а напротив кутались в куртки, немного озябнув после сна, Жанна и Рита.

— Давай просыпайся, — гремел над самым ухом голос Армена. — Кофе хочешь?

— Не отказался бы.

— Держи.

Армен плеснул в стакан Николая кофе из термоса, и аромат живительного напитка приятно защекотал ноздри.

Сделав несколько глотков, Самойленко окончательно пришел в себя и смог более внимательно изучить обстановку.

Его попутчики, судя по наполовину выпитой бутылке «Монастырки» и початой очередной «Белой Руси», проснулись не намного раньше. Они завтракали и травили анекдоты.

Стриженые ребята позади и их соседки-проститутки спали, утомившись ночной пьянкой. Тетки впереди тоже дремали, но никто из сидящих за их столиком не пытался говорить на полтона ниже, а никто из спавших или пытавшихся спать не просил вести себя потише. В автобусе царила атмосфера полной свободы — каждый был волен делать то, что ему в данный момент хотелось, — Коля, женщины решили начать день с вина. А тебе я предлагаю присоединиться ко мне и пить водку. Зачем мешать напитки? — спрашивал его Армен, не дожидаясь, впрочем, ответа и протягивая ему уже наполненный стакан. — Чтоб голова не болела…

Странно, отметил про себя Николай, но голова на самом деле была свежая: наверное, сказывалось все же качество белорусской водки — после подобных попоек в Одессе голова наутро обычно раскалывалась так, будто ее сдавливали в огромных безжалостных тисках.

— Давай, — протянул Николай руку за стаканом и тут же, залпом, осушил его.

— О, вот это я понимаю. Это по-нашему, по-офицерски! — одобрительно воскликнул Армен, выпивая свою порцию. — Ты, случаем, в армии не служил?

— Старший лейтенант в отставке, воздушно-десантные войска, — коротко отрапортовал Николай.

— Я же говорю — наш человек!

— Ты — десантник? — округлила глаза Рита. — Ой, Коля, а почему же ты вчера не сказал? Я ведь страсть как люблю десантников!

— Да случая подходящего не было… — начал было оправдываться Николай, но его спасла Жанна, довольно откровенно поддразнив подругу:

— А что бы ты сделала, если бы вчера об этом узнала? В какую постель, интересно, ты бы затащила Николая, а? А мне что, к Армену пришлось бы пойти?

— Я настолько плох? — приосанился армянин, сверкая черными глазищами.

— Что вы, Армен! Наоборот, вы мне очень нравитесь, но я же вас еще так мало знаю…

Николай слушал весь этот бред и только удивлялся тому, какие странные разговоры инициирует иногда выпитая без меры водка. Но вскоре принятая им порция, попав на «старые дрожжи», подействовала на него достаточно раскрепощяюще и всепрощающе.

— А мы тут анекдоты без тебя рассказывали, — говорил тем временем Армен, помогая Николаю включиться в их беседу. — Я сейчас еще один расскажу, а ты пока, может, тоже вспомнишь.

— Ладно.

— Девушки, я вас сразу должен предупредить, что он будет не очень скромным!

— Кто, Коля?

— Нет, анекдот.

— Ой, а я подумала… Да ладно уж, напугал ты, Армен, ежиков голой попой, — с улыбкой заметила Рита. — Лишь бы смешным твой анекдот оказался.

— Летит как-то раз вечером по лесу комарик с перевязанным хреном…

— Ой, страсти-то какие рассказываешь! — вдруг заметила Жанна совершенно серьезным тоном, и обе подруги дружно прыснули от смеха.

— Да, штука, конечно, неприятная… Так вот, — продолжал Армен, — летит комарик по лесу, а навстречу ему бабочка. «Что с тобой, комарик?» — спрашивает. «Да вот, понимаешь, летел-летел, глядь — а в траве что-то горит. Думал, что светлячок, оказалось — окурок!»

Судя по взрыву дружного смеха, которым разразились женщины, анекдот им понравился.

— Ну, Коля, вспомнил?

— Да погоди, дай толком проснуться, — старался скрыть смущение Самойленко. Для себя он четко разделял анекдоты на две категории: приличные и те, которые можно рассказывать исключительно в мужской компании.

— Тогда я расскажу, — хмельно блеснула глазами Жанна. — А после анекдота произнесу тост — он как раз на тему окажется.

— Давайте, Жанночка, мы вас слушаем с вниманием, — Армен снова наполнил стаканы мужчин водкой, а женщинам налил вина.

— Из цикла про Вовочку, — объявила Жанна. — Сидит вечером за столом Вовочкина семья, ужинает. Вдруг Вовочка говорит: «А отгадайте, какое слово из трех букв я загадал?» Мамочка Вовочки не выдерживает и — бух! — сыну подзатыльник. «За что бьешь? — кричит Вовочка. — Я же слово «дом» имел в виду!» Тогда папа Вовочки — бух! — маме подзатыльник: «О чем думаешь, дура? О доме думать надо!»

Снова грохнул смех, и теперь даже Коля не смог сдержать улыбку — скорее не от глуповатого и пошловатого анекдота, а от того, как заразительно, звонко и откровенно смеялись эти симпатичные женщины.

— Так вот мой тост будет за то, — отсмеявшись вместе со всеми, Жанна взяла в руки свой стакан, — чтобы вы, мужчины, своим поведением и вниманием заставляли нас, женщин, думать в первую очередь о доме!

— Замечательный получился тост. Великолепный. Так выпьем же за то, что говорит эта женщина, потому что истина глаголет не только устами младенца, но и устами женщины! — восхищенно воскликнул Армен.

— Послушайте, — Николаю вдруг пришла в голову мысль о том, как именно можно начать передачу, и он решил не откладывать дело в долгий ящик, — я с собой случайно захватил видеокамеру…

— Видеокамеру! Класс! Молодец! — захлопала от радости в ладоши Жанна.

— Сразу видно, что вы, Коля, в нашем бизнесе совершенный новичок. Мы же не обыкновенные туристы, нам на такие дела времени не остается, — тут же парировала Рита, с видом профессионала сочувствующе смерив парня взглядом. — Мы здесь на работе, а не для того, чтобы пейзажи да достопримечательности местные снимать.

— Рита, ну, ты не права. Все же в стоимость путевки входят экскурсии…

— Знаю-знаю. Ватикан, Венеция, Сан-Марино, римский Колизей… Ты-то сама пойдешь в Колизей или на склады обувной фабрики за товаром?

— А я и туда и сюда постараюсь попасть, — гордо ответила Жанна.

— Ну-ну…

— Девушки, так как вы смотрите на то, чтобы я на память всех нас снял, а? — снова вернулся Николай к своей идее. — Прямо фильм получится — как ехали, как жили…

— И муж меня увидит вот такой пьяной, — констатировала Рита, укоризненно кивая.

— Ой, Ритка, перестань! — успокоила подругу Жанна. — Придешь потом ко мне и посмотришь кассету. Зато память останется.

— А вы, Жанночка, не замужем? — не преминул заметить Армен, хищно поглядывая на женщину. — Вам никто нотаций по поводу фильма читать не будет?

— Мне — не будут, — уклончиво ответила та и загадочно улыбнулась. — Николай, так что же вы — уговаривали нас сняться, а теперь будто передумали? Или, может, про жену вспомнили и испугались ее реакции на будущий фильм? Ха-ха! Не бойтесь! Жена, если ревнует, еще больше любить вас станет, это я вам говорю — женщина! Доставайте свою камеру.

— Секунду, — Коля вынул из сумки «Панасоник» — предмет своей особой гордости и черной зависти его коллег на телевидении.

Он купил эту камеру перед самым отъездом за пять тысяч долларов, вложив в нее остатки своих сбережений и даже одолжив у ребят из Дома печати недостающие две тысячи, рассчитывая вернуть деньги после реализации товара, который он все-таки обязан привезти из Италии.

Видеокамера была невелика по размерам, но замечательной «навороченности», к тому же работала по канонам профессиональной съемки, что не вызвало бы никаких трудностей в прохождении сюжета в эфир — качество съемки она гарантировала.

Встроенная галогеновая подсветка и чувствительный микрофон позволяли работать в любых условиях и без посторонней помощи, совмещая в одном лице функции тележурналиста и оператора.

Он вылез в проход между сиденьями, включил камеру и навел ее на компанию.

— Ребята, только я прошу вас вести себя как можно естественнее, — попросил он их, не отрываясь от окуляра видеообъектива. — Армен, ты наливай. Жанна, давай еще один тост — чтобы все было по-человечески.

— Хорошо, сейчас, вспомню только, — она собралась с мыслями и, глядя в камеру, начала; — Встречаются однажды две подруги…

— Стоп, Жанна. Гляди, пожалуйста, не в камеру, — тут же прервал ее Коля.

— А куда?

— Ну, на Армена например. Или на Риту. Как будто меня здесь нет. Все должно выглядеть как можно более натурально. Так будет интереснее.

— Хорошо, — она согласно кивнула и, уставившись на Армена, который тут же разомлел под ее взглядом, начала снова:

— Встречаются однажды две подруги. «Ты представляешь, — говорит одна, — врач выписал моему начальнику таблетки от импотенции. Принимать по одной штуке перед обедом. А я решила подшутить над ним: дала однажды сразу две!» «И что?» — спрашивает подруга. «Так он сразу, прямо на столе, на меня набросился!» «Ой, так ведь на столе, наверное, неудобно!» «Еще как неудобно!.. Больше мы с ним в этот ресторан не ходим…»

Николай снял, как все дружно рассмеялись, успев провести камерой и по салону, — запечатлел спящих бритоголовых, посапывающих проституток, занудных старушенций, — и снова перевел камеру на рассказчицу.

— Так давайте же выпьем за неприхотливых женщин! — многозначительно улыбнулась та Армену, залпом выпила водку (вино к этому времени уже закончилось) и победно взглянула в камеру. — Ну как?

— Класс! — искренне ответил Николай, выключив камеру и снова старательно пряча ее на дно своего баула.

Все действительно получилось естественно, по-настоящему, и теперь он задумался над тем, как показать несмонтированный фильм Наташке. А в том, что жена пожелает посмотреть его именно в таком виде, — он не сомневался.

Сомневался он теперь, по большому счету, лишь в одном — имеет ли он право так снимать? Не нарушает ли тем самым негласный кодекс журналистской этики, который требует обязательного предупреждения собеседника о том, что ведется запись на видео— или аудиопленку и эти материалы впоследствии могут быть использованы в эфире или в печати?

Но довольно быстро он успокоил себя тем, что лица при монтаже материала можно будет «размыть» до полной неузнаваемости, использовав спецэффекты студийной аппаратуры, а на то, что Жанна, Рита или Армен могли бы обидеться на него за неискренность, узнав себя на телеэкране по голосам или столь красноречивым тостам, ему было глубоко наплевать…

Так продолжалось весь день.

Спиртное расслабляло, укачивало, успокаивало, стирало границы времени и пространства. Польский пейзаж за окном не вызывал никакого интереса, разговоры, анекдоты и тосты тонули в вате безразличия и опьянения.

Самойленко был здоровым и сильным парнем отменных габаритов и в принципе гордился тем, что свалить с ног его трудно как ударом (что дала ему армия), так и водкой (что дала ему природа). Это было неплохое качество для журналиста, которому приходится сталкиваться с самыми разными жизненными ситуациями и обстоятельствами. Но теперь, после дня, проведенного в компании попутчиц, его уверенность в себе поколебалась — казалось, никакая доза спиртного этим фуриям не страшна. Коле оставалось только удивляться их здоровью и выносливости…

* * *

Италия и впрямь оказалась настоящей сказкой — волшебной и яркой.

Даже те мимолетные экскурсии, которые они совершили по Венеции и Сан-Марино, торопясь быстрее попасть в курортный Сан-Бенедетто-дель-Тронто, конечный пункт их путешествия, оставили у Самойленко неизгладимые впечатления.

Речные трамвайчики, возившие их по каналам воспетой поэтами Венеции, Мост Вздохов, площадь с Ратушей и Собором — это было похоже, несмотря на настойчиво бросавшиеся в глаза приметы цивилизации, на вдруг вернувшиеся времена средневековья. Коля представлял, какие впечатления можно было бы получить, тихо проплывая под арками бесконечных мостов на величественных черных гондолах! Но, к его великому сожалению, цена на услуги этих венецианских «такси» оказалась для его кармана совершенно неприемлемой.

Но еще большее впечатление, пожалуй, оставил у Николая Сан-Марино — город-государство, умещающийся на одном холме и обнесенный крепостной стеной.

Вот где поистине замерло время, навеки застыв в шедеврах архитектуры, созданных столетия назад талантливыми руками человека!

Город-сказка, город-крепость, город-замок, город-чудо — Сан-Марино можно было бы с полным правом назвать любым из этих эпитетов.

Их туристическая группа попала сюда вечером, часов в восемь, и большинство магазинов города было уже закрыто, а местные жители в большинстве своем сидели по домам, отдыхая после трудового дня.

Улицы были пустынны и тихи, и это обстоятельство только усиливало очарование города. Какие это были улицы! Какие дома мрачновато-угрюмо нависали над пришельцами, подозрительно таращась на них из темноты окнами-бойницами!

Самойленко просто не верилось, что в таких зданиях — то ли замках, то ли элементах крепостной стены, но в любом случае в творениях архитектуры — могут запросто жить люди, рожать детей, пользоваться всеми благами современной цивилизации. В это невозможно было поверить — жить здесь могли только привидения да неугомонные души предков!..

Коля практически не выключал камеры — он снимал для души, не в силах оторваться от объектива, выискивая более экспрессивный и эффектный ракурс, забыв даже, что главная его цель — коммерция «новых белорусов».

Впрочем, легендарные города эти, с точки зрения коммерции, интереса для пассажиров их «Мерседеса» не представляли — самый большой шоп, который они здесь произвели, заключался в закупке чрезвычайно оригинальных сувенирных бутылок с различными ликерами и мартини для собственного, так сказать, потребления, а не на продажу.

Не удержался от покупки закованного в кору графинчика с сухим мартини, выполненного в виде дуба, на ветвях которого на тоненьких цепочках висели шесть двадцатиграммовых бокальчиков, и Коля, подумав, что постарается спрятать дома этот сувенир от Наташки — до того счастливого момента, когда им можно будет отметить рождение дочери…

* * *

Сан-Бенедетто-дель-Тронто оказался небольшим курортным городком, почти сплошь застроенным двух— и трехэтажными аккуратными особнячками, привольно вытянувшимися вдоль побережья на добрый десяток километров.

Поселили их в Сан-Бенедетго в «апартаментах» — в стандартных, скажем так, итальянских квартирах, в которых туристам сдавались меблированные комнаты.

Существенным отличием от квартир советской застройки были, помимо великолепной мебели, размеры этих самых комнат — холл площадью примерно в сорок квадратных метров, огромные по нашим меркам спальни и кухня, на которой вполне можно было устраивать дискотеку для большой компании — размеры позволяли.

Единственное, что Николая разочаровало и удивило — пол «апартаментов». Выложенный кафельной сияющей плиткой, пусть даже очень симпатичной по рисунку, он вселял чувство холода и неуютности. Но, как объяснила ему всезнающая Жанна, летом этот кафельный пол был единственным спасением от всепроникающей жары.

Их квартира оказалась трехкомнатной, и поселили сюда шесть человек — по два человека в комнате. Подразумевалось, что одна спальня будет в распоряжении Жанны и Риты, другая — водителей их автобуса, а гостиная была целиком отдана во владение Армена и Николая.

Не совсем удобным оказалось и то, что во всех комнатах стояло по одной кровати — пускай двуспальной, огромной, но все же по одной. Хорошо, наверное, в таких кроватях спать молодоженам или влюбленным парочкам, а Коля про себя несколько раз чертыхнулся, укладываясь в одну постель с Арменом. Хорошо хоть каждому полагалось свое одеяло.

Впрочем, трое суток пути, практически безвылазно, за исключением экскурсий по Венеции и Сан-Марино, проведенных в автобусе, вымотали всех настолько, что в первую ночь никто из их группы даже не думал возмущаться или протестовать по поводу этого маленького неудобства, с наслаждением вытягиваясь на чистых простынях и мягких матрасах и чувствуя, как ноют, отдыхая и расслабляясь, затекшие мышцы ног и спины.

Коля, едва коснувшись головой подушки, моментально уснул — организм, измученный жестким и неудобным сиденьем и чрезмерными дозами алкоголя, настоятельно требовал отдыха и восстановления сил.

Восемь часов сна пролетели как одно мгновение.

Давно, наверное, с самой армии, когда они возвращались в Афгане с какой-нибудь очередной операции по «зачистке» перевала, не спал Самойленко так крепко!

А утро стало в его жизни первым утром «делового человека»…

* * *

Бизнес белорусских коммерсантов был прост, как мир — товар закупался здесь, продавался там.

Разница в ценах минус дорога, проживание, таможня и аренда торгового места на «Динамо» составляла чистую прибыль.

Характерно, что главным критерием выбора товара в той же Италии был не его дефицит в родной стране, а его дешевизна. Постсоциалистическая экономика, особенно в Белоруссии, руководство которой долго и нудно цеплялось за миражи прошлого, развивалась столь странным образом, что цены на многие промышленные и продовольственные товары внутри страны существенно превысили их же стоимость в развитых странах.

Вот на этой-то разнице в ценах и процветал доморощенный бизнес.

Естественно, что еще более выгодным оказывалось взять оптовую партию товара.

Если бы только модницы стран СНГ видели, в каких условиях, на каких кустарных станочках и из какого сырья делались в Италии, Турции, Китае, Польше, Югославии, Испании и других странах те сумочки, за которые на родном рынке следовало выложить пятьдесят — шестьдесят долларов, или куртки, стоившие от двухсот до пятисот долларов, а также туфли, перчатки, ремни, джинсы, рубашки, бермуды, маечки, трусики, бюстгальтеры и прочее и прочее!

Когда Самойленко увидел это, то поклялся раз и навсегда прекратить в своей семье покупки промышленных товаров на рынке.

Жанна и Рита привезли его на маленький заводик в пригороде Сан-Бенедетто, который по размерам, числу работников и «чистоте» помещений скорее напоминал стандартный советский авторемонтный кооператив.

Здесь шили женские сумочки с длинной ручкой, ставшие столь популярными в странах СНГ в середине девяностых. Цена на них дома была умопомрачительной — в отдельные времена, особенно в самом начале моды на этот вид товара, она достигала ста — ста десяти долларов, и сорок — пятьдесят сумок у среднего торговца на том же минском стадионе «Динамо» уходили за две недели, принося хозяину чистой прибыли от пятисот до «тонны» (как называли среди «динамовцев» тысячу) баксов.

Контроля за качеством, естественно, здесь не было никакого — сумки шили хозяин и его наемный рабочий, албанец, живший в Италии нелегально, и главным критерием успешной работы здесь был, как в старые добрые советские времена, лишь один показатель — его Величество вал.

Им повезло — хозяин как раз подготовил партию из двухсот сумок, которую ему заказал бизнесмен из Санкт-Петербурга, и уже две недели нервничал, ожидая появления заказчика. Ведь шансов продать свои изделия в самой Италии у него не было никаких. А за использование громких имен «Валентине» да «Армани» на пряжках и лейблах можно было вообще капитально погореть — любой суд Италии, защищая законное право на «трэйд марк», обложил бы синьора Саваджо, владельца мастерской, таким штрафом, на выплату которого не хватило бы всего движимого и недвижимого имущества хозяина.

Поэтому, узрев наконец перед собой клиентов, пусть и нежданных, но которые, тем не менее, интересовались его захудалым товаром, синьор Саваджо постарался проявить максимум гостеприимства.

Наскоро продемонстрировав образцы сумочек, он повез наших «шопников» в пиццерию на самом берегу моря, щедро угощая их вермутом и расписывая преимущества своей продукции.

Собственно, преимуществ у нее было всего два — во-первых, смешная цена, а во-вторых, без конца повторяемая синьором Саваджо фраза: «Мой постоянный партнер из России всегда доволен моим товаром — он зарабатывает на этом большие деньги».

Словом, вскоре женщины сдались, взяв у синьора Саваджо по пятьдесят сумок. Они и Самойленко уговорили купить десять штук, убедив, что он всегда найдет куда их пристроить — сможет и продать, и подарить в случае чего жене, теще или любовнице.

Николай ни на минуту не забывал, с какой целью отправился в Италию, а потому постарался снять все, даже мастерские и склады синьора Саваджо, не обращая внимания на некоторое его недовольство.

А потом были аналогичные, визиты в грязную мастерскую, которая занималась пошивом портмоне и перчаток, в задрипанный кооператив, штамповавший кожаные ремни. С каждым подобным визитом сумма, отложенная Николаем на покупки, таяла, но материала на видеокассете становилось все больше и больше…

— Жанна, — взмолился Николай после очередного обеда в пиццерии с очередным синьором, — а можно ли здесь купить по-настоящему качественный, достойный товар? Что-то мне эта вся дребедень совсем не внушает доверия.

— Но на «Динамо» продается именно она, эта дребедень, — удивленно посмотрела на него женщина, толком даже не понимая, чего он от нее хочет. — И поверь, продается неплохо именно потому, что мы ее берем тут дешево.

— И все же… Где можно купить, например, настоящие итальянские джинсы — пусть дорогие, зато качественные? Здесь есть какие-нибудь магазины? Мы же вообще по городу даже не ходили, все по пригородным мастерским мотаемся!

— Хочешь в магазин? Их здесь сколько угодно. Но цены там… — Жанна закатила глаза для наглядности. — Рита, слышишь, он решил, что отовариваться надо в магазинах.

— Да ничего я такого не решил, я просто понять всю эту систему хочу…

— А ты завтра не с нами, а с Арменом поезжай, — серьезно посоветовала Рита, лучше подруги поняв желания Николая. — Он как раз по джинсам специализируется, притом довольно приличным. Он тебя и отвезет. Не в магазин, конечно же, — на оптовый склад. Только смотри, финансы рассчитывай — там вещи все-таки недешевые…

Вечером, утомленные дневной суетой, они вчетвером собрались в гостиной у телевизора, тупо, практически ничего не понимая, глядя на экран и лениво потягивая местное красное вино из литровых бумажных пакетов.

— Мужики, тоска смертная! Придумайте что-нибудь. Может, в карты поиграем? — Жанна томным взглядом смерила Армена. — На пары — мы с Арменом против Риты с Николаем. А?

— А что, я за! — поддержала подругу Рита, но у армянина родилась идея получше:

— Девочки, пошли в ночной клуб. Здесь совсем недалеко.

— Куда?

— В ночной клуб. Потанцуем, поужинаем заодно. Развлечемся по-итальянски.

— Господи, да там же, наверное, одни подростки тусуются, — с сомнением покачала головой Рита, но Армен протестующе замахал руками:

— Э-э, ты забыла, дорогая, что мы не в Союзе. Здесь строго — до восемнадцати лет в ночной клуб вообще не пускают. Плюс ко всему здесь католическая страна, не забывай, и нравы тут куда более строгие, чем у нас. Пошли! Я вам говорю — будет интересно. Вам понравится.

— Так мы же не одеты…

— А какая здесь одежда нужна особая?.. Короче, мы с Николаем даем вам пятнадцать минут на сборы.

— А может, и вправду? — все еще сомневаясь, посмотрела Рита на подругу.

— А что? Тряхнем молодостью! — согласно кивнула та, и женщины мигом исчезли в своей комнате…

* * *

Вот где Коля пожалел, что не взял с собой камеру! Впрочем, судя по строгой охране, вполне вероятно, что снимать ему бы запретили.

Но типажи здесь были — закачаешься.

В первую очередь бросалось в глаза, насколько сильно этот клуб отличался от того, что он видел дома.

Огромное помещение, вмещавшее как минимум несколько сот человек, было разбито на несколько функциональных зон, которые условно можно было бы назвать рестораном, баром, танцевальным залом, подиумом и фойе для отдыха.

Посетитель волен был выбирать, чем ему заняться — мог дефилировать из бара на танцплощадку и обратно или разглядывать танцовщиц на подиуме, одновременно наслаждаясь отличным мартини.

Каждый здесь был сам по себе, и даже небольшие компании завсегдатаев не собирались диктовать, по крайней мере в открытой форме, кому бы то ни было свою волю.

В этом клубе Николай впервые почувствовал, что означает выражение «люди второго сорта», Они, туристы из России (большой разницы между Россией и Белоруссией итальянцы не видели), были здесь людьми именно второго сорта.

Был еще, правда, и третий сорт, у которого, в отличие от наших туристов, даже и денег пристойных не было — албанцы. Но деньги, тем не менее, не помогали русским занять ступенечку повыше в местной системе координат.

Как итальянцы безошибочно отличали чужака от своего? Сложно сказать. Скорее всего, по манере одеваться, по скованности в поведении.

В чем это выражалось? Буквально во всем. Во время танца (а Колю здорово завела музыка, спецэффекты и выпитое спиртное, и, не удержавшись в какой-то момент, он вдруг оказался на площадке среди танцующих) он улыбнулся высокой стройной девушке-итальянке в облегающих ярко-голубых джинсах и такой же ярко-голубой блузке, которая красиво танцевала рядом с ним в полном одиночестве, потрясая великолепной копной длинных золотистых волос. Реакция последовала незамедлительно — итальянка сразу же остановилась, смерила его просто-таки уничтожающим взглядом и гордо отошла к бару, оскорбленная до глубины души вниманием какого-то там русского.

Сначала Коля решил, что девушка просто приняла его улыбку за своего рода приставания, но когда через несколько минут он улыбнулся еще одной итальянке, та «ответила» не более доброжелательно.

Озадаченный, Николай отошел к бару и заметил у стойки одну из девушек, ехавших вместе с ними в автобусе. Она сидела на высоком табурете, обернувшись к залу, и медленно тянула через соломинку коктейль, окидывая помещение грустным и скучающим взглядом.

— Добрый вечер, — подошел к ней Самойленко, приветливо улыбаясь. — Чего одна скучаешь? Пошли к нам за столик, там нас целая компания…

— Отвали.

— Что? — ему показалось, что он не расслышал ее за грохотом музыки.

— Вали отсюда, коз-зел!

Она так зыркнула на него глазищами, что Коля тут же понял, что и здесь он был явно лишним.

Самый смех заключался в том, что уже через секунду эта «недотрога» о чем-то мило ворковала с албанцем, из чего Коля сделал справедливый и точный вывод: презреннее албанцев в Италии только русские проститутки.

Отчего-то ему стало совсем грустно — грохот музыки стал раздражать, красота итальянок злить, отличное итальянское вино кислить — и вскоре, попрощавшись со своими соседями по «апартаментам», он ушел домой…

* * *

— Коля, можно к тебе? — его разбудил жаркий шепот над самым ухом.

— Кто это? — спросонья он вздрогнул и включил лампу на прикроватной тумбочке. — Рита?!

— Да, можно к тебе?

Наверное, она только-только вернулась из клуба, потому что не успела еще переодеться в спортивный костюм, в котором обычно ходила здесь, «дома».

— А сколько времени?

— Три часа ночи.

— Вы только из клуба?

— Да.

— А где Армен?

— Понимаешь, я именно поэтому к тебе и пришла… — почему-то замялась Рита, потупив взор. — Дело в том, что там… Короче, Армен в нашей комнате. Понимаешь?

— Не очень.

— Ну, чего ты не понимаешь? — у нее в голосе появилось чуть заметное раздражение. — Маленький ты, что ли? Как тебе популярнее-то объяснить?

— Он… с Жанной?

— Нет, с водителем нашим, — съязвила Рита, — расстаться не могут. — Ясно.

— Молодец, дошло наконец.

— И что делать?

— Вот я у тебя и пришла спросить — что мы с тобой делать-то будем?

— Не знаю.

Коля в растерянности сел на кровати.

Женщина сидела рядом с ним, глядя на него с улыбкой и, как ему показалось, даже с каким-то сожалением. По крайней мере, в глазах ее было что-то необычное — томное, загадочное, невысказанное.

— И ничего придумать не можешь?

Она спросила это обыденным, равнодушным тоном, но смотрела при этом на него так, что Коля вдруг почувствовал себя крайне неловко.

— Не знаю.

— Тогда я знаю.

— Что?

— Выключай свет. Я ложусь с тобой.

— Со мной? В одну постель?

Наверное, в голосе его прозвучал столь суеверный ужас, что Рита рассмеялась:

— Чего испугался? Думаешь, съем? Или ты никогда с женщиной в одной постели не лежал?

— Я женат, — зачем-то ляпнул Николай, чувствуя, что растерялся окончательно и начинает краснеть. Ситуация действительно была нелепой.

— Не бойся, я тебя у жены не забираю и жениться на себе заставлять не буду, — вдруг жестко сказала Рита и приказала:

— Выключай свет! Что мне, всю ночь здесь сидеть?

Он, сам не зная почему, послушался.

Через несколько минут, пошуршав одеждой, Рита тихо устроилась рядом.

Теперь в темноте слышалось только ее ровное тихое дыхание, но, странное дело, это дыхание не давало ему покоя куда сильнее храпа Армена.

— Спишь? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже…

— Ты же устала.

— А ты?

— Наверное.

— Коля, — она вдруг заворочалась, и он с ужасом понял, что Рита подвигается к нему поближе, — ты знаешь, я бы хотела тебе сказать…

— Что?

Ее дыхание вдруг обожгло его плечо, и Коля чуть не вздрогнул от неожиданности.

— Обними меня, а?

Она вымолвила это, но рука ее уже легла на его грудь, поглаживая и лаская ее.

— Рита…

— Что?

— Не надо.

— Не надо? Что — не надо?

Она подвинулась еще чуть ближе к нему, и Николай почувствовал, что она дотрагивается до его бедра своим совершенно обнаженным холмиком, поросшим шелковыми щекочущими волосиками.

Его бросило в жар.

— Не надо? — снова переспросила она, и он ощутил, как ее рука поползла по его груди, опускаясь все ниже и ниже, туда, где помимо его воли природа брала свое, заставляя его плоть расти.

— Рита! — чуть ли не вскричал он, резко отодвигаясь. — Не надо нам этого делать.

— Почему?

— Почему? У меня есть жена, я ее люблю…

— Но я же говорила тебе уже, что не собираюсь ее отнимать у тебя…

— Я знаю. Но я не могу.

— Врешь, — она все-таки добралась до его плавок, слегка пожав то, что там пряталось. Точнее, сейчас это «что-то» уже не пряталось в плавках, а рвалось наружу изо всех своих могучих сил.

— Рита, перестань. Я прошу тебя. Не надо.

Коля уже не просто уговаривал ее — он буквально взмолился, испугавшись, что еще мгновение, и он не сможет выдержать этой пытки.

В отчаянии он вскочил с кровати, готовый выбежать из комнаты, спрятаться от этой женщины где угодно — ночевать на улице в конце концов.

Но в этот момент в темноте с кровати раздались какие-то странные звуки.

Николай прислушался, пытаясь понять, плачет она или смеется.

Он подошел к постели и включил свет.

Рита лежала, зарывшись головой в подушку, захлебываясь в сдавленных рыданиях, и голая спина ее вздрагивала, жалкая в своей беззащитности.

Подчиняясь странному чувству, он опустился рядом с Ритой на постель и провел по ее спине своей широкой теплой ладонью — провел так, как гладят не обнаженную женщину, а обиженного ребенка, успокаивая и жалея его.

— Рит, ну что ты? Перестань.

Она вдруг подняла заплаканное лицо от подушки и посмотрела на него злобно, с ненавистью, скривив рот в жуткой гримасе.

— Жалеешь?

— Дура.

Он ответил так спокойно, что это подействовало на Риту сильнее любого крика. Она расплакалась еще пуще, безутешнее, и Коле ничего не оставалось делать, как сидеть рядом с ней, поглаживая ее, стараясь успокоить.

— Хочешь воды?

— Нет.

— А все-таки выпей, будет легче.

— Принеси тогда вина с кухни, — Ответила она сквозь рыдания.

Когда он вернулся со стаканом холодного: вина, Рита уже успокоилась. Она лежала теперь на спине, укрытая одеялом до самого подбородка, и даже попыталась ему улыбнуться, но красные воспаленные глаза выдавали ее.

Она залпом выпила протянутое ей вино и в тот момент, когда Николай хотел забрать пустой стакан обратно, вдруг схватила его за руку:

— Коля, прости меня.

— Ну что ты в самом деле… — он даже смутился — на мужчин все же сильно действует женская слабость.

— Прости. Я дура.

— Да нет, ты просто устала.

— Я устала, но не от того, от чего ты думаешь. Я устала жить одна. Я ведь наврала тогда, в автобусе. Это я одинока, а Жанка замужем. Мне смертельно надоело жить одной, как сычу, в своей квартире, перебиваясь случайными ласками случайного ухажера. Ты меня хоть понимаешь?

— Я сам был слишком долго одинок. Так что, мне кажется, я тебя понимаю.

— Это так страшно… Ради чего я все делаю? Ради чего живу? Ради чего зарабатываю и коплю деньги? Ведь у меня даже детей нет… А у тебя есть?

— Скоро будет.

— Жена у тебя беременная?

— Да.

Она тяжело вздохнула.

— Хороший ты парень, Николай, очень хороший. Повезло ей с тобой здорово. Она это хоть понимает?

— У всех у нас есть недостатки.

— Конечно… Ладно, прости.

— Рита, это ты меня прости.

— А тебя-то за что?

— Ты — хорошая женщина. Я это чувствую. Ты… Ты не расстраивайся. Ты еще обязательно встретишь…

— Своего?

— Пусть своего. Я хотел сказать — ты обязательно найдешь смысл жизни. Понимаешь?

— Ладно, хорош рассуждать, — она со вздохом повернулась к нему спиной. — Выключай свет и давай спать. Завтра день тяжелый…

* * *

Судя по ее ровному дыханию, уснула она быстро, а Николай еще долго ворочался на своей половине кровати, не в силах побороть бессонницу.

Мысли о Наташке, безотчетная тревога за ее здоровье, мечты о скором рождении дочери нахлынули на него, отогнав сон, заставляя его чуть ли не выть от своего одиночества в этой далекой прекрасной Италии.

Ему уже не был интересен его репортаж.

Его больше не занимали механизмы зарабатывания денег рыночными спекулянтами.

Ему было теперь наплевать на качество закупаемого в Италии товара.

Он хотел одного — быстрее вернуться домой…

 

IV

Самойленко вернулся домой вовремя — дочь родилась спустя неделю после его приезда. При росте сорок девять сантиметров она весила три восемьсот — лучшего и желать не стоило, как объяснили ему в роддоме.

Коля с радостью окунулся в заботы молодого отца, страшно жалея теперь о том, что поддался на суеверные причитания Наташки и не привез из Италии дочке одежду, коляску, погремушки.

Зато перед самой выпиской Наташи и Лены, как назвали они дочурку, из роддома, хлопоча ночью на кухне (он умел печь замечательные торты, а вдохновение на кулинарной ниве приходило почему-то именно ночью) и ожидая, когда пропечется очередной корж, он вдруг с улыбкой осознал, что последние хлопотные дни прошли именно так, как представлял он себе в мечтах.

Была и бессонная ночь под стенами роддома. И тревожное ожидание. И безмерное счастье вдруг объявленного отцовства.

Была обязательная «замочка» дочери на телевидении со своими коллегами и не менее обязательная «проставка» в «Черном аисте», в Доме печати для ребят, которые работали вместе с Наташей до ее декрета.

Был экстренный ремонт в квартире и бешеная гонка по магазинам вместе с Наташиной мамой — закупка всего того, без чего не может обойтись маленький человечек.

Были визиты в роддом по два раза на день и огромные пакеты продуктов, которые Наташа, к единственному в эти дни огорчению Николая, не успевала съедать, и Коля регулярно выговаривал ей за это, пугая ее отсутствием молока.

Он был так занят и так счастлив, что взял отпуск за свой счет, пообещав руководству выйти через две недели и за рекордно короткий срок смонтировать первую передачу.

Просто сейчас, с рождением дочери, цикл передач «Деньги», которым он жил и грезил все это время, отошел на второй план, оставив в центре его внимания лишь крохотное, только что родившееся существо и любимую женщину, которая сделала его самым счастливым на свете отцом…