В питерском управлении об операции знали всего двое – сам начальник управления и его первый заместитель. Из тех сотрудников, которых Федор Филиппович взял с собой, отправляясь из Москвы в Петербург, об истинной цели поездки не знал никто. Генерал Потапчук рассчитывал, что таким образом секретность обеспечена настолько, насколько ее вообще можно обеспечить в ходе активной оперативно-розыскной работы.

Строго говоря, поездка эта была излишней, поскольку каким-либо способом влиять на ход событий Федор Филиппович не имел права. Однако просто сидеть в своем кабинете на Лубянке и ждать вестей от Глеба он тоже не мог и потому принял решение переместиться ближе к центру событий. В конце концов, страховка была необходима: учитывая размер добычи, на которую рассчитывали преступники, организаторы ограбления – как, впрочем, и любой из его участников – могли пойти на крайние меры, чтобы загрести под себя все целиком, ни с кем не делясь.

Это, между прочим, был странный парадокс, над которым генерал Потапчук ломал голову едва ли не всю свою сознательную жизнь: чем крупнее намечалось дело, тем большей, как правило, оказывалась вероятность, что в конце его, когда настанет пора делить хабар, кто-то один попытается кинуть своих подельников. И ведь, казалось бы, чем больше денег, тем легче ими поделиться... Ан нет! Парочка бомжей, отняв у прохожего в темном переулке тощий бумажник, совместно пропьет его содержимое без каких-то особых проблем. Зато двое олигархов, пытаясь поделить между собой акции металлургического комбината, украденного у третьего, такого же, как они, олигарха, непременно перегрызут друг другу глотки, и хорошо, если при этом не зальют кровью полстраны...

Короче говоря, Федор Филиппович почти наверняка знал, что миром предстоящее ограбление не кончится, и волновался за Глеба. Конечно, Слепой – это не какой-нибудь Кот или тем более Бек. Ему случалось выходить невредимым из куда более серьезных ситуаций, однако и он сделан не из железа. Одна меткая пуля, один удар ножом, и человека – любого, даже самого распрекрасного, – нет. Любой мерзавец с единственной извилиной под черепной коробкой способен вычеркнуть из жизни кого угодно – талантливого ученого, гениального музыканта или прекрасно подготовленного агента ФСБ...

Конспиративная квартира, любезно предоставленная в распоряжение Федора Филипповича местными коллегами, выглядела запущенной и нежилой. На полу, который пронзительно скрипел и опасно подавался под ногами, ровным слоем лежала пыль, валялся мелкий мусор и пожелтевшие окурки. Обшарпанная шаткая мебель, голые пыльные лампочки, половина которых не желала включаться, непрерывное журчание воды в черно-рыжем, сто лет не мытом, треснувшем унитазе, деловитое копошение тараканьих полчищ, доедающих остатки клея за отставшими обоями, застарелая, невыветриваемая табачная вонь – все это генерал Потапчук видел, слышал и обонял много раз в десятках таких же квартир, находящихся на балансе его ведомства. Только раньше все это его почему-то не раздражало; раньше обстановка не имела для него значения, а важно было только дело, ради которого можно было стерпеть любые неудобства. Теперь же генерал из последних сил боролся с желанием вызвать сюда кого-нибудь, устроить громкий разнос, вручить веник и половую тряпку и заставить навести наконец порядок в этой затхлой берлоге, не знавшей уборки, казалось, с момента окончания строительства.

Ставя на древнюю газовую плиту закопченный, будто только что с туристского костра, жестяной чайник и с опаской включая конфорку, генерал думал о том, что раздражает его на самом-то деле вовсе не обстановка, а как раз то, ради чего он сюда приехал. Из-за тех цацек, копии которых в данный момент раскладывали по витринам в одном из залов Эрмитажа, уже было пролито неимоверное количество крови. И это при том, что ни одна золотая побрякушка, пусть даже самая распрекрасная, не стоит самой никчемной человеческой жизни. Золото инков... Да пропади оно пропадом, это золото, лишь бы с Глебом ничего не случилось!

Федор Филиппович поморщился, поймав себя на этой мысли. Это была точка зрения обывателя с высшим гуманитарным образованием. Любое государство – это аппарат насилия, и конечная, основная, а может быть, и единственная цель любой власти – удержать эту самую власть. И то сказать, править лошадьми как-никак легче, чем тянуть груженую телегу... Из этого следует, что государство – бяка, а спецслужбы и вовсе такая дрянь, что о них в приличном обществе даже упоминать неловко. Государство, видите ли, подгребло под себя все жизненные блага и защищает их, не стесняясь в средствах и не щадя никого.

"Ну хорошо, – решив еще разок поковыряться палочкой в этом старом дерьме, подумал Федор Филиппович, – пускай мы – псы. Пускай так и получается, что из-за каких-то золотых побрякушек я, генерал ФСБ Потапчук, заставляю рисковать жизнью Глеба, который для меня значит намного больше, чем просто подчиненный... Ну а как прикажете поступать? Да, это пресловутое золото инков на самом деле не стоит того, чтоб за него умирали хорошие люди. А что делать, если кругом полно охотников убивать, и даже не за золото, а просто за бутылку водки или неосторожное слово? Умыть руки и вместе с другими гуманистами скорбеть о судьбах мира? Интересно, что бы из этого вышло? Если бы государство и в первую очередь люди в погонах умыли руки?

"Да ничего, – подумал он уже далеко не в первый раз. – Пара недель кровавого беспредела, а потом те из нынешних чистоплюев, кому повезет выжить и уцелеть, сами, безо всякого понуждения, организуют какие-нибудь отряды самообороны и наделят их полномочиями стрелять без предупреждения во всякого, кто появится в общественном месте небритый и без чистого носового платка... Короче говоря, если есть хищники, должны быть и те, кто с ними борется. Это война, а на войне неизбежны потери".

Федор Филиппович знал это всегда, но в последнее время ему вдруг стало труднее мириться с неизбежными потерями, а главное – появились какие-то сомнения в их необходимости...

Чайник на плите заклокотал и выпустил из короткого, будто обрубленного, носика красивый султан пара. Газ здесь горел огромными неровными языками, только раз взглянув на которые Федор Филиппович мигом сообразил, отчего чайник выглядит таким закопченным. "Вот взорвется когда-нибудь эта хреновина, – подумал он, с облегчением выключая конфорку и перекрывая газ, – поищете вы тогда террористов, которые в вашу конспиративную квартиру бомбу подбросили..."

Он щедрой рукой сыпанул в большую фаянсовую кружку заварки из найденного тут же, на кухне, пакета и залил ее кипятком. Ручка у чайника была железная, без какой-либо накладки, тряпка в пределах видимости отсутствовала, и, чтобы не обжечься, генералу пришлось прихватить горячую ручку полой собственного пиджака. Занятый своими мыслями, он проделал это ловко и сноровисто, как будто в последний раз снимал с костра солдатский котелок с булькающим варевом не двадцать лет назад, а только сегодня утром.

Чай, судя по начавшему распространяться от кружки отчетливому аромату березового веника, был грузинский. Сахара Федор Филиппович не нашел, нашел лишь мутную, захватанную грязными руками поллитровую банку, в которой тот когда-то хранился. На дне вместе с пожелтевшими, намертво присохшими крупинками сахара обнаружился мумифицированный трупик рыжего таракана; Федор Филиппович брезгливо сунул банку на подоконник и задернул занавеской, о которую, похоже, неоднократно вытирали жирные пальцы.

Вода в кружке потемнела, сделавшись похожей на отвар дубовой коры. На поверхности болтался мелкий растительный мусор, напоминавший обломки миниатюрного кораблекрушения. Федор Филиппович поискал глазами ложку, не нашел и тут же о ней забыл. Мобильный телефон лежал на кухонном столе, и генералу было трудно заставить себя на него не смотреть. До Дворцовой площади отсюда было пять-семь минут езды на машине, и водитель Федора Филипповича клялся и божился, что сумеет доехать за три. Водитель вместе с машиной ждал во дворе, на стоянке; еще две машины наружного наблюдения стояли в непосредственной близости от Эрмитажа, но Потапчук чувствовал, что всего этого может оказаться мало. Да и какую помощь Глебу смогут оказать наружники, когда он будет внутри, а они – там, где им полагается быть, то есть, как следует из их названия, снаружи? И как объяснить им, никогда не видевшим Слепого в лицо и не подозревающим о его существовании, кого в случае чего следует спасать, а кого – вязать?

Да и не для того они дежурили возле Эрмитажа. Строго говоря, Федор Филиппович держал их там на случай, если с Глебом все-таки случится самое худшее, – чтобы попытались незаметно проследить, куда Кот потащит награбленное, а если не получится, взяли бы его, подлеца, с поличным, чтоб не отвертелся...

Такой исход означал бы, помимо потери Слепого, полный провал операции, но Федор Филиппович был обязан предусмотреть и его.

Генерал взял со стола горячую кружку и принялся расхаживать по кухне, скрипя рассохшимися половицами, прихлебывая горький, отдающий веником чай и рассеянно сплевывая под ноги попадавшиеся в нем дрова. В щели между неплотно задернутыми оконными занавесками было черным-черно; телефон молчал – Федор Филиппович сам приказал своим людям звонить только в самом крайнем случае. Ну, или когда все кончится более или менее благополучно...

Федор Филиппович невесело усмехнулся, представив, что сказала бы, например, та же Ирина Андронова, узнав, что благополучным исходом операции ее знакомый генерал называет успешное ограбление Государственного Эрмитажа. Что она подумала бы – дело другое. Ирина Константиновна достаточно умна, чтобы понять необходимость, а следовательно, оправданность его рискованных действий. Но, все понимая, она все равно вряд ли удержалась бы от какого-нибудь колкого, язвительного замечания. Ну, на то она и женщина, да еще к тому же искусствовед...

Усилием воли отогнав посторонние мысли, генерал сосредоточился, пытаясь понять, что не дает ему покоя. Во время их последней встречи Глеб говорил о странном, с бору по сосенке, подборе членов преступной группы. Это действительно было странно, а с другой стороны, людям свойственно ошибаться. Идеальные нераскрываемые преступления, конечно, случаются, иначе откуда бы в России буквально за десять лет появилась такая пропасть безумно богатых людей? Но преступления олигархов лежат в иной области: то, чем занимаются крупные промышленники и финансисты, часто называют грабежом, но Уголовный кодекс все-таки трактует их деяния иначе. А грабитель, взломщик, вор – птица помельче, и почему бы, черт подери, ему не быть ну хоть немножко глупее двоих опытных, имеющих высшее образование офицеров ФСБ – Федора Потапчука и Глеба Сиверова?!

"Да, – сказал себе Федор Филиппович, – в этом-то и фокус. Мы с Глебом просто привыкли иметь дело с серьезными людьми, у которых ума не меньше, а сплошь и рядом больше, чем у нас двоих, вместе взятых. И, столкнувшись с шайкой обыкновенных жуликов, малость растерялись: они что, дескать, нарочно дурака валяют или впрямь такими родились?"

Рассуждение было вполне логичное и весьма утешительное, но Федора Филипповича оно почему-то не успокоило. Это ограбление готовил, конечно же, не Кот, за ним стояла гораздо более, крупная фигура. Человек, знающий настоящую цену золоту инков и, главное, способный ее заплатить. Человек, у которого хватило дерзости замахнуться не на деревенскую церковь или краеведческий музей захудалого райцентра, а на Государственный Эрмитаж. Человек, по приказу которого эти олухи, раньше грешившие в основном по мелочам, без раздумий пошли на убийство – не на последнее, надо полагать, а может, уже и не на первое.

И этот человек – дурак, неспособный понять, с кем он связался?! Нет, что-то тут не так...

Федор Филиппович вспомнил Недосекина, вместо которого в бригаду Кота был внедрен Глеб. Инвалид второй группы, контуженный, психически неуравновешенный человек, бедолага, так и не сумевший найти приличную работу на гражданке, криминального опыта – ноль... И его без раздумий взяли на такое дело, как ограбление Эрмитажа. Да и внедрение Глеба прошло как по маслу, никто его особенно не проверял как будто...

Вот именно. Как будто тому, кто формировал группу, было наплевать на конечный результат.

"Чур меня, чур, – подумал Федор Филиппович, с трудом преодолев желание перекреститься. – Это что же получается? Винегрет какой-то... С одной стороны – крупное дело, тщательно, очень неглупо спланированное. А с другой – случайные, непроверенные люди, про которых известно только то, что каждый из них умеет делать работу, для которой его наняли. Клава – компьютерщик, электронщик, Бек – медвежатник, Глеб – стрелок, Гаркуша – водитель... Кот – известный мошенник и аферист, ему отведена роль организатора и координатора, хотя первую скрипку играет явно не он. И Короткий – цирковой акробат, домушник, специализирующийся на проникновении в квартиры верхних этажей через открытые форточки. Нет, в самом деле, на кой ляд им в Эрмитаже форточник? Или его привлекли лишь на время, для устранения инженера Градова? Как будто его нельзя было убрать как-то иначе..."

Тревога Федора Филипповича усилилась. Появилось знакомое ощущение близости разгадки. Ощущение это было сродни тому, что испытывает человек, который никак не может ухватить вертящееся на кончике языка слово. И как поступить в данном случае, Потапчук знал: отвлечься, перестать думать на эту тему, и решение, как и забытое слово, всплывет само. Все части головоломки, будто по волшебству, станут на свои места, и наступит окончательное понимание: что происходит, почему, какая ошибка вкралась в расчеты и к чему она, эта ошибка, приведет в итоге...

Но ни отвлечься, ни обдумать что бы то ни было Федор Филиппович не успел. Телефон на столе загудел, зажужжал, как рассерженный шмель, дисплей ярко осветился, и генерал схватил аппарат так стремительно, словно тот и впрямь был кусачим насекомым, которое следовало немедля задавить.

Звонил старший группы наружного наблюдения. Доклад был коротким, и, выслушав его, генерал Потапчук почувствовал, что начинает терять связь с реальностью: он ожидал чего угодно, только не этого.

– Погоди, – сказал он, – а ты, часом, не ошибся? Ты уверен?

– Ну, товарищ генерал! – сказали на том конце линии. – Я же не слепой!

– Да, – упавшим голосом согласился Федор Филиппович, – ты не Слепой... Так, говоришь, всех?

– До единого, – уверенно подтвердил оперативник.

– Выясни, куда их увезли, – устало произнес генерал, – и сразу доложи мне.

Он дал отбой, осторожно, без стука положил умолкший телефон на край стола и принялся рассеянно ощупывать карманы, силясь отыскать сигареты, которых там не было.

* * *

– Ничего страшного, – сказал врач "скорой помощи", осмотрев последнего из лежащих на полу караульного помещения людей в милицейской форме, с которых уже сняли наручники. – Они просто спят.

– Чего они делают? – удивился здоровенный омоновец в бронежилете и трикотажной маске, башней возвышавшийся у врача за спиной.

На плечах у него виднелись погоны с майорскими звездами, и, судя по всему, он был тут за главного.

– Спят, – повторил врач. – Выспятся и будут в порядке, разве что голова заболит. Ну, вроде как с похмелья... Видите?

Он показал майору стальной дротик с ярким синтетическим оперением.

– Это фактически шприц со снотворным. Каждый из них получил лошадиную дозу, так что в данный момент пытаться привести их в чувство – дохлый номер.

– Охрана, – презрительно проворчал майор. – Укол им сделали...

– Стреляли в них, Сергеевич, – заявил еще один омоновец, в эту минуту появившийся в дверях. – Из пневматического ружья. Так сейчас бродячих собак отстреливают. А стрелка мы в Малахитовом зале нашли. Дрыхнет в обнимку с этим самым ружьем. Видать, случайно сам на свой же дротик накололся...

– Бред какой-то, – проворчал майор.

– Доктор, – игнорируя это замечание, обратился к врачу омоновец, – там еще один охранник...

– Тоже спит?

– Да нет же, в кровище весь, но вроде живой...

Врач поспешно выпрямился и подхватил с пола свой чемоданчик.

– Прикажите своим людям донести раненого до машины, – обратился он к майору.

– У тебя водитель есть? – угрюмо и недоброжелательно отозвался тот. – Вот и несите, а у нас своих дел выше крыши...

Врач окинул его громоздкую фигуру красноречивым взглядом, но промолчал и торопливо вышел из караулки.

Раненый охранник лежал, криво привалившись плечом к квадратной колонне у подножия главной лестницы. По всему музею был включен полный свет, и под лучами ярких ламп заливавшая его лицо кровь блестела, как красный лак. Он явно нуждался в срочной госпитализации и переливании крови.

Вокруг, топоча сапогами, суетились люди в черных масках. Врач склонился над раненым, всмотрелся, прищурившись, в окровавленное лицо и выпрямился, озираясь по сторонам.

Мимо него в сторону главного входа двое омоновцев, держа под мышки, волоком протащили человека в черной куртке, черных брюках и черной же водолазке. Человек был без сознания, с его бледного лица криво свисали, зацепившись одной дужкой за ухо, темные солнцезащитные очки. На глазах у врача очки упали, и шедший следом омоновец, который нес в опущенной руке громоздкое духовое ружье с оптическим прицелом, с хрустом наступил на них сапогом.

Еще один омоновец, в руках у которого врач заметил побитую ржавчиной ленту от старинного станкового пулемета с торчащими из нее разноцветными головками дротиков, будто нарочно прошелся по многострадальным очкам, окончательно их раздавив. На раненого никто из них даже не взглянул.

Повернув голову в другую сторону, врач заметил давешнего майора, который, стоя на промежуточной площадке лестницы, наблюдал за действиями своих подчиненных, время от времени что-то говоря в микрофон портативной рации. Поймав взгляд врача, майор отвернулся.

Врач смотрел в его обтянутый черным трикотажем бычий затылок, думая о том, что до конца смены осталось еще четыре часа, что санитара опять нет, бригада не укомплектована, медикаментов не хватает и что жизнь у врача "скорой помощи" прямо таки собачья. Жаловаться на плохую работу "скорой" горазды все, а вот помочь, даже когда тебе, быку в погонах, это ничего не стоит...

Пришел водитель с носилками, недовольно ворча, опустил их на пол и развернул.

– Грузим, что ли? – спросил он.

Вид у водителя был сонный и угрюмый. Попытка ограбления Эрмитажа оставила его равнодушным – он отработал на "скорой" больше десяти лет и насмотрелся за это время всякой всячины.

Врач посмотрел на майора, потом на раненого и снова на майора. Тот демонстративно стоял к нему спиной. Губы на небрежно выбритом лице доброго доктора Айболита едва заметно шевельнулись, как будто он хотел что-то сказать, но передумал.

– Грузим, – произнес он, обращаясь к санитару.

Вдвоем они осторожно подняли раненого и опустили на носилки. Потертый, вылинявший почти добела брезент пестрел бледными, не до конца отмытыми пятнами, по преимуществу бурыми. Подняв носилки, медики понесли их к выходу. Раненый по-прежнему оставался без сознания, но жизни его, насколько мог судить врач, пока ничто не угрожало.

Снаружи в режущем свете прожекторов и облаках белого пара клокотали работающими на холостом ходу двигателями автомобили, цокали по мостовой подкованные каблуки и звучали отрывистые слова команд. Свирепые омоновцы с одинаковыми черными пятнами вместо лиц прикладами забивали в автобус с зарешеченными окнами последнего из задержанных – крупного бритоголового мужика с тупым мясистым лицом, на котором застыло выражение полной растерянности. Смотрел он не на автобус, который на долгие годы должен был увезти его прочь от того, что у него и его коллег принято называть волей, и не на омоновцев, погонявших его прикладами коротких автоматов, а на черный пластиковый мешок, который как раз в эту минуту засовывали в гостеприимно распахнутые двери грузового микроавтобуса. На мостовой возле самой двери осталась лужа крови; шедший впереди водитель "скорой" ступил в нее ногой, и теперь его левый ботинок оставлял кровавые отпечатки – каждый следующий немного бледнее предыдущего. К тому времени, как они донесли носилки до своей машины, эти отпечатки исчезли совсем.

Они погрузили носилки в "газель"; врач, поколебавшись секунду, захлопнул дверь медицинского отсека и полез в кабину, на сиденье рядом с водителем.

– Поехали, – ответил он на удивленный взгляд последнего.

– А... этот? – все-таки спросил водитель, кивнув назад, где лежал раненый.

– Поехали! – повторил врач, и водитель, который многое повидал и давно уже ничему по-настоящему не удивлялся, пожав одним плечом, включил двигатель. В конце концов, если раненый там, в салоне, истечет кровью, это уже не его забота: по вызову ой приехал вовремя, а остальное – дело врача...

– Странные бывают на свете люди, – сказал он после продолжительной паузы, во время которой обдумывал ситуацию. – Вот, казалось бы, клиент наш – мент, правильно? И эти... "маски-шоу" – тоже, как ни крути, менты. Неужели нельзя было своего раненого до машины дотащить? Или если морды под маской не видать, так и совесть уже ни к чему?

Врач промолчал, дымя дешевой сигаретой. "Скорая", завывая сиреной и озаряя все вокруг тревожными синими сполохами, мчалась по Невскому. Машин на проспекте было заметно меньше, чем днем, но те, что были, дорогу "скорой" не уступали.

– Да не гони ты, – проворчал врач после очередного, особенно рискованного обгона. – И сирену выключи, ради бога, орет, как мартовская кошка, аж мурашки по коже.

– А этот-то как же? – снова удивился водитель. – Помрет ведь!

– Не помрет, – глядя в окно, негромко возразил врач. – А помрет, так туда ему и дорога.

Водитель на этот раз пожал обоими плечами и снизил скорость. Сирена смолкла на середине пронзительной, тянущей за душу ноты, голубые вспышки проблескового маячка погасли, и сейчас же "скорую" подрезал какой-то псих на спортивном "лексусе" – то ли пьяный в дым, то ли обкурившийся.

– Что делают, сволочи, – прокомментировал это событие водитель и, помолчав, осторожно добавил: – Что-то я тебя, Гаврилыч, нынче не пойму.

– Подрастешь – поймешь, – хмуро ответил доктор, который выглядел лет на двадцать моложе водителя.

Машина свернула с проспекта и затряслась по плохо освещенной боковой улице. Больница была уже недалеко, минутах в пяти езды. Врач приоткрыл окно, выбросил в темноту окурок и сейчас же закурил снова. Впереди на светофоре зажегся красный, и, поскольку сирена молчала, водитель осторожно, помня о скользкой дороге, притормозил. Тонкая ледяная корка захрустела, зашуршала под лысой резиной покрышек, и потрепанная "газель" нехотя остановилась, проехав на целый метр дальше светофора.

Позади раздался звук, который ни с чем нельзя было спутать. Водитель бросил внимательный, настороженный взгляд в зеркало заднего вида и сейчас же развернулся всем телом назад, заглянув в салон через открытое окошко в переборке.

Салон был пуст, на носилках валялась скомканная, испачканная красным простыня, в приоткрытую заднюю дверь ощутимо несло ночным холодком.

– Эй, Гаврилыч, а этот-то сбежал! – изумленно воскликнул он.

Врач даже не оглянулся. Он смотрел в боковое зеркало, где секунду назад быстро мелькнула и скрылась в проходном дворе темная согнутая фигура.

– Куда ж он рванул-то с разбитой башкой? – продолжал изумляться водитель.

– Цела его башка, не беспокойся, – буркнул врач.

– Ага. – Водитель, казалось, начал что-то понимать. – Так надо ж ментам сообщить!

– Еще чего. – Врач затянулся сигаретой и немного съехал вниз на сиденье, скрестив руки на груди. – Мне сегодня один умник сказал, что каждый должен заниматься своей работой. Вот пускай и занимается... Ну, чего стал? Поехали, зеленее не будет!

На светофоре и в самом деле уже некоторое время горел зеленый. Водитель, спохватившись, включил передачу и дал газ. За перекрестком он остановился, вышел из машины и закрыл заднюю дверь, чтобы та не хлопала во время движения.