Марафон со смертью

Воронин Андрей Николаевич

Часть четвертая

Откуда грозит смерть

 

 

I

Цикл передач «Деньги» стал на белорусском телевидении настоящей сенсацией.

Самойленко сумел привлечь к работе молодых толковых и амбициозных журналистов. Это было новое поколение — эрудированное, подкованное в экономике, свободное от шор самоцензуры. Ребята имели обширные связи всюду, от кабинета министров до владельцев ночных клубов и дискотек.

У них получалось все.

Например, Лариса Тимошик, худенькая и хрупкая девчонка-оператор, которая сама пришла в его команду и на которую нельзя было смотреть без жалости, когда она тянула на своем плече огромную и тяжелую бетакамовскую телекамеру, изобрела способ проникновения и съемок в казино, элитных ресторанах и барах.

Она приходила к главному менеджеру заведения и, закинув ногу на ногу, начинала разговор издалека: например, о том, насколько отстало белорусское телевидение от своего российского брата, как оно неинтересно и шаблонно, как слабо развита на нем коммерция и реклама.

На этом месте она обычно закидывала наживку, что, мол, не все даже решают деньги — что-то можно было бы снимать и бесплатно, лишь бы это «что-то» было интересно зрителю.

Потом она плавно переходила к экономическому кризису, но по-своему расставляла акценты. Она убеждала собеседника, что кризис, постоянная нехватка средств подрывают не только телевидение, но и все виды бизнеса.

— Вот у вас, например, за последние полгода на сколько процентов упала посещаемость? — задавала она неожиданно вопрос администратору и, видя его замешательство, тут же добавляла:

— Не волнуйтесь, это не для прессы.

А потом, услышав ответ, утвердительно кивала, будто только что блестяще доказала неопровержимую истину, с которой администратор пытался спорить:

— Вот видите! А все почему? Думаете, мало в Минске людей, которые хотят потратить деньги на хороший ужин в хорошей компании? Просто они не знают, куда лучше пойти, что выбрать. Это раньше, знаете ли, при Советах, все рестораны были на одно лицо, отличаясь лишь категорией наценки. Сейчас каждое заведение — особое произведение, простите за каламбур.

Ловко подведенный Ларисой к цели ее визита, администратор начинал что-то подозревать и настойчиво спрашивал, что же все-таки нужно молодой теледиве, на что Лариса выдавала целую тираду:

— Мы делаем цикл передач о том, чем отличается ресторан от ресторана, бар от бара, казино от казино. Потребитель не может себе позволить потратить сто долларов только ради того, чтобы убедиться, что «Стекхауз» лучше «Моравии» или наоборот. Он должен сразу идти «на имя», уверенный, что именно там оправдаются его ожидания.

С подобным тезисом спорить никто не мог, и вскоре разговор переходил в финальную фазу:

— Мы предлагаем вам сотрудничество обоюдовыгодное. От вас мы получаем разрешение снимать и прочую техническую поддержку, а от нас вы получаете бесплатную рекламу вашего заведения в лучшее эфирное время. Не беспокойтесь, в кадр попадет только то, что вы посчитаете нужным. Честь вашего заведения ни в коем случае не будет задета.

Практически всегда администрация подобных заведений не просто шла навстречу, а шла навстречу с распростертыми объятиями, обещая уж чем-чем, а ужином для всей съемочной бригады обязательно отблагодарить телевизионщиков.

После этого Ларисе оставалось обговорить лишь чисто технические детали — и казино, ресторан, бар к съемкам были полностью готовы.

Их бригада «играла» честно — каждый раз рубрика цикла, которая называлась «Как деньги тратятся», начиналась с рекламного текста о заведении, где велась съемка. Затем камера плавно переводилась на зал, на тех посетителей, чье поведение в этот вечер интересовало команду Самойленко.

Кто-то пытался и протестовать — мол, мы не договаривались выставлять наших клиентов в неприглядном виде. Но у Ларисы всегда был в запасе контраргумент — мол, мы никого и не заставляли себя вести так, как они себя вели. Не заставляли засовывать девушке из варьете стодолларовую купюру за лифчик. Не заставляли немеренно башлять музыкантам. Не просили заказывать тазики красной икры и накачиваться стопятидесятидолларовым коньяком так, чтобы плюхаться буквально через, час в эту икру мордой. Не просили крыть матом на весь игорный зал казино молодую девчонку-крупье, «не так» разыгравшую шарик рулетки или разложившую «блек-джек», и угрожать ей самыми похабными и подонистыми «санкциями». Мол, эти сюжеты случайно попали в объектив нашей камеры, но они оказались настолько интересными и характерными, что вырезать их было бы, право, грешно.

Обычно, посчитав все плюсы и минусы такого поведения бригады Самойленко, администрация заведения закрывала глаза на эти мелочи, справедливо считая, что бесплатная реклама стоит некоторого риска в отношениях с некоторыми излишне буйными клиентами.

Поначалу главное телевизионное начальство пыталось угрожающе топать ногами, узрев в программах Самойленко так называемую «скрытую» рекламу. Его даже пробовали обвинить в получении незаконных доходов от рекламы.

Он особенно не обижался и не нервничал, понимая, что время в Белоруссии такое — провозглашенная президентская борьба с коррупцией означала в первую очередь борьбу не с явлением, а со всякой мелочью типа «великого коррупционера тележурналиста Самойленко».

Эта политика была выгодной и совершенно беспроигрышной для власть имущих — во-первых, не «горел» никто из крупных чиновников, подтверждая тем самым тезис о бескомпромиссной честности президентской «вертикали», а во-вторых, народу периодически напоминали о ведущейся непримиримой борьбе, усердно афишируя каждый самый мелкий судебный процесс по взяточничеству и расхитительству.

Самойленко честно объяснил своему руководству всю ситуацию со «скрытой» рекламой, а так как передача его сразу же вошла в пятерку наиболее популярных у телезрителей и под нее и без того шли неплохие рекламные деньги, то его оставили в покое, посоветовав, тем не менее, быть поосторожнее и поскрытнее, чтобы не дразнить налоговую инспекцию.

Отличная команда, разрабатывавшая в его цикле тему «Как деньги тратятся», позволила Николаю сосредоточиться на главном — как деньги зарабатываются…

* * *

Со времени поездки Самойленко в Италию прошел целый год.

Ему приятно было теперь вспоминать, как «на ура» прошла та его первая и, сказать откровенно, довольно слабенькая передача.

Но фурор тогда она вызвала немалый — людям было интересно, что им привозят и по какой цене, «челнокам» же было крайне обидно, как это они не сумели разглядеть вовремя в своих рядах тележурналиста — пригрели, так сказать, гадюку на собственной груди.

После «итальянской» передачи последовала аналогичная из Турции, в которой Николай сделал акцент на деньгах, зарабатываемых на «коже». Следующие две были посвящены автомобилям — целой индустрии, развернувшейся благодаря неутоленному голоду бывшего советского человека в пристойных средствах передвижения.

Коля сам съездил с командой перегонщиков в Голландию, честно рассказав потом телезрителям обо всех мытарствах, которым подвергаются в подобном путешествии автомобильные спекулянты, — о недобросовестных голландских фирмах, в которых в основном заправляют арабы, а также евреи — выходцы из Советского Союза, о разбое, творящемся на польских дорогах, по которым перегонялись автомобили. Ему удалось снять сюжет о нападении рэкетиров на колонну автоперегонщиков в пятидесяти километрах от Варшавы. Тайком, прячась за большегрузной фурой, он сумел запечатлеть весьма интересные аспекты переговоров водителей с белорусскими таможенниками и пограничниками при въезде на родную землю. Словом, зрителям он представил полноценный, хотя и лаконичный, рассказ о том, как, каким способом, а также какие машины появляются на местном рынке.

Логичным продолжением передачи стал следующий выпуск — о минском авторынке, крупнейшем в Белоруссии, расположившемся на специально выделенной городскими властями территории за кольцевой автодорогой.

Коля подошел к рассмотрению проблемы автоторговли в комплексе.

Он начал с того, как зарождалась торговля автомобилями в городе, как постепенно она была сконцентрирована в одном месте — на городском стадионе «Локомотив». Владельцем этого рынка поначалу была фирма «Олимпус», за которой скрывался крупный минский авторитет, самолично подбиравший команду контролеров и билетных кассиров. Николай сумел разыскать одного из работников «Олимпуса», который поведал, что штат фирмы на девяносто девять процентов был укомплектован бывшими уголовниками, и малейшая провинность или непослушание карались в ней самым жестоким образом битьем до полусмерти. «Олимпус» мог все — продать заведомо краденую машину целиком или разобранную на запчасти, угнать тачку под заказ, в своих мастерских перебить номера и перекрасить кузов, а также изготовить поддельные документы.

Но вскоре появилась конкурирующая «фирма», а попросту говоря, конкурирующая уголовная команда, контролировавшая другую территорию. Она-то и перекупила у городских властей авторынок.

В результате рынок на «Локомотиве» был объявлен экологически вредным и перенесен за город, а «Олимпус» накрылся, передав все свои «функции» новой бригаде.

Николаю в очередной раз повезло — во время подготовки этой передачи минский ОМОН и местное бюро Интерпола решили провести на рынке рейд по выявлению ворованных автомобилей. Самойленко благодаря хорошему отношению их программы с городским милицейским начальством удалось попасть в рейдовую бригаду.

Результаты оказались поразительными — около сорока машин было задержано по причине отсутствия документов, шесть автомобилей были сразу опознаны сотрудниками Интерпола как угнанные в странах Западной Европы. Владельцы подозрительных машин, в основном кавказцы, попытались сопротивляться, нажимая на то, что «за все уплачено».

ОМОН, естественно, доказал свою правоту дубинками и наручниками, и некоторое время авторынок напоминал поле битвы сил правопорядка с какими-нибудь мятежниками.

Можно не рассказывать, какой резонанс получил сюжет об этом рейде, показанный в программе Самойленко.

Следующая передача Самойленко снова была посвящена челночному торгово-закупочному бизнесу, и тоже связанному с Италией, но теперь с точки зрения бизнесмена покруче.

Он случайно узнал, что муж одной Наташкиной школьной подруги резко пошел в гору, найдя для себя беспроигрышную нишу на советском рынке еще в самом начале «перестройки». Теперь этот тридцатилетний предприимчивый человек имел на счету и в товарах около полумиллиона долларов и почти столько же — в наличке и недвижимости.

Сам он реализацией уже давно не занимался — вещи, поставляемые им на просторы СНГ, продавались в самых больших универмагах Минска, Москвы и Санкт-Петербурга. Его задача состояла лишь в том, чтобы угадать спрос, опередить конкурентов в предложении и найти товар по самой минимальной цене, любыми способами обойдя таможню.

Николай упросил Наташу срочно познакомить его с этим миллионером, и в теплой дружеской беседе за «рюмкой чая» не преминул пожаловаться Сергею (так звали крутого бизнесмена) на захудалость своего «бизнеса» — он снова играл в торговца с «Динамо».

Миллионер оказался человеком отзывчивым — он предложил Николаю сделать с ним рейс в Италию для закупки кое-каких вещичек.

— Если желаешь, я даже мог бы тебе ссудить тысяч пять — десять долларов — для подъема. Но, сам понимаешь, отдавать придется с процентами.

— Ты что! Я не могу поверить… — «расчувствовался» Самойленко, благодарно пожимая Сергею руку.

Он и на самом деле расчувствовался, поэтому и передачу сделал корректно — ни словом не подставив своего «благодетеля».

Зато сумел показать телезрителям механизм провоза крупной партии товара практически без всякой пошлины. Прибыль от одной такой торгово-закупочной операции, по расчетам Самойленко, исчислялась десятками тысяч долларов, и единственным недостатком ее был лишь срок оборота денег — большая партия товара требовала много времени на ее реализацию.

Система прохождения таможни, применявшаяся Сергеем, была гениальна, как все простое.

Они полетели в Италию вдвоем, при этом свои сорок тысяч долларов, которые Сергей захватил на закупку товаров, он задекларировал и вывозил на полном законном основании, предъявив банковское разрешение. В декларации же Николая было обозначено всего пятьсот долларов.

Потом в своей передаче Самойленко, конечно же, объяснил телезрителям, что из-за банковского процента невыгодно вывозить деньги и пользоваться там кредитной карточкой.

Он еще показал, с каким ужасом смотрели на них итальянские банкиры, не привыкшие работать с такими суммами наличных, когда они обменивали свои тысячи долларов на миллионы итальянских лир…

Но ключевой темой передачи стало их возвращение обратно.

Сергей ехал с пустыми руками — без долларов и без товара — и с самым несчастным видом, заявив, что деньги у него украли в гостинице. Подозрительные взгляды таможенников были задобрены двумя тысячами долларов.

Николай же возвращался на родную землю с целым контейнером товара.

— Это подарки от друзей, здесь нет ни одной товарной партии, я же вывозил только пятьсот долларов, — объяснял Коля таможенникам — так, как научил его Сергей.

В результате растаможка контейнера обошлась Сергею в десять раз дешевле, чем если бы груз — джинсы, куртки, сапоги — ввозился легально!

Именно таким образом прибыльный рейс Сергея превратился в сверхприбыльный, а Николай рассказал об этом миллионам телезрителей, в том числе и таможенному начальству, которое тут же «отреагировало на критику» тотальной проверкой своего ведомства.

Итог же был таков — передачу заметили, кого-то из таможенников наказали лишением премии; а Самойленко нажил себе очередных врагов.

Кстати, лучше всех в этой ситуации повел себя Сергей — не зря он понравился Николаю с первого раза. Миллионер позвонил ему домой в тот же вечер, когда вышла передача:

— Честно говоря, Коля, я от тебя такого не ожидал. Мог бы и предупредить.

— А если бы я тебя предупредил, ты сделал бы все точно так?

— Не знаю, — после некоторого раздумья ответил Сергей.

— Вот видишь!

— Да, наверное, и ты в чем-то прав.

— Сергей, я старался сделать так, чтобы на экране ты был неузнаваем, — пробовал оправдаться Николай, чувствуя себя все же виноватым, но он действительно тщательно заретушировал при монтаже лицо своего «напарника».

— За это спасибо, конечно, хотя подставил ты меня, и здорово… А впрочем, молодец — передача твоя, как бы то ни было, мне понравилась.

— Честно?

— Честно.

— Тогда спасибо тебе. И за оценку эту, и за помощь.

— Ладно. Пока. Звони, если что…

* * *

Первый «звонок» для Николая прозвенел через полгода после начала цикла, как раз тогда, когда прошли передачи про белорусский автобизнес…

Тем летним вечером он торопился домой после просмотра и монтажа очередного куска про развлечения «новых русских» — на этот раз сюжет был из частной сауны, проданный лично ему каким-то энтузиастом и большим любителем передачи «Деньги» за пятьсот долларов.

Сюжет, стоило отдать должное автору-любителю, получился что надо — с девочками, водкой, шампанским, весьма эротическими массажами и прочими «прелестями» культурного отдыха уставших от деловых забот и семейных уз бизнесменов.

Самойленко не мог уйти домой из монтажной, не закончив работы, и когда спохватился — на часах было уже десять вечера.

А ведь именно в этот день Леночке исполнялось шесть месяцев! К Малиновке, к ним, наверное, давным-давно пришли гости, а он как назло застрял на работе.

Коля выбежал из здания телецентра, прыгнул в «БМВ» и полетел домой, заскочив по дороге в один из супермаркетов, чтобы купить подарок для Леночки, шампанское, торт-мороженое и цветы для Наташи.

Он подъехал к дому, когда спокойные летние сумерки уже сгущались над городом, в окнах домов загорались огни и лишь на западе багрово-красный отблеск на облаках напоминал о том, что только что над городом светило солнце.

Коля поставил машину у подъезда, взял под мышку большого плюшевого медведя, купленного в супермаркете, торт и шампанское в одну руку, цветы — в другую и вошел в подъезд.

Лифт, как обычно, не работал, и, чертыхаясь, Николай направился на лестницу.

Уж какой «гений» придумал этот проект для советского народа — навсегда, наверное, останется тайной. То ли это был человек, совершенно оторванный от нашей реальности, то ли это был великий энтузиаст, верящий в лучшие качества людей, но факт остается фактом — нет ни одного такого дома, в котором лестница была бы не загажена или нормально освещена. Колю, выросшего в Одессе в совсем другом доме, эта лестница всегда выводила из себя — он считал ее как будто специально созданной для пьяниц, шантрапы и насильников. И даже строго-настрого запретил Наташке выходить из дому гулять с Леной, если лифт не работает, а если жена откуда-нибудь возвращалась без него, всегда встречал ее у подъезда.

Вот и сейчас, ступив на лестницу, Николай чертыхнулся — более кромешной темноты трудно было себе представить.

Он осторожно шел, на ощупь пробуя ногой ступеньки и боясь споткнуться со своим бесценным грузом.

На третьем этаже, как он помнил, вчера горела одинокая лампочка, своим тусклым светом отмечая ровно половину пути до квартиры.

Но, поднявшись на третий этаж, Николай увидел, что и эта лампочка «сдалась» напору темноты.

Неожиданно он почувствовал какое-то движение перед собой и, подумав, что сверху спускается кто-то из соседей, отступил в сторону, приветливо произнеся:

— Давайте разминемся осторожно, а то в этой темноте и лбами немудрено стукнуться.

Вместо ответа в лицо ему ударил яркий свет фонарика. Коля на мгновение зажмурился от неожиданности и тут же получил мощный удар ногой в челюсть.

Били сверху, стоя на пару ступенек выше него, поэтому удар получился страшный по силе.

Моментально потеряв равновесие, он кувыркнулся вниз, больно ударившись спиной и головой о ступеньки.

«Эх, черт, торту ведь крышка будет!» — успела промелькнуть у него мысль, пока в тело, в мозг не ворвалась боль, взрывая все изнутри.

Падая, он разбил шампанское, и теперь осколок стекла глубоко вонзился ему в руку, пропоров ее чуть ли не до самой кости. От великолепного букета остался лишь поломанный веник, плюшевый медведь покатился по грязным замызганным ступенькам вниз, а торт-мороженое превратился в месиво.

Нападение было слишком неожиданным, чтобы он успел среагировать, но упав на площадку между двумя лестничными пролетами, Самойленко тут же вскочил на ноги, готовясь отразить, если будет, следующий удар.

Нападавший прыгнул на него. Коля не видел этого, но успел сообразить по движению света. Отскочив в сторону, четким боковым ударом ступни Николай настиг нападавшего, и тот сдавленно ойкнул, выронив фонарик, который тут же погас.

Николай обрадовался — теперь, по крайней мере, они были в равных условиях.

Но уже в следующее мгновение он услышал сверху топот еще нескольких ног. Судя по тому, что эти тоже были с фонариками, надежды на спасение было мало.

Еще раз заехав ногой напоследок по чуть заметной фигуре первого нападавшего, которую, как ему показалось, он сумел разглядеть в кромешной тьме лестничной площадки, Николай отступил на несколько шагов назад, прижавшись спиной к стене и готовясь встретить врага.

Их было двое, да плюс тот, которого Николай успел ударить. Силы, конечно, были слишком неравные.

Коля готов был уже броситься вниз, на улицу, где он хотя бы мог их видеть, но в это время снизу раздались шаги и еще два ярких луча света от фонариков скрестились, ослепляя Николая, на его лице.

В ярости он рванулся вперед, на слепящий свет этих проклятых фонарей, наугад пытаясь нанести удар, но промахнулся. И тогда началось…

Его били долго, старательно и со знанием дела — в лицо, в живот, в пах.

Сначала ему было больно, очень больно. Потом наступила апатия и безразличие, и Коля при каждом ударе затылком о стенку все удивлялся, как это до сих пор не треснула его голова и почему он все еще не теряет сознания. Наверное, тогда бы ему стало легче.

После очередного удара в солнечное сплетение дыхание его вдруг совсем остановилось, он захрипел, перед глазами у него заплясали яркие красные круги, и он провалился в пропасть густой черноты.

В самую последнюю секунду перед тем, как потерять сознание, он вдруг подумал:

«Ну вот, теперь уж я точно испортил людям весь день рождения!..»

Он пришел в себя примерно через полчаса.

Голова раскалывалась, глаза, все лицо его от ударов распухли, ноги и руки не слушались совершенно, и он с трудом соображал, где он и что с ним.

Идти он не мог, а потому, сжав всю свою волю в кулак, пополз по лестнице, благо до пятого этажа оставалось всего каких-то четыре лестничных пролета.

На их преодоление ему потребовалось десять минут — он все время посматривал на чудом уцелевшие часы, ведь в голове, как будто застряв, билась лишь одна мысль о том, что ему надо успеть на день рождения дочери.

Наконец он дополз до своего этажа и, преодолев балкончик, соединяющий лестницу с лифтовыми площадками, дополз до дверей предквартирного тамбура.

Новый район — это не только неухоженная территория, проблемы с транспортом и нехватка объектов соцкультбыта. Новый район — это и ежедневные квартирные кражи, когда под маркой перманентных вселений-выселений можно спокойно и не торопясь вынести, помимо традиционных золота и денег, телевизор, холодильник и даже мебель.

Поэтому практически все, получая квартиру в новом доме, стараются, объединившись с соседями, отгородиться от внешнего мира — железные двери тамбуров стали в наших новых микрорайонах совсем не редкостью.

Похожую дверь поторопился установить со своим соседом Петром Павловичем, директором маленького авторемонтного кооператива, и Николай Самойленко, боясь больше не за имущество, а за спокойствие и безопасность своих любимых женщин — Наташки и Леночки.

Теперь эта проклятая железная дверь, обтянутая дерматином, возвышалась над ним неприступной крепостной стеной, вдруг превратившись из защитницы его дома в непреодолимое препятствие на пути к нему.

Шансов встать хотя бы на колени, чтобы вытащить из карманов брюк ключи и отворить тугой замок, у него не было никаких.

И все же, цепляясь ногтями за дерматиновую обивку, Николай попытался добраться до замка, но лишь понапрасну истратил последние остатки сил, снова потеряв сознание.

Очнулся он от пронзительного женского крика.

Он с трудом открыл глаза — над ним кричала жена Петра Павловича.

На Колино превеликое счастье она вдруг решила в половине двенадцатого ночи вынести мусор. Открыв дверь и обнаружив валяющегося на полу Самойленко, в первое мгновение женщина злорадно подумала: «Ага! Такой хороший, такой интеллигентный — а ничем от моего не отличается. Надрался, как скотина, до дому даже не дополз!»

Она уже хотела просто переступить через Николая, чтобы на обратном пути позвонить в дверь соседке — пусть идет, забирает свое богатство, — как вдруг заметила, что волосы на затылке у Николая мокрые от крови. Кровь также стекала из его порезанной руки, оставляя на полу красную дорожку, тянувшуюся от самого балкончика.

Женщина склонилась ниже, в слабом свете коридорной лампочки пытаясь заглянуть в лицо своего соседа, а когда увидела — закричала дико:

— У-би-ли-и! Ко-лю-ю у-би-ли-и! А-а-а!

На ее крик на площадку выскочили Петр Павлович и Наташа, за ней выбежали и ее родители, которые приехали к ним в гости.

Наташа, увидев Николая, тут же рядом с ним сползла по стенке, упав в обморок.

Пока женщины — соседка и мама — пытались привести ее в чувство, мужчины — Петр Павлович с тестем, — подхватив Николая за руки и за ноги, втащили его в квартиру, уложив на диван, и спокойно, как умеют это в критической ситуации делать только мужчины, взялись осматривать-ощупывать его, пытаясь разобраться, чем смогут помочь ему до приезда врачей…

Несмотря на сотрясение мозга и настойчивые рекомендации врача «Скорой» сделать снимки челюсти и затылочной кости, Николай ехать в больницу отказался.

Придя в себя, он сам «продиагностировал» состояние ребер, костей рук и ног и поставил себе утешительный диагноз — вроде бы все цело. А значит, ему просто надо немного отлежаться…

Уже позже, пытаясь понять, кто мог на него напасть, Коля продумывал разные версии, кроме самой главной — что покушение было связано с его работой.

— Да нет же, — говорил он Наташке, успокаивая ее, — если бы им не понравилась моя передача, они бы мне так и сказали. Они бы обязательно поставили условие — мол, будешь продолжать, получишь еще. А они молчали. Когда били, всякую чушь кричали, конечно, но об этом ни слова.

— Коля, но кому еще надо было тебя избивать? У тебя же даже ничего не украли!

— Как — ничего?! А торт, а шампанское, а цветы?! А плюшевый медвежонок? Да нет, Наташ, это просто малолетки развлекались — насмотрелись боевиков, вот и решили попрактиковаться.

— Малолетки развлекались… — горько кивала головой жена. — Малолетки справились бы с тобой, с таким бугаем, с бывшим офицером спецназа? Коля, ты же сам прекрасно понимаешь, что несешь ерунду!

— Так их же была целая банда. И вообще, Наташа, перестань! Этот случай никак не связан с моей работой, и давай забудем об этом навсегда. Думаешь, то, что со мной справились какие-то придурки, не бьет по моему спецназовскому самолюбию? — отшучивался он, обнимая Наташку.

Он действительно не мог поверить, а точнее, не хотел верить в то, что сумел, только-только раскрутив программу, кому-то сильно наступить на хвост…

* * *

Самойленко действительно удавалось все, за что бы он ни брался. Он ведь даже представить себе не мог, что в его популярном цикле сможет когда-нибудь появиться подобный сюжет — о парне такой своеобразной профессии…

С этим парнем Николай познакомился совершенно случайно в сентябре.

Он любил обедать в центре города, в кафе «Октябрьское», в так называемой бывшей «цековке» — столовой возле бывшего здания ЦК КПБ, а ныне резиденции президента. Уютный небольшой зал, хороший сервис, неплохая кухня и невысокие цены способствовали тому, чтобы в обеденный перерыв Николай отправлялся на метро или на своей машине именно сюда.

В тот день он спокойно и не спеша расправлялся с котлетой по-киевски, запивая ее холодным пивом и погрузившись в свои мысли, когда вдруг сидевший рядом с ним за столиком парень произнес:

— Браток, извини, конечно…

— Что случилось? — Коля поднял глаза.

Парень как парень — лет тридцать на вид, загорелый, высокий, спортивный, в хорошем джинсовом костюме и с дорогими часами на руке. Перед ним стояла целая батарея закусок, а завершала картину открытая, но еще не начатая бутылка молдавского коньяка «Белый аист».

— Ты не подумай ничего такого… Просто, понимаешь, хочется выпить немного, а один — ну никак не могу. Не составишь мне компанию, а?

Буквально секунду размышлял Николай над неожиданным предложением соседа, а затем, еще раз смерив взглядом бутылку коньяка и просчитав, что на работе дел особых после обеда не предвидится, согласился.

— Отлично!.. Девушка, — позвал парень официантку, — еще рюмку будьте добры.

Когда посуда появилась на столе, он разлил коньяк и, подняв свою рюмку, коротко предложил:

— Будем?

— Будем! — поддержал его Николай, в несколько глотков опустошая рюмку и чувствуя, как приятно коньяк разливается теплой волной по желудку.

— Тебя как зовут?

— Коля.

— Саша, — они пожали друг другу руки.

— У тебя какие-то неприятности? — поинтересовался у нового знакомого Самойленко причиной столь настоятельной необходимости выпить.

— Да нет. Я просто в отпуске сейчас. Расслабляюсь. Гуляю… Вот ты — кем работаешь?

— Да так, в мелком бизнесе подвизаюсь… Кручусь, верчусь, туда-сюда, — уклончиво ответил журналист — в последнее время он не слишком охотно признавался посторонним, чем занимается. — А ты? — А я? — парень вдруг замолчал, смерив Николая взглядом, а затем, будто что-то решив про себя, с улыбкой ответил:

— А я наемник.

— ?..

— Обыкновенный наемник. Воюю за деньги на стороне того, кто платит.

— Заливаешь.

— Смотри! — парень вытащил из внутреннего кармана куртки несколько снимков и небрежным движением бросил их на стол перед Николаем.

На фотографиях действительно был он — в камуфляже незнакомого покроя, в бронежилете, с ремнем вместе с подсумками, в высоких черных кроссовках и с автоматом АК-74 в руках. Черная налобная повязка довершала классический портрет наемника-профессионала.

За спиной у парня на всех трех фотографиях были заросшие редколесьем горы, и Коля еще раз внимательнее вгляделся в лицо своего нового знакомого.

— Так ты серьезно?

— Вполне.

— А за кого воюешь?

— Сейчас — за сербов.

— В Югославии?

— В Боснии.

— Ну, ты даешь!.. Сейчас за сербов. А раньше, если не секрет, конечно?

— А, какой там секрет! — махнул рукой Александр, пряча фотографии обратно в карман. — И в Приднестровье был, и в Абхазии. Теперь вот уже год там.

— Да… И много платят?

— Две-три штуки баксов в месяц имею. Иногда и гонорары случаются.

— Гонорары?

— Ну, премиальные за выполнение особо важных заданий или за особенные успехи.

— Не слабо!

Коля вдруг сообразил, что ему в руки сам приплыл замечательный сюжет еще про один способ современного добывания денег, и теперь пытался как можно больше выудить у парня, в то же время боясь ненароком спугнуть его.

Но, похоже, Александру и самому не терпелось выговориться.

— Нормально. По крайней мере, хату и машину себе через годик здесь купить смогу.

— А ты сам-то из Минска?

— Из Любани. Слышал о таком райцентре?

— Да, конечно, слышал, — соврал зачем-то Коля, но тут же поспешил исправить ситуацию:

— Правда, сам там никогда в жизни не бывал.

— А и не надо. Что там смотреть?

— Тебе виднее:

— Слушай, давай еще? — вдруг предложил Александр, кивая на бутылку, и Николай поспешил согласиться, надеясь, что алкоголь сделает их беседу более непринужденной.

— А как ты все-таки туда попал? — спросил журналист, когда они выпили.

— Приехал из Абхазии. Там меня просто задрало уже торчать — не платят ни хрена, а вони выше крыши… Короче, сижу себе дома, в Любани, тут приезжает братан один давний, служили когда-то вместе…

— Десантура?

— Дзержинская дивизия, слышал?

— Конечно.

— Короче, приезжает, туда-сюда, базары пошли. Мол, что да как. А я, говорит, в «дикие гуси» подался. Неплохие «бабки» теперь зашибаю. Был я, говорю, уже и гусем, и уточкой. Пять тысяч долларов за три года сэкономил, после пьянок и гулянок, а башку прострелить могли раз пятьсот. Нет, говорю, мне такие игры уже надоели.

— Правильно! — согласился Николай, постаравшись кивнуть как можно более «пьяно», логично рассудив, что будет, наверное, лучше, если Александр не заметит, что он никогда не пьянеет, всегда оставаясь трезвым.

— А он мне — не там, земеля, деньги зарабатывал. На Балканы ехать надо. В общем, базары у нас несколько дней про всю туфту шли, потом он меня уговорил.

— Значит, за сербов?

— Мне-то по хрену все это — лишь бы платили. Я тебе так скажу — эти штучки с православием да мусульманством — один треп. Теперь я это точно знаю, а тогда только чувствовал. Там просто война за деньги да за землю. Кто у кого больше отхапает и кто больше на этом поимеет… Тебе вообще это интересно?

— Ну конечно… — Коля постарался не выдать, как заинтересован он в этом разговоре.

— Тогда давай еще по одной. Бог ведь троицу любит, правильно?

— Давай!

— Короче, договорились мы с этим корешом вместе туда податься. Он как раз уже должен был возвращаться после отпуска. Сделал я документы, взяли билеты, у поезда московского должны были встретиться…

— А что, туда поезда ходят?

— Нет, я ж тебе по-русски объясняю, не врубаешься ты, что ли? — укоризненно покачал головой захмелевший Александр. — Отсюда надо ехать поездом до Москвы, а уже оттуда в Белград лететь самолетом.

— Понял теперь.

— Прихожу, короче, на поезд — стоит мой кореш, сопли жует: какие-то у него проблемы с визой возникли. Ешь твою, думаю! Чего я там один, найду?

— В натуре.

— А он — давай, двигай, в Белграде я тебя нагоню, у меня тут работы на два дня от силы. Я тебе дам телефоны одного департамента, правительственные люди там сидят — тебя встретят, устроят, все как положено будет. А я приеду — в часть вместе добираться будем, не боись.

— И ты поехал?

— А чего мне терять? Поехал!

— И как?

— Обалдеть. Прилетаю, значит, беру такси в аэропорту, еду в город. Стоит блок-пост. «Документы давай!» Показал. «Иностранец! Шпион! Мы с тобой сейчас разберемся!» Это я и без перевода понял.

Хватают меня под руки да в тюрьму местную. Тюрьма — сдохнуть можно, конечно.

— Чего, суровая?

— Да подвал обыкновенный в доме жилом, правда, там никто не живет уже давно… Пару клеток-комнатушек отгородили — камеры сделали, называется.

— И что дальше?

— Я третьим стал в нашей камере. Сидел там уже один румын, который, как и я, за каким-то хреном в эту чертову страну приперся. И местный, серб, который куда-то там какое-то оружие переправлял — я толком и не разобрался, чего он натворил, но за что-то его посадили. Трое суток сижу — на хрен никому не нужен, никто со мной и не думает разбираться. А кормят, как собак, сдохнуть можно.

— Плохо небось совсем было, да? — с сочувствием поинтересовался Николай, окидывая взглядом их уставленный закусками стол.

— Ты знаешь, что такое бобовая каша?

— Наверное, представляю.

— Ни фига ты, Коля, не представляешь. Только не обижайся, потому что я и сам до поры до времени не думал, что такое можно людям давать.

— Так что ж там, Саша, за каша такая страшная была, господи?

— Представь — сербы бобы потолкут, кипяточком зальют — жрите, господа. Бля!

— Ты это… не расстраивайся особо. Все прошло уже. Давай лучше еще по пятьдесят — для поправки настроения. И закусим, — предложил Коля, — тут у нас, слава Богу, не бобовая кашка по-сербски.

— Ты прав.

Они снова выпили, и Александр продолжил повествование, по ходу дела аппетитно закусывая:

— На четвертые сутки приходят двое… А, стой! Забыл рассказать. Меня, как в камеру сунули, обыскали не очень старательно — куртку, штаны протрясли, а в тенниске, в нагрудном кармане, две сигареты «Бонд» в мягкой пачке не заметили. Я их достал, серб откуда-то из угла вытащил спичечный коробок — сидим, курим, балдеем. Румыну тоже предлагали затянуться, так тот отказался. И вдруг двери камеры открываются, вбегает наш охранник — злой-презлой!

— За курево?

— Ну! Да как звезданет мне по голове дубинкой! Короче, сигарета в одну сторону, я — в другую. Дубинка по касательной прошла, так мне показалось, что ухо в трубочку скрутилось и тут же раскрутилось. Болит — не могу прямо. А он, не останавливаясь, с разворота, сербу — прямо по морде. Я уж думал, тот сигарету и проглотит.

— Бляха, сука, а?

— Не, ты самый смех-то послушай. Мы, так сказать, за дело получили. А румын, козел, курить же отказался — сидел весь такой примерный и на нас осуждающе смотрел. Так охранник, «повоспитывав» нас, постоял-постоял, посмотрел на румынскую рожу — да как звезданет и ему, для профилактики! — громко рассмеялся Александр, и Николай, представив эту невеселую в общем картину, искренне поддержал смехом своего нового знакомого. — Так эта сука румынская на нас так обиделась, что совсем с нами разговаривать перестала.

— Ну, кадры!

— Ага, эти «кадры» нас с сербом за непослушание и нарушение режима в колодки заковали.

— В смысле?

— В прямом смысле — две доски с прорезями для рук и ног связываются вместе. И ты сидишь, как сыч, ничего сделать не можешь. Ни сидеть толком, ни лежать. Спина затекает, суставы ломит — жить не хочется.

— Ни черта себе!

— Да, братка, дела были… Давай еще, что ли?

— Давай, сколько той жизни! — и Николай сам разлил коньяк по рюмкам, постаравшись налить своему собеседнику чуть побольше, чем себе.

— Так слушай дальше.

— Слушаю.

— «На четвертые сутки приходят двое с автоматами наизготовку. Подходят ко мне, и один показывает: «Тебя, мол, пришли мы пиф-паф». И затвор своего автомата передергивает, гад, в грудь мне стволом тычет. Второй то же самое делает — и ржут оба, про что-то между собой договариваются. Я, скажу тебе честно, даже струхнул слегка…

— Я думаю! — очень искренне ответил Коля, представив себя в такой же ситуации.

— Хана, думаю. И давай кричать что есть сил — разберитесь сначала, потом стреляйте. Я русский доброволец, мол, вам, сербам, ехал помогать. А они ржут себе. Первый меня снова в грудь автоматом — ты усташик, говорит, тебе сейчас будем Гитлер капут делать.

— Кто-кто?

— Усташик. Про усташей, хорватских фашистов, слышал когда-нибудь?

— Ну.

— Так вот сербы всех хорватов усташиками называют. И меня, значит, за усташика приняли.

— Ничего себе!

— Тут второй первого толкает в бок и кричит — не усташик, мол, это никакой. «Ты муслик!» — на» меня, и тоже автоматом в грудь.

— А «муслик» кто такой?

— Мусульманин. Я уж не знаю, какую они разницу находят между ними, не все ли равно, кого расстрелять, если ни усташиков, ни мусликов они на дух не переносят, но тут эти двое чуть не подрались. Один вопит «Усташик!», другой — «Муслик!», а я под стволами ихних автоматов переминаюсь с ноги на ногу и боюсь слово вставить.

— Весело тебе там стоялось, я думаю!

— Не то слово! Потом решился все же, кричу: «Я рус», русский доброволец. Они так посмотрели на меня еще раз, странно очень посмотрели, потом рассмеялись и знаками показывают — пошли, мол, за нами. Все, думаю, хана — выведут во двор и шлепнут, как собаку. А потом, как в песне поется, — «и никто не узнает, где могилка моя».

— Да-а, дела…

— Но повели они меня не на расстрел. Это они, оказывается, так шутили — пугали меня. Привели в какую-то комнату, там мужик сидит, судя по всему — их командир. Тот давай меня расспрашивать, кто я такой. Он по-русски всего два слова знает, а я по-сербски — вообще ни слова. Разговор у нас забойный получился. Я наконец догадался, достаю из кармана записную книжку, показываю этому мужику номера телефонные, что мне тот братан в Минске еще надиктовал. А он у меня имя спрашивает. Я сказал, он начинает звонить по телефону, поговорил с кем-то, повесил трубку, повернулся снова ко мне и отрицательно головой качает — не знают, мол, тебя в Белграде, что ты врешь-то. Кто ты такой, говори правду?

— А в натуре, как доказать-то в такой ситуации, что ты не лысый?

— Ты слушай — самые корки начинаются. Только давай для бодрости еще по одной хряпнем.

— Не против.

— А тост у нас будет отличный, — Александр загадочно усмехнулся, — за нашу доблестную белорусскую противовоздушную оборону!

— ПВО здесь при чем? — непонимающе уставился на наемника Николай.

— Самое непосредственное отношение имеет. Ты слушай. Я, значит, снова этому командиру начинаю объяснять — мол, я белорус, приехал воевать за вас. Наемник. Доброволец. Волонтер. Все слова-синонимы вспомнил. И во время всех этих базаров вдруг случайно упомянул Минск.

— Минск?

— Вот он меня точно так переспросил: «Минск?» — и весь как-то насторожился. Я говорю — да, Минск. Я из Минска. Он что-то солдатам своим в коридор крикнул, и через минуту перед нами на столе уже лежала карта Европы. Он мне на нее кивает — покажи, мол, свой Минск, раз ты оттуда. Я, конечно, нашел Белоруссию, показал ему Минск — смотрю, он на глазах расцветает. Я еще раз говорю — «Белоруссия, Минск». На паспорт показываю — там же тоже написано, что я из Минской области. Тут — он ко мне бросается, обнимает, радуется чего-то. Солдаты его меня тоже уже чуть ли не на руках носят. Волокут тарелку борща горячего, кусок говядины огромный, даже самогонки бутыль раздобыли. А я ни черта не понимаю, что с ними вдруг стало, чего на них Минск так подействовал.

— А действительно, чего?

— Помнишь, наверное, наша доблестная ПВО шарик с американскими спортсменами-воздухоплавателями под Березой завалила?

— Да, — Коля действительно слышал что-то такое — как раз во время его переезда в Белоруссию.

— Так вот сербы были уверены, что Белоруссия и Лукашенко сделали это в знак солидарности с сербским народом в борьбе против американских санкций.

— Ты что, серьезно?

— Еще как серьезно! Меня из этой тюрьмы еще два дня не выпускали — уже, правда, не как заключенного, а как гостя. Все праздновали и праздновали единение белорусского и сербского народов в борьбе против мирового империализма.

— Вот это действительно корки! — Коля смущенно покачал головой — что-то ему не слишком нравилась такая репутация Белоруссии.

— Так что мой тост за ПВО ты понял?

— Понял.

Некоторое время они ели молча, и Самойленко успел в этот момент заказать еще бутылку коньяка — он надеялся на продолжение рассказа. Александра, по-видимому, он тоже вполне устраивал как внимательный и сопереживающий слушатель, поэтому тот вскоре заговорил снова:

— А хочешь, еще всякий смех порассказываю из моих приключений?

— Давай, конечно.

— Там из-за языка много забавных ситуаций возникает. Братья-славяне, а многое не так. Например, меня там задницей угощали — очень вкусно.

— Чем?

— Салат такой, — рассмеялся Александр. — Перец, зелень всякая и, главное, как можно больше чеснока. Называется по-ихнему задница.

— Серьезно?

— Я когда им объяснил, что такое задница по-нашему — они долго смеялись.

— Я думаю!

— Или еще. Меня уже отпустили, я приехал в добровольческий департамент местный, записали, оформили — все как положено. Спрашиваю про своего этого корешка — оказывается, он уже приехал и уехал, дальше, на войну. Опять не повезло — надо добираться в одиночку. А я ж первый раз, ничего там не знаю. Посадили меня в грузовик с сербскими солдатами, и покатили мы вместе в Боснию, к Сараево.

— Ты там был?

— Я много где был. Короче, слушай. Едем, они на меня косятся — что за тип, думают, в джинсах да кожаной куртке? А мне курить охота. Я начинаю у них спичку просить. «Спичка есть?» — спрашиваю. А они в ответ на меня совсем уж странно смотрят. Я им по-белорусски — «палщь, говорю, хочется». Вообще засмущались. Потом мне уже ребята наши объяснили, что я всю дорогу ругался — у них «спичка» — это ругательство, эквивалентное нашему «хрену». Ну, ты понял? И «палить» — тоже что-то в том же духе. Вот они на меня и смотрели, как на идиота, Этот рассказ уже не показался Коле столь интересным, а потому, наполнив рюмки в очередной раз, он спросил напрямую:

— Ну, а на войне ты чем занимался?

— Да разным.

— А все же?

— У нас там команда собралась — что-то типа группы быстрого реагирования, все бойцы бывшей Советской Армии. Спецзадания сербского командования выполняли.

— Ну например?

— Например, повадился в Сараево один англичанин приезжать. Он был представителем какой-то там международной организации пожарников, что ли, привозил в Сараево оборудование для пожарных команд, а также медикаменты всяческие. А сам он бывший то ли майор, то ли полковник спецназа. Крутой, короче, мужик. Несколько раз сербы обстреляли его команду, хотя они и действовали под флагом ООН их грузы шли по линии гуманитарной помощи. А тут пару его человек кончили. Ну, он один раз попросил ООН вступиться, второй… Видит — толку нету, так однажды вооружил своих ребят и как дал сербам прикурить! Человек шесть в бою уложил, восьмерых, что ли, ранил, да плюс ко всему подавил какую-то там важную огневую точку на каком-то холме.

— Молодец!

— Молодец-то молодец, конечно, только после этого ООН на него обиделась, прервав с ним все контакты, перестав оказывать ему свое содействие. А сербы, наоборот, взбеленились — ведь наделал он шухеру такого, как целый взвод или рота хорватов. Вот за это его и приговорили, а мы должны были приговор привести в исполнение.

— И как?

— Ушел через Сплит в Загреб, а потом резко улетел в свою Британию. Мы не успели достать… Короче, в таком вот духе операции.

— Ясно… — Коля тяжело вздохнул, не решаясь переходить к главному своему вопросу — ради которого он, собственно, и потратил столько времени на этот разговор. Но переходить все же нужно было, и как можно скорее — парень мог распрощаться с ним в любую минуту. — Слушай, Саша, ты только не удивляйся тому, что я тебе сейчас скажу, но сразу и не отказывайся от моего предложения. Хорошо?

— А что такое?

— Есть к тебе дело. Очень важное.

— Ну?

— Я на телевидении работаю.

— А чего сразу не сказал?

— У меня, поверь, есть на то свои причины — я не могу всем об этом говорить, потому что слишком много людей в этом городе мной недовольны.

— Допустим. И что?

— Я бы очень хотел, чтобы ты обо всем этом рассказал перед телекамерой, Александр задумался, взвешивая все «за» и «против», а Николай поспешил добавить несколько веских аргументов:

— Понимаешь, забойная у нас передача должна получиться. А если ты не хочешь, чтобы тебя узнали, мы посадим тебя спиной к камере и не будем снимать твое лицо. Даже голос твой можем запросто через компьютер пропустить, изменив тембр и интонации.

— А точно передача получится забойной?

— Если ты все так же расскажешь, как мне сейчас говорил, да еще добавишь некоторые подробности чисто военных операций — получится то, что надо. А если мы затем снимем еще пару сюжетов про то, как ты отрываешься на отдыхе — будет вообще полный кайф.

— Так я ж и ругнуться ненароком в камеру могу?

— Это не беда — вырежем.

Александр неуверенно почесал в затылке, и на лице его отражалась теперь вся гамма тяжких раздумий над сложившейся ситуацией.

— И вся передача про меня будет?

— Да.

— А кассету с ней дашь на память?

— Без вопросов.

— Тогда я согласен. Но чтоб моей морды никто не узнал, ясно? Я же, сам понимаешь, не хочу лишних приключений на свою задницу.

— Естественно.

— А на «моей» кассете можешь меня и показать, чтобы я мог своим друзьям ее ставить.

— Хорошо.

— А когда снимать будешь?

— Хоть сегодня.

— Тогда вот что. Я сейчас уже немножко не в форме, давай завтра, а?

Коля не верил в свою удачу.

— Давай.

— Тебя можно будет найти?

— Вот мои телефоны, — он протянул Александру свою визитку.

— Хорошо, завтра я позвоню.

— Александр, — Николай поднялся из-за стола, понимая, что разговор окончен, — я, честно говоря, не знаю почему, но очень хочу тебе верить.

— Спокуха, шеф. Я же сказал — значит, позвоню, ведь я еще не совсем пьян.

— Тогда я буду ждать. Пока. До завтра.

— Давай, жди.

Они пожали друг другу руки, и Николай ушел не оглядываясь. Он просто все еще не верил, что настоящий наемник придет к нему в студию…

* * *

Александр сдержал свое слово, и передача о нем, белорусском наемнике, воюющем на стороне сербов в бесконечном и беспросветном Балканском конфликте, снятая в рекордно короткие сроки (день разговора в студии и три дня «гуляния» по городу), удалась на славу.

Получился острый, живой, по-настоящему забойный сюжет о еще одном виде бизнеса, в который бросает безжалостная судьба наших людей.

Воистину были правы когда-то китайцы — не дай Бог никому на этом свете жить в эпоху перемен…

На следующую тему Самойленко вывел так и оставшийся ему неизвестным один человек. Как-то в студии раздался телефонный звонок.

— Это Самойленко?

— Да, я.

— Это вы готовите программу «Деньги»?

— Не лично я — наша бригада.

— Но я бы хотел встретиться лично с вами.

— Зачем?

— Мне кажется, вас заинтересует тема, которую я хочу предложить.

Николай на мгновение задумался — после того, как его избили в собственном подъезде, он поневоле стал осторожнее в контактах. Но, с другой стороны, ничего существенного, достойного внимания и расследования в последнее время не подворачивалось, и подсказка незнакомца могла оказаться весьма неплохим подспорьем в их работе.

— Хорошо. Когда мы сможем увидеться с вами и где? Может, придете ко мне в студию?

— Нет, мне кажется, будет лучше, если мы встретимся на нейтральной территории где-нибудь в центре. Вы сегодня сможете, Николай?

— Вы знаете, как меня зовут?

— В титрах указано, в вашей же передаче.

— Да, конечно.

— Так как насчет сегодня?

— Хорошо, давайте сегодня. Но только вечером, после работы, часиков в семь-восемь, не раньше.

— Где?

— Например на площади Калинина, у памятника. Там всегда народу немного.

— Согласен. Буду вас ждать, — ответил голос. — До встречи.

— Эй, погодите! А как я вас узнаю? — поинтересовался Николай, которого все более веселила секретность, которой окружал обстоятельства их встречи неизвестный, желающий стать информатором.

— Я вас сам узнаю и подойду — по телевизору не раз имел удовольствие лицезреть вашу физиономию.

— Судя по вашей интонации, — почувствовал вдруг себя задетым Николай, — мой «фэйс» не произвел на вас особого впечатления.

— Давайте поговорим с вами обо всем при встрече. До свиданья, Николай, — ив трубке раздались короткие гудки отбоя…

* * *

Вообще-то Коля уже привык к подобным звонкам.

Девяносто девять процентов таких сообщений было заведомой дезинформацией или, в лучшем случае, результатом разыгравшегося воображения.

Самойленко, например, стал искренне сочувствовать «кагэбэшникам», которые придумали «телефон доверия» — тот бред и стопроцентная клевета, которую с удовольствием были готовы «поставлять» бывшие советские граждане на своих соседей; друзей или знакомых, могли свести с ума кого угодно, если только не относиться к звонкам «доброжелателей» с определенной долей скепсиса и юмора.

Но встречались среди подобных звонков и такие, какие подпадали для журналиста под разряд настоящих находок — как с тем скандальным видеосюжетом из сауны, например. Поэтому Коле волей-неволей приходилось «отрабатывать» те сообщения добровольных информаторов, которые, как он полагал, порой могут привести к успеху…

Без пяти семь Самойленко, оставив машину в ближайшем переулке, вышел к памятнику — одному из многих образчиков соцреализма, торчавших в этом городе, как в заповеднике социализма, буквально на каждом шагу. Задумчивый, одухотворенный и целеустремленный четырехметровый «всесоюзный староста» шагал куда-то, грозя вот-вот спрыгнуть со своего гранитного постамента.

Николай не спеша прошелся взад-вперед перед памятником, поминутно оглядываясь по сторонам и приглядываясь к проходившим мимо людям, — кто же все-таки вызвал его на эту встречу?

Прошло примерно двадцать минут, но «доброжелатель» не появлялся.

На холодном ноябрьском ветру Николай здорово продрог и, чтобы хоть немного согреться, быстрым шагом направился к расположенному неподалеку газетному киоску, поторчал около него, но так ничего и не купив, вернулся к памятнику, снял перчатки и стал растирать замерзшие руки.

«Черт! Жду еще пять минут — и сваливаю», — категорически решил он, взглянув на часы — минутная стрелка подбиралась уже к половине восьмого.

Но и через пять, и через десять минут незнакомец так и не появился.

Чертыхаясь про себя и злясь на собственную доверчивость, Коля, плюнув, быстро направился к своей «БМВ», расстроившись из-за того, что потерял столько времени вместо того, чтобы провести этот длинный осенний вечер со своими девчонками — Наташкой и Леночкой.

Он уже открыл замерзшими негнущимися пальцами замок машины и взялся за ручку дверцы, собираясь сесть за руль и рвануть побыстрее с этой проклятой площади к себе домой, в родную Малиновку, когда за спиной у него вдруг раздался знакомый голос:

— Николай?

Самойленко вздрогнул от неожиданности и резко обернулся.

— Да. Это я. Это вы мне звонили?

— Я.

— Насколько я помню, мы договаривались на семь, а сейчас уже, — Коля глянул на часы, — без двадцати восемь.

— Я тоже пришел ровно в семь, — спокойно ответил незнакомец, невысокий пожилой мужчина в дорогом пальто и норковой шапке, в очках в золоченой оправе на ухоженном лице, — но мне нужно было время, чтобы убедиться, что вы не привели за собой хвост.

Только теперь Коля разглядел, что нос и щеки у незнакомца, как и у него самого, покраснели от холода — видно, и впрямь он торчал все это время где-то рядом.

«Хорошо, что хоть дождя сегодня нет», — почему-то вдруг подумал Самойленко.

— Про какой хвост вы говорите?

— Про наблюдателей.

— Господи, кому мы нужны.

— Уж поверьте, нужны. Но слава Богу, что наша встреча, видимо, окажется для них сюрпризом.

— Да вы можете говорить толком — для кого? Кому вы здесь готовите сюрпризы?

— Все в свое время, молодой человек, все узнаете, не спешите. Может, зайдем во двор этого дома — там есть лавочка, сядем, поговорим.

Коля аж содрогнулся от ужаса, представив себе, что снова придется торчать на этом проклятом пронизывающе-колючем осеннем холоде.

— Э, нет. Не согласен. Садитесь ко мне в машину — я смотрю, вы тоже замерзли. Хоть погреемся немного.

— В вашей машине, молодой человек, может быть установлен микрофон подслушивающей аппаратуры. Мне кажется, нет смысла рисковать.

— Послушайте, не знаю, как вас зовут, но вы же убедились уже, что никаких хвостов за мной нет? Кончайте играть в шпионов — нет никакого микрофона в моей машине, — Николай не на шутку рассердился — его стала раздражать маниакальная подозрительность этого субъекта.

Он похлопал свою «БМВ» по капоту:

— Я ее как свои пять пальцев знаю, перебирал уже не раз каждую мелочь, и особенно в салоне — недавно магнитолу менял. Нет там никаких подслушек, поверьте мне, ее хозяину. Это во-первых. А во-вторых, почему вы уверены, что дворик безопаснее, чем машина? Вы когда-нибудь про направленные микрофоны слыхали? В ста метрах от вашей лавочки «Волга» остановится, и каждое ваше слово будет записано. Если это действительно кому-то так уж важно и нужно.

— Что ж, возможно, вы и правы… если по-настоящему серьезными делами еще не занимались, — спокойно ответил незнакомец, обходя автомобиль и усаживаясь на переднее сиденье.

Николай чуть не задохнулся от возмущения — что этот без пяти минут старикан себе позволяет?

Он, чертыхаясь про себя от злости, быстро запрыгнул в салон, захлопнул за собой дверцу и, запустив двигатель на полную катушку, включил регуляторы печки.

— Насчет «серьезных дел»… Если бы вы смотрели наши передачи повнимательнее, видели бы тогда, серьезными мы занимаемся делами или нет.

— В том-то и дело, что смотрю я ваши программы исключительно внимательно.

— И что, вас они не убедили в нашей серьезности? — Коля злился и не скрывал этого. — Послушайте! А какого черта вы тогда со мной связывались? Зачем мы мерзли, играя в каких-то шпионов? Зачем мы оба теряем сейчас наше драгоценное время?

— Я смотрю ваши программы внимательно, поэтому знаю, что вы прошли мимо «темы номер один» для вашего цикла — а именно: мимо того, как делаются не просто большие, а огромные состояния, — невозмутимо, будто не заметив раздражения журналиста, сказал незнакомец.

— Один из героев моей программы имеет в разных видах собственности почти на миллион долларов! Это что, по-вашему, — не огромное состояние?

— Это, по-моему, большие деньги, но никак не огромные. Сейчас, Николай, существуют люди, которые «стоят» значительно дороже.

— Как вас зовут? — вдруг повторил свой вопрос Николай, чувствуя себя немного неуверенно перед спокойствием и невозмутимостью незнакомца.

— Пожалуй, знать мои имя и фамилию вам совсем не обязательно.

— С анонимщиками не работаю! — патетики в голосе журналиста, конечно, было слишком много, и едва заметная улыбка — одними глазами — мелькнула за стеклами золоченой оправы этого необычного «информатора».

— Николай, поверьте, вы будете спать куда как спокойнее, если я для вас останусь просто незнакомцем, с которым вы встретились случайно на площади Калинина. Этот вариант будет лучшим для всех.

Николай задумался — уж очень темнит этот его странный «клиент», а ведь еще ничего толком и не сказал, что могло бы его заинтересовать. С другой стороны, его спокойствие и весь его вид… Ведь возможно, что именно так и должны выглядеть те, кто знает, где и как зарабатывать не просто большие, а огромные состояния.

— Хорошо, я вас слушаю. Что вы конкретно можете мне предложить?

— Конкретно? — он снова спокойно улыбнулся, и Николай в который раз за вечер испытал чувство глухого раздражения. — Конкретно — ничего.

— Так… — начал было в ярости Николай, но незнакомец перебил его:

— Я вам просто предложу несколько простейших схем и объясню некоторые механизмы, дам некоторые наводки. А дальше вы будете работать сами — на то вы и журналист-аналитик, исследователь серьезных проблем и пороков, которыми болеет наше странное общество.

Он сказал все это не без иронии, и Коля в очередной раз почувствовал себя задетым. Он решил отплатить незнакомцу той же монетой.

— Несмотря на все ваши громкие слова и многочисленные предостережения, вы мне пока не сказали ничего стоящего. Кажется, зря я с вами связался… Кстати, не проверялись ли вы у врача на предмет страдания манией преследования или манией величия?

— Вы хотите узнать, как делаются в этой стране большие деньги? Хорошее желание. Но здесь надо идти логическим путем, потому как все, что лежит на поверхности, что заметно с первого взгляда, — мелочь, а не деньги. И успокойтесь, Николай, не стоит так нервничать.

— Хорошо, я согласен, не буду нервничать, и давайте идти логическим, как вы выражаетесь, путем. С чего начнем в таком случае?

— Экономика нашей страны довольно странно устроена, не так ли? С одной стороны — вроде бы появились бизнесмены, предприниматели, частные структуры и частные капиталы. Но с другой — жесткий контроль со стороны государства за каждой мелочью, идиотские, совершенно невообразимые налоги и откровенно неприязненное отношение президента, который, по его известному выражению, отряхнет всех этих бизнесменов, как «вшивых блох». Так?

— Так.

— Значит, настоящие деньги можно сделать лишь там, где сливаются интересы государства или его чиновников и предпринимателя, верно?

— Верно.

— Значит, и копать надо там, где бизнес-структуры работают под крышей государства.

Коля опять согласно кивнул — в этой схеме все выглядело безупречно.

— Теперь следующий момент — кто конкретно в государственном аппарате имеет влияние на экономические процессы, или кто уполномочен подписывать контракты, давать налоговые и прочие льготы? Кто распоряжается зданиями, а значит, офисами? Кто держит в руках все обеспечение государственных органов? Как вы считаете. Верховный Совет?

— Нет, уж точно не он, про что говорить! — ответ был настолько очевиден, что Николай даже энергично завертел головой, зная, что нет подобных возможностей у бесправных и запуганных белорусских депутатов. — Тогда кто? Кабинет министров?

— В какой-то степени вы правы. Да, многие внешнеэкономические контракты или соглашения подписывает Кабинет. Многие распоряжения тоже принимает Кабинет. Но кто руководит Кабинетом?

— Премьер…

— Чисто номинально. А кто назначил премьера и кто ему дает втык в случае чего? А кто распоряжается даже такой мелочью, как служебный автотранспорт или средства связи для министерств и ведомств, не говоря уже о помещениях? Кто всесилен и всемогущ в этой стране?

— Президент?

— Наконец-то! — удовлетворенно кивнул незнакомец. — Но не забывайте, молодой человек, что короля делает окружение. Было бы наивно думать, что какая-то фирма, которая заинтересована в государственной помощи, обратилась бы к самому президенту.

— Конечно!

— Плюс ко всему характер у президента таков, что он готов сколько угодно пользоваться государственным обеспечением, ни на секунду не задумываясь, во сколько он обходится налогоплательщику, но никогда не заимеет своей, частной, собственности — он же классический «совок», который готов гордиться и кичиться собственной нищетой.

— Да, это заметно.

Коля уже начинал догадываться, к чему клонит незнакомец, и не мог не признать, что его «логический подход» выглядит весьма убедительно и серьезно. Теперь ему было весьма интересно, какие конкретно схемы сотрудничества частного бизнеса и государственных чиновников предложит этот, судя по всему, весьма сведущий в подобных делах человек.

— За спиной нашего президента стоят другие люди, гораздо более умные в том плане, что понимают — гособеспечение не вечно, и пока есть возможность, надо усердно трудиться над собственным благополучием.

— Кто именно? В какой стороне, в каком кресле искать? Вице-премьеры, которые пришли из президентской команды? Глава администрации президента, непотопляемо сидящий при смене любого режима? Кто же?

— Вы такое выражение «президентский завхоз» когда-нибудь слышали? Знаете, кто это?

— Ну-у! Обижаете! Кто же не знает нашего дорогого Андрея Андреевича?

— Вот здесь и ищите.

— Например? — Самойленко проницательно взглянул на незнакомца — когда же тот перейдет от теории к конкретным, реальным делам?

— У Андрея Андреевича, как вы его назвали, слишком много возможностей. Вы только представьте себе — обеспечение всей государственной машины!

— Это я знаю.

— К примеру, возник вполне закономерный вопрос, на каких автомобилях ездить белорусским чиновникам — «волги» слишком неэффективные и неэффектные, но что взять взамен? Этим вопросом занимался «завхоз».

— И что?

— А вы не слышали разве про широко разрекламированный контракт с «Вольво»?

— Что-то слышал краем уха, но, честно говоря, в подробности не вникал.

— Теперь рекомендую вникнуть.

— Ну а вкратце, чтобы я знал, где искать, можете дать наводку?

— Контракт заключался не с самой фирмой-производителем, что естественно, а с так называемым дилером, даже не авторизованным — то есть с простыми торговцами, которые выбрали себе в качестве объекта продажи «Вольво».

— И что?

— Две машины были предоставлены администрации президента бесплатно, остальные (а первая партия была определена в шестнадцать автомобилей) должны были выкупаться у фирмы-дилера государством почти по себестоимости — без таможенных и налоговых накруток.

— Ну, это же естественно…

— Вы так считаете? А по-вашему, зачем было этим дилерам терять на двух «Вольво-440», доставшихся бесплатно, как минимум двадцать тысяч долларов? Богатые, что ли, слишком, деньги в карман не вмещаются?

— Не знаю, — откровенно развел руками Николай, действительно не врубаясь, к чему клонит этот все знающий и все понимающий незнакомец.

— Очень просто — фирма получила право ввоза в Белоруссию и продажи своих «вольвочек» практически без налогов, с полным освобождением от таможенных сборов. В их распоряжении оказались практически бесплатные машины! Вы представляете? Все конкуренты (а их тут всего — раз-два и обчелся) положены на обе лопатки — их машины в любом случае стоили как минимум на пять тысяч больше. Это раз. С другой стороны — темпы продаж получились просто колоссальные, потому как выложить двенадцать — четырнадцать тысяч долларов за ту же четыреста сороковую энное количество людей может себе позволить.

— То-то я смотрю, в последнее время много этих моделей в городе развелось!

— А представьте себе еще одну цифру — на продаже более дорогой модели, например девятьсот шестидесятой или восемьсот пятидесятой, навар фирмы составляет десять — пятнадцать тысяч долларов чистыми! Впечатляет?

— Да, здорово, конечно! — откровенно признался Николай, представив себе, сколько машин продается в Минске за год — а ведь Минск обеспечивал новыми, с завода, тачками практически всю Белоруссию.

— А знаете ли вы такую организацию, как «Белмагистральавтотранс»?

— Нет, честно говоря.

— Или еще целый ряд подобных фирм, только уже частных — они занимаются междугородными и международными автотранспортными перевозками.

— Дальнобойщики?

— Они самые. Как вы думаете, какая марка машины за это время стала самой популярной у этих фирм?

— «Вольво», конечно, — догадался Николай, понимая, сколько стоит новый магистральный тягач, особенно в стране, которая всеми доступными методами защищает свои неплохие, но все же во многом уступающие лучшим европейским и американским образцам «МАЗы».

— Естественно! Десять — пятнадцать тысяч долларов с каждого тягача экономит фирма-покупатель, пятнадцать — двадцать тысяч долларов чистой прибыли кладет себе в карман фирма-продавец. Обоюдное счастье, не правда ли?

— Да…

— И теперь самое интересное — вдруг оказывается, что «вольво» государству не нужны, оно вообще идет на сокращение количества служебных машин. Как вы считаете, это обстоятельство сильно огорчило так называемых дилеров?

— Наверное. Им же небось тут же урезали их льготы, заставили действовать на равных условиях с другими импортерами автотехники?

— Безусловно. Но пока документы были подготовлены, пока подписаны, пока исполнены — фирма работала в льготном режиме полтора года. За это время было ввезено и растаможено (даже если еще и не продано) около двухсот «вольво» разных моделей и разного функционального назначения. Средний навар на одной машине, как я вам пытался это объяснить, составляет пять тысяч долларов. Итого у нас получается…

— Миллион долларов!

— …за полтора года, заметьте. А плюс ко всему эта фирма, разорив своих конкурентов, стала на самом деле настоящим дилером концерна, создала совместное предприятие по техническому и сервисному обслуживанию с развитой сетью филиалов — словом, вгрызлась в этот рынок всеми зубами и будет теперь долгие годы выгрызать из него все, что пожелает. Ну и как вам моя раскладка? Не жалеете теперь, что потратили свое драгоценное время на встречу с моей скромной персоной?

— Нет, не жалею, — искренне ответил Коля. Но у меня есть к вам еще несколько вопросов, на которые я хотел бы обязательно получить ответ.

— Пожалуйста, чем смогу — помогу, — улыбнулся незнакомец.

— Во-первых, почему Андрей Андреевич подписал с этой фирмой столь выгодный для нее контракт?

— Николай, вы казались мне намного серьезнее, а сами задаете поистине детские вопросы.

— Почему детские?

— Что вы хотели услышать — что «завхоз» взял взятку? Что из этого лимона баксов какая-то часть переведена на его счет где-нибудь в Германии или Швейцарии?

— Но ведь было бы вполне логично это предположить, согласитесь!

— Конечно. Только как мы с вами это докажем? Не надо замахиваться на то, что никогда не сможете подтвердить документально, молодой человек.

— Но ведь должны же быть копии каких-то счетов, отражающие прохождение денег…

— …или в воздухе должен был остаться запах конверта, в котором эти самые деньги лежали наличкой… Николай, — снова снисходительно улыбнулся собеседник, — эти люди многое знают и многое умеют. Не думайте, что они настолько глупы, чтобы оставлять следы. Ясно?

— Хорошо, я согласен. Но мне неясен еще один момент.

— Я понял это, когда вы сказали «во-первых», задавая предыдущий вопрос.

— Скажите, только честно, зачем вам нужно было это мне рассказывать?

— Как вам сказать… Наверное, я заинтересован, чтобы ваша программа выступила по этому вопросу, раздав всем сестрам по серьгам.

— Зачем?

— Скажем, из мести. Из мелочной глупой мести тем людям, которые не выполнили передо мной некоторые взятые на себя обязательства.

— А можно ли более конкретно?

Незнакомец на некоторое время задумался, взвешивая, видимо, все «за» и «против» своей откровенности перед журналистом, наконец согласно кивнул:

— Хорошо, я расскажу вам кое-что еще, если вам это так интересно.

— Очень.

— Некоторое время назад нашу страну посетила официальная делегация Югославской федерации, возглавляемая аж самим президентом.

— Да, помню.

— Весьма представительная делегация была, не так ли? Давайте тоже зададимся логичным вопросом — почему? Да потому, что санкции против них мировое сообщество хоть и сняло, но к особым контактам не стремится. Их товарам закрыт путь на рынки Запада, а экспортировать нужно многое. Но вы же сами понимаете, что невозможно все время покупать, ничего не продавая, — закончатся деньги.

— Конечно.

— А здесь, почти в самом центре Европы, маленькая интересная страна, которая пытается шагать не в ногу со всем миром. Все против сербской агрессии — Белоруссия создает Комитет в защиту сербов. Никто не хочет иметь дел с Белградом — а эти аж рвутся, так им важно засвидетельствовать перед лицом России свое уважение к «православным братьям-славянам». — Да, это я знаю, мне самому не так давно один парень, побывавший там, рассказывал довольно забавную историю про отношение сербов к белорусам.

— Это, случайно, не тот наемник, которого вы пригласили к себе в студию?

— А вы и впрямь не пропускаете моих программ — Конечно, я же вам говорил об этом.

— Что ж, мне действительно очень приятно. Так что вы там рассказывали про югославов? — вернул Самойленко собеседника к теме их разговора.

— Представьте себе — страна с большим потенциалом, с развитыми, в отличие от нас, формами частной собственности ищет партнеров по бизнесу. Вы понимаете, какие открываются в такой ситуации перспективы?

— Смутно.

— Мне нужно было несколько контрактов. Во-первых, я хотел получить право поставок в Югославию калийных солей для производства удобрений…

— А разве это не прерогатива самого добывающего объединения — «Беларуськалия»?

— Моя фирма — официальный представитель и дилер, у нас с объединением подписан контракт.

— Простите, но, может, вы все-таки представитесь? Зачем из этого делать секрет…

— У меня, Николай, поверьте, есть свой резон и свои интересы, чтобы не «засветиться». И я вас предупреждаю — все, что вы от меня услышали, довольно конфиденциальная информация. Вам самому же лучше не знать, кто вам ее сообщил. Вы, по-моему, не совсем серьезно относитесь к делу, а ведь ваше расследование может обернуться для вас же неожиданной стороной — и не очень приятной.

— Ладно, — согласился Самойленко с доводами собеседника. — Больше вас не буду перебивать. Продолжайте, пожалуйста, про свои контракты.

— Во-вторых, я хотел, чтобы именно меня порекомендовали министру сельского хозяйства Югославии — родилась идея создания совместного предприятия по производству плодоовощной продукции — соков, детского питания, йогуртов, варенья и прочего. Югославы поставляют технологию и оборудование, помогают с южными фруктами в случае необходимости, а мы производим продукцию здесь, на своем заводе, и продаем ее на Запад, вместе, в одной связке, вырываясь на европейский рынок.

— Неплохо.

— Вы даже не понимаете, насколько хорошо было бы, если бы это осуществилось.

— И что же?

— Как гарантию «незабывания» хорошего ко мне отношения я пообещал отчислять процент в резервный фонд президента, на котором «сидит» Андрей Андреевич. Ну, а чтобы и сам «завхоз» был счастлив, я вручил ему небольшой конвертик.

— Взятку дали? — насторожился Николай, вдруг подумав, что может заполучить в свое распоряжение самое «горячее» дело современности.

— Ну вот, вы опять ничего не поняли, — разочарованно протянул незнакомец. — Конечно, можно назвать это и взяткой. А можно — благодарностью или гонораром за некоторые услуги. А главное, никто никогда не видел этого конверта, вам ясно? Документальных свидетельств передачи конверта и его содержимого ни у кого нет. Все остальное — это исключительно ваши досужие журналистские домыслы.

— Хорошо-хорошо, извините, погорячился. Все, теперь молчу. Продолжайте!

— Но мне не повезло — к огромному моему сожалению, я был «кинут» по обеим позициям. Предпочтение отдано моим конкурентам.

— Несмотря на конвертик?

— Именно!

— И вы говорите обо всем этом так спокойно! Почему бы вам не сообщить…

— Для меня на этом бизнес не окончен. Я буду работать и дальше.

— То есть вы не хотите, чтобы тот же Андрей Андреевич или кто-то еще на вас обиделся?

— Вы — догадливый, — горько усмехнулся незнакомец. — Но, сами понимаете, я тоже кое на кого обиделся, поэтому и связался с вами.

— А что я, собственно, могу сделать?

— А вы покрутите, порасследуйте. Поищите, какие частные фирмы вдруг ни с того ни с сего получают государственную поддержку, льготы и на каких условиях. Потом проанализируйте, как эти условия выполняются и что имеет государство от этого предоставления льгот и снисхождения. Словом, думайте, размышляйте! — Вы знаете… — Коля вдруг озадаченно задумался, и весь его энтузиазм, который было появился несколько минут назад, когда у него в руках оказалось столько интересных тем, начал увядать буквально на глазах, — я вот о чем не подумал — телевидение ведь наше государственное, и под куда большим контролем находится, чем ваш бизнес.

— И что из этого? — с улыбкой некоторого превосходства переспросил собеседник.

— Как — что? Да если у нас хоть одним словом будет упоминаться тот же Андрей Андреевич…

— А зачем вам его или кого-нибудь еще упоминать? Вы — как взрослый ребенок, Николай, не обижайтесь только, ради Бога. Неужели вам так необходимо все рассказывать своему телезрителю в глаза?

— А как иначе?

— Элементарно! Вы ставите проблему, называете некоторые фирмы, при этом государственные органы для вас существуют как совершенно абстрактные субъекты.

— Боюсь, так может не получиться…

— Получится. Посудите сами — вы просто говорите, что Кабинет министров или администрация президента предоставила налоговые льготы тому-то и тому-то. С этого страна не поимела того-то. А кто предоставлял льготы, кто подписывал контракты — пусть этим занимаются службы контроля самого президента. Уж он их натравит на генеральную ревизию, поверьте моему немалому опыту в подобных делах.

— Ну что ж, может, вы и правы. Стоит этими делами заняться посерьезнее.

— Еще как стоит! — уверенно воскликнул добровольный информатор. — Могу дать совет, к каким сферам следует особо приглядеться, — Слушаю вас внимательно, — насторожился Николай — это и впрямь, было очень важно.

— Во-первых, всегда в особой цене нефть. Я здесь не большой спец, но, говорят, даже сейчас, когда в этой сфере в основном орудуют российские «Лукойл», «Юкос» да «Славнефть», есть пара-тройка небольших местных фирм, которые на этом делают неслабые деньги. Дальше — вооружение, но вас, боюсь, к этой теме и близко не подпустят, поэтому можете, пожалуй, даже не пробовать здесь копать. А вот те же калийные соли — пробуйте! Лес — очень нынче ходовой товар для экспорта, на котором можно великолепно заработать. Проверьте фирмы, которые «присосались» к крупным традиционным белорусским экспортерам — тому же МАЗу, тракторному или «Атланту». Очень интересен финансовый рынок, особенно в свете того, что Межбанковская валютная биржа национализирована президентским указом — кто-то ведь «сядет» на эту жилу. Но я не знаю ваших возможностей — сможете ли вы докопаться до таких тонкостей. И, наконец, тряханите как следует «офисный рынок» — цена хорошего офиса в центре города сейчас ого-го какая, а все административные здания находятся в руках… Впрочем, сами знаете, в чьих руках.

— Да, конечно.

— Ну что ж, — незнакомец взглянул на часы — шикарный швейцарский хронометр в золотом корпусе с платиновыми вставками, — скоро десять, мы все обсудили с вами… Однако заговорились! Пора и честь знать.

— Да, и впрямь, — Коля даже удивился, как незаметно пролетело время.

— Спасибо, что согласились встретиться, надеюсь, кое-что интересное я вам подсказал.

— Конечно. Спасибо вам, что позвонили мне, что захотели это все рассказать…

— Пустое, это в моих интересах.

— Может, вас подвезти?

— Молодой человек, — незнакомец внимательно посмотрел в глаза Николаю, как будто пытаясь прочитать его самые тайные мысли, — я же вам уже говорил, что вы не должны беспокоиться, кто я и откуда. Почему же вы так настойчиво хотите раскрыть мое инкогнито?

— Да нет, что вы. Я без всякой задней мысли, — смутился Николай — он и впрямь предложил это исключительно из приличия, желая сделать человеку приятное. — Просто хотел вам помочь. Чтобы вы не тащились по этому проклятому холоду пешком. Помните, как замерзли, пока ждали друг друга?

— Хорошо, если так.

— Кстати, если не секрет, а какого хвоста вы за мной ждали? От какой организации?

— От государственной организации, — ответил тот уклончиво, — мы же с вами будем теперь работать в какой-то мере против государства…

— Против госчиновников, — поспешил поправить его Самойленко.

— Пусть так. Это не меняет сути дела — сейчас в стране существует как минимум семь спецслужб, стоящих на страже чиновничьих интересов.

— Государственных интересов, — снова поправил собеседника журналист.

— А вы, батенька, романтик, — похлопал незнакомец Николая по руке, державшей рычаг переключения передач, и открыл дверцу салона. — Желаю вам не разочаровываться… А впрочем, может быть, будет полезнее для вас, если и разочаруетесь в каких-то идеалах. Всего вам хорошего!

— До свиданья, — крикнул ему вслед Коля и тут же подумал о том, что с этим человеком они вряд ли еще когда-нибудь встретятся…

* * *

Самойленко ухватился за новую тему с энтузиазмом.

Первым делом проанализировав тот список сфер хозяйственной деятельности, где наиболее вероятны факты коррупции (а список он составил тем же осенним вечером, едва расставшись со странным незнакомцем), Николай решил взяться за торговлю лесом и за импорт автомобилей. Уж слишком хорошо расписал его нежданный информатор бизнес «вольвовских» дилеров, жаль было упускать возможность еще раз, теперь уже с документами в руках, пройтись по всей цепочке, проследив эволюцию этой фирмы.

Коля завел хорошие знакомства в Таможенном комитете, в Главном государственном налоговом управлении, в Министерстве внешних экономических связей, и через несколько недель, пусть с большим трудом и со страшным скрипом, но все же имел на руках копии тех документов, которые на самом деле предоставляли фирме «Технология и инжениринг» небывалые таможенные и налоговые льготы.

Он только начал отслеживать цепочку, он только-только почувствовал, что «взял след», только-только начал вести юридическую экспертизу кое-каких положений скопированных договоров, как случилась та страшная авария на загородном зимнем шоссе, когда его «БМВ» влетела под прицеп неведомо откуда взявшегося «КамАЗа»…

 

II

Самойленко лежал в республиканском Институте травматологии, куда вскоре после выписки из районной больницы устроили его на более детальное обследование друзья-газетчики, узнав, в какую беду попал муж Наташи Сенько.

Наверное, нет смысла объяснять, насколько отличалось это заведение от той убогой обшарпанной больницы с ее вечной нехваткой элементарных медикаментов и отвратительной кормежкой, с ее неумелыми молодыми врачами и бестолковыми медсестрами.

Здесь все было иначе — аккуратные двухместные палаты со специальными койками, внимательный и профессиональный персонал, самое современное оборудование.

Коля иногда даже сомневался, так ли уж заслуженно находится он в этом раю и каждому ли попавшему в аварию выпадает счастье лечиться именно здесь. Он подозревал, что ребята использовали все свои связи, чтобы восстановительный курс он прошел в этом специализированном травматологическом центре.

Впрочем, как бы то ни было, полежать здесь ему, по всей видимости, было необходимо — местные специалисты обнаружили у него ушиб левого легкого (вот почему резкая боль иногда так пронизывала всю левую половину его груди, что он пугался, все ли в порядке после этой проклятой аварии у него с сердцем), травматическую незлокачественную опухоль селезенки и, главное, смещение нескольких дисков позвоночника, что рано или поздно привело бы его к определенным проблемам с передвижением.

Теперь же у него была самая реальная возможность поправить свое здоровье, что называется, «на все сто», и Николай, хотя и не любил больниц с самого детства, послушно и даже с каким-то весьма странным для него удовольствием выполнял все требования врачей и режима — спал днем, занимался на специальных тренажерах, принимал лекарства, Но больше всего ему нравилось просто валяться в постели, читая, смотря телевизор или отрешенно глядя в белый потолок палаты над своей кроватью.

Он много думал в эти дни — про незавершенное расследование деятельности «Технологии и инжениринга», про будущие дела, про Наташку с Леночкой.

Он очень скучал по жене и дочери и с особым чувством каждый день ждал пяти часов вечера, когда, согласно больничному режиму, в его палату пускали посетителей.

Наташу и Леночку почти каждый день привозил на своей машине Андрей Дубов — коллега из их теле бригады. Впрочем, назвать Андрея просто коллегой было бы не совсем точно — он был, скорее, одновременно Правой и левой рукой Николая, самым горячим сторонником и самым верным единомышленником. И вполне закономерно, что именно он, пока Самойленко временно был оторван от дел в своей редакции, взял организацию работы в свои руки.

За почти полтора года совместной работы в «Деньгах» он стал для Коли настоящим другом. Он ежедневно навещал Николая в больнице и не жалел бензина и своих стареньких «Жигулей», чтобы привезти к нему также Наташу с дочерью.

Леночка быстро росла.

Коле хотелось плакать, когда он думал о том, что без него она сделала свои первые в жизни шаги.

Он проклинал ту аварию, когда представлял себе, как интересно было бы по вечерам играть с дочерью, слушать ее еще далеко не складную болтовню, учить ее новым словам, читать ей стихи и сказки перед сном.

И то сказать — уже третий месяц пошел с тех пор, как Коля попал в больницу, но только сейчас, появилась надежда на более-менее скорую окончательную выписку. А ведь незадолго до аварии Леночке исполнился год, и с тех пор Коля ее толком не видел.

Очень нелегко было сейчас и Наташке. На ее хрупкие женские плечи свалилось не только все домашнее хозяйство и заботы о ребенке, но и материальные вопросы — как-никак, три месяца муж не получал зарплату.

На время его болезни к ним переселилась мама Наташи — Мария Васильевна. Но, по большому счету, помощь ее не была существенной — во-первых, из-за мизерной зарплаты учителя, а во-вторых, из-за того, что до пенсии ей оставалось еще четыре года, и каждое утро, что называется, «с первыми петухами», она спешила на автобус, чтобы успеть вовремя в школу, в которой она преподавала русскую литературу.

Коля несколько раз просил Наташку не жалеть тех жалких остатков долларов, которые припрятали они после его знаменитых «коммерческих» командировок.

Ни Италия, ни Турция, ни путешествие на автобусе с мелкими коробейниками, ни вояж на самолете с бизнесменом-миллионером не принесли им никакого дохода, лишь еле-еле позволив рассчитаться с долгом, который брал Николай на покупку видеокамеры.

Но неожиданно Наташка выдвинула совершенно другую идею — она решила, что экономически более разумно нанять на эти доллары нянечку для Лены. Сама она рвалась на работу, уверяя, что в ее газете теперь неплохо платят, к тому же она весьма и весьма соскучилась по своему делу.

Коля не знал даже, как отнестись к ее предложению.

С одной стороны, мужское самолюбие кричало ему, что он не может позволить жене идти работать, пока у них маленький ребенок. Она, мол, притворяется, что ей очень хочется снова включиться в журналистику, на самом деле все это из-за нужды, чего он, муж, никак не может позволить.

С другой стороны, он знал, что Наташа на самом деле любит свою профессию, и предложенный ею вариант выхода из создавшейся ситуации, возможно, наиболее правильный.

В любом случае он не спешил с выводами и советами — пусть жена сама решит, как ей лучше поступить. А он так или иначе постарается ей помочь во всем, тем более что до выписки ему оставалось всего две недели…

* * *

Было уже без пяти пять, и Коля, как всегда с нетерпением, посматривал на дверь палаты, с минуты на минуту ожидая появления Наташи с Леночкой на руках.

Наконец дверь отворилась, но на пороге возник один Андрей, без своих каждодневных «пассажиров».

— Привет, шеф, — бросил он с порога, усаживаясь на стул около кровати.

— Привет. А где мои?

— Сегодня я их не взял. Переживешь. Вот тебе сок, свежие газеты, так что до завтра точно дотянешь, ничего с тобой не случится.

— Конечно, доживу. А сам чего, в таком случае, заявился? И без того каждый день приходишь. Не налюбовался еще моим болезненным видом? Торжествуешь потихоньку? — Коля улыбнулся. — Не переживай, тебе недолго осталось в начальниках ходить. Вот выпишусь…

— Нет, Коля, — Андрей говорил совершенно серьезно, не поддерживая шутливый тон, предложенный шефом, и Николай насторожился. — Я совсем по другому поводу явился, если честно. И пришел только потому, что ты действительно уже идешь на поправку и тебя можно потихоньку нагружать нашими делами.

— Что-нибудь случилось?

— Странные дела.

— Говори.

— А где твой сосед?

Андрей вопросительно кивнул в сторону второй койки, теперь пустовавшей.

— Не знаю толком. На улицу вроде подался — накинул куртку и ушел… А ты чего, Андрюха, уже и соседа моего боишься? Ты мне этой своей боязнью напомнил того странного информатора, не забыл? Я тебе про него осенью рассказывал? Который предложил нам заняться делами по-настоящему крутыми.

— Тот тоже всего боялся да шпионов всюду искал. Но если уж и ты туда же… Тогда, брат, дела плохи, наверное.

— Наверное, — спокойно согласился Дубов, еще более встревожив Самойленко.

— Да не тяни ты. Говори толком, что случилось.

— Да я не знаю, с чего и начать-то. Просто предчувствия у меня какие-то… Нехорошие.

— Ну?

— Что «ну»?

— Что за предчувствия? Да говори же, не тяни резину в конце концов.

Самойленко почувствовал, как появившаяся было в его душе тревога начинает перерастать в раздражение нерешительностью друга — в самом деле, что он все кружит вокруг да около, не может сказать ничего определенного? Считает, что перед ним барышня кисейная, не выдержит хреновых новостей или какого-нибудь морального удара?

— Что, с Наташкой или Леночкой что-то случилось? — попробовал он угадать, что так смущает и гнетет Дубова, но безнадежно промахнулся.

— Дурак ты, Коля. Сплюнь.

— Говори же! — зарычал Самойленко, чувствуя, что вот-вот вцепится другу в физиономию.

— Ты вот этого своего информатора упомянул… А тебе не кажется, что он был во многом прав?

— Конечно, прав! Это же благодаря ему мы стали крутить «Технологию и инжениринг»…

— Я не о том, — поморщился Андрей. — А про его манию преследования, как ты выражаешься.

— В каком смысле?

— В таком, что дело, которым мы занимаемся, интересует не только нас. А точнее, кого-то очень интересуем мы.

— Андрей, говори прямо, что тебе пришло в голову. Нас кто-то «пасет»?

— А ты, дружок, валяясь здесь, на больничной койке, ни разу не задумывался об обстоятельствах аварии, в которую попал?

— А что там задумываться…

— А то, что водитель «КамАЗа», судя по твоим показаниям, должен был быть либо слепым…

— …либо в стельку пьяным, — торопливо дополнил друга Самойленко, которому уже надоело в сотый раз вспоминать о том, что случилось с ним на дороге в тот прекрасный декабрьский день.

— …либо убийцей!

— Что?

Коля опешил.

Неужели Андрей и впрямь считает, что обыкновенное дорожно-транспортное происшествие можно квалифицировать как спланированное и подготовленное покушение? На кого — на репортера? Да кому он нужен!

— Да-да, Николай, это была попытка убрать тебя, которая лишь случайно сорвалась.

— Чушь…

— Тебя загнало под прицеп и заклинило там?

— Да вроде. Я не помню, был без сознания…

— Я беседовал со следователем, который вел твое дело. И знаю кое-какие подробности, не удивляйся.

— И что же?

— Первый раз тебе повезло, потому что твоя «бээмвуха» залетела между колесами тягача и прицепа, «тормознув» передними стойками и крышей. Иначе, если бы стукнулся передком прямо в сдвоенные оси прицепа, например, тебе была бы полная хана.

— Допустим.

— Второй раз тебе повезло в том, что ты чудом успел куда-то подевать свою буйную голову, и когда «слизывало» крышу, вместе с ней не «слизало» и твои мозги.

— Очень аппетитно рассказываешь.

— Извините, не знал, Николай Сергеевич, что вы настолько чувствительная особа.

— Ладно, продолжай свой захватывающий рассказ про мои смерти. Сколько ты их насчитал?

— В третий раз, — невозмутимо продолжил Андрей, — тебе повезло дважды — во-первых, не порвался бензопровод и горючка не полыхнула вместе с тачкой и с тобой, беспомощным, и во-вторых, ты не истек кровью и не замерз, прежде чем тебя нашли и доставили в районную больницу.

— Звучит убедительно.

— Более чем убедительно. Тебя убивали, и убивали профессионально, и лишь случайно ты остался жив. И даже инвалидом по жизни не стал.

— Ну, а вот теперь ты сплюнь! — Коля, обеспокоенный своим позвоночником, слишком суеверно относился теперь к своим болячкам — оказаться в тридцать с небольшим лет, с маленькой дочуркой и молодой женой, в инвалидах? Нет уж, увольте! Лучше бы тогда сразу…

— Извини, конечно.

— Ладно, ерунда… Ты знаешь, я тебе почти поверил, — усмехнулся Николай, — но ты, Андрюша, не привел ни одного аргумента в пользу того, что водитель был подосланным убийцей, а не обыкновенным алкоголиком за рулем, залившим с утра в своем колхозе сто — двести граммов для бодрости.

— Я же тебе сказал сразу, что у меня не доказательства, а предчувствия. Хреновые, Коля, предчувствия, тревожные… Кстати, тебя уже однажды «наказывали» — помнишь, летом, в твоем собственном подъезде?

— Ну, ты приплел!

— Я уверен, что это тоже был акт мести — кого-то ты тогда зацепил.

— Андрюш, а детективы ты давно читал? Или, может, американских боевиков насмотрелся? Мы же тогда еще не занимались контрактами «Технологии и инжениринга»! Как же ты можешь ставить рядом эти два происшествия?

Дубов несколько минут сидел молча, с нескрываемым сожалением глядя на друга — этот человек, оказывается, действительно был неисправимым романтиком в душе, не позволяя себе замечать в людях дурное.

Николай тоже молчал, переваривая и взвешивая версию Андрея.

Наконец он заговорил:

— Ты знаешь, Андрюша, меня однажды уже пытались убить за мои журналистские дела.

— Ты что? Когда?

— В Одессе еще. Псих с гранатой в метре от меня стоял, уже и чеку выдернул.

— Ни черта себе! — присвистнул Дубов, с нескрываемым удивлением глядя на этого совсем молодого еще мужика, на долю которого за последний десяток лет выпало столько, сколько не выпадает десятку человек за всю жизнь.

— А снаряд, как тебе тоже, наверное, известно, дважды в одну воронку не попадает.

— Коля, есть еще несколько моментов, которые меня сильно беспокоят.

— Говори!

— Во-первых, у меня такое чувство, будто кто-то копается в наших бумагах, когда нас нет на работе.

— В смысле?

— Прихожу утром в свой кабинет — и что-то не так. Чувствую, кто-то в папках на столе рылся, хотя лежат они, на первый взгляд, так, как я положил.

— Ну, брат, снова у тебя одни чувства в качестве аргумента! — разочарованно протянул Николай. — Я уж подумал, серьезное что-то…

— Однажды я схитрил — как в детективных романах или фильмах, не смейся.

— Не смеюсь.

— Я вырвал волосинку…

— На такие жертвы пошел — и все из-за своей подозрительности! — не выдержал и задорно рассмеялся Николай, запрокидывая голову.

— Ты же говорил, что выслушаешь мою информацию вполне серьезно, — строго посмотрел на него друг, и Коля поспешил побыстрее успокоиться.

— Конечно, извини!

— Так вот, я наслюнявил, извини за подробности, волос и прикрепил его на обложку верхней папки — так, чтобы, если кто-то посторонний, кто не знает про ловушку, откроет ее, я это сразу заметил.

— И? — встрепенулся Коля — информация на самом была деле важной.

— Наутро волосок был сорван! — торжествующим тоном завершил Андрей.

На несколько минут в комнате повисла тишина — Андрей наблюдал за реакцией Николая, а тот напряженно думал — судя по всему, кто-то и впрямь заинтересовался их работой.

Николаю нужно было срочно найти какой-нибудь контраргумент, который бы поставил данные Дубова под сомнение — версия могла быть принята только тогда, когда была бы стопроцентная уверенность в ее неопровержимости.

И Самойленко нашел!

Довольный собой, он шлепнул себя ладонью по лбу, рассмеялся и воскликнул:

— Андрюша, Шерлок Холмс ты мой дорогой! А про Татьяну Сергеевну ты забыл?

— Про какую Татьяну Сергеевну?

— Про уборщицу нашу, милый ты мой! Она пришла себе тихонечко вечерком или утречком, когда вас, оглоедов, нет в кабинетах, смахнула тряпкой твой волос, не подозревая, какая важная операция проводится у нее под носом, — и все! А ты тем временем ловишь злоумышленников, покушающихся на тайны редакции программы «Деньги».

Он был уверен, что своим гениальным открытием застанет Андрея врасплох, но тот сидел все так же невозмутимо, а когда Николай отсмеялся, спокойно ответил:

— Отпадает. Вообще-то Я не думал; что ты принимаешь меня за такого идиота.

— Не обижайся, ты что!

— Я и не обижаюсь… Короче; Татьяна Сергеевна уборкой занимается не утром или вечером, а именно утром, часов в семь. Я был на работе уже в шесть. Волос был сорван. Так что на нее можно не списывать.

— Ну, это другое дело…

— А для верности ваш покорный слуга Шерлок Холмс проделал эксперимент еще дважды.

— И?

— Оба раза с тем же результатом — кто-то ночью орудует в моем кабинете.

— Однако!

Коля задумался.

Дело действительно принимало серьезный оборот.

Попасть на телецентр даже днем было задачей не из простых — охрана строго следила за входящими-выходящими, и обмануть ее было практически невозможно.

Этот же неизвестный препятствий не знал. Значит, или это был кто-то из своих, телевизионщиков, кто сумел подобрать или изготовить ключ к двери в кабинет Андрея, либо настоящий профессионал тайных операций.

Но чьи и какие секреты они могли зацепить, чтобы против них, обыкновенных журналистов, натравливать профессионалов или, как утверждает Дубов, киллеров?

— А чем вы сейчас в «Деньгах» занимаетесь? Кого «крутите»? Может, есть что-то серьезное? Кому мы могли нечаянно наступить на хвост?

— В том-то и дело, что ничего особенного. Одна мелочь — фарцовщики, валютчики, профессиональные игроки и группы мошенников-лотерейщиков или наперсточников.

— Это действительно туфта…

Коля «задумался, и мысли все настойчивей возвращались к версии Андрея, по которой его, Колина, авария выглядела покушением, а проникновение в кабинет Дубова — попыткой контролировать ситуацию. Неужели и в самом деле такое могло оказаться правдой?

— Андрей, — Самойленко смотрел в глаза напарнику, и тот поразился, насколько серьезным и злым был сейчас взгляд его шефа, — вы эти два с половиной месяца продолжали заниматься «Технологией и инжинирингом»?

— Ты сам вел это дело, и кое-какие подробности знали я да Лариса…

— Так вы работали с ней после моей аварии? — снова повторил свой вопрос Николай.

— Не сказать, чтобы работали… Я вообще, как ты знаешь, сейчас административной работой по горло завален — продыхнуть некогда…

— А Лариса?

— Ларисе примерно месяц назад я поручил проверить и просчитать, сколько примерно экономила фирма на таможенных льготах — ведь они все равно регистрировали на региональной таможне свою технику.

— О, черт! — Николай почувствовал, как сжались у него кулаки — такой всегда была его непроизвольная реакция на опасность. — Неужели и впрямь…

— Коля, дело еще хуже, чем ты предполагаешь. Есть еще и второе обстоятельство, кроме волоса…

— Ну, что еще случилось? Не тяни!

— Вчера вечером, после работы, когда Лариса возвращалась домой, ее изнасиловали и избили…