Олеся. Сожженные мечты

Воронина Елизавета

Часть первая

Слишком громкое дело

 

 

1

В тот роковой день нашлось несколько сразу несколько свидетелей. Хотя часто случается наоборот: когда милиция пытается раскрыть преступление по горячим следам, тех, кто заметил что-нибудь, приходится выискивать долго, по одному.

Показывали свидетели одинаково. Но – по-разному видели происходившее.

Елена Кошевая, бармен, тридцать три года, разведена, детей нет. Она видела, как те парни сидели, никого не трогали, кормили время от времени музыкальный автомат купюрами, искали понравившуюся музыку. Она гремела, конечно, только парни никому не мешали – посетители долго не задерживались. Кафе «Фонтан» – не то место, где в такое позднее время обычно задерживаются. Его в округе даже прозвали «Не фонтан», что вполне соответствовало внешнему виду и внутреннему убранству. Косметический ремонт, линолеум на полу, столики, накрытые клеенкой, прожженной в нескольких местах сигаретами посетителей. Меню небогатое – пельмени, сосиски, горячие бутерброды из микроволновки, можно заказать обычный бутерброд, разогретые пирожки. Ну и, ясно, водка, вино, пиво, слабоалкогольные напитки. Коньяк есть, только редко берут, больше порисоваться перед товарищами.

Кстати, вспомнила Лена Кошевая, парней она отметила не потому, что постоянные клиенты, хотя и видела мельком одного из них. Обратила внимание на компанию, только когда девушка попросила угостить ее пивом. Ей самой не продали, не положено несовершеннолетним, законы соблюдаем. Но если кто-то взрослый покупает и кого-то угощает – бармену нет дела, кто и кого. Да, сначала пиво, после коньяк – гусарили ребята. А больше бармен Лена ничего и не фиксировала. Она зарплату не за то получает. К тому же откуда она знала, что после, назавтра, придется показания давать. Она водку алкашам наливает, чего все хотят от нее… Девчонку ту даже не разглядела толком.

Игорь Иваненко, тридцать восемь лет, рабочий в кафе «Фонтан», женат вторым браком, есть дочь от первого брака, заявлял: не девчонка к парням подсела, а они ее к себе подозвали. Та подружка, видно, шла с клуба, тут недалеко. Была не в настроении, чуть выпившая, подошла к стойке, попросила пива. Но Ленка, барменша, четко ответила: до двадцати одного года не продаем. И ей все равно, что где-то в городе Кировограде нашлась уже добрая душа и угостила девку. Вот тогда-то, припомнил Игорь, она к компании тех парней и подошла. Слово за слово, взяла четвертый стул, присела. Тут коньяк и пошел, Иваненко тогда еще сказал Кошевой: как девка прокрутилась-то, ушлая, видать.

Но ни бармен, ни рабочий, бывший по совместительству кем-то вроде охранника в «Фонтане», работавшем до последнего клиента, ни другие случайные посетители, которые тем вечером зашли в кафе, выпили и вышли, не могли дать четкого ответа: ссорились ли те четверо или удалились мирно.

Компания покинула «Фонтан» еще до полуночи. Все случилось в доме, расположенном недалеко от кафе. Ведь в половине первого одна из жительниц, Звягинцева Галина Павловна, пятидесяти шести лет, вдова, пенсионерка, услышала шум и крики под окнами. Кто-то куда-то не хотел идти, кому-то угрожали, доносились мужские и женские голоса. Галина Павловна даже хотела выйти на балкон, чтобы прогнать хулиганов, пригрозив им милицией, но пока натягивала халат, шум стих так же быстро, как и вспыхнул.

Позже следственный эксперимент показал: эта ссора не имела отношения к происшедшему. К потерпевшей, Олесе Воловик, и трем ее палачам.

Как раз в то время, когда бдительная пенсионерка услышала крик, девушка уже входила в квартиру, где ей предстояло умереть. Шла добровольно. Без принуждения. Ей обещали хороший вечер. И даже не это главное: в тот вечер Олесе Воловик просто некуда было идти. Ее никто не ждал дома.

Недавно ей исполнилось восемнадцать.

А свои показания и эти, и другие свидетели еще несколько раз будут менять, жалея об одном: почему все началось именно в их присутствии…

 

2

Но один человек показаний не менял. У него не было на то причин. Он видел этот ужас своими глазами. И позже именно с его письменного объяснения стартовало и завертелось это крупное уголовное дело.

Звали его Юрий Григорович. Он вышел из дому в восемь утра, как обычно, собираясь ехать на работу. Машину, старенький «Жигуль», ставил возле подъезда. Иногда даже соглашался с ворчливой женой: хоть бы, правда, поскорее кто-нибудь украл этот, по выражению супруги, «гроб на колесиках». Ремонт влетал владельцу в копеечку, но Юрий Григорович упорно не расставался с автомобилем, ровесником его дочери. А той как раз недавно исполнилось двадцать пять.

Григорович любил вспоминать, как купил машину – вдруг, без всякой очереди, в самый разгар перестройки ему предложили открытку: приятелю, которому повезло тогда больше, срочно нужна была не машина, а именно деньги, они всей семьей собирались на ПМЖ за границу, кажется в Израиль. Понятно, пришлось приплатить сверху, но немного, жена и не поняла ничего, все равно Юрий влезал в долги, ну а долг все съедает и покрывает. Такая топка, что можно без остатка…

С тех пор свою «семерку» Григорович холил, лелеял, и ни разу так удачно доставшаяся машина владельца не подвела. Сейчас надо было прогреть, конец марта выдался холодным даже для их региона, ведь в Кировограде и вспомнить не могли, когда видели заморозки в третьей декаде марта.

Юрий Григорович задержался, прогревая машину. Не будь другой погоды, двинул бы с места и ничего бы не услышал.

А так все совпало. Грелся мотор. Позвонила вдруг жена – о чем-то напомнить. Разговаривать в машине было несподручно, Юрий вышел, отошел подальше на несколько шагов. И там-то услышал крик.

Звали на помощь – совсем рядом, из-за грязно-серого забора, которым огородили старую стройку. Года три назад начали возводить новую поликлинику, да только, ясное дело, кризис, денег нет, объект заморожен.

Голос был женский. Позже станет ясно: очнувшись и услышав, как совсем рядом кто-то громко разговаривает по телефону, жертва закричала, собрав остаток сил. Из груди вместе с болью вырывалось отчаянное «Помогите!».

Только услышав этот крик, Юрий Григорович, в свою очередь, прервал жену коротким и резким:

– Люба, «скорую» вызывай!

– Куда? – не поняла женщина по ту сторону трубки.

– Сюда! К нашему дому!

– Что там такое?

– Пока не знаю! Но серьезное что-то! И это… милицию вызывай тоже.

– Этим чего сказать?

– Пускай едут. Я с ними сам тут поговорю.

Милиция появилась быстрее «скорой», в тот самый момент, когда Юрий Григорович пытался найти проход в строительном заборе. Позже осмотр места происшествия покажет: тело девушки внесли с другой стороны стройплощадки, там проход был, но до него метров тридцать в обход. К тому же ее, видимо, специально перенесли через всю стройку, которую явно давно не охраняли.

Но сейчас, прибыв по вызову, парни из ППС долго не разбирались, где выход, а где вход. Они слышали крики о помощи, потому пошли по кратчайшему пути – вместе с Юрием и своим водителем просто и аккуратно проделав в заборе дыру.

Сразу повеяло запахом горелого мяса, и одного из парней чуть не вырвало. Позднее он, сержант Евгений Аникеев, напишет в рапорте: это первый его выезд «на труп». Хотя трупа как такового четверо мужчин там не увидели.

Открывшееся их глазам зрелище было во много раз хуже, чем просто мертвый человек.

Они увидели живой труп.

 

3

– Что делать будем? – спросил следователь Борташевич, обводя пристальным взглядом собравшихся вокруг машины «скорой помощи» милиционеров, людей в белых халатах и зевак из окрестных домов, которые, как водится в таких случаях, или просто идут мимо, или прибегают посмотреть специально. Но вопрос Борташевича касался не случайных лиц. Наоборот, ему важно было, чтобы полученная от обгоревшей девушки информация никоим образом не ушла дальше этого места. И вообще он, как и прочие, кто оказался причастен к этому жуткому делу, готов был многое отдать за возможность не выходить на дежурство именно в этот роковой не только для него, милицейского следователя, но и для всего города и, как показало время, для всей страны день.

Не получив ответа, Борташевич с опозданием попытался взять ситуацию под свой контроль. Пока чувствовал: именно он сейчас за все отвечает.

– Разошлись! – гаркнул он, но, тут же поняв, что лучше не рявкать, перешел к просительным интонациям: – Ну, разошлись бы, а? Расходитесь, народ, что тут интересного? Заснула девчонка-бомжиха на стройке, курила, загорелось вокруг…

– Она не бомжиха, господин из милиции. – Юрий Григорович выступил на полшага вперед. – Вы же сами все видели и слышали.

– А вы, – Борташевич ткнул в него пальцем, – вот вы лично что услышали? – но прежде, чем Юрий, опешивший от такого напора, попробовал собраться с мыслями, следователь перешел в более решительное наступление: – То, что вы могли тут случайно услышать – это оперативно-разыскная информация. Тайна следствия, чтобы вы знали. А за разглашение сами знаете что бывает.

– Девушка громко говорила… – попытался оправдаться Григорович, но был резко перебит следователем:

– Да, а вы пока должны вести себя тихо. Всех касается. Сами видите, дело серьезное. – И, чтобы как-то усилить важность своих слов, переключился на дежурного врача «скорой», Ивана Дороша. – Почему вообще мы раньше вас сюда приехали, доктор? «Скорая» вы или где? Пока вас дождались, куча народу вон набежала.

– А при чем «скорая»? – пожал плечами доктор Дорош. – Давай сейчас главных и крайних начнем шукать, давай, ага…

Вот приехали б вы раньше… А!

Борташевич отмахнулся, слова застряли у него в глотке. Нет, нельзя, против правил это – говорить сейчас, что, будь люди в белых халатах расторопнее, девчонку можно было бы допрашивать не на улице, а у них в машине, подальше от посторонних. Хорошо, конечно, что эта Олеся, или как ее там, выжила и назвала имена тех, кто сотворил с нею такое. Но плохо, что это довелось услышать лишним людям. Фамилии в Кировограде знакомые, известные, особенно Крутецкий, и если раньше времени информация уйдет… Н-да, тогда уйдет, как минимум, сам Крутецкий. Ведь таких людей без предупреждения у них в городе милиция не дергает.

Борташевичу самому не нравилась эта ситуация, когда Крутецкий или эти двое – Греков и Марущак – могут не приезжать в отделение для дачи показаний, а принимать милицию у себя на дому. Да еще в присутствии адвокатов, толстомордых, холеных и почти всегда – лучших из местных или вообще киевских, что считалось в этих кругах высшим пилотажем. Но еще больше следователю Борташевичу не нравилось, когда его чехвостило начальство: как, мол, допустил, что дети уважаемых людей попали под протокол? Как их вообще могли упомянуть в связи с совершенным преступлением?

И теперь на нем, Борташевиче, повиснет задача не допустить утечки информации.

Нет, надо давить на то, что девчонка говорила в состоянии шока и аффекта. Просто назвала тех парней, с которыми недавно познакомилась, вот и были имена в голове. А кто ее на стройке подпалил – тут дело сложное, долго разбираться придется. Нужно с Дорошем и его врачами позже переговорить, пускай они бумажку напишут: мол, да, шок, Олеся Воловик за свои слова не отвечала, их нельзя считать показаниями и приобщать к делу.

И, кстати, Крутецким надо бы позвонить, пусть готовятся. Или, если быть точным, готовят… Деньги, разумеется…

 

4

Когда милиция пришла домой к Грекову, тот еще спал, и мать, нервная, не закончившая собираться на работу женщина под сорок, выплеснула на сына все, что накипело за несколько последних дней.

С Алевтиной Павловной, матерью Артура Грекова, вообще происходили странные вещи. Даже живя с мужем, отцом Артура, – Артура Артуровича, – она никогда не давала волю переполнявшим ее эмоциям, если рядом не было посторонних.

Сначала объясняла это себе нежеланием устраивать скандалы дома. Или, скажем так, в том месте, где живешь в настоящий момент – были времена, когда Грековы скитались по съемным квартирам. Это, считала хозяйка дома, может разрушить семью, ее хрупкий микроклимат. Такое отношение Алевтина Павловна объясняла коротко: «Не по фэн-шую!». Поговорку эту перенесла в более широкий круг общения, профессиональный и личный, потому ее, директора небольшой сети мини-маркетов в спальном районе Кировограда называли за глаза Фэншуйкой. Правда, если надо было выяснить отношения у всех на глазах, в публичном месте либо же вообще в гостях, за праздничным столом, то Алевтина Грекова втягивала в «разборки» окружающих, те, конечно же, принимали ее сторону, начинали успокаивать, женщина «отходила».

Муж в конце концов ушел от них. Оставил, правда, крошечную «двушку» в блочном доме. После этого Грекова продолжала придерживаться той же линии поведения. Причина – сын-подросток не должен видеть ее материнской слабости. Зато при людях могла сорваться, высказать свои обиды на весь белый свет. Впрочем, Артуру Артуровичу на публичные и, как он сам считал, показушные истерики матери всегда было глубоко плевать. Он больше уважал отца, крепкого, уверенного в себе мужика, сумевшего сделать карьеру и, по мнению многих, неплохо стоять в Кировоградском районе. Парень, однако, не удосужился выучить, как правильно называется должность его отца и по чему он там в бюрократическом аппарате первый заместитель. Важно другое: фамилию Грекова хорошо знали в районе. А это в масштабах Кировограда открывало перед его сыном, пусть и от первого брака, многие двери. И давало не меньшие возможности.

Не самая плохая из них – позволять себе не считаться с матерью. У которой все должно быть по недоступному его пониманию «фэн-шую»…

– Ты опять шлялся пьяный всю ночь! – орала мать над ним, одновременно, ведомая исключительно материнским инстинктом оберегать даже такое чадо, встав между диваном в его конуре и тремя мужиками, на которых Артур спросонок, да еще при шторме под черепной коробкой, не мог толком сфокусировать взгляд. Правда, по реакции матери на их раннее появление он понял: гости незваные. Сразу же рассмотрел тех двоих, топтавшихся на благоразумном от семейного скандала расстоянии, определил на одном форменный бушлат и вдруг осознал: а ведь сколько живет здесь, ни разу не видел своего участкового. А интуиция подсказывала: он самый, как же фамилия, черт…

И тут же всплыло другое. Наконец-то испугавшее. Настолько, что Артур Греков стал быстро трезветь. Его даже качнуло, благо это всегда можно списать на состояние «хронического нестояния»…

Между тем мать продолжала, повернувшись к деликатно молчавшим утренним визитерам:

– Нет, ну вот где он, по-вашему, мог в таком состоянии накуролесить? И что он толкового может вам сказать? Он ничего не видел, ну говорю же вам – ни-че-го!

– Чего он не видел, Алевтина Павловна? – с какой-то странной для милиционера вежливостью, даже мягкостью спросил тот, в штатском, в распахнутом плаще и с папкой под мышкой. – Артур Артурович, вы что не видели?

– Я ничего не видел, – подтвердил Греков.

– Где именно вы ничего не видели? И заодно к началу вернемся.

– Куда – к началу?

– Разговора нашего к началу, Артур Артурович. Я интересуюсь: где вы были вчера, 26 марта, с двадцати трех ноль-ноль, до сегодня, 27 марта, примерно до половины второго ночи. Готовы сказать?

– А почему я? – прекрасно зная почему, Греков лихорадочно продолжал изображать хмельное пробуждение, от которого не осталось и следа, и нащупывать верный ответ.

– Что – почему вы? – Милиционер в плаще сохранял спокойствие.

– Почему я где-то должен был быть?

– Потому, что дома вас не было, – вздохнул Плащ и как-то странно, виновато, повернул голову к умолкшей было Алевтине Павловне. – Вы его искали, мама?

– Чего его искать… К Юрке, сказал, пойдут. Один живет, вечно там шалман…

– К Юрке… – Плащ снова повернулся к Артуру, чуть наклонился, ожидая: вот сейчас Греков назовет фамилию, которую, как догадывался парень, этот тип уже откуда-то знает. – Так у Юрия сидели, Артур Артурович? С кем? Объяснение напишем? Девушки были с вами? Сколько?

– Одна, – вырвалось у Грекова, и сразу же захотелось, как в плохом кино, зажать себе рот ладонью и выпучить глаза, смешно, по-жабьи.

– Одна. Вот, хорошо. Видите, Алевтина Павловна, сидели на квартире у старого товарища ребята и одна девушка. Адрес назовем? Куда девушка делась?

– Стоп! – Грекова, словно вспомнив что-то важное, решительно выдвинулась на первый план, вновь отгородив сына от визитеров. – Значит, так мы делаем. Он, сами видите, не в том состоянии, чтобы отвечать внятно. Пусть приведет себя в порядок. Потом спросите, о чем хотели. Под протокол. И в моем присутствии.

– Так не мальчик уже, – подал голос участковый. – Павловна, вы ж сами все понимаете прекрасно. Я про парня ничего такого, жалоб не было никогда. Только ведь сами же знаете – Греков, то да се, разговоры пойдут…

– Потому и в моем присутствии, чтоб меньше болтали! – отрезала Грекова, сдернула сына за отворот черной майки с кровати. – Марш, стыдобище! Студент он, учится! На заочном он у нас! Иди очи протри, заочник.

Артур поплелся, как был, в трусах и майке, в ванную, боковым зрением фиксируя: второй милиционер в штатском двинулся за ним. А за спиной услышал:

– Обыск, что ли, будете делать? У вас и ордер есть?

– Нечего искать. Но если надо…

– Вот пока не надо – делайте то, что закон позволяет. А что вообще случилось-то?

– Да случилось уж, Павловна… – прогудел баском участковый.

 

5

Игоря Крутецкого за руль не пустили. Отец, как назло, был в Киеве по партийным делам, потому мать приехала на квартиру к Лене сама и вытолкала парня оттуда, предварительно отпоив загулявшее чадо крепким кофе. Всю дорогу до места они молчали, и, только остановив машину в квартале от нужного здания, Инга Крутецкая быстро, как она умела это делать, спросила:

– Уже придумал, что сказать?

– Кому? Им? – Крутецкий с нескрываемым презрением кивнул перед собой, за лобовое стекло. – Пошли они в жопу!

Мать легко, несильно, чтобы только обозначить недовольство, хлопнула сына по губам рукой в перчатке из тонкой кожи, подарок мужа в день сдачи экзамена по вождению.

– Вот где у тебя жо… это место, – сказала так же беззлобно, только с раздражением. – Там, кстати, вряд ли что-то особенное спросят. Всего лишь райотдел, иначе забегали бы вокруг. Хорошо, что предупредили, там сам выруливай.

– Уж постараюсь.

– Постарайся. Вчера, небось, тоже постарались… Девку для мальчишника сняли?

– Какую девку, ма! – Игорь настолько старательно изобразил удивление, что опытная мать лишний раз убедилась в правоте своих предположений. – Не было девок никаких!

– Вот и придумай, как сказать Лене, если спросит. А она ведь спросит. Я на каждый роток в городе платок накинуть не смогу. Даже если с вами тремя все будет в порядке… А с вами же все будет в порядке? – Мать сняла дымчатые очки, пронзила сына своим фирменным взглядом.

– Чего ты сразу, ма…

– Того я сразу, сын. – В школе Крутецкая не работала уже полтора десятка лет, но, когда нужно, учительский тон включала. – Просто я очень хорошо тебя знаю. И вижу, что из тебя получается.

– Я – одушевленный предмет, – попытался пошутить Игорь.

– У одушевленного предмета не всегда есть душа, сыночек. Но всегда есть мозги. И он ими думает. А вы, похоже, вчера думали совсем другими местами. Боже, хоть бы женился скорее да уехали вы с Леночкой отсюда!

– Вы изволите быть недовольны, что вас превратили в человека?

От этой фразы Ингу Крутецкую последние годы все чаще пробирала дрожь. Она, по образованию учитель русского языка и литературы, считала себя и членов своей семьи довольно начитанными людьми. Во время работы заместителем мэра Кировограда умение грамотно излагать мысли, вовремя цитируя классику, было ей большим подспорьем. Сейчас же, когда она стала помощником депутата, кстати, своего мужа, в ораторском искусстве ей равных не было. Потому начитанного филолога коробило, когда сын отпускал цитаты не по прямому назначению. И что особенно тревожило – цитаты в конечном итоге были уместными, отображали реальное положение дел.

А оно было таково: милый некогда мальчик Игорь действительно превратил Крутецких в людей. Хороших, порядочных, добросердечных, умевших сопереживать чужому горю.

Не имея своих детей, Крутецкие очень давно, еще на заре каждый своей карьеры, решили усыновить мальчика из детского дома. Счастливое событие совпало с какой-то избирательной кампанией, в которой оба тогда играли далеко не первую, даже не вторую скрипку. Новоиспеченные родители в тот момент даже не собирались выпячивать историю усыновления ими мальчика, от которого отказалась в роддоме мать-алкоголичка, на всеобщее обозрение. Им важнее было, чтобы ребенок был в том возрасте, когда осознает: вот до такого-то времени у него не было ничего, и вот с такого-то времени благодаря новым папе и маме у него есть все. Педагог Инга была уверена: ребенка удобнее воспитывать, когда у того есть чувство благодарности к своим воспитателям. Это уж потом усыновление мальчика прибавило им веса, Крутецких действительно полюбили, дальше, как говорится, само пошло.

Они пошли в гору. Они превратились в людей во многом благодаря этому мальчику.

Игорь, цитируя профессора Преображенского, обращающегося к своему созданию, а именно – Шарикову из знаменитого булгаковского «Собачьего сердца», в последнее время слишком преуспел в напоминаниях: мол, кем бы вы, папа с мамой, были без меня… Так что получайте меня такого, полюбите какой есть, кушайте с маслом.

Прикусив нижнюю губу, Инга Крутецкая посмотрела перед собой.

– Ладно. Ты разговорчив сегодня. Только я твои разговоры слушать не собираюсь. А если и буду, то тех выводов, которые может сделать Лена, твоя невеста, не боюсь. И на мое отношение к тебе, сынок, твое… ваше вчерашнее поведение не повлияет. Объясни мне только несколько вещей.

– Да, мама. – Игорь понял, что пора включать послушного сына.

– Первое – кто придумал мальчишник и где все происходило.

– Мальчишник, мам, вообще придумали не в Кировограде, и…

– Ну, с этим ясно. Второе: почему надо было снимать девку? Экзотики захотелось?

– Мам, ну откуда я вообще мог знать, что она уйдет и влипнет ногами в маргарин?

– Хорошо, с этим тоже понятно. Иди. Если будете говорить одно и то же – возьмут с вас подписку о невыезде. Пока, до выяснения. Там, я думаю, все станет понятно. Может, она вообще шантажистка, аферистка. Может, денег ей дать…

– Что с ней хоть? – как можно равнодушнее спросил Крутецкий.

– А, не знаю… Знакомый из милиции сказал только одно: в больнице, назвала ваши фамилии, вроде вы последние ее видели. Избавил от подробностей, и ты избавь. Или ты не все мне изложил?

– Так я вообще не уверен, мам, что мы тут при делах!

Выдавив из себя улыбку, Игорь Крутецкий вышел из машины и направился к унылому зданию райотдела милиции, куда его попросили подъехать как можно раньше.

Он понял: мать не знает подробностей. И был уверен: знай она их, ситуация не казалась бы ей такой простой.

 

6

Уже потом Юрий Григорович попытался себе объяснить, зачем он позвонил своему приятелю, местному журналисту Клименко, и выложил все, что думал о работе правоохранительных органов города Кировограда. Объяснение вроде получилось, хотя Юрий поймал себя на мысли: скорее оправдывается за то, что вмешался, чем гордится своим гражданским поступком. Но когда вскоре после происшествия увидел идущего домой Юрку Марущака – понял все, даже без лишних разговоров. Хотя и поговорить пришлось.

Заставили Юрия отыскать телефон Дмитрия Клименко его собственные органы зрения, обоняния и слуха. Если бы Григорович просто вытащил обгоревшую голую девушку из строительного котлована, не услышав, как она называет фамилии своих мучителей, и не увидев, на какой дом показывает ослабевшей рукой, то посетовал бы на времена и нравы, дождался «скорой» и поехал бы восвояси, преисполненный чувства выполненного гражданского долга. Однако он видел и слышал. А тошнотворный запах горелого мяса, смешанный с запахом горелого же мусора, казалось, никогда не выветрится из легких. Более того: Григорович очень боялся, что запах не удастся смыть под душем, и одежде, которая успела им пропитаться, не поможет стирка, придется выбросить ее.

И все эти ощущения наложились на «картину маслом»: сутулый Юрий Марущак, один из тех, кого назвала та несчастная изувеченная девушка, нетвердой походкой шел мимо стройки к дому. Так уж получилось – Григорович знал этого странноватого нелюдимого паренька. Знакомые сдавали ему квартиру, и однажды Юрий даже передавал от них ключи.

Тогда парень, кажется, был с девушкой. Хотя почему «кажется»? Как может казаться молодая симпатичная девчонка? Точно, она стояла в стороне, когда Марущак, назвав свою фамилию, получил ключи, буркнул что-то отдаленно похожее на «спасибо», и парочка удалилась восвояси…

– Представляешь, Дима, эту гадюку те, другие гадюки, выпустили! – орал Григорович в трубку.

– Как ты узнал? – спросили с той стороны.

– Не сильно старался, к твоему сведению! Окликнул, пивом угостил, то да се… Хлопец в прострации, даже, по-моему, не дотумкал, что говорит с малознакомым человеком. Ему надо было выговориться, вот и поперло. Их там, значит, трое было, ну, в милиции. Девчонка троих назвала: Марущак, Греков и Крутецкий…

– Какой Крутецкий? – тон в трубке стал заинтересованным.

– Тот, о ком ты подумал! И Греков – тот же, хотя обе фамилии не редкие. У нас, в Кировограде, на них многие вот так же реагируют. Значит, ты бы видел, Дима: девчонка сама блондинка натуральная. То, что не сгорело, верх, до… – Григорович на миг замялся, – в общем, до низа… Так вот, там… ну… не человек уже. А снизу – черно-красное месиво, и дымится, дымится, Дима, господи, такого даже в кино про войну не показывают никогда! И вот она из последних сил… Про такое не врут, когда живое тело тлеет, согласись, не врут про такое! После этого менты, понимаешь, берут у всех троих подписку о невыезде – и отпускают! «Вы?» – спрашивают. «Не мы», – отвечают. Дима, разговор в милиции примерно такой, со слов Марущака, и был.

– Он радовался?

– Не похоже. Так не радуются. Думаю, в шоке. Или от того, что сотворили, или от того, что выпустили их. Я так считаю, Дима: отпускали Крутецкого с Грековым. За Марущаком никого нету, только дружки-приятели. Но если их отпустить, а его задержать, еще больше вопросов будет. Они ведь не отрицают, что их трое было!

– Это тебе тоже Юрка доложил?

– Ну а кто ж! Говорю же, странное явление: словесный понос от шока…

– Девушку как зовут?

– Воловик Олеся. Я точно запомнил. Она сначала кричала: «Помогите!», потом – «Меня зовут Олеся, я человек! Олеся Воловик, маме скажите!»

– Мама кто?

– Слушай, Дим, ты уж совсем! Я свидетель, не частный сыщик. И быть им не хочу. Меня распирает, понимаешь – ведь мажорам опять все с рук сойдет! А девчонка твердила: «Трое меня насиловали, душили, потом сюда отнесли! Не помню как! Вот тот дом, Юрка Марущак и еще двое!»

– Больно гладко у нее получается…

– Это у меня гладко, Дим! Я гладко пересказываю! А она… Боже, как рыба, которую из воды вытащили…

– Скорее, из огня.

– Тогда уж точнее – живой на сковороду! Ртом воздух ловит, дрожит вся! Слушай, можно это как-то раскрутить? Интернет там… Люди падки на жареное…

Поняв в тот же момент, какую допустил оговорку, Григорович зло ударил себя ладонью по лбу, застонал, мысленно попросил прощения у Олеси Воловик, которая лежала сейчас в городской больнице и не представляла, что вокруг нее начинается.

 

7

«В ночь с 26 на 27 марта в одном из спальных районов Кировограда случилась трагедия. Юная Олеся Воловик, которой только недавно исполнилось 18 лет, была обманным путем завлечена в квартиру, где стала жертвой троих местных жителей. Девушку напоили, после чего неоднократно изнасиловали. Испугавшись, что Олеся заявит в милицию, насильники решили убить девушку. Сначала они избили ее, потом душили, и уже после того, как она потеряла сознание, пытались сжечь в котловане заброшенной стройплощадки. Видимо, ее приняли за мертвую. Рано утром полуобгоревшую Олесю обнаружил местный житель, услышав крики о помощи.

Когда приехала милиция, Олеся была в сознании и смогла назвать имена и фамилии своих палачей. Однако, по собственной информации журналистов интернет-издания «Мega-Новости», преступники вряд ли понесут наказание. Они были вызваны в милицию для дачи показаний и… выпущены под подписку о невыезде. Фамилии их не разглашаются, однако стало известно: как минимум один из троих – так называемый мажор, сын влиятельных и известных в городе родителей.

Олеся Воловик в настоящее время находится в блоке интенсивной терапии городской больницы. Состояние мужественной девушки, которая отчаянно борется за жизнь, по оценке врачей, очень тяжелое. У нее обгорело 65 % кожи, требуется донорская кровь, принято решение отнимать левую руку и правую стопу – только так можно предотвратить гангрену. Олеся подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, врачи начали процесс интубации: дыхательные функции нарушены. Также принято решение ввести девушку в состояние коматозного сна – так организму легче будет справляться со страшным и необратимым процессом отказа жизненно важных функций. У постели девочки неотлучно находится ее мать. Как удалось выяснить нашим журналистам, Олеся, будучи в сознании, постоянно повторяла маме одну фразу: «Я хочу, чтобы тех гадов убили…»

Остается только понять, понесут ли преступники, эти распоясавшиеся дети «неприкасаемых» положенное им наказание».

Дмитрий Клименко, специально для «Мega-Новости»

 

8

По улице шли люди. Их было много – особенно если смотреть со стороны. Можно даже сказать, что по городской улице текла разъяренная толпа. Но это была тихая, молчаливая ярость. От этого становилось только страшнее. Люди были готовы на все, наблюдавшие со стороны это чувствовали. От осознания того, что этот народ только и ждет команды «фас!», после чего порвет любого, жути прибавлялось, как и чувства бессилия. Оставалось стоять и смотреть.

Между тем люди шли только вперед, будто собираясь ломать стену наподобие Берлинской либо же Великой Китайской. Сомнений в том, что они это сделают, не оставалось. Даже если их попытаются остановить, открыв огонь, эти люди готовы идти до конца к своей цели.

А целью оказался новый многоквартирный дом в одном из центральных районов. Пока авангард подступал, двигаясь клином, или, как говорили немецкие ратники, «свиньей», с соседних улиц тоже стекались человеческие ручейки. Еще немного – и пространство вокруг дома оказалось полностью заблокировано толпой, по-прежнему молчаливой.

Вдруг звенящую мартовскую тишину разрезали противные, бьющие по барабанным перепонкам звуки. Это загудели автомобили, стоявшие у бровок тротуаров. Их водители подкатили сюда раньше, и лишь теперь мозаика сложилась: машины образовали ринг, внутри которого находились граждане. Гул повис в воздухе, сигналили вразнобой, кто-то выбивал не поддающиеся прочтению фразы азбукой Морзе, кто-то надавил ладонью на кнопку и не отпускал ее. У кого-то из толпы сдали нервы, и к оглушительному реву клаксонов примешались истошные крики: «Убийца! Убийца! УБИЙЦА!!!»

И вот началось главное. То, ради чего десятки разгневанных горожан пришли хмурым утром сюда, к этому дому. Толпа расступилась, в центре проявилось некое движение – а потом все увидели, как группа волочит по мокрому, грязному и не везде ровному кировоградскому асфальту человеческое тело. Тащили по двое за каждую руку, голова болталась из стороны в сторону. Каждый, кто оказывался слева и справа, имел право изо всей силы пнуть тело, казавшееся издалека безжизненным, в бок или между нелепо разбросанных в разные стороны ног. Несколько раз тело швыряли лицом вниз. Кто-то из толпы почел за честь прыгнуть лежащему, точнее – валяющемуся – на спину. Жертва при этом не подавала признаков жизни.

Когда полуистерзанное туловище подволокли к парадному, его пинками перевернули лицом вверх.

Это было не человеческое лицо.

Это было вообще не лицо.

Муляж.

Кукла в человеческий рост, старательно, почти что с любовью сшитая из мешковины и туго набитая строительным мусором, безжизненно смотрела вверх. На то место, где должно быть лицо, наклеили фотографию, сильно увеличенную, скорее всего, распечатанную из Интернета. Спереди, между ног, только сейчас, при укрупнении, можно было разглядеть крошечное мужское достоинство. Следуя очевидной договоренности, один из организаторов «суда Линча» взял кухонный нож, под ободряющие крики и автомобильные сигналы отхватил самодельную мошонку, затем «палачу» передали полиэтиленовую пол-литровую бутылку с какой-то жидкостью. «Палач» отвинтил крышку, старательно полил куклу.

Затем отошел от нее на шаг.

С разных сторон вспыхнуло – кукла загорелась под улюлюканье и аплодисменты.

– Ну, хватит с меня этого цирка, – приказал начальник милиции, и следователь Борташевич, наведя курсор на нужную стрелочку, остановил видео.

Охваченная огнем кукла Игоря Крутецкого замерла на широком плазменном мониторе.

– Как, ты говорил, это называется? – переспросил начальник, ткнув пальцем в изображение.

– Флешмоб, – со вздохом повторил Борташевич.

Вздыхал милицейский следователь не оттого, что сорокашестилетний подполковник милиции Атаманюк, всего полгода как вступивший в должность начальника УМВД города, просил растолковать значение нового модного словца. Давило другое: сработала ведь милицейская чуйка. Влез он, следователь Борташевич, в неприятное громкое дело, сам того не желая. И хотя сделал все от него зависящее, чтобы снаряд прошел мимо, не получилось. Приходится теперь ему нести сомнительное знание резонансной истории, и самое противное – отвечать не за свое.

Ну, ведь слил же ушлым журналистам кто-то информацию! У кого-то язык без костей, а отвечать почему-то ему, Борташевичу. И, похоже, не только за это…

– А нормально говорить можешь, нет? – проворчал между тем Атаманюк. – Что он значит, моб твой?

– Не мой он, Виктор Сергеич, – снова вздохнул следователь. – В общем, это такая, знаете, заранее спланированная массовая акция. Когда большая группа людей, они же мобберы, появляется в общественном месте и делает всякие заранее оговоренные глупости. Вписываются в акцию все желающие, координация происходит по Интернету. К тому же все фиксировалось на любительские камеры – именно для того, чтобы вот эти невеселые картинки также появились в сети.

– Мобберы-шмобберы… То есть они договорились вот так собраться возле дома Крутецкого?

– Не только Крутецкого. Кстати, он там не зарегистрирован, квартира его подружки, ну, или невесты, Дорошенко Елены…

– Это не дочка ли…

– Дочка. Как видите, народ и такие вещи разузнал. Значит, одновременно такое же чучело измолотили, кастрировали и сожгли возле домов Грекова и этого… Марущака. Их адреса тоже слили в Интернет, вместе с фотографиями. Каждый же такой вот… ну… короче, у каждого в социальных сетях страничка есть. Фоток везде навалом. Кстати, странички всех троих в «Одноклассниках» уже закрыты, а Крутецкий убрал себя и с «Фейсбука».

– Я в этом слабо разбираюсь.

– Я тоже, Виктор Сергеевич. Просто рассказываю схему: Воловик долдонила все три фамилии, как заведенная, двое из парней достаточно известны в городе, от кого-то ушло к журналистам, ну а эти уж постарались. Представляете, создана уже группа в…

– Хватит! – раздраженно отмахнулся подполковник. – У меня эти твои виртуальные группы вот! – Он чиркнул себя ребром ладони по кадыку. – Ты мне реальную группу дай, реальную! Узнай, можно ли наказать кого-либо за то, что назвали всех троих в этих твоих сетях.

– Наверняка можно. Особенно в создавшейся ситуации. Жизни Крутецкого, Грекова и Марущака теперь реально под угрозой. Всех троих буквально блокировали по месту жительства. Я не удивлюсь, если дойдет до суда Линча…

– А я удивлюсь! – выкрикнул Атаманюк. – Еще больше в Киеве удивятся, когда узнают, что мы тут бездействуем. К тому же, сам понимаешь, по поводу сынков должны быть приняты специальные меры… Ну, или отданы специальные указания.

– У них родители есть. – Голос Борташевича зазвучал тверже. – Виктор Сергеевич, даже если мы отыщем тех, кто опубликовал фамилии, фотографии и адреса в Интернете, даже если вычислим организаторов этого вот, – он кивнул на плоский монитор, – безобразия, дело по факту происшедшего возбуждено. Я слышал, завтра инициативная группа собирает митинг у нас перед мэрией. И не только у нас. – В голосе следователя зазвучали металлические нотки. – Мы с вами прекрасно знаем оперативную обстановку в городе. Кругом то же самое, Кировоград – не исключение. Сынки и дочки, мажоры эти самые, садятся на голову, не побоюсь этого слова, всей стране. А что им за это? Бухие на машинах летают, прохожих калечат, детей из-под колес мертвыми достают. Вон, хоть прошлое лето вспомните, в Луганске. Ну, депутат, сын депутата, девчонку за патлы оттаскал в кабаке… Тут достаточно одной спички, как говорится… И людей, между прочим, эта орда еще не сжигала. Допекло, извините за каламбур. Я не удивлюсь, если по городам народ поднимется.

– Сплюнь. И… вот что… – теперь пришла очередь начальника милиции вздыхать. – Ты все правильно говоришь, только систему не мы с тобой построили. У тебя дети нормальные? Вот, и я на своих не жалуюсь. Давай всю эту лирику оставим и сделаем вот что. Марущака закроем. Бери постановление и дуйте прямо сейчас, берите на глазах у пикетчиков. Охрану усиленную возьми, а то порвут. Начинайте работать, только аккуратно.

– С остальными как быть?

Вместо ответа подполковник Атаманюк красноречиво выложил в центр стола свой мобильник. Даже пристукнул сверху ладонью.

 

9

– Ты виноват, – повторила Грекова, глядя при этом куда-то мимо бывшего мужа. Однако тон ее чуть изменился. Если несколько минут назад, обвиняя Артура-старшего в случившемся, Алевтина Павловна сделала ударение на втором слове, то сейчас надавила на первое.

– Твой сын изнасиловал девушку, задушил ее и поджег, а виноват все равно я, – с напускной покорностью кивнул Артур Викторович. – Пускай, если тебе так легче. Только, Аля, ты сейчас говоришь не о моем сыне. Артур – и твой тоже.

Сделав новую затяжку, бывший муж Алевтины Павловны и отец Артура Артуровича Грекова покосился на терпеливо молчавшего в ожидании своей очереди адвоката. Зная сидевшую напротив женщину достаточно хорошо, Греков-старший ждал взрыва эмоций: Грекова, как он знал, до сих пор любила публичные выяснения отношений. Обойти неприятный момент нельзя: пока Грекова не стравит пар, конструктивного разговора не получится.

– Ты виноват! – заорала женщина. – Был бы у него нормальный отец, не бросил бы ты нас, не тягался бы по своим бабам! А я не могла нормально растить ребенка одна! Не могла!

– Ребенок вырос, – спокойно парировал Артур Викторович. – Если бы, Аля, все дети из неполных семей вырастали насильниками и убийцами, они давно повергли бы мир в тартарары. Статистики я не знаю, но наша с тобой семейная ситуация типична минимум для трети населения планеты.

– Ну конечно! Ты же всегда у нас мыслил планетарно!

– Жаль, что сын не в меня, – снова тушировал Греков-старший. – Ни я, ни мой отец ни в чем таком замечены не были. Только не говори, что Артурчик попал в дурную компанию. Он как раз был в хорошей компании. Игорек Крутецкий, куда уж приличнее. С его папкой мы вот только прошлой осенью открывали охотничий сезон. Стоп! – Артур Викторович быстро выставил вперед руку, предупреждая новый шквал возможных обвинений. – Не надо только сейчас мне задвигать, уважаемая Алевтина Павловна, что если папа и отец лучшего друга стреляют вместе кабанов, то дети обречены насиловать и убивать людей. Не надо, а то знаю я тебя. И все, давай на этом закруглимся. Яну Владимировичу наши с тобой личные отношения сейчас совершенно не интересны. Тем более что он занятой человек…

– Ничего, Артур. Все хорошо, – подал голос адвокат. – Когда будете готовы, скажете мне.

– Мы готовы? – саркастично уточнил у бывшей жены Греков-старший. – Уже все по фэн-шую?

На миг прикрыв глаза, Алевтина Павловна глубоко вдохнула, задержала дыхание, затем медленно выпустила воздух. Веки поднялись. Нездоровый блеск глаз исчез.

– Да. Ты все равно не понял ничего из того, что я сказала тебе. Потому – да, мы можем говорить о деле.

Бывшие супруги почти синхронно повернулись к адвокату.

– Тебе Крутецкий уже звонил, я так понял?

– Звонил, – подтвердил адвокат. – Но вы, Артур, в одной и той же ситуации. Так что информация у меня для вас одинаковая. Ваши… наши мальчики после признания этого Марущака увязли основательно.

Вообще-то Артур Викторович Греков не верил в чудеса и ничего другого, кроме как задержания сына вместе с остальными и определения в камеру, не ждал. Учитывая небывалый резонанс, стихийные митинги сразу в нескольких городах, включая украинскую столицу Киев, пребывание Марущака, Крутецкого и Грекова на свободе оставалось лишь вопросом времени. Когда его машину у райсовета забросали камнями, толпа не расходилась, а милиция – не вмешивалась. Вряд ли потому, что поддерживала негодующих граждан: просто не получила приказа действовать. Артур Викторович понял: не поможет ничего.

Оставалась слабая надежда, что с задержанием Юрия Марущака все чуть-чуть уляжется. Однако возмущенные кировоградцы, а вместе с ними – николаевцы, одесситы, житомирцы, черниговцы, харьковчане и киевляне жаждали крови именно мажоров. Сейчас дети высокопоставленных чиновников стали для общества врагами номер один, и тут такими, как Марущак, уже не отделаешься. В любой другой ситуации с козлом отпущения рано или поздно смирились бы. Теперь – нет.

Тем более что через несколько часов после задержания, на первом же допросе, парень признался: да, это они, втроем, привели Олесю к нему в квартиру. Но она не сопротивлялась, наоборот, сама проявляла инициативу. А уже после того, как отдалась каждому по очереди, стала угрожать милицией, заявлением, кричала, билась в истерике, изображала жертву. Ну, ей стали закрывать рот, перестарались, придушили немного. Дальше Юрий перешел на странную скороговорку, что вполне объяснимо: в подобной ситуации каждый из троих начнет преуменьшать свою роль в содеянном, при этом не выделяя никого из остальных. Будь парней всего двое, валили бы друг на друга. Однако третий, как ни парадоксально звучит, стал лишним. И создалась ситуация, когда каждый начнет сражаться за себя, не переводя при этом стрелки ни на кого конкретно.

Групповое преступление усложняло выбор среди самих преступников.

Разумеется, еще через час после чистосердечного признания Марущака двое остальных также были задержаны. Когда выводили и сажали в милицейскую машину Игоря Крутецкого, люди образовали плотный живой коридор метров десяти в длину. Машина с задержанным внутри двигалась очень медленно, со всех сторон в нее заглядывали лица, растопыренные пятерни касались стекол, и Крутецкий, не выдержав, втянул голову в плечи, наклонился, прикрыл ее руками. Тогда опера, сидевшие по обе стороны, не сговариваясь взяли парня за плечи, резко, как по команде, рванули его вверх, распрямили, прижали к спинке сиденья. Тому оставалось лишь крепко зажмуриться, дабы не видеть полных ненависти глаз, лиц, сжатых кулаков…

– Ладно, Яковлев, на темы морали после поговорим, – выдержав паузу, сказал Греков-старший. – Дело Крутецкого кто-то же получил?

– Киев подключили, – коротко ответил Ян Яковлев. – Подтянутся люди. Думаю, все равно придется работать в спайке.

– Безусловно. Тогда поехали сначала. Чистосердечное написано?

– Да, все трое сделали признание. За исключением нюансов, показывают одно и то же.

– Можно отыграть назад и сказать, что признание сделано под давлением?

Яковлев тоже закурил, покачал головой.

– Почему?

– Потому, Артур. По-то-му. – Адвокат аккуратно стряхнул пепел в стеклянную пепельницу, бросил быстрый взгляд на притихшую Алевтину. – Наше дело имеет, при всей алогичности и, как вы сами понимаете, друзья, ужасности и нереальности происходящего, сразу несколько здравых смыслов. Объясню подробно. Итак, Олеся Воловик добровольно соглашается пойти на квартиру с тремя поддатыми парнями среди ночи. Явно ведь не мультики смотреть и не в фанты играть. Но она знает, кто такие Крутецкий и, хм, Греков. Расчет точный: девица собиралась развести наших похотливых молодых людей на круглую сумму. Ради этого можно вытерпеть и тройственный секс. Есть здравый смысл?

Артур Викторович переглянулся с бывшей женой, затем оба кивнули.

– Дальнейшее опускаем. Там нет никакого смысла, даже для психиатра со стажем. Но, – адвокат раздавил окурок о дно пепельницы, – именно это обстоятельство доказывает: у девицы после случившегося не было бы причин показывать именно на наших так называемых героев, если бы этот ужас совершил кто-то другой. Давайте допустим такой вариант развития событий: шантаж не удался, они подрались, девчонка выскочила в чем была, боясь быть задушенной, спряталась на стройке, мимо проходил некто, напал, оглушил и поджег мусор рядом с ней. Бред?

– Бред, – согласился Греков-старший. – Причем полнейший. Я бы даже не пытался строить на этом защиту. И не понимаю, к чему ты ведешь.

– Момент… – Ян Яковлев наморщил лоб, собираясь с мыслями. – Я веду к тому, что любые, даже самые бредовые случайности исключены. Получается, ваш сын и его друзья таки совершили то, в чем их пока формально подозревают. И себя они не оговорили. Олеся Воловик их тоже не оговорила. Преступление настолько страшное и дикое, что я сам, уж простите, господа, готов избить вашего мальчика. А уж общественность вовсе не станет иметь ничего против, если это сделают в милиции. Будем иметь редкостный прецедент, когда милицейское насилие оправдает даже закоренелый либерал-правозащитник. Есть здравый смысл?

– Есть!

Артур Викторович очень удивился – это слово вырвалось у Алевтины.

– Однако – внимание! – мальчишек в милиции пальцем не тронули. Вот мы с вами вместе только что убедились: доказать, что признания получены незаконным путем, то есть парни оговорили себя, не получится. Увы, это так. Они виновны, будет следствие, меру наказания определит суд. Тут надо бояться только одного: чтобы до суда Артура вашего никто в камере не придушил. Потому, кстати, всех троих перевели в следственный изолятор СБУ – от греха подальше.

На некоторое время воцарилась тишина. Снова закурив, Греков-старший осторожно спросил:

– Так что же делать?

– Вытащить вашего сына из тюрьмы, как депутат из Луганска вытащил своего, я не смогу. Слишком громкое и страшное дело. Никто не сможет. Зато, если подключить киевские связи Крутецкого, реально завертеть кое-что другое. Знаете, господа, что такое встречный пожар?

Грековы дружно покачали головами.

– Если полыхает лес или степь, заливать водой невозможно. Потому поджигают участок с той стороны, куда катится пламя, чтобы огонь двигался навстречу огню. Земли выгорает много, зато пожар остановлен. Вот я и предлагаю, подтянув ресурсы Крутецкого, запустить встречный пожар.

– То есть?

– Пока девчонка – жертва, дело громкое и резонансное. Она ведь далеко не пай-девочка, раз подошла в гадюшнике к троим парням, а потом пошла с ними на хату. Думаю, у нее за плечами огромный порочный опыт. Не мне объяснять тебе, Артур, что значит «черный пиар». Нужен грамотный и масштабный слив информации об этой Лесе Воловик. Хорошо, если прозвучит: она проститутка, наркоманка, алкоголичка, бомжиха, с венерическими болезнями, не знаю, что еще… Она на виду сейчас, Греков. Из погибшего ангела ее надо превратить в демона, который сам себя погубил.

– Мы что, должны убедить общественность, что девочка сама себя изнасиловала, задушила и подожгла? – от такого цинизма даже у видавшей виды Алевтины Павловны округлились глаза.

– Не обязательно. Она просто должна оказаться нехорошей девочкой. И с ней произошло то, что случается обычно с нехорошими девочками. Журналисты с радостью подхватили ту историю, какая есть, – скушают и другую, не подавятся. Повторяю в последний раз: ни она, ни мама ее, ни родственники в глазах тех, кто сейчас ее защищает, не должны выглядеть жертвами. Жадные, злые, пьяные, глупые, гулящие – любые, но только не те, кого любят жалеть.

В кабинете снова повисла напряженная пауза.

– Ну? – спросил адвокат Ян Яковлев, откинувшись на спинку стула. – Так что можно узнать об Олесе Воловик?

 

10

Ничего не знает Олеся Воловик.

Ничего из того, что происходит вокруг.

Она лежит одна в пустой светлой палате. Сознание то покидает ее, то снова возвращается. Все, что делается вокруг, происходит не с ее душой и мыслями, а с ее хрупким искалеченным телом. Молодым, полным жизни, которое сначала терзали по очереди пьяные ублюдки, затем медленно, несколько часов, сантиметр за сантиметром пожирал огонь, после кромсали острый скальпель и хирургическая пила.

Мама здесь. Не в палате, нет – мама за стеной, на кровати, сейчас мама спит. Разговаривать Олеся может только с ней. Так из обрывочных разговоров узнает девушка, что тех троих забрали, посадили, спрятали от людского гнева. Что на счет в банке люди шлют и шлют свои пожертвования, кто сколько может. А с миру по нитке… сама знаешь, девочка… Что уже на следующий день после того, как ублюдков закрыли в камере, ей сделали первую операцию – начали удалять пораженные участки кожи, готовя тело к пересадке новой. Что долго не принималось решение о том, можно ли перевезти Олесю из Кировограда в Киев, что в конце концов перевезли и сейчас рядом с ней лучшие врачи страны. Что о ее горькой участи уже знают даже за пределами родной Украины и что светила российской и европейской медицины предлагают ей свою помощь.

Олеся на короткое время приходит в себя.

Ей страшно.

Она уже знает, что потеряла руку и ногу. Знает, что больна воспалением легких – та ночь, проведенная в котловане, выдалась не по-мартовски холодной, к утру даже ударили слабые заморозки. И больные легкие осложняют лечение – ведь они уже поражены ядовитым дымом, исходившим несколько долгих часов от ее собственного тела. Утраты частей тела Олеся не чувствует – но она знает, что их уже нет и не будет.

Рядом – лучшие врачи и мама. Это важно, когда рядом мама. О ней знают. О ней заботятся.

В коротком проблеске сознания Олеся слабо улыбается.

Да, ей не повезло в ту роковую ночь. Жалеет ли она? Но ведь тогда нужно спросить, жалеет ли девушка о прожитой жизни. Ведь почти вся ее короткая жизнь была такой – на грани, на нерве, в неизвестности.

И все-таки могло быть хуже. Ведь она могла умереть. А Олеся жива. Ее нашли, о ней знает вся страна, рядом лучшие врачи, мама, у нее стало намного больше друзей, чем было за всю недолгую жизнь. Она всегда мечтала о том, что будет кому-то нужна, что друзей будет много. Мечты сбываются. Пусть так – но сбываются.

Улыбка сходит с лица.

Почему жизнь – была? Почему – короткая? Нет, когда вокруг тебя так много людей, когда о тебе знают, когда невозможного нет, когда за твоей судьбой следят миллионы – ты не можешь умереть. Ты не должна умирать. Ты не умрешь…

Я не умру. И мечты сбудутся.

Яркий свет режет глаза. Олеся опускает веки.

Она жива. Она ничего не забыла. Она помнит.

Она вспоминает.