Ночь выдалась ясная, безветренная. Луны не было, и небо над поселком густо усеяли ледяные колючие звезды. Здесь, вдали от большого города с его электрическим заревом, небо, если приглядеться, казалось не черным, а густо-синим, а звезд в нем было столько, сколько горожанину не увидеть и за год.

После захода солнца вернулся мороз – упрямая зима, не желая признавать свое полное и окончательное поражение, опять пошла в ночную контратаку. По этому случаю в закопченной кирпичной пасти камина весело полыхал огонь. Дрова громко трещали, в трубе гудело – тяга была такая, что казалось: еще немного – и вместе с дымом в трубу начнут вылетать горящие поленья.

Черный сидел у камина, курил и от нечего делать смазывал пневматическое ружье. Оно было увесистое, длинноствольное, с массивным деревянным прикладом, и возиться с ним оказалось почти так же приятно, как с настоящим оружием.

Гаркуша валялся на кровати, читая найденную на первом этаже растрепанную книгу. Судя по ярким, аляповатым картинкам, книга была детская. Обложка отсутствовала; поглядев на Гаркушу сквозь оптический прицел, Черный сумел разобрать несколько строк и убедился, что водитель читает "Волшебника Изумрудного города"

Бек и Клава сидели за столом и резались в очко. На столе было полно пивных бутылок, как полных, так и пустых, причем пустых заметно больше. Между бутылками валялись обглоданные рыбьи хребты и вороха сухой рыжеватой чешуи. Водка была объявлена вне закона, а побаловаться пивком Кот разрешал, особенно под вечер. Вообще-то, поначалу Кот пытался ввести сухой закон, но тут забастовал Клава, объявивший, что программист без пива – это все равно что автомобиль без бензина: вещь вроде полезная, а толку от нее никакого.

Под лампой с оранжевым пыльным абажуром слоями плавал, лениво дрейфуя в сторону камина, густой табачный дым. Бек заметно психовал, поскольку не имевший за плечами ни одной ходки Клава, которого он решил на досуге слегка пощипать, вопреки его ожиданиям все время выигрывал. С наличностью у всех было туго, играть на щелбаны или спички им, серьезным, деловым людям, было неинтересно, и потому они играли на выручку от будущего дела – делили шкуру неубитого медведя. Доля Бека таяла медленно, но верно; невозмутимый Клава подсчитывал выигрыш, записывая цифры в столбик на фирменном бумажном пакете из "Макдоналдса", и Черный, то бишь Глеб Сиверов, поглядывая на игроков, гадал, понимает ли Клава, что собственными руками роет себе могилу. Клава этого то ли не понимал, то ли не придавал этому значения; представление о зэковских повадках он имел самое общее, и ему казалось, наверное, что, раз Бек намного тупее его, то и бояться его не стоит.

Впрочем, до завершения дела бояться ему действительно было нечего: Кот во всеуслышание клятвенно пообещал, что лично отвернет башку всякому, кто посмеет устроить хотя бы громкую перебранку, не говоря уж о драке или чем-то более серьезном. А когда дело будет сделано... Что ж, в конце концов, тогда Клава будет достаточно богат, чтобы простить Беку проигрыш. Да и Беку тогда будет не так уж трудно расплатиться с любым долгом...

Глеб поймал себя на том, что думает об успехе заведомо обреченного на провал налета как о чем-то вполне реальном. Он как будто раздвоился: одна его часть оставалась секретным агентом ФСБ, выполняющим ответственное задание, зато другая не без удовольствия предвкушала лихое, опасное дело и даже подсчитывала в уме размеры будущей добычи.

– Ну все, студент, – сказал Бек и бросил на стол засаленную колоду, – ты меня достал. И как это у тебя получается, скажи ты мне на милость?

– Пруха, – лаконично ответил Клава и с хрустом потянулся, не вставая со стула. – Что, отыгрываться не будешь?

– Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался, – сердито проворчал Бек и сунул в зубы очередную сигарету. При этом он исподтишка покосился на Глеба. Такая у него в последнее время образовалась привычка: перед тем как закурить, непременно проверить, как там Черный. Глеб сделал вид, что ничего не заметил, и Бек, пренебрежительно дернув щекой, прикурил от зажигалки. – Интересно, куда этот пидор карликовый слинял? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ты бы все-таки потише, – рассеянно тасуя липкую колоду, проговорил Клава. – А то вдруг он за дверью подслушивает? Или под кроватью... Как выскочит, как выпрыгнет – пойдут клочки по закоулочкам...

Впечатлительный Гаркуша немедленно опустил книгу и, свесив голову с кровати, приподнял застиранное покрывало. Под кроватью ничего не было, кроме пушистых комков пыли и россыпи мышиного помета.

– Нет, – авторитетно заявил Гаркуша, принимая прежнюю позу и беря наизготовку книгу, которая, казалось, всерьез его увлекла, – он в город отвалил. Кот его на машине увез, я сам видал.

– Что это ему в городе понадобилось? – ревниво спросил Бек, полагавший себя незаконно ограниченным в свободе передвижения и прочих гражданских правах.

– Мало ли что может человеку понадобиться в городе? – философски заметил Клава, никогда не упускавший случая затеять с Беком словесную корриду. – Может, у него там дела. Например, водки выпить или к бабе сходить. Он ведь у Кота в любимчиках ходит, ты не заметил?

Это было сказано нарочно, чтобы подразнить Бека, но Глеб подумал, что в словах Клавы есть доля истины. Любимчик или нет, но что-то такое между Котом и Коротким было. Отношений своих они не афишировали, но Сиверову несколько раз удавалось перехватывать странные, делано равнодушные взгляды, которыми эта парочка обменивалась поверх голов подельников. И дело тут было, разумеется, не в сексе, как можно было бы предположить, не зная этих двоих. Глебу казалось, что у них имеется какой-то общий секрет – что-то, о чем они знали и не знали остальные.

– Какая ему, на хрен, баба? – проворчал возмущенный предположением Клавы Бек. – Чего этот недомерок с бабой делать-то станет?

– Бабы разные бывают, – наставительно сообщил ему Клава. – Черные, белые и, сам понимаешь, красные. А также большие, средние и маленькие – выбирай, какая нравится. Ну, помнишь, как в песне: "Хочу иметь детей я только от тебя, пускай ты лилипут, а я горбатая"...

– Говно это, а не песня, – буркнул Бек.

– Ну, если такой знаток и ценитель современной музыки говорит, что песня – говно, то кто я такой, чтобы спорить? – съязвил неугомонный Клава.

– Вот и сопи в две дырки, – с торжеством заключил Бек, из чего следовало, что Клава перестарался и съязвил чересчур тонко.

Клава в ответ издал негромкое "пф!" и одним ударом о край стола вскрыл очередную бутылку пива. Согревшееся за время игры пиво вспенилось и закапало на пол. Клава сделал несколько гулких глотков и, прихватив бутылку, отправился в угол, где на маленьком столике стоял его ноутбук. Глеб незаметно посмотрел на часы. Было двадцать минут двенадцатого, и значит, Клава только что побил свой последний рекорд – продержался на расстоянии от компьютера почти полтора часа. Вскоре там, где он сидел, мягко застрекотали клавиши, с пулеметной скоростью перебираемые ловкими пальцами, защелкали кнопки мыши; повернув голову, Глеб через плечо Клавы увидел, как на плоском, металлически отсвечивающем экране возникают и множатся, перекрывая друг друга, какие-то цветные таблицы и рамки, чтобы через мгновение исчезнуть, уступив место новым.

Бек, тяжело скрипя половицами, приблизился к камину, возле которого сидел Сиверов, постоял немного, глядя в огонь и дымя сигаретой, потом бросил в камин окурок, длинно сплюнул на угли и молча отошел, с неодобрением поглядывая на горбящегося в своем уголке Клаву. Все, что было связано с компьютерами, Бек полагал глупой детской забавой и к Клаве с его ноутбуком, очками и неудобопонятным профессиональным жаргоном относился соответственно, то есть с глубоким пренебрежением. Скрывать свои чувства он то ли не умел, то ли не считал нужным и потому неоднократно во всеуслышание объявлял, что не понимает, на кой ляд им делиться добычей с очкастым бездельником. Кот всякий раз отвечал, что это не его ума дело, а Клава на выпады Бека не реагировал вовсе, поскольку, в свою очередь, не скрывал, что считает его просто здоровенным и предельно тупым куском дерьма.

Впрочем, примерно такого же мнения в отношении Бека придерживались все, даже тихий Гаркуша, не любивший ссор и громких споров и всегда старавшийся погасить в зародыше любой конфликт. Глядя в широкую, обтянутую стеганой безрукавкой спину Бека, Глеб вспомнил слова Федора Филипповича о том, что Бек, возможно, просто играет порученную ему Котом роль громоотвода. Там, в чистой и уютной, набитой дорогой современной бытовой электроникой конспиративной квартире, такое предположение выглядело вполне логичным. Но здесь, на расстоянии вытянутой руки от Бека, в его лицедейство как-то не верилось и точка зрения Клавы представлялась куда более правильной.

Глеб закончил чистку ружья, в которой оно вовсе не нуждалось, прибрал за собой и выбросил мусор в огонь. Промасленная тряпка вспыхнула весело и ярко, из камина потянуло неприятным запахом, который, к счастью, выветрился раньше, чем Бек успел что-нибудь сказать по этому поводу.

С улицы донесся шум подъехавшего автомобиля, громко затрещал под колесами мутный ночной ледок. Гаркуша на кровати приподнял голову, вслушиваясь, и тут же снова закрылся книгой – ему, профессиональному водителю, звук работающего двигателя говорил не меньше, чем запись в паспорте. Следовательно, приехали свои – надо полагать, Кот с Коротким, поскольку никаких других "своих" Глеб не знал.

Вскоре на лестнице послышались шаги, и вошел Кот – почему-то один. Выглядел он веселым и возбужденным и, едва успев снять пальто, сразу же окликнул Клаву.

– Держи, – сказал он, протягивая Клаве какую-то зеленую папку, – это по твоей части. Разобраться сможешь?

Клава, смешно перебирая ногами по полу, подъехал к нему на своем вертящемся стуле, открыл папку и принялся перелистывать бумаги. Вид у него при этом был сосредоточенный и недовольный.

– Чертовщина, одна макулатура, – ворчал он себе под нос. – Кальки, синьки... Каменный век! Не понимаю, за каким чертом нужна вся эта бумага, когда... Ага, есть!

Он наконец извлек из шуршащего вороха бумаги диск в прозрачной пластмассовой коробочке, с торжествующим видом поднял его над головой и, оттолкнувшись ногой от угла камина, укатился обратно к своему столу.

– Что это ты притаранил? – с подозрением спросил Бек.

Кот остановился перед камином, протянул к огню озябшие руки и сообщил:

– В машине опять печка медным тазом накрылась. Гаркуша, надо бы посмотреть.

– А зачем? – подал голос Клава, вставляя в ноутбук блестящий, с радужным отливом компакт-диск. – Все равно лето скоро!

Голос у него был веселый – чувствовалось, что Клава основательно соскучился без настоящей работы.

– Я посмотрю, – сказал Гаркуша, закрыл книгу и, скрипя пружинами, встал с кровати.

– Это правильно, посмотри, – одобрил его действия Кот. – Да сейчас-то не ходи, холодно! Завтра утром посмотришь, не горит...

Гаркуша снова сел.

– А привез я, ребятки, очень нужную вещь, – энергично потирая над огнем ладони, сообщил Кот. – Это, можно сказать, наш пропуск в новую жизнь... Если, конечно, меня не кинули.

– А если кинули? – спросил Бек.

Кот повернул голову и в течение нескольких бесконечно долгих секунд внимательно смотрел на Бека через плечо.

– А если кинули, – произнес он медленно, – значит, не будет нам никакой новой жизни... Или будет, но совсем не такая, о какой мы с вами мечтали... Клава!

– А? – не оборачиваясь, рассеянно откликнулся Клава. По экрану перед ним ползли бесконечные столбцы каких-то цифр и символов, мелькали таблицы и схемы.

– Разобрался, что к чему?

– Разбираюсь помаленьку. А что?

– Да вот Бек интересуется насчет документации – настоящая или нет? Да и не он один, нам всем интересно...

– Да откуда же мне знать? – удивился Клава и вместе со стулом развернулся к Коту. Экран ноутбука у него за спиной продолжал жить активной самостоятельной жизнью. – Тебе виднее, это ведь ты ее привез!

Кот едва заметно нахмурился.

– Про то, что касается меня, я и без тебя знаю, – сказал он строго. – Хватит болтать, время уходит! Твое дело – проверить, настоящая схема или нет.

Клава сдвинул очки на самый кончик носа и поверх них посмотрел на Кота. Глаза у него были большие-пребольшие, а выражение лица – кроткое и терпеливое.

– Ты сам понял, что сказал? – кротко и терпеливо осведомился он.

По убеждениям и образу жизни Клава был стопроцентный технократ и потому на субординацию, уважение к старшим, авторитет вожака и прочие условности снисходительно поплевывал с высокого дерева. Он знал, что заменить его будет очень трудно, а значит, мог безнаказанно хамить кому угодно, в том числе и Коту.

– А в чем дело? – спросил Кот.

Видно было, что он ни черта не понимает, сильно этим раздражен, но пока что держит себя в руках. "Кретин, – подумал Глеб, глядя на него. – Тоже мне, мошенник высшей пробы. В наше время не понимать таких вещей..."

– Дело в том, – все так же кротко и терпеливо проговорил Клава, – что... Ну, как бы тебе это объяснить? Ну вот, допустим, приезжаешь ты в незнакомый город... Нет, город не годится. Ага, вот! Представь, что ты попал в неизведанные джунгли на берегах какой-нибудь Амазонки. Ну, самолет твой разбился или еще какая фигня... Представил? Глухие джунгли – ни деревень, ни дорог, такая глушь, что ее ни на одной карте нет. И встречается тебе какой-то абориген, который, вместо того чтобы тебя сожрать или скальп с тебя снять, любезно соглашается тебе объяснить, как дойти до ближайшего населенного пункта.

Бек, присев на край стола, курил и слушал Клаву с выражением недоверчивого интереса на тупой бычьей морде. Он сейчас выглядел точь-в-точь как урка, слушающий на сон грядущий рассказываемый сокамерником "роман". Гаркуша, уронив на колени детскую книжку, тоже смотрел на Клаву во все глаза, увлеченный сочиняемой прямо на ходу историей, нетерпеливо ожидая продолжения. Даже Кот, самый умный и хитрый из всей этой компании, слушал Клаву внимательно, озабоченно хмурил брови и покусывал нижнюю губу, явно силясь понять, к чему клонит программист-самоучка. Глядя на них в эту минуту, было просто невозможно поверить, что они всерьез намерены ограбить Эрмитаж.

– И вот этот голозадый обитатель диких лесов, – продолжал Клава, глядя на Кота поверх очков, – подробненько объясняет тебе дорогу и даже рисует что-то вроде карты на куске коры или, скажем, на подходящем по размеру пальмовом листе. На карте все обозначено: возле какой скалы свернуть, на какое дерево влезть, чтобы осмотреться, какой ручей можно перейти вброд, а в какой лучше не соваться, потому что там крокодилы или какие-нибудь пираньи, – ну, словом, все, чуть ли не каждый муравейник. Ты, конечно, горячо благодаришь, вручаешь аборигену презент – ну, там пуговку с рубашки или разбитые часы, – и страшно довольное выгодной сделкой дитя природы отправляется по своим делам – выслеживать какую-нибудь ящерицу или с соседним племенем воевать. А ты, тоже довольный, остаешься с подробной картой местности. И тут до тебя начинает медленно доходить, что эта твоя карта запросто может оказаться филькиной грамотой. Ну, мало ли?.. Может, тебе шутник попался, а может, ты по этой карте придешь как раз в его деревню, где уже месяц никто приличного куска мяса не видел... Ну, словом, черт его знает, можно ли этой карте доверять.

– Ну? – со сдержанным раздражением в голосе произнес Кот.

– Ну, и как ты его проверишь? – сказал Клава. – Настоящей карты для сравнения у тебя нет, второго аборигена тоже нет, а если в и был, то неизвестно еще, которому из двоих можно верить... Способ проверки существует только один: идти по этой карте. Если доберешься до места живым, значит, карта правильная, а если нет... Ну, тогда с тобой мило пошутили. Тут мы имеем то же самое, только на той схеме были бы деревья, скалы и ручьи, а тут – следящие камеры, кабели, электронные чипы и микросхемы. Понимаешь? Объекты как раз те, что нас интересуют, но соль-то не в самих объектах, а в их расположении и взаимодействии!

С этими словами он резко крутанулся на стуле и углубился в изучение неразберихи, царившей на экране компьютера. Недопитая бутылка пива все еще стояла у его локтя, и Клава, будто спохватившись, сгреб ее пятерней и осушил двумя могучими глотками. Шевелюра у него, по обыкновению, была всклокочена, вокруг головы клубился подсвеченный голубоватым сиянием экрана табачный дым. По уши погрузившись в любимую работу, Клава уже не замечал ничего вокруг. Глядя, как азартно шевелятся под выношенным полосатым свитером его лопатки, Глеб гадал, что привело Клаву в эту разношерстную компанию. Неужели только возможность отхватить изрядный куш? Пожалуй, что так, потому что других причин Сиверов не видел. Пощекотать себе нервишки Клава мог в любой момент, даже не вставая из-за стола, – для этого ему достаточно было выйти в Интернет и вступить в единоборство с системой защиты какой-нибудь солидной базы данных. Или виртуальная жизнь ему наскучила и он решил попробовать себя в настоящем деле? Но тогда ему крупно не повезло, потому что для такой попытки он выбрал не то время, не то место и, главное, не ту компанию...

– Слышь, Котяра, – сказал Бек, поудобнее устраиваясь на столе, – а где этот... – Он с явной опаской покосился на дверь, словно предполагал, что Короткий может до сих пор торчать на холодной лестничной площадке, подслушивая, не скажет ли кто-нибудь про него чего-то обидного. – Где недомерок-то наш? – справившись с боязнью немедленной расплаты, закончил он.

– Я тебе не Котяра, а Петр Иванович, в самом крайнем случае – Кот, – хмуро, с недвусмысленной угрозой приструнил его Кот. – Ясно тебе, пидор бритый?

С неожиданным для его громоздкой туши проворством Бек соскользнул со стола на пол. Неизвестно когда и как очутившаяся у него в руке пустая пивная бутылка с треском разбилась об угол столешницы, и Бек на мгновение замер напротив Кота в напряженной бойцовской стойке, выставив перед собой смертоносную стеклянную "розочку". Электрический свет поблескивал на острых изломах бутылочного стекла, и точно такие же острые, холодные, злые блики подрагивали в прищуренных глазах Бека.

Кот тоже напрягся, подобрался и принял стойку, но тут Глеб, протянув руку, взял стоявшее у стены свежевычищенное ружье и с усилием оттянул тугой рычаг, закачивая в камеру сжатый воздух. Заряженный мощным, рассчитанным на крупное животное, снотворным дротик беззвучно скользнул в канал ствола, затвор стал на место с отчетливым металлическим щелчком, и хищный огонь в глазах Бека погас, уступив место всегдашней тупой угрюмости.

– Вот это правильно, – похвалил Кот, выпрямляясь. – Молоток, Черный. Так и действуй.

Гаркуша на кровати откровенно перевел дух. С его точки зрения, инцидент был исчерпан, но Глеб так не считал.

– Как? – спросил он, не спеша опускать ружье.

– Что "как"? – не понял Кот.

– Как именно я, по-твоему, должен действовать?

– Всадить дротик в любого, кто вздумает быковать, – жестко пояснил Кот. Он обращался к Глебу, но смотрел при этом исключительно на Бека. – А когда свалится, спустим урода в гараж, пускай выспится в холодке, поостынет...

– Ага, – сказал Глеб, – тогда ясно. А то я думал, что ты меня в личные телохранители записать норовишь. Ну, раз это не так, извини...

Пневматическое ружье у него в руках звонко щелкнуло. Послышался тупой деревянный стук, и все присутствующие, за исключением погруженного в работу Клавы, уставились на стальной дротик с ярким синтетическим оперением, пригвоздивший к дощатой стене полу пиджака, внутри которого в данный момент обретался Кот.

– Ты что творишь, бродяга?! – негромко, но угрожающе поинтересовался Кот, заводя руку за спину с явным намерением извлечь оттуда пистолет.

Глеб не шевельнулся, хотя единственный заряд его ружья уже был использован.

– Выполняю данную тобой инструкцию, – спокойно сказал он. – В следующий раз, когда вздумаешь распускать язык и провоцировать драку, имей в виду, что достанется уже не пиджаку, а тебе. А дальше – как ты там говорил? – в гараж, остудиться.

Некоторое время Кот стоял в странной позе, с заведенной за спину рукой, и сверлил Глеба недобрым взглядом исподлобья. В комнате царила тишина, только компьютер в углу урчал и тихонько попискивал, пережевывая информацию. Клава даже не обернулся – то ли действительно ничего не слышал, то ли считал, что урки как-нибудь без него разберутся, кто из них главнее.

Потом Кот вынул руку из-за спины – пустую, без пистолета.

– Ты прав, Черный, – сказал он и растянул губы в улыбке, которая выглядела почти как настоящая. – Бек, братан, извини. Беру свои слова обратно. Ссориться нам сейчас не с руки, пацаны.

– Вот именно, – сказал Глеб, отставляя к стене ружье.

Думал он при этом о том, как ловко Кот избежал ответа на вопрос о причинах отсутствия Короткого. В самом деле, он, Кот, был не из тех, кто не умеет следить за собственным языком. Он точно знал, какой будет реакция Бека на оскорбление, и сознательно пошел на риск, лишь бы отвлечь внимание публики от Короткого. С чего бы это?

Бек, казавшийся вполне удовлетворенным принесенными Котом извинениями (что тоже было довольно странно, принимая во внимание его характер и биографию), швырнул бутылочное горлышко в камин, подошел, хрустя битым стеклом, к столу и вскрыл новую бутылку пива.

– И мне, – не оборачиваясь, попросил Клава.

Бек замер, не донеся бутылку до разинутой пасти, озадаченно покрутил головой (видали, дескать, каков наглец?!), сунул бутылку в протянутую руку Клавы, а себе откупорил новую.

Миролюбивый Гаркуша, который был большим приверженцем чистоты и порядка, убедившись, что убирать за собой никто не собирается, встал с кровати, взял веник и совок и принялся подметать замусоренный осколками пол. Бек презрительно покосился на него, но промолчал и даже немного отодвинулся, дав Гаркуше возможность собрать мусор у себя под ногами.

– Короче, так, – не оборачиваясь, произнес Клава. – Не знаю, насколько данная схема соответствует реальному положению вещей, но, если, скажем, построить по ней новую систему, она будет работать. То есть схема скорее всего настоящая.

– Отвечаешь? – спросил Кот.

– Да нет, конечно, – немедленно разочаровал его Клава. – Просто я лично ни за что не стал бы возиться, разрабатывая на основе реально существующего проекта другой, почти такой же. Это такая скучища... В этом еще был бы какой-то смысл, если бы человек, который передал нам документацию, знал, как мы собираемся ее использовать, и хотел нам помешать. Да и то... В такой ситуации ему было бы проще сдать Кота ментам. Правда, тогда бы он остался без денег...

– Во-во, – сказал Бек. – А так, если сигнализация сработает, и денежки при нем, и мы за решеткой... Лафа!

– Ну конечно! – с огромным сарказмом подхватил Клава. – Естественно, он такой баран, что рассчитывает на наше благородство! Вернее, на благородство Кота.

– Да уж, – согласился Кот, – я, если что, молчать не стал бы. А он мужик неглупый, такие вещи понимать должен... И вообще, я ему наплел, что хочу его проект перепродать какой-то фирме как собственную разработку.

– И он поверил? – скептически спросил Клава.

– Он-то? – Кот зачем-то посмотрел на часы и пожал плечами. – А черт его знает! Да это уже и неважно.

– Как так "неважно"? – удивился Бек.

– А вот так, – сказал Кот, отобрал у него бутылку и сделал большой глоток. – Неважно, и все.

* * *

Семен Валентинович Градов по очереди отпер оба замка и вошел в пропахшую застоявшимся табачным дымом темноту прихожей. Протянув руку, он безошибочно нащупал выключатель и зажег свет. Под потолком вспыхнула старенькая люстра с множеством граненых, под хрусталь, пожелтевших и помутневших от времени плексигласовых висюлек. Градов хорошо помнил времена, когда эта люстра была ему ненавистна и не проходило недели, чтобы он не сделал попытки снять ее и вынести на помойку или, на худой конец, в подвал – куда угодно, лишь бы с глаз долой. Но его старенькая мама, с которой он делил двухкомнатную квартиру на окраине Питера, стояла насмерть, защищая этот пыльный раритет: это, видите ли, была память об отце, который купил ее по большому блату, и она не позволит... ну, и так далее, в том же духе – что называется, от нуля до бесконечности...

А когда мама умерла, вдруг оказалось, что снять чертову люстру у Градова просто не поднимается рука. Потому что теперь это была память сразу о двоих – об отце и о маме. Особенно о маме, потому что это она сделала дурацкую конструкцию из нескольких рядов фальшивых хрустальных подвесок неотъемлемой частью его, Семена Валентиновича Градова, существования. Теперь он чувствовал, что убрать люстру из прихожей так же невозможно, как удалить горб или вынуть черепаху из панциря так, чтобы она при этом не издохла.

Скинув туфли и поставив на полку под зеркалом портфель, он двинулся к стенному шкафу, как обычно въехав по дороге макушкой в самую гущу дурацких подвесок. Подвески забренчали, выдавая этим звуком свое плебейское, далеко не хрустальное происхождение, а две или три из них, опять же как обычно, упали на пол. Семен Валентинович выругался вполголоса и, не сняв пальто, наклонился, чтобы их подобрать.

В этот самый миг его вдруг осенило, что эта процедура давно уже стала рутинной: открыл дверь, включил свет, закрыл дверь, разулся, зацепился за люстру... Противный перестук плексигласовых подвесок, произнесенное вполголоса ругательство, всегда одно и то же, наклон, а затем опостылевшая процедура пристраивания чертовых висюлек на место с почти неизбежным ожогом об успевшую раскалиться лампочку.

Стиснув зубы, Градов выпрямился. Подвески остались лежать на покрытом вытертым, вспучившимся линолеумом полу. "Робот, – подумал он. – Я – робот. Был такой фильм, а еще раньше – книга... И кто бы мог подумать, что она написана про меня? Да и не про меня одного, наверное. Много нас таких, запрограммированных..."

Он стащил пальто и, вместо того чтобы повесить в шкаф, швырнул его в угол. Пальто было старое, и шкаф был старый, и светленькие, в мелкий цветочек, обои в прихожей выгорели и засалились, особенно в том месте, к которому он всегда прислонялся задом, снимая ботинки, и вся жизнь Семена Валентиновича показалась ему вдруг такой же постылой, засаленной и нуждающейся в полной и решительной замене, как эти чертовы обои. Он вспомнил свое позорное поведение в ресторане и негромко замычал, не открывая рта. Боже мой! Продаться и то по-человечески не сумел!

Пока Градов остро и мучительно переживал свою житейскую несостоятельность, ноги самостоятельно привели его привычным путем в ванную, где он тщательно вымыл руки с мылом, а оттуда – на загроможденную грязной посудой кухню, как это случалось каждый божий вечер, за исключением выходных. На кухне Семен Валентинович обыкновенно готовил и съедал скудный холостяцкий ужин, после чего часа полтора-два смотрел телевизор и ложился спать.

Готовить ужин ему сегодня не хотелось, а есть его – и подавно. Сперва он даже не понял, куда подевался его аппетит, а потом вспомнил: ах да, он же наелся в ресторане! И заплатил за это, между прочим, сто долларов. Если бы мама об этом узнала, она бы умерла второй раз...

Приняв неожиданное решение, Семен Валентинович открыл кухонный шкафчик и принялся рыться в нем, роняя какие-то банки и пакеты, рассыпая крупу и попадая пальцами в соль, которая почему-то лежала повсюду ровным слоем, как снег на горно-лыжном курорте. Наконец искомое подвернулось под его шарящую руку, и Градов закрыл шкафчик, оценивающе взвешивая на ладони хранившуюся там с незапамятных времен бутылку водки.

Он не лгал, говоря Коту, что не пьет. Он действительно не пил – просто не понимал, зачем это нужно. Но сейчас было совсем другое дело, и, откупорив бутылку, Семен Валентинович твердой рукой налил себе половину чайной чашки.

Водка оказалась теплой и отвратительной на вкус. Она жгла, как концентрированная серная кислота, но от нее почти сразу стало легче. "А в чем, собственно, дело? – подумал Градов, наливая себе новую порцию. – Кто я такой, чтобы считать себя не таким, как все? Ну, продался... Если о чем-то и надо сожалеть в данной ситуации, так это о том, что продался дешево. Ничего, лиха беда – начало..."

Он удивленно хмыкнул и с опасливым уважением покосился на бутылку. "Надо же, – подумал он, – какая хорошая штука! И чего я, дурак, раньше не пил? Заложил сто граммов за галстук, и половины проблем как не бывало! А если хватить еще сто пятьдесят, то и от второй половины тоже следа не останется. Хорошо! Правда, так недолго и в запой уйти... Ну и что? Предположим, уйду я в запой, так? Запью на неделю, работать, естественно, не буду и поставлю тем самым под угрозу срыва сроки выполнения очередного заказа. И что мне за это будет? А я вам скажу, уважаемый Семен Валентинович, что вам за это будет. Ничего. Ровным счетом! Ничегошеньки. Наоборот, когда жареный петух пониже спины клюнет, руководство мигом сообразит, что надлежит делать в такой ситуации. И зарплата у вас мигом поднимется, и работу на дом вам брать разрешат, и вообще... Вообще, во всей этой шарашкиной конторе по-настоящему работаю я один, а остальные – так, на подхвате... Боже мой! Да я же в одиночку кормлю всю эту банду дармоедов! А зачем, спрашивается? Да пошли они все к чертовой матери! Что я, без них не проживу? Проживу, и притом очень неплохо. Начальный капитал у меня теперь есть. Конечно, двадцать тысяч в нынешнем бизнесе – не деньги, но мне ведь много не надо! Основные производственные мощности у меня расположены между ушами. Компьютер есть, помещение – вот оно... Бизнесмен из меня никакой, но можно нанять какого-нибудь прощелыгу – менеджера... Он, конечно, станет меня обкрадывать. Ну, а я его уволю! Прощелыг нынче сколько угодно, их можно менять как перчатки, пока не отыщется такой, который меня устроит. И пусть он занимается коммерческой стороной дела, а я буду делать свою работу, только работать буду уже не на дядю, а на себя и сам стану решать, за какой заказ браться, а за какой – нет. Да я же за два месяца своих нынешних хозяев по миру пущу, им же против меня ни черта не светит! Как же я до этого раньше-то не додумался? Ну, да что тут говорить, не пил – вот и не додумался..."

Он прихватил со стола бутылку и чашку, прошел в гостиную и включил телевизор. Передавали новости, и это вполне подходило, потому что новости не требовали сосредоточенности – их можно было смотреть или не смотреть в зависимости от настроения и содержания того или иного сюжета.

Спохватившись, он встал из кресла, снял и повесил на спинку стула пиджак, содрал с шеи ненавистный галстук, расстегнул ворот рубашки и снова сел. Сигареты и зажигалка лежали в кармане пиджака, и, заведя руку назад, Семен Валентинович нащупал их там и закурил. Пачку он небрежно, как завсегдатай портового кабака, бросил перед собой на журнальный столик, а зажигалку положил поперек нее. Курить, сидя в кресле перед телевизором, в гостиной, было ему в диковинку. Мама не выносила табачного дыма, и, пока она была жива, Градов курил летом на балконе, а зимой – на лестнице. После ее смерти он обосновался с пепельницей на кухне, а на гостиную посягнул впервые за прожитые в одиночестве без малого четыре года – опять же, непонятно почему.

"Что "почему"? – мысленно спросил он себя. – Почему не курил в гостиной или почему жил в одиночестве? Да все равно! И то и другое непонятно. И курить мне никто не мешал, хоть бы и в постели, и женщин незамужних вокруг сколько хочешь, надо только задницу от стула оторвать и поискать. Хотя бы сделать вид, что ищешь – сами прибегут..."

Краем глаза следя за мерцанием цветных пятен на экране телевизора, Семен Валентинович налил себе третью чашку водки, на этот раз почти полную, и стал пить мелкими глотками, как остывший чай. От этого ощущение огненного жжения в гортани делалось непрерывным, привычным и даже, черт побери, приятным. Градов чередовал глотки с затяжками, глуша себя алкоголем и никотином с нежданной радостью первооткрывателя, и с законной гордостью поглядывал на древний телевизор "Рубин", который перебрал, перепаял и отладил своими руками, да так, что современным импортным моделям по некоторым показателям было до него далеко. И вспомнилось вдруг почему-то, что в ящике секретера хранится стопка почетных грамот и патентов, а также картонная коробочка с золотой медалью ВДНХ, полученной в незапамятные и благословенные времена так называемого застоя...

"Справлюсь, – подумал он, продолжая смаковать неожиданно пришедшую в голову под влиянием водки и недавнего разговора с Котом идею об открытии собственного бизнеса. – Почему бы мне не справиться? Если такой безграмотный, ничего не смыслящий в нашем деле прощелыга, как этот Петр Иванович, ухитряется как-то держаться на плаву и давать двадцатитысячные взятки, то чем я хуже? "

Было у него подозрение, что от этого неожиданного энтузиазма наутро не останется и следа, однако сейчас Семена Валентиновича так и распирало желание немедленно начать новую жизнь, и он спешил в полной мере насладиться этим непривычным ощущением всесилия и способности по собственному усмотрению распоряжаться своей судьбой.

Тут его слуха коснулось произнесенное телевизионным диктором слово "Эрмитаж", и Семен Валентинович машинально переключил свое внимание на экран, подумав, что еще долго, наверное, будет вздрагивать, услышав это слово.

Оказалось, что водка пополам с табачным дымом уже сделала свое дело – Семен Валентинович был изрядно навеселе, изображение на экране плыло и дрожало, так и норовя раздвоиться, в ушах шумело, и то, о чем говорил диктор, доходило до него с пятого на десятое. Речь шла почему-то не столько об Эрмитаже, сколько об Испании, и в частности о королевской семье. Градов никак не мог взять в толк, какое отношение испанские монархи имеют к Государственному Эрмитажу; он помотал головой, как лошадь, отгоняющая назойливых мух, а когда это не помогло, сделал пару хороших глотков из чашки.

Сознание немного прояснилось, и смысл телевизионного репортажа частично проник сквозь пелену алкогольного тумана: "...подтвердило, что намеченная на середину этого месяца выставка золотых украшений и предметов быта индейцев майя, некогда вывезенных конкистадорами из Центральной Америки, состоится в оговоренные ранее сроки и пройдет, как и было объявлено, в одном из залов Государственного Эрмитажа. На выставке будут представлены жемчужины собрания, принадлежащего королевской семье Испании..."

Семен Валентинович поднес чашку ко рту и попытался из нее отхлебнуть, с некоторым удивлением обнаружив, что внутри пусто. Не вполне соображая, что делает, он плеснул себе еще водки и выпил залпом, ничего при этом не ощутив, как будто в чашке была не водка, а кипяченая вода.

Кандидат технических наук Семен Валентинович Градов в силу полученного им в семье и школе воспитания был крайне плохо приспособлен к российской действительности. Это давало многим, кто его знал, повод считать Семена Валентиновича блаженным дурачком, растяпой, валенком – одним словом, типичным, стопроцентным лохом, самой природой предназначенным для того, чтобы его надували, разводили на пальцах и обували в лапти буквально на каждом шагу.

Все это было верно, но лишь отчасти. Мозг Семена Валентиновича, в отличие от аналогичных органов людей, склонных хихикать ему вслед и поглядывать свысока со снисходительным презрением, представлял собой мощное, отлаженное вычислительное устройство. Но решало оно, как правило, только те задачи, которые были ему интересны, оставляя другие – такие, например, как карьера, добывание денег и даже политика – без внимания, что и снискало Градову славу человека не от мира сего. Большую часть времени внимание Семена Валентиновича было сосредоточено на обдумывании проблем, связанных с математикой, электроникой и информационными технологиями, так что при других обстоятельствах репортаж о сокровищах конкистадоров просто не был бы им замечен. Но события сегодняшнего вечера в сочетании с выпитой водкой отвлекли его мысли от микросхем и оптических волокон. Подробности продажи принципиальной схемы защитных систем Эрмитажа были свежи в его памяти, и прозвучавшее по телевизору упоминание о музее дало мыслям Семена Валентиновича толчок в совершенно неожиданном направлении.

Золото инков... Сокровища конкистадоров. Так-так, любопытно.

Значит, в Эрмитаж вот-вот доставят огромное количество золотых изделий, представляющих собой немалую художественную и историческую ценность. Сколько они могут стоить, можно только догадываться, но факт, что речь идет о миллионах евро. Может быть, даже о сотнях миллионов.

Считается, что со всем этим добром, принадлежащим королевской семье Испании, в Эрмитаже ничего не может случиться. Огромный музей, расположенный в самом центре Петербурга и защищенный по последнему слову техники, должен стать для испанского золота хранилищем не менее, а может быть, и более надежным, чем бронированные подвалы швейцарского банка или где они там обычно хранятся.

О выставке объявлено заранее, и все, кого она может заинтересовать, ждут не дождутся ее начала.

И вот на этом фоне в жизни Семена Валентиновича вдруг возникает какой-то странный и не до конца проясненный Петр Иванович, рассказывает ему немудреную сказочку про какой-то крупный заказ на разработку проекта охранной системы и по бросовой цене приобретает... ну, словом, то, что он приобрел.

Теперь так. Возьмем Эрмитаж и сравним его внутренний объем с объемом любого, пусть даже самого крупного, банковского здания – неважно, коммерческого или государственного. Черт возьми! Да если систему, предназначенную для охраны этой громадины, попытаться втиснуть на банковские площади, следящие камеры будут висеть вдоль всех коридоров рядами, а провода сигнализации придется подключить к каждому ящику каждого письменного стола, к каждой корзине для бумаг, к каждой крышке смывного бачка каждого, пропади он пропадом, унитаза!

То же самое справедливо для любого другого здания, будь то музей, жилой дом или супермаркет.

Расположенное под черепной коробкой Семена Валентиновича Градова вычислительное устройство включилось и заработало на полную мощность. Работа была недолгой, вывод – однозначным: не дав себе труда задуматься о мотивах покупателя раньше, с головой погрузившись в пучину переживаний по поводу своей внезапно прорезавшейся непорядочности, он, Семен Валентинович Градов, полтора часа назад собственноручно передал незнакомому проходимцу, у которого даже не спросил документы, ключи от Государственного Эрмитажа. Ну, пусть не ключи, а отмычки, зато первосортные...

Теперь следовало решить, что делать дальше. Первым делом Градов заставил себя на время забыть о существовании совести, патриотизма и прочих благоглупостей, которыми его по уши напичкали семья и школа. С моральными проблемами он разберется потом, а в данный момент следовало выработать наиболее безопасную линию поведения.

Итак, он оказался замешанным в подготовке крупного ограбления, грозящего не только музею, но и всей России крупным международным скандалом с неизбежным подрывом и без того шаткого престижа.

Этот Петр Иванович хоть и большой хитрец, но все-таки болван. Дурак набитый. Это, между прочим, очень распространенное явление – хитрый дурак... Украсть испанское золото у него, может быть, и получится, но потом его станут искать по всему земному шару и рано или поздно обязательно найдут. Потому что, когда российские спецслужбы берутся за дело по-настоящему, всерьез, они всегда находят то, что ищут. А это будет как раз такой случай, когда они возьмутся за дело всерьез...

"Посадят, – понял Семен Валентинович. – Посадят обязательно, из-за несчастных двадцати тысяч долларов упекут куда Макар телят не гонял, на исторически значимый срок. Вот подлость! Ну как можно в его возрасте, да еще имея ученую степень, оставаться таким кретином?!"

Жить в бегах Градов не умел и не хотел, да и понимал к тому же, что найдут его быстро – намного быстрее, чем все того же Петра Ивановича. Так что, рассуждая логически, у него был только один выход: явиться с повинной, и чем скорее, тем лучше. Деньги придется сдать, но зато, может быть, повезет пройти по делу свидетелем. В самом крайнем случае дадут условный срок, зато вся эта чертовщина кончится раз и навсегда. Лучше уж так, чем всю оставшуюся жизнь вздрагивать от каждого звонка в дверь...

Обещание Петра Ивановича в случае чего достать его из-под земли и обратно в землю вбить вспомнилось Градову лишь мимоходом: пусть-ка попробует выполнить свою угрозу, сидя за решеткой!

Решение было принято. Градов понимал, что, если бы не водка, принять это решение было бы труднее и данный процесс занял бы гораздо больше времени – дни, недели, а может быть, и целые месяцы, пока что-то решать не стало бы окончательно поздно. В несвойственной Семену Валентиновичу решительности и твердости была виновата, конечно же, именно она, водка, но это, пожалуй, был как раз тот случай, когда признанное, бесспорное зло пошло ему во благо – ну вроде того как змеиный яд в небольших дозах не убивает, а, наоборот, лечит...

Он встал из кресла, больше не обращая внимания на работающий телевизор, и нетвердой походкой двинулся в прихожую, где стоял телефон. Портфель с двадцатью тысячами долларов по-прежнему обретался на полке под зеркалом, и Семен Валентинович озадаченно хмыкнул, обнаружив, что напрочь о нем забыл. Ну и правильно, что забыл, потому что денег этих ему теперь не видать как своих ушей... И слава богу. Бедный, но честный – так он жил всегда и так будет жить впредь, до самой своей смерти. Так ему, видно, на роду написано – умереть нищим, но зато с незапятнанной репутацией...

Он положил ладонь на трубку телефона и немного помедлил, взвешивая все в последний раз. Нет, другого выхода не было. Как ни крути, получалось, что надо звонить.

– Надо так надо, – произнес он вслух, поразившись тому, как незнакомо звучит его пьяный голос. – Э... пардон, а милиция у нас ноль-два или ноль-три?

При слове "милиция" у него за спиной беззвучно приоткрылась дверца стенного шкафа. В образовавшейся черной щели появилось бледное, одутловатое личико, поражавшее странным несоответствием между его кукольным размером и взрослыми чертами. Мутноватые серо-голубые глаза злобно прищурились, превратившись в две окруженные густой сеткой морщинок щелки; затем появилась обтянутая медицинской латексной перчаткой кукольная ладошка, за ней последовало плечо, и из темноты стенного шкафа в прихожую бесшумно выскользнул лилипут.

Ничего не замечая, Семен Валентинович снял трубку, дождался гудка и набрал ноль. Какое-то мгновение его палец нерешительно висел над диском, выбирая между двойкой и тройкой. Совершенно неожиданно сзади на плечи с силой запрыгнуло какое-то существо, размерами и ловкостью напоминавшее обезьяну. От толчка телефонный аппарат слетел с полочки и грохнулся на пол. Градов выпустил трубку и, охваченный паническим ужасом, пьяно закружился по прихожей, силясь сбросить оседлавший его кошмар. Руки вцепились в одежду, ткань затрещала, но запрыгнувшая на него тварь держалась цепко, как клещ. Ладони у нее были маленькие, сильные и почему-то резиновые, как у ожившего манекена из отдела детской одежды.

Борьба заняла всего несколько секунд, но охваченному паникой Градову они показались вечностью. От неожиданности он даже перестал дышать; потом дыхание вернулось, он с хлюпающим звуком втянул в себя воздух и открыл рот, намереваясь испустить дикий вопль. В то же мгновение рот и ноздри его оказались закупоренными какой-то влажной тряпкой, испускавшей отвратительный химический запах. Градов полной грудью вдохнул это зловоние, замычал, а потом сознание покинуло его, и он рухнул на пол у порога ванной комнаты, увлекая за собой маленькую кровожадную тварь, которой так и не успел сделать ничего плохого.