– Превосходно, – сказал Федор Филиппович, выслушав Глеба. Голос его так и сочился ядом. – Вот это и есть то, что мой лучший агент называет всеобъемлющим словом "ничего"?

– Нет, конечно, определенный результат налицо, – произнес Глеб таким тоном, словно ему только что отвесили комплимент, заслуженный им лишь отчасти. – Но обыкновенная скромность не позволила мне сразу, с места в карьер, хвастаться. Нужно было сначала ознакомить вас с другой информацией...

– Хвастаться?! – переспросил генерал Потапчук с таким изумлением, словно впервые слышал это слово и даже не догадывался о его значении. – Хвастаться? Это чем же, позволь полюбопытствовать, ты собирался передо мной хвастаться? Уж не тем ли, что засыпался, как... как...

– Как фраер, – подсказал Глеб, закуривая еще одну сигарету.

– Оставь этот блатной лексикон! Набрался от своих подельников! Вот именно, засыпался, как последний фраер! Другого слова я просто не подберу!

– Кто же знал, что у нее такие странные реакции? – с самым невинным видом развел руками Глеб. – Нормальная женщина на ее месте решила бы, что это мышка. Ну, взвизгнула бы на худой конец, но стрелять... Да еще из "парабеллума"! Я чуть не оглох, честное слово. Да и промахнулась она всего-то на пару сантиметров, хотя видеть меня не могла. Очень интересная женщина! Что называется, с изюминкой.

– Ничего себе изюминка, – медленно остывая, проворчал Федор Филиппович. – Все зубы обломаешь об такую изюминку! Ты хоть выяснил, кто тебя чуть не провентилировал?

– Некто Кригер Анна Карловна, – сообщил Глеб, – медицинская сестра с почти тридцатилетним стажем. Последние десять лет практически неотлучно состоит при докторе Дружинине – с того самого дня, как он пришел работать в клинику. Знаете, как это бывает? Молодой, талантливый хирург, на первых порах нуждающийся в некоторой опеке со стороны опытной операционной сестры... А она – немолодая, некрасивая, незамужняя, преклоняющаяся перед его талантом, привлекательной внешностью и неотразимыми манерами завзятого ловеласа... Короче говоря, как я уже сказал, она при нем неотлучно. Медицинская сестра, экономка, уборщица, нянька – все в одном лице. По-моему, она в него влюблена – глубоко и безнадежно, как собака в своего хозяина. А ему, сами понимаете, это очень удобно. Сплошные привилегии и никаких обязательств! Она ему даже с молоденькими сестричками спать не мешает...

– А он этим занимается?

– Ого! Ни одной не пропускает, хобби у него такое. Из-за этого с ним даже жена развелась, хотя он уже тогда очень неплохо зарабатывал.

– Кригер, – задумчиво проговорил Федор Филиппович, – да еще и Карловна... Немка?

– Натюрлих яволь, – сказал Глеб, – в смысле, да, конечно. Естественно. Причем не какая-нибудь там поволжская немка, а... Словом, папаша ее, герр обер-лейтенант Абвера Карл Кригер как-то имел неосторожность быть заброшенным в глубокий тыл советских войск, засыпался там на какой-то ерунде и попал, сами понимаете, в теплые, дружественные объятия ребят из Смерша. Ну, дураком-то он, сами понимаете, не был и, не дожидаясь, пока к нему начнут применять крутые меры воздействия, начал петь. Пел он, как я понимаю, хорошо, содержательно, так что его даже не отправили в лагерь для военнопленных, а привлекли к работе по выявлению немецкой агентуры. Дальше – больше; года не прошло, как немецкий обер-лейтенант стал советским капитаном...

– Чудеса, – сказал Федор Филиппович. – Надо бы порыться в наших архивах, узнать что да как... Видимо, он оказался очень полезным, этот обер-лейтенант.

– Не иначе, – согласился Глеб. – Тем более что отвоевался он майором и даже кавалером каких-то орденов. Продолжил службу в органах, в свое время, конечно, был репрессирован, но до ареста успел жениться и родить себе дочку... Анну.

От внимания Федора Филипповича не ускользнули ни сделанная Глебом неловкая пауза, как будто вместо "Анна" он собирался сказать "Анечка", ни то, как почти неуловимо помрачнело его лицо. "Черт бы его побрал, этого Кригера, – подумал генерал, глядя, как Глеб прикуривает новую сигарету от окурка предыдущей. – Не мог назвать дочь как-нибудь по-другому! А лучше бы вообще остался бездетным, фашистская морда..."

– Ну вот, – продолжал Сиверов таким тоном, как будто звук имени одного ребенка вовсе не пробудил в нем воспоминание о другом, которого звали так же и которого давно уже не стало. – Арестовали его в пятидесятом и почему-то не шлепнули, так что уже в пятьдесят третьем он реабилитировался, разыскал в Казахстане свою семью и вернулся в Ленинград, где обитал до ареста.

– Отсюда и "парабеллум", – предположил Федор Филиппович. – Видно, был у него где-то тайничок, который тогда не нашли...

– Я тоже так думаю, – согласился Глеб. – Очень может быть, что в тайничке этом хранился не только "парабеллум"... Помните, мы удивлялись, как это омоновец Верещагин застрелился из старенького дамского браунинга? Это сочетание – укол наркотика, применяемого при операциях, и старый заграничный пистолет – наводит на кое-какие мысли, правда?

– Давай не будем фантазировать, – предложил Федор Филиппович. – Ну и что ты с ней сделал, с этой Анной Карловной?

– Ее внешний вид и манеры как-то не располагают к тому, чтобы оставаться с ней наедине и что-то такое делать, – сказал Глеб. – Что я сделал... Повернулся и ушел. Поднялся в гараж, сел в ее "пежо" – стекла там тонированные, это очень удобно, ни от кого не надо прятаться, – завел движок и уехал. Доехал до своей машины, бросил эту тележку на обочине и вернулся в город.

– А ее там оставил?

– Да ничего с ней не случилось! Полагаю, Дружинин после операции приехал к себе, увидел в гараже открытую дверь на лестницу, спустился и освободил узницу... Во всяком случае, на следующий день она уже была на работе.

– А Дружинин?

Глеб пожал плечами.

– Как будто ничего не произошло. Железная выдержка! А может, он и вправду решил, что этой его немецкой овчарке удалось спугнуть обыкновенного вора?

– Вора, который ничего не взял...

– Ну, так ведь вор был до смерти напуган всей этой пальбой и, надо полагать, бежал без памяти! Во всяком случае, теперь мы с Дружининым квиты: он никого не убивал и не воровал картин, а в его дом никто не забирался... Да и насчет вора, который ничего не взял, вы, Федор Филиппович, ошибаетесь.

– Ах да, ты говорил про какую-то бумагу...

Глеб запустил руку за пазуху, вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, действительно выглядевший так, словно по нему долго ходили ногами в грязной обуви, развернул и положил на стол перед генералом.

Это был чей-то портрет, распечатанный на компьютере – вроде фоторобота, только очень хорошего качества. Причем видно было, что это не фотография живого человека, а вот именно компьютерная графика. И еще было в этом лице что-то неуловимо неправильное, какая-то диспропорция, наводящая на мысль о физической ущербности. Лоб был чересчур широк, щеки слишком круглы, нос излишне короток и вздернут, а подбородок мизерно мал, и вообще вся нижняя половина этого странного лица выглядела какой-то слишком маленькой, игрушечной, неестественной, как будто перед Федором Филипповичем лежал сделанный каким-то злобным и не слишком умелым маньяком эскиз детской куклы.

Потом генерал сообразил, в чем дело, и все более или менее стало на свои места.

– Лилипут? – спросил он.

– Несомненно, – подтвердил Глеб. – Вы посмотрите на пропорции!

– Но он ни капли не похож на Короткого, – заметил Потапчук.

– Так в этом же главная соль! Когда человеку надо сменить лицо и биографию, он меняет их кардинально – так, чтоб мать родная не узнала. Ну, что я вам объясняю! Вы сами это знаете лучше меня.

Федор Филиппович бесцельно приподнял и снова опустил на стол чашку с остатками остывшего кофе. Глеб был не совсем прав: никто не разбирался в этом предмете лучше, чем он сам. Потому что в свое время офицер воздушно-десантных войск Сиверов сам претерпел кардинальные изменения, о которых только что упомянул, – правда, не по своей воле...

– Вот эта рожа, – продолжал Глеб, – прямо указывает на то, что Короткий был связан с Дружининым и отправился в свой последний путь из его подвала. Для суда это, конечно, не доказательство, зато мне эта бумаженция дала отличную пищу для размышлений. Я думаю, что операция по изменению внешности была заранее оговорена как часть платы за известную вам работу. Разумеется, делать операцию Дружинин не собирался. Зачем ему эта морока, когда можно просто вкатить пациенту смертельную порцию наркоза и выкинуть его на свалку, как мешок с мусором? Тем более что таскать его не тяжело, и в багажнике он отлично помещается...

– А можно без цинизма? – морщась, поинтересовался Федор Филиппович.

– Так это же не мой цинизм! – воскликнул Глеб. – Это Дружинина цинизм, а я просто излагаю вам его циничные аргументы. Меня, если хотите знать, самого от них тошнит. Моя тонкая натура их не принимает, но что делать, если такова суровая действительность?

– Прошу тебя, не паясничай.

– А хотите еще кофе? – спросил Глеб, поймав недовольный взгляд генерала.

– Хочу чаю, – буркнул Федор Филиппович. – Годы мои не те – кофе на ночь глядя хлестать.

Глеб встал и принялся возиться у плиты, громыхая посудой и негромко насвистывая что-то жалобное.

– Как там Москва? – спросил он, не оборачиваясь.

– А что ей сделается? Стоит, где стояла...

– А Ирина Константиновна как – здорова?

Федор Филиппович поднял глаза и увидел, что Глеб внимательно, не мигая, смотрит на него через левое плечо.

– Ты же знаешь, – хорошенько обдумав ответ, медленно проговорил генерал, – что у Ирины Константиновны превосходное здоровье.

Глеб тоже помолчал, продолжая смотреть на него через плечо.

– Я-то знаю, – сказал он наконец. – Мне просто было интересно, знаете ли вы.

– Должность у меня такая – все знать, – успокоил его Федор Филиппович.

– Ну и слава богу, – отворачиваясь к плите, заключил Сиверов. – Главное, чтобы ее здоровье не ухудшилось, а то погоды нынче стоят такие... гриппозные.

– Надеюсь, она хорошо защищена от любой инфекции, – сказал Потапчук.

– Вам виднее, – откликнулся от плиты Глеб. – Вы – генерал. И потом, вы в Москве, и она в Москве...

– Я же просил не паясничать, – проворчал Федор Филиппович.

– Хорошо, – вздохнул Глеб, – не буду. Хотя знали бы вы, как это бывает тяжело!

– А ты не беременный, чтоб тебя на легкий труд переводить, – заметил Потапчук.

– Так то труд, – возразил Глеб, но дальше спорить не стал и, безнадежно махнув рукой, сосредоточился на закипающем чайнике.

* * *

Стол для чаепития накрыли в зимнем саду. Снаружи, за высокими стенами из сплошного стекла, висела сырая ненастная муть, из которой большими хлопьями вываливался мокрый снег. Серые тающие комья скользили по стеклу, оставляя за собой мокрые дорожки, панорама терялась в туманной мгле, а внутри все тонуло в пышной зелени тропических растений и было по-настоящему жарко.

Проходившее внизу шоссе, сейчас представлявшее собой широкую ленту черно-коричневой слякоти посреди сероватого снежного фона, к счастью, не было видно с того места, где сидела Ирина. Глядя отсюда в окно, легко было представить себя на борту какого-то огромного, страшно роскошного летательного аппарата, идущего сквозь облака, – не самолета, нет, а чего-то большого, неторопливого и бесшумного – дирижабля, например, или какого-нибудь аэростата, рожденного фантазией неизвестного, но великого мечтателя позапрошлого века.

Где-то за завесой буйной тропической зелени негромко журчал фонтан: повсюду, перепархивая с ветки на ветку, сверкая в листве, как драгоценные камни, пестрым оперением, кричали и пересвистывались экзотические птицы. Среди них попадались довольно крупные экземпляры, и Ирина очень некстати задалась вопросом: а что будет, если какая-нибудь из этих пташек, пролетая над столом, сделает неприличность? Как на это отреагирует Валерия Захаровна? Этот вопрос мучил ее в течение почти четверти часа, пока она не заметила в путанице ветвей слабый блеск тонкой, почти невидимой металлической сетки. Тогда Ирина поняла, что птички сидят в просторных вольерах, и успокоилась.

Она вполуха слушала светскую трескотню Валерии Захаровны, понемногу отходя от пережитого полчаса назад потрясения. Побывав у Ирины дома, светская львица, соблюдавшая правила хорошего тона едва ли не более свято, чем сапер – правила обращения со взрывоопасными предметами, пригласила ее к себе с ответным визитом. Ее питерская квартира располагалась в пентхаусе одной из новых элитных башен, откуда открывался великолепный вид на окрестности, в данный момент изрядно подпорченный привычной в здешних местах непогодой.

Как водится, дружескому чаепитию в зимнем саду предшествовала экскурсия по квартире. Эта процедура оказалась не такой скучной и утомительной, как представлялось Ирине, поскольку Валерия Захаровна, как выяснилось, обладала недурно подобранной коллекцией живописи. Это была не коллекция как таковая – картины покупали не ради них самих, а лишь для украшения интерьера и в меньшей степени как выгодное вложение капитала, – но, поскольку собирали их в течение нескольких десятков лет и при этом не стеснялись в средствах, эффект получился весьма впечатляющим. Правда, Ирина углядела на стенах несколько сомнительных работ и три явных подделки, но не стала спрашивать, знает ли об этом хозяйка: Валерия Захаровна не производила впечатления знатока, которого волнуют подобные вещи.

Посмеиваясь, Валерия Захаровна показала Ирине комнату, которую она называла кунсткамерой. Здесь были сложены подарки, полученные ее покойным супругом на протяжении его долгой блестящей карьеры – сначала партийного функционера, а потом высокопоставленного чиновника демократической России. Ирина окинула равнодушным взглядом невероятное нагромождение самых разнообразных предметов, от инкрустированного золотом и драгоценными камнями оружия до свернутых в рулоны, побитых молью ковров ручной работы; это помещение представляло для нее интерес лишь как кладбище человеческого труда и таланта, не более того.

Шок она испытала, войдя в комнату, которую очень хотелось назвать альковом. Здесь была всего одна картина, зато какая! Над низкой широкой кушеткой, в обрамлении тяжелых темных драпировок, на обтянутой вишневым бархатом стене, умело подсвеченная, висела... "Мадонна Литта"!

– Не надо бледнеть, милочка, – сказала, заметив ее состояние, Валерия Захаровна. Она явно наслаждалась произведенным эффектом. – Подойдите ближе.

Ирина подошла, и уже на втором или третьем шаге у нее немного отлегло от сердца: это была копия, хотя и весьма совершенная, причем сделанная не так давно – от силы пятнадцать-двадцать лет назад. Художник постарался добиться максимального сходства, искусственно состарив холст, и даже рама была точь-в-точь такая же, как та, что до недавних пор висела в одном из залов Эрмитажа.

– Боже мой, – прошептала Ирина. – Кто это сделал?

Валерия Захаровна назвала имя, и Ирина, услышав его, уже в который раз подумала, как мало знает о мире, в котором живет, и даже о той его части, которую, как искусствовед, казалось бы, должна знать как свои пять пальцев. Художник, о котором шла речь, долгие годы перебивался с хлеба на воду, поскольку не скрывал, что считает так называемый соцреализм просто кормушкой для бездарей и карьеристов. Ясно, что рассчитывать на хорошую жизнь ему не приходилось. Надо было менять либо собственные взгляды, либо систему, с которой эти взгляды находились в неразрешимом противоречии. Взгляды он менять не хотел, а изменить систему был не в силах, и те немногие, кто его знал, пророчили ему скорую смерть – если не от цирроза печени, то от алкогольного отравления. А потом все изменилось – резко, в одночасье. Соцреализм продолжал свое победное шествие по залам музеев и выставок, а на талантливого, но чересчур независимого во взглядах аутсайдера, еще вчера зарабатывавшего себе на жизнь оформлением витрин окраинных гастрономов, вдруг, как из рога изобилия, посыпались крупные заказы, из-за которых именитые столпы отечественной живописи готовы были перегрызть друг другу глотки. Никто не мог понять, откуда такая благосклонность Фортуны; поняла это лишь Ирина и лишь теперь, спустя без малого двадцать лет, в этой комнате: причина висела прямо перед ней, красиво выделяясь на фоне темно-вишневого бархата...

...Уловив в потоке пустой болтовни слово "мадонна", Ирина сосредоточилась на том, что говорила Валерия Захаровна. Оказалось, что речь уже некоторое время идет об интересующем ее предмете, и Ирина отметила про себя, что пропустила момент, когда разговор свернул в новое русло.

– ...Увидела репродукцию в каком-то альбоме, – говорила Валерия Захаровна. – Ну, вы сами можете представить, милочка, что это была за репродукция, если вспомните тогдашний уровень полиграфии. Однако я сразу почувствовала что-то такое... какое-то духовное родство, что ли. Как будто в прошлой жизни я была ею, понимаете? Нет, конечно, сначала все это были просто детские фантазии. Девочкам нравится представлять себя сказочными принцессами, и я не была исключением. Только у моей сказочной принцессы был вполне конкретный облик.

Она отставила недопитую чашку и занялась сложным процессом закуривания сигареты: извлекла ее из лежащей на столе открытой пачки, ввинтила в мундштук, щелкнула золоченой зажигалкой и изящно выдула дым. Ирина смотрела на нее, поражаясь странному несоответствию голоса и выражения многоопытных глаз зрелой дамы девической стройности гибкого тела и матовому румянцу гладких щек. В этом было что-то противоестественное, как будто в удобном кресле напротив Ирины расположилась не живая женщина из плоти и крови, а какая-то механическая кукла, оживший мертвец, вроде чудовища Франкенштейна. Конечно, с тех пор, как мадам Шелли написала свой бессмертный роман, наука и медицина шагнули далеко вперед – в частности, научились делать швы от разрезов тонкими, как паутинки, и прятать их в местах, недоступных для постороннего взгляда...

– А по-настоящему все началось где-то в семнадцать лет, – продолжала Валерия Захаровна. – Ну, может быть, в восемнадцать... Это было так давно, что я уже почти ничего не помню. Помню, был мальчик, который очень меня любил и все время ходил за мной с фотоаппаратом. Такой, знаете, странный способ ухаживания: все время фотографировать свой предмет... Да, так вот один из снимков меня просто поразил. Я сидела в сквере и, помнится, что-то читала, а он, по своему обыкновению, подкрался незаметно и щелкнул своим "ФЭДом". Потом подарил мне фотографию... Чудак, он даже ничего не заметил! Для него это был просто довольно удачный снимок любимой девушки, а я взглянула только один раз и все поняла. Это была она! Ну, не совсем, конечно, но сходство было поразительное, поверьте! У меня как будто глаза открылись. Я поняла, откуда это томление, эта беспричинная тоска, отвращение ко всему, что меня окружает... Уже гораздо позже я где-то прочла, что бывают случаи, когда человек не полностью забывает подробности своей предыдущей жизни. Конечно, тому, кто никогда не испытывал подобных ощущений, мои слова покажутся просто модной чепухой, салонной болтовней...

По тому, как Валерия Захаровна подвесила конец фразы в воздухе, Ирина поняла, что от нее ждут ответа.

– Отнюдь, – сказала она. – Вы правы, подобные чувства никогда не были во мне достаточно сильны, чтобы оказывать на меня заметное влияние, но... Словом, я вас вполне понимаю.

– Вы нравитесь мне все больше, – сказала Валерия Захаровна. – Похоже, мы действительно сумеем подружиться.

– Мне бы очень этого хотелось, – солгала Ирина.

– Ну, милочка, этого многим хочется, – небрежно заметила Валерия Захаровна, и Ирине стоило большого труда удержаться и не произнести резкость, уже вертевшуюся на кончике языка. – Тем вы для меня и ценны, что искали моей дружбы не ради выгод, которые можно из нее извлечь.

– Возможность общаться с человеком, который тебе интересен, – тоже выгода, – сказала Ирина. – "Интересен", конечно, не совсем правильное слово... Это не интерес... Понимаете? Не материальная заинтересованность, не любопытство, а что-то вроде потребности быть... ну, быть рядом. Извините, – добавила она, смущенно потупившись, – по-моему, я говорю что-то не то. Это, наверное, лишнее и вообще ни к чему...

– Ничуть, – возразила Валерия Захаровна, элегантно поднося к губам мундштук. – Ваша искренность мне очень импонирует. В наше время люди все реже проявляют это прекрасное качество, особенно при общении с теми, кто выше их и сильнее.

"Ах, черт возьми! – продолжая скромно разглядывать скатерть, подумала Ирина. – Мы с тобой примерно одного роста, так в чем же, прости за непонятливость, ты меня выше?! Старая рептилия, ушитая по всем швам, а туда же – выше она, видите ли!"

– Вот с той фотографии все и началось, – оставив в стороне выяснение отношений, продолжила свой рассказ Валерия Захаровна. – Она у меня с собой. Хотите взглянуть?

– Разумеется, – ответила Ирина, – очень хочу.

А что еще она могла ответить?

Валерия Захаровна открыла лежащий на столе ридикюль, порылась в нем (повернувшись к Ирине левым профилем и слегка наклонив голову), а затем положила на стол старую, уже заметно тронутую желтизной черно-белую фотографию. Ирина с благоговейной осторожностью взяла эту реликвию в руки и поднесла к глазам, вглядываясь в черты изображенного на снимке юного лица.

Да, сходство с "мадонной Литта" имело место быть, хотя и не такое разительное, как то, что демонстрировала Валерия Захаровна в данный момент. В то же время лицо на фотографии казалось одухотворенным; возможно, то была просто задумчивость или сосредоточенность юной девушки, почти ребенка, читающей любимую книгу, но это мягкое, почти неуловимое выражение гораздо больше роднило тогдашнюю Валерию Захаровну с мадонной, чем теперешнее портретное сходство.

"Портрет Дориана Грея", – подумала Ирина. Она чуть было не произнесла это вслух, но вовремя спохватилась: сравнение было чересчур прозрачным и наверняка не понравилось бы ее собеседнице.

В самом деле, работа пластического хирурга, который довел сходство Валерии Захаровны с "мадонной Литта" до полной идентичности, была сродни тому, что совершил придуманный Оскаром Уайльдом художник, написавший портрет, старившийся вместо своего прототипа. Следы времени, пороков и страстей с лица Валерии Захаровны удалил скальпель хирурга, а не темное волшебство портрета – вот и вся разница. А суть осталась неизменной: это была просто еще одна безнадежная попытка обмануть время, судьбу, окружающих и в первую очередь самое себя...

– Поразительно, – сказала она, бережно возвращая фотографию владелице. – Но... Простите за нескромность... Ведь, насколько я могу судить, ваше сходство с тех пор многократно увеличилось! На фотографии вы просто немного похожи, а теперь – ну, просто одно лицо! Неужели это из-за того, что вы все время думали о ней?

– Вот что, милочка, – довольно сухо произнесла Валерия Захаровна, убирая фотографию на место, в ридикюль. – Давайте-ка внесем некоторую ясность. Говоря, что мы могли бы подружиться, я имела в виду именно дружбу. Мне нужна подруга, а не приживалка, которая станет смотреть мне в рот и восторженно принимать любую глупость, которую мне вздумается произнести. Вы красивы и умны, это превосходно; вы талантливы, компетентны и независимы, и это еще лучше. Такой вы мне нравитесь, поверьте. Но лгать вы не умеете. То есть женщин, не умеющих врать вообще, на свете просто не бывает, и кое-какими способностями в этой области вы, конечно, обладаете. Но это не ваша стихия, вам нужно еще многому научиться, прежде чем вы сумеете меня обмануть. Поэтому оставьте ваши попытки сделать мне незаслуженный комплимент, у вас это получается прямо-таки отвратительно – смотреть стыдно, ей-богу. Что вы такое несете?! Мне доводилось слышать сплетни о детях, которые якобы рождались похожими на портрет, все время находившийся перед глазами у матери во время беременности. Даже это уже находится, по-моему, на грани откровенного бреда, но чтобы человек вместо морщин и мешков под глазами с возрастом приобрел сходство с портретом, который ему нравится, – это... Я даже не знаю, как это назвать! Это, милочка, уже очень далеко за той гранью, о которой я только что упомянула...

Ирина вздернула подбородок и оскорбленно поджала губы. "Прямота и независимость? – подумала она. – Хорошо, будут тебе и прямота, и независимость! "

– По-вашему, было бы лучше, если бы я прямо спросила, в какой клинике вам это сделали? – обворожительно улыбаясь, осведомилась она.

Валерия Захаровна одобрительно хмыкнула, оценивающе разглядывая ее сквозь дым своей сигареты.

– А вы, милочка, смелы, – сказала она с непонятной интонацией. – Да, смелы... Впрочем, я ведь сама вас спровоцировала, не так ли?

– Так, во всяком случае, мне показалось, – независимо ответила Ирина.

– Вам не показалось. Мне действительно было любопытно узнать, что у вас на уме. М-да...

На какое-то время Валерия Захаровна погрузилась в глубокую задумчивость. Ирина ей не мешала, хотя умирала от любопытства, пытаясь угадать, о чем может думать эта молодящаяся рептилия.

– Ну его к черту, этот чай, – неожиданно произнесла Валерия Захаровна. – Давайте выпьем коньяка! Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Вообще-то, я за рулем, – осторожно напомнила Ирина.

– Чепуха! Если возникнут какие-то проблемы на дороге, и не только на дороге, звоните мне, я все улажу. У вас есть проблемы, которые надо срочно уладить? Нет? Вы уникальный человек. У всех моих знакомых они почему-то буквально не переводятся, я уже устала – и помогать устала, и искать благовидные предлоги для отказа... Вы себе представить не можете, как это тяжело – чувствовать, что ты нужна своим знакомым не как человек, не как личность, а всего лишь как универсальная отмычка, с помощью которой можно открыть любую дверь! И не просто открыть, а, сами понимаете, ногой...

– Я вам искренне сочувствую, – сказала Ирина. – Нет, правда, сочувствую. Я порой испытываю те же ощущения – в меньшей степени, конечно, но те же. Говорить и писать о художниках – часть моей работы. А они, как покойники, любят, чтобы о них говорили либо хорошо, либо...

– Либо? – лукаво переспросила Валерия Захаровна.

– Да, вы правы, – улыбнулась Ирина. – Когда о них вообще не говорят, им это тоже не нравится. Так что получается, художники еще хуже покойников.

– Вы еще слишком молоды, милочка, и потому, наверное, не заметили, что живые всегда хуже мертвых. Все, независимо от пола, характера, профессии, расовой и религиозной принадлежности... Мертвые не кусаются, как сказал кто-то из классиков приключенческого жанра. Это истина – вечная, непреложная и достойная того, чтобы выпить за нее по паре рюмок хорошего коньяка. Итак?..

– Кто я такая, чтобы спорить с классиками? – улыбнувшись, капитулировала Ирина.

За коньяком разговор о "Мадонне Литта" продолжился, приняв новый, совершенно неожиданный оборот.

– А скажите-ка, милочка, – произнесла Валерия Захаровна, закуривая очередную сигарету, – вы ведь искусствовед и, следовательно, должны быть в курсе... Это правда, что мою "Мадонну" украли из Эрмитажа?

– Кто сказал вам такую чушь? – возмутилась Ирина. – Это невозможно!

– О том, что невозможно, не сочиняют сплетен, – возразила Валерия Захаровна. – Невозможно... И это говорите мне вы, искусствовед! Неужели вы не знаете, что весной в Эрмитаж вломилась целая банда и что только благодаря счастливой случайности их удалось задержать?

– Я полагала, что это произошло не благодаря счастливой случайности, а благодаря срабатыванию сигнализации, – сказала Ирина.

– Чепуха! Все охранные системы были взяты ими под контроль. Если бы не анонимный звонок в милицию, они бы благополучно вынесли из вашего хваленого Эрмитажа все сокровища испанских королей, и Россия в лице министерства культуры и министерства внутренних дел имела бы очень, очень бледный вид. Поэтому не говорите мне о невозможном. Скажите, что не знаете, и я вам... не поверю. Не по-ве-рю!

– Почему?

– Почему? Потому, что ваше внезапное появление в моей жизни слишком многое объясняет, чтобы быть случайным. Не надо ни о чем спрашивать, сейчас я вам сама все объясню. Итак, взгляните, что мы имеем. Я уже давно планировала эту операцию по изменению внешности, но она все время откладывалась – поверьте, не по моей вине. И вот наконец моего врача все устраивает, вплоть до, извините, результатов моих анализов. Два года не устраивало и вдруг – о, счастье! – все чудесно, никаких противопоказаний к операции нет, словно их никогда и не было. Словно болезнь почек в моем возрасте может пройти сама собой, по щучьему велению...

Итак, операция проходит успешно. Причем, заметьте, проходит она не в клинике, а в его загородном доме, в операционной, оборудование для которой оплатила я. Я сама так захотела, и он не возражал – бесполезно было возражать, да и кто же станет отказываться от такого куша, когда он сам валится в руки?

За операцией, как вы понимаете, следует довольно продолжительный реабилитационный период, во время которого я хожу с распухшим лицом, вся в жутких синяках, ни с кем не вижусь и поддерживаю связь с миром только по телефону. И вот наконец эта пытка одиночеством кончается, я выхожу в свет, и что же? Первое, что я слышу, это сплетня о том, что мой, так сказать, прототип бесследно исчез, и никто не знает, как это произошло! Причем, заметьте, случилось это, судя по всему, примерно в то самое время, когда мой доктор наконец согласился сделать мне долгожданную операцию. Ну, не странно ли?

Ирина действительно находила это странным, более того, подозрительным. Но еще более странной и подозрительной ей казалась внезапная откровенность Валерии Захаровны, которую никак нельзя было обвинить в избытке простодушия и наивности. Она решила молчать и слушать, надеясь рано или поздно все-таки понять, куда именно клонит хозяйка.

– Разумеется, – продолжала та, – одна лишь мысль, что какой-то подонок посмел присвоить картину, о которой я – я, понимаете?! – не могла даже мечтать, довольствуясь жалкой копией, приводит меня в бешенство. Я пытаюсь навести справки, но все, с кем я говорю, более или менее ловко уклоняются от прямого ответа, и я понимаю, что, будь на моем месте кто-то другой, ему бы просто рассмеялись в лицо. Постепенно я успокаиваюсь и начинаю забывать об этой глупой истории, как вдруг мне доносят, что в Центр пластической хирургии явилась какая-то сумасшедшая, которая требовала, ни много ни мало, сделать из нее "Мадонну Литта"! Согласитесь, милочка, это уже переходит всяческие границы!

Ирине стоило огромного труда сохранить самообладание. Ей каким-то чудом удалось даже не покраснеть, и она отметила это про себя как большое достижение.

– Сначала – моя картина, – с жаром говорила Валерия Захаровна, – а вслед за картиной – мое лицо! Проклятье! Я выбросила на эту операцию такие сумасшедшие деньги вовсе не для того, чтобы меня тиражировали! Вы понимаете, – продолжала она, – что я не могла этого так оставить. Подобные вещи не должны сходить с рук, вы со мной согласны? Мне пришлось пойти на кое-какие расходы и немножечко преступить закон – совсем чуть-чуть, уверяю вас! Зато мои старания принесли плоды. Хотите взглянуть?

Не дожидаясь ответа, она снова полезла в ридикюль и вынула оттуда два предмета, при виде которых Ирина лишилась дара речи.

– Знаете, что это? – спросила Валерия Захаровна, потрясая над столом какими-то казенного вида разлинованными бланками. – Это медицинские карточки. Одна из них заведена в Центре пластической хирургии на ту самую сумасшедшую, о которой я вам только что говорила, а вторая – на нее же, но уже в психиатрической лечебнице, куда ее отправили после учиненного ею в Центре скандала. Я только-только начала думать, как мне ее отыскать, как вдруг получила нежданный сюрприз: она сама ко мне явилась! Ну, что вы на это скажете?

– Что же я могу сказать? – тщетно пытаясь собраться с мыслями, пролепетала Ирина.

– О, многое! Например, что вам нужно в моем доме? Уж не хотите ли вы, чего доброго, плеснуть мне в лицо кислотой? Но не это главное. Главное, что я хочу от тебя услышать, негодная тварь, это – что ты сделала с картиной?!