– Ну, что у тебя? – спросил Федор Филиппович, потирая над включенной газовой конфоркой озябшие ладони.

За окном в сгущающейся темноте медленно кружили белые мухи. Газ негромко шипел, ровное пламя казалось неподвижным, будто вырезанное из раскрашенного картона, и, лишь приглядевшись, можно было заметить легкое дрожание синевато-оранжевых язычков.

– А ничего, – хладнокровно ответил Глеб Сиверов, ловко разливая кофе из медной турки, только что снятой с огня. Поставив турку на выключенную конфорку, он подвинул одну из чашек Федору Филипповичу: – Угощайтесь, товарищ генерал.

– Ничего – это, братец, пустое место, – проворчал Федор Филиппович, неодобрительно глядя на чашку, как будто это не Глеб, а она была виновата в том, что расследование зашло в тупик. – Ты чем занимался без малого три недели? По ресторанам ходил?

– В том числе и по ресторанам. – Глеб взял свою чашку, отошел вместе с ней к окну, привалился задом к подоконнику и сделал осторожный глоток, как будто сомневаясь во вкусовых качествах сваренного им же самим напитка. Вкусовые качества его, похоже, устроили. Почмокав губами и удовлетворенно кивнув, он сделал еще один глоток, побольше первого, и только после этого заговорил снова: – Как в песне поется: где я только не был, чего я не отведал...

Наугад протянув руку, он дернул за шнур и с треском опустил жалюзи. Горизонтальные планки скрыли ненастную мглу за темным оконным стеклом, и в кухне сразу стало как-то особенно тепло и уютно. Федор Филиппович расстегнул пальто, прихватил свою чашку и, подобрав полы, боком присел на табурет у стола.

– Скверно, Глеб Петрович, – сказал он. – Ну просто из рук вон!

– А я и не говорю, что хорошо, – покорно согласился Сиверов. Поставив чашку на подоконник, он закурил, снял темные очки и спрятал их в нагрудный карман. – Честное слово, товарищ генерал, меня уже давно подмывает пойти, взять этого чудо-доктора за загривок и пару раз хорошенько ахнуть ученой мордой об стол. Небось сразу заговорит.

– А ты напиши рапорт о переводе в патрульно-постовую службу, – посоветовал Федор Филиппович. – Получишь красивую форму, новенькую дубинку и будешь ею алкашей по спинам дубасить в свое удовольствие. Вроде и обществу служишь, и руки любимым делом заняты, и голова свободна – ни забот, ни хлопот, милое дело!

– Красиво излагаете, – вздохнул Сиверов. – Попробовать, что ли?

– Ну-ну, – проворчал генерал. – Есть золотое правило: не начинать никаких новых дел, не разобравшись сперва со старыми. Так что, братец, сначала найди мне картину, а потом – хоть в патрульно-постовую, хоть в вертухаи, хоть в дворники. – Он отхлебнул кофе, нашел его чересчур крепким и отодвинул чашку. – А может, этот Дружинин тут действительно не при делах?

– А больше некому, – возразил Глеб. – Ну некому! Что работали вместе, он не отрицает. Что в гости друг к другу похаживали – признает. Согласитесь, это было бы глупо – отрицать очевидные факты... Он даже не отрицает, что был в тот день на даче – слушал музыку, смотрел телевизор, читал...

– Целый день?

– А что? Работа у него напряженная. Имеет человек право после такой работы хотя бы в выходной день расслабиться – ничего не делать, ни о чем не думать? Забор высокий, шторы плотные – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу... Ребята из здешнего главка и так и этак пытались его поймать, программу телепередач наизусть вызубрили, по-всякому его путали, а он – ни в какую. Кроме того, уже на второй допрос, когда сообразил, откуда ветер дует, этот Айболит явился с личным адвокатом. Это, скажу я вам, тот еще волчара! Три десятка лет улаживает дела самых высоких семей славного города на Неве, с него где сядешь, там и слезешь... Он, видите ли, не усматривает в действиях своего клиента ничего противозаконного!

– А улики?

– Ноль. В машине Мансурова отпечатков его пальцев нет, на бутылке, из которой покойник пил перед смертью, их тоже не обнаружили... На лопате, которой Мансурова закопали, их, естественно, тоже нет. Правда, внутри дачи они имеются, так ведь он и не отрицает, что бывал у коллеги в гостях. На похоронах Мансурова такую речь толкнул – даже некоторые мужчины плакали, клянусь, своими глазами видел. И с кладбища, заметьте, ушел, поддерживая вдову под локоток. Держится спокойно, с достоинством – дескать, все понимаю, это ваша работа, убийца должен понести заслуженное наказание, но вы, ребята, не в том месте землю роете...

– М-да, крепкий орешек, одно слово – хирург... А что он говорит по поводу весеннего эпизода?

– Смеется нам в лицо. Сидел в городе, работал – за себя и, сами понимаете, за Мансурова, который в это время был в Гааге, – загородный дом посещал наездами, к даче коллеги не подходил на пушечный выстрел и понятия не имел, что там, оказывается, кто-то живет в отсутствие хозяина. Ни с кем из группы Васильева никогда не пересекался... А между тем, Федор Филиппович, это ведь именно он рекомендовал кандидатуру Мансурова для участия в том международном симпозиуме. Туда хотели отправить его самого, но он отказался – проявил, так сказать, благородство. Дескать, чем Мансуров хуже? Ну, в такой ситуации, сами понимаете, начальство ни на чем не настаивает: не хочешь – не надо, сиди дома, раз такой благородный... Короче говоря, я бы его давным-давно шлепнул. Только ведь покойник нипочем не скажет, куда картину подевал.

– Прелестно, – проворчал генерал Потапчук. – Только, знаешь, что мне кажется? Мне, Глеб Петрович, кажется, что я только что выслушал довольно подробный отчет о работе местного уголовного розыска. А вот отчета о твоей собственной работе я пока не слышал. Чем ты тут занимался? Во время допросов за занавеской прятался?

– Было такое дело, – сознался Глеб. – Но это все присказка. Когда я понял, что колоться Дружинин не намерен, я вплотную занялся им самим и его окружением. Побывал, как водится, в гостях, просмотрел содержимое компьютера...

– И?

– Тоже по нулям. Никаких подозрительных предметов, не считая коллекции женских трусиков в бельевом шкафу и стопки эротических журналов на полке. Да и странно было бы, если бы мне удалось обнаружить "Мадонну Литта", как когда-то обнаружили "Джоконду", в чемодане под кроватью.

– А еще лучше – на стене в гостиной, – сказал Федор Филиппович.

– Ну, это вообще был бы подарок судьбы! Но – увы...

– А компьютер?

– Операционная система полностью переустановлена буквально месяц назад. Само по себе это довольно подозрительно, хотя криминала тут, естественно, никакого – эти системы нуждаются в регулярной переустановке, это нормальная процедура, без которой память машины засоряется обрывками старых файлов и программ и попросту перестает удовлетворительно работать. Но после этой нормальной процедуры восстановить стертую информацию не сможет даже сам господь бог, так что компьютер – пустой номер.

– А на работе?

– То же самое. Полная переустановка всех компонентов операционной системы, и притом, заметьте, едва ли не в тот же день, когда аналогичная процедура была произведена с его домашним компьютером. И спрашивать, почему он так поступил, бесполезно. Скажет, что всегда так делает – имеет на это конституционное право, и весь разговор. И что дальше? Спросить, что у него там было, в старых файлах? Доктор Дружинин – человек в высшей степени вежливый и обходительный, так что, возможно, он и не откажется нам об этом рассказать. Он нам такого порасскажет! Проверить-то его слова невозможно...

– Да, – сказал Федор Филиппович, – поработал ты на славу. С таким же успехом можно было вообще не работать, а вот именно ходить по ресторанам и просаживать казенные денежки в казино.

– Так точно, – смиренно подтвердил Глеб. – Правда, в его загородном доме есть одно помещение, которое я не успел осмотреть до конца. Кстати, я вам говорил, что на втором этаже у него оборудована операционная?

– Впервые слышу, – сказал Федор Филиппович. – Незаконная медицинская практика?

– Похоже на то, – кивнул Глеб. – Хотя часто посещаемым это место не выглядит. Полный набор самого современного оборудования, стерильная чистота, ни одного постороннего предмета и, что довольно странно, никаких медикаментов.

– Не вижу ничего странного, – проворчал генерал. – Кто же станет хранить наркотики в доме, куда может забраться любой проходимец?

– Так уж и любой, – не обиделся Глеб. – Это, чтоб вы знали, было очень непросто. Кроме того, вору там и без медикаментов раздолье. Одно медицинское оборудование потянет... нет, я даже боюсь предположить на сколько. Но уверен, что в клинике, где он работает, аппаратура пожиже. Как минимум, не такая новая...

– Это уже шерсти клок, – одобрительно проворчал Потапчук. – Лишение права заниматься медицинской практикой – это угроза...

– Вы еще скажите про сокрытие налогов, – предложил Слепой. – Мы же не в Америке! И потом, надо сначала доказать, что он там людей режет, а не крыс или каких-нибудь морских свинок. Не пойман – не вор, а оборудование может купить каждый, у кого есть на это деньги.

– И какие!

– Это уже другой вопрос. Деньги действительно большие, и решительно непонятно, откуда они взялись. Притом оборудование новенькое. Я смотрел таблички с техническими данными – знаете, такие металлические, на задней стороне... Так вот, самый пожилой прибор выпущен в прошлом году, а есть и такие, что сошли со сборочного конвейера нынешней зимой.

– Занятно, – сказал Федор Филиппович. – Узнать бы, когда он все это приобрел.

– Так он вам и сказал. Вы еще спросите зачем.

– А ты не иронизируй! Бездельничаешь тут, как этот... Что ты говорил про помещение, которое не успел осмотреть?

– О! – сказал Глеб и с воодушевлением хлебнул кофе. – Это, товарищ генерал, особый разговор! Такое, знаете ли, не каждый день увидишь. Захожу это я к нему в гараж...

* * *

Глеб спустился в гараж и с интересом огляделся по сторонам. Гараж мало чем отличался от остальных помещений этого просторного, построенного на совесть, красивого, чисто прибранного, уютно обставленного дома. Здесь тоже царил идеальный порядок, прямо как в операционной или на дорогой станции технического обслуживания. Ровные, без трещин, оштукатуренные стены цвета слоновой кости, гладкий бетонный пол без единого пятнышка пролитого масла, удобный, чисто прибранный верстак с укрепленной над ним лампой дневного света, тиски и сверлильный станок, выглядящие так, словно к ним никто не прикасался с самого дня покупки, аккуратные стеллажи с инструментами, какими-то баночками, канистрами и прочей дребеденью, которая, согласно расхожему мнению, жизненно необходима каждому автолюбителю. Были времена, когда без всей этой чепухи автомобилистам действительно приходилось туго. Но с тех пор, как народ начал активно пересаживаться на иномарки, количество гаражей, похожих на автомастерские в миниатюре, резко пошло на убыль. Доктор Дружинин ездил на иномарке, причем машина у него была хорошая, новая, но в гараже у него имелось все, что необходимо для мелкого ремонта. Видимо, до того, как пересесть за руль "доджа", Владимир Яковлевич не один десяток лет крутил баранку каких-нибудь "Жигулей", а то и "москвича", отсюда и привычка не расставаться с инструментами...

В расположенные под самым потолком узкие, как амбразуры, горизонтальные окна проникало достаточно дневного света, и чуткие глаза Слепого не нуждались в дополнительном освещении. В дальнем углу стопкой, одно на другом, лежали колеса – фигурные литые диски из покрытого сверкающим хромом титанового сплава, обутые в низкопрофильную спортивную резину. Судя по рисунку протектора, доктор Дружинин был дисциплинированным водителем и уже сменил летние колеса на зимние.

Глеб прошелся по гаражу, бесцельно трогая разные предметы и заглядывая в темные углы. Ничего интересного он здесь не обнаружил, да и не ожидал сюрпризов: кто же станет прятать в гараже картину, которой больше пятисот лет? Какой-нибудь тихий сумасшедший, помешавшийся на да Винчи и плохо соображающий, на каком свете находится, может, и стал бы. Но у тихих сумасшедших не бывает таких гаражей; у них, как правило, вообще ничего не бывает, кроме старушки мамы, которая проверяет, застегнута ли верхняя пуговка на их рубашке, кормит их с ложечки и вытирает слюни...

Он заглянул в яму, но и там не было ничего, кроме гладких оштукатуренных стен, чистого бетонного пола да пары осветительных плафонов, забранных стальными решетками.

На этом осмотр загородного дома доктора Дружинина можно было считать оконченным. Пользуясь отсутствием хозяина, Глеб облазил его весь, от чердака до подвала, но единственным, что он нашел, была современная операционная на втором этаже, выглядевшая так, словно ею никогда не пользовались. Эта операционная, а также гараж с тисками, сверлильным станком и прочими совершенно ненужными доктору Дружинину предметами характеризовали его как человека в высшей степени запасливого, хозяйственного и предусмотрительного. Операционная... Ну что – операционная? Может быть, ему просто приятно иногда зайти туда, постоять среди всех этих автоклавов, ламп и столов с подогревом – просто постоять, наслаждаясь сладким, упоительным чувством собственности. Вот, дескать, все это – мое, и ничье больше, и, если придет день, когда все это понадобится, оно – вот оно, под рукой, в полной боевой готовности...

С точки зрения среднестатистического обывателя это выглядело не совсем нормально, но ведь среднестатистических людей не бывает в принципе, а уж пластический хирург Дружинин и вовсе не подходит под это определение. Он – личность сложная, выдающаяся, а следовательно, имеет полное право на маленькие причуды.

Глеб вспомнил собственный тайник с оружием. Тоже причуда, особенно если учесть характер дел, которыми он в последнее время занимается. Для такой работы вполне достаточно пистолета, самого обыкновенного отечественного "Пимки" – ПМ. Но в потайном сейфе агента по кличке Слепой до сих пор хранился арсенал, с которым, если выбрать хорошую позицию, можно отбиться от целого батальона... Ну и как это должно выглядеть с точки зрения среднестатистического обывателя? Какой из двоих чудаков, с его, обывателя, точки зрения, хуже и опаснее – хирург Дружинин или стрелок Сиверов? Оба хороши, конечно, но Сиверов, наверное, покажется обывателю страшнее...

"Странная параллель, – подумал Глеб, стоя над пустой ямой. – А впрочем, не такая уж и странная, если хорошенько подумать. Если что-то и отличает нас с доктором Дружининым от так называемых обывателей, так это вольное обращение с человеческими жизнями: он убивает людей, и я их тоже убиваю. Что? Причастность Дружинина ко всем этим убийствам не доказана? Ну, ребята!.. Пусть-ка кто-нибудь попробует доказать мою собственную причастность хоть к чему-нибудь. Если на то пошло, меня вообще нет на белом свете, а я – вот он, стою посреди чужого гаража со стволом в кармане и придумываю, как бы это мне половчее ущучить хозяина, отобрать у него краденую картину и прострелить ему, мерзавцу, башку, чтоб неповадно было картины воровать... А картина и все остальное – его рук дело. Я это нутром чую, прямо как старлей Серегин. Уж очень много странностей вокруг доктора Дружинина – слишком много для законопослушного пластического хирурга..."

Где-то неподалеку залаяла собака. Лай показался Глебу знакомым.

– Альма, – одними губами произнес он, – шла бы ты, собака, домой.

Альма не послушалась – ее лай раздался снова, уже намного ближе, и тут Глеб расслышал сквозь него негромкое ворчание двигателя, работающего на малых оборотах, и шорох протекторов по мокрому асфальту подъездной дороги. Он насторожился, вслушиваясь в приближающиеся звуки, и потянулся за пистолетом, но тут же отдернул руку, подумав: а в кого, собственно, я собрался стрелять?

Шорох шин смолк, но двигатель продолжал негромко урчать где-то совсем близко – едва ли не прямо за забором загородной резиденции господина Дружинина. Потом противно заныл электромотор, залязгало, неохотно расходясь в стороны, железо, и Глеб понял, что это открываются въездные ворота в кирпичном заборе – те самые, автоматические, которые участковый Серегин считал признаком небывалого, неприличного, явно криминального богатства.

Как только Глеб это сообразил, ожили электромоторы внутри гаража. Пластинчатые стальные ворота дрогнули и медленно поползли вверх. Их нижний край оторвался от бетона всего лишь на пару сантиметров, а Глеб уже сидел, скорчившись, на дне ямы, в том ее конце, что был ближе к воротам и где сидящий за рулем человек не смог бы его заметить даже при всем своем желании.

Положение складывалось незавидное, а главное, было непонятно, откуда оно вдруг взялось, это положение. Перед тем как отправиться сюда, Глеб поинтересовался расписанием доктора Дружинина и узнал, что у того на сегодня назначена довольно сложная и продолжительная операция. Неужто справился раньше времени? Или это вообще не он?

Ворота открылись до конца, стоявшая за ними машина газанула, взвизгнув покрышками по мокрым бетонным плитам двора, и, сбросив обороты, тихо вкатилась в гараж. Она двигалась задним ходом, и это был вовсе не громадный золотистый "додж" Дружинина, а маленький округлый ярко-желтый "пежо-206", удобный и экономичный городской автомобильчик, за рулем которого мужчина, да еще такой солидный и обеспеченный, как Владимир Яковлевич, смотрелся бы довольно странно.

"Пежо" осторожно пятясь, вполз на яму, на мгновение озарил ее мрачным кровавым отблеском тормозных огней, и его двигатель замолчал. Глеб услышал характерный звук, с которым водитель затянул ручной тормоз, затем щелкнул замок левой дверцы, и на бетонный пол в нескольких сантиметрах от лица Сиверова ступила нога.

Глеб удивленно приподнял брови: нога была женская, в черном немодном, но практичном сапоге на низком квадратном каблуке. Слегка забрызганное грязью голенище было до половины прикрыто полой длинного пальто. Оно было из толстой шерстяной ткани в мелкую черно-белую елочку, и Глеб подумал, что уже не помнит, когда такая расцветка вышла из моды.

Вслед за первой ногой, как и следовало ожидать, появилась вторая. Машина качнулась и немного приподнялась на амортизаторах, избавившись от груза. Негромко клацнула, захлопнувшись, дверца, и старомодные черные сапоги двинулись прочь от автомобиля, но не к двери, через которую Глеб проник из дома в гараж, а куда-то в угол – кажется, к стеллажам с инструментами.

Когда женщина дошла до стеллажей, она стала видна Глебу почти целиком – прямое и длинное, как кавалерийская шинель без хлястика, старомодное пальто, полностью скрывающее фигуру, черные сапоги на низком каблуке и больше ничего. Сапоги на глаз были размера этак сорок первого или даже сорок второго, так что под всем этим нарядом мог скрываться кто угодно, в том числе и сам доктор Дружинин, решивший, как некогда глава Временного правительства Керенский, бежать из Питера в дамском платье.

При всей своей абсурдности мысль эта показалась Глебу не лишенной смысла. В конце концов, что могло понадобиться какой-то плохо одетой и явно не блещущей молодостью и красотой тетке в гараже неженатого доктора Дружинина? Что она там делает возле полки с инструментами? Глеб довольно внимательно осмотрел полку и мог бы поклясться, что там нет ничего интересного.

Он вытянул шею, стараясь рассмотреть незнакомку получше, и едва не зашипел от боли, коснувшись виском горячего глушителя. Рассмотреть ему так ничего и не удалось – для этого нужно было выбраться из-под машины с риском быть замеченным.

Ему были видны только локти женщины, которая, казалось, что-то искала на одной из полок. Приглушенно стукнуло железо, раздался знакомый скребущий звук, какой бывает, когда кто-то пытается на ощупь попасть ключом в замочную скважину, затем послышался едва различимый металлический щелчок, и Глеб беззвучно ахнул: снизу доверху набитый железом, явно дьявольски тяжелый стеллаж легко и бесшумно повернулся вокруг невидимой оси, открыв спрятанный за ним темный дверной проем.

Щелкнул выключатель, и темный проем осветился. Глеб увидел кусочек наклонного бетонного потолка и треугольный клочок неоштукатуренной кирпичной стены. Женщина без колебаний вошла в узкий проход и начала спускаться – по лестнице, надо полагать, поскольку наклонных пандусов такой крутизны в природе не существует. Глеб успел разглядеть прямые, казавшиеся чересчур широкими из-за поролоновых вставок плечи и черную шляпку, похожую на перевернутый цветочный горшок. Дама казалась довольно высокой; Глеб представил, каково ей было сидеть за рулем крошечного "пежо" в этой своей шляпке, и порадовался, что родился мужчиной и что времена, когда считалось неприличным появляться на людях без цилиндра, давно канули в Лету.

Он прислушался. Подошвы старомодных черных сапог размеренно шаркали по ступенькам, и Глеб заметил, что считает шаги. Он насчитал восемнадцать ступенек, и только после этого там, внизу, негромко скрипнула дверь.

Сиверов одним плавным бесшумным движением выбросил свое послушное тело из ямы и скользнул к потайной двери. За ней, как он и предполагал, открывался длинный наклонный проход, довольно крутой, с бетонным потолком и грубыми кирпичными стенами. Из-за крутизны этого потайного лаза низ лестницы был ему не виден; Глеб прислушался, ничего не услышал и решил рискнуть.

Он боком проскользнул в полуприкрытую дверь, мимоходом отметив про себя, что замок здесь серьезный, так называемый крабовый, фиксирующий подвижный стеллаж аж в восьми точках – по две сверху, снизу и с боков. Такие замки не ставят на двери чуланов для веников и швабр или погребов для хранения картошки. Да и какая к черту на дружининском газоне может быть картошка? Здесь для нее не та почва, не тот климат и, главное, не тот человек. За время, необходимое для окучивания пары картофельных грядок, доктор Дружинин может заработать столько денег, что их хватит на приобретение пары "КамАЗов" отборной картошки. И даже, если подумать, вместе с самими "КамАЗами". Только на кой черт ему такая прорва картошки, не говоря уж о "КамАЗах"?

Развлекаясь подобными рассуждениями, Глеб тихонько спустился по лестнице и обнаружил еще одну дверь – тяжелую, железную, без затей выкрашенную грязно-рыжей половой краской и оснащенную мощным засовом. Дверь была полуоткрыта, засов отодвинут, и в его проушине торчала дужка здоровенного амбарного замка, откуда свешивалась, тихонько покачиваясь, внушительная связка ключей. Глеб посмотрел на эту связку, жалея, что у него нет при себе пластилина: несколько слепков открыли бы ему беспрепятственный доступ в этот гостеприимный дом в любое удобное для него время.

Отбросив пустые сожаления, он осторожно просунул голову в щель и осмотрелся. Его взору открылось квадратное помещение с низким беленым потолком и неровно оштукатуренными стенами. В одном углу стояла голая солдатская койка с рыжей от ржавчины и наверняка очень скрипучей панцирной сеткой, в другом виднелся древний, но несокрушимо крепкий раздвижной круглый стол, какие выпускала отечественная промышленность где-то в пятидесятых годах прошлого века. Под столом стоял одинокий, явно знававший лучшие времена табурет, а на столе, придвинутый к самой стене, скучал переносной телевизор с покрытым толстым слоем пыли экраном. Рядом с кроватью стояла обшарпанная больничная тумбочка с настольной лампой без абажура, в полумраке открытой ниши непристойно белел унитаз без сиденья, а рядом с нишей к стене была привинчена жестяная раковина умывальника. Здесь было голо, уныло и грязновато, на бетонном полу валялся какой-то мелкий мусор, тянувшиеся вдоль стен трубы обросли мохнатой грязью и паутиной, и вообще данное помещение производило довольно тягостное впечатление, напоминая заброшенную тюремную камеру.

В дальнем углу виднелась еще одна приоткрытая дверь, на этот раз вполне обыкновенная, деревянная, из которой на замусоренный пол неосвещенной камеры падал косой треугольник тусклого электрического света. Оттуда слышалась какая-то глухая возня и позвякивание – то металлическое, то вдруг стеклянное. Идти туда было рискованно, а не идти – глупо: это лишило бы визит сюда всяческого смысла. Ну, потайной подвал, переоборудованный под жилье... Что это дает, что из этого следует? Да ничего! Подумаешь, койка и унитаз! Может, Дружинин – параноик и оборудовал себе здесь персональное убежище на случай бомбардировки окрестностей Питера чеченской авиацией!

Приняв решение, Глеб бесшумно, как тень, двинулся вперед. Вскоре он был уже возле двери, откуда падал свет, и подглядывал в щель рядышком с дверной петлей.

К счастью, эта позиция оказалась достаточно удобной, чтобы ему не пришлось просовывать голову в соседнее помещение. Щель была шириной сантиметра полтора, и сквозь нее Глеб увидел комнату, очень похожую на ту, в которой находился. Разница заключалась лишь в меблировке; всего он по вполне понятным причинам увидеть не мог, но и увиденного ему хватило, чтобы очень удивиться.

Посреди комнаты стоял обыкновенный кухонный стол, накрытый видавшей виды зеленой больничной клеенкой, а над ним с потолка свисала старая бестеневая лампа, какую можно было увидеть в любой операционной лет двадцать назад. На ее белом жестяном корпусе виднелись черные пятна отбитой эмали, зеркала рефлекторов потускнели, но с виду лампа пребывала в рабочем состоянии.

На столе, прямо на клеенке, стояла объемистая картонная коробка, откуда как попало торчали закрытые резиновыми пробками горлышки каких-то медицинских склянок, герметически запечатанные мотки стерильных бинтов и еще какие-то пакеты из вощеной бумаги, имевшие сугубо медицинский вид. Женщина, приехавшая на "пежо", то появляясь в поле зрения Глеба, то снова исчезая, складывала в ящик все новые медикаменты и, кажется, даже кое-какой инструмент – Глеб пришел к такому выводу, услышав глухое металлическое бряцание, которое издал один из марлевых свертков, когда его положили в коробку.

"Эвакуация, – понял Глеб. – Дорогой доктор учуял запах жареного и решил, пока не поздно, прибраться в доме. Если б мог, он бы, наверное, и операционную со второго этажа вывез. Только куда он ее повезет? И почему, интересно, у него этих операционных две? Которая из них настоящая – та, в которой хранится весь инструментарий, больше похожая на разделочную мясного павильона, или верхняя, оборудованная по последнему слову техники, но выглядящая нежилой?"

В это время у него под ногой предательски хрустнула цементная крошка. Звук был совсем тихий, но женщина в операционной замерла и насторожилась. У нее было длинное худое лицо с бледными и тонкими, почти незаметными губами и бесцветными водянистыми глазами под тонкими дугами выщипанных в ниточку бровей. Сейчас эти глаза неотрывно смотрели на дверь, за которой прятался Глеб, а рука, выпустив похожую на обрывок пулеметной ленты упаковку одноразовых шприцев, скользнула в глубокий карман пальто. Жест был очень характерный, но Глеб не придал ему особого значения: ну что там у нее может быть в кармане, у этой тетки? Перцовый баллончик или электрошокер, а то и вовсе мобильный телефон, почти наверняка бесполезный в этом склепе...

Он был так в этом уверен, что очень удивился, когда женщина вынула руку из кармана. В руке у нее был пистолет – старый, когда-то, видимо, крепко пострадавший от ржавчины, но старательно вычищенный "парабеллум" самого зловещего вида. Это было неожиданно, но еще более неожиданным Глебу показалось поведение почтенной дамы. Вместо того, чтобы дрожащим от испуга голосом крикнуть: "Кто здесь? Предупреждаю, у меня пистолет!" – или что-нибудь в этом же роде, тетка умело и привычно оттянула затвор, хищно сгорбилась и скользящим шагом двинулась к двери, держа палец на спусковом крючке.

Пистолет, эта хищная походка крадущейся пантеры и в особенности спокойная, холодная сосредоточенность, которую выражало ее лицо, пребывали в разительном несоответствии со старомодными сапогами, нелепым пальто и дурацкой, похожей на цветочный горшок шляпкой. Дамочка оказалась с большим сюрпризом; Глеб решил, что смотреть ему здесь больше не на что, и тихонько попятился назад. Под его ногой опять что-то хрустнуло, и Слепой понял, что дело дрянь, за долю секунды до того, как древний "парабеллум" оглушительно ахнул.

Пуля пробила навылет хлипкое дверное полотно и с отвратительным визгом полоснула по стене, наполнив воздух едкой известковой пылью. "Чокнутая", – подумал Глеб, выскакивая на лестницу. По дороге он зацепился за прислоненный к стене у двери старый, облезлый веник, разбросав скромно прятавшуюся под ним горку мусора. Какой-то грязный листок бумаги, поддетый носком его ботинка, вспорхнул в воздух, как живой, пару раз лениво кувыркнулся, скользнул по штанине Глебовых брюк и улегся на подъеме ступни. Глеб с лязгом захлопнул железную дверь, задвинул засов и услышал, как в стальную пластину с той стороны с колокольным звоном ударила еще одна пуля. Железо вспучилось похожим на прыщ бугорком, но дальше этого дело, слава богу, не пошло.

Глеб немного постоял, привалившись плечом к кирпичной стене и переводя дыхание. Чертова тетка с той стороны барабанила в дверь кулаками, каблуками и, кажется, даже рукояткой пистолета. "Выпусти меня отсюда, подонок! – глухо доносилось оттуда. – Выпусти сейчас же!"

– Ага, – негромко сказал Глеб. – Чтоб ты мне голову прострелила. Слуга покорный!

Он опустил глаза и увидел бумажку, которую невольно прихватил с собой из подвала. Когда-то бумажка была сложена вчетверо, и теперь она накрыла его ботинок линией сгиба кверху, как миниатюрная туристская палатка. На ней не было ничего кроме серого отпечатка чьей-то подошвы. Глебу стало интересно, что там, с другой стороны, он наклонился, поднял бумажку и посмотрел.

– Это я удачно зашел, – сказал он запертой двери, продолжавшей гудеть и содрогаться от бешеных ударов изнутри.