Вольные зомби предпочитают называть себя зомбака ми, в отличие от тех, кто принадлежит Соколам.

Живут зомбаки в основном на Срединном Мадагаскаре, второй по величине одинарице. Принадлежит остров Ястребам, король — не более чем декорация в орденских постановках.

Соколов зомбаки ненавидят люто, но и к Ястребам симпатий нет. И для тех, и для других рыцарей они не люди, а полускот-полумусор. Единственное отличие — Ястребы никогда не доверят лишённым заклятья подчинения зомбакам оружие, предпочитают использовать для сельскохозяйственных работ и в мастерских: жрут мало, спят всего по часу в сутки, работать могут по восемнадцать.

Староста зомбачьей деревни Фрэнк Чен, в человечьей жизни — канадский китаец, недоверчиво слушал Марикиту — посудомойку из Ястребиной крепости Молния.

— Я правду говорю, дядя Фрэнк! — навечно пятнадцатилетняя зомбачка рассердилась, яростно сверкнула голубыми глазами, мотнула головой — плеснули светлые до белизны волосы, хлопнула по столбику навеса деревенского кабака ладонью. Кабатчик — тридцативосьмилетний негр в ярко-красном комбинезоне и с большой серебряной серьгой в левом ухе — истолковал жест по-своему и принёс им по кружке пива.

Зомбаки поблагодарили рассеянными кивками и вернулись к разговору.

— Девочка, такого просто не может быть, — сказал Чен.

— Орденской балахон напялить — и будешь в точности как наш магистр, чтоб ему из-за чирьёв не сиделось. Он тоже с утра твердит — не может быть, не может быть. — Марикита кивнула на заходящее солнце. — Генерала Кохлера едва в порошок не стёр, то обвинял в преднамеренной дезинформации, то в нерадивости, и даже на «губу» отправил.

Вот тут Чен поверил: генерала ордена так просто на гауптвахту не отправляют.

— Странные загибы мысли у Салливана, — сказал он, — как может быть дезинформацией весть о разгроме Соколиной крепости из внутренних областей? Понятно — приграничная, но крепостица посреди полуострова стратегического значения не имеет. Да и вообще — чего он разорался из-за Соколиной крепости? Добро бы свою с землёй сровняли…

— Дядя Фрэнк, в том-то и дело, что кто-то осмелился без великих защитников обойтись. Ты только подумай: без Ястребиных отрядов, без их супервооружения, без их гениальных стратегов какая-то никому не известная долина превратила Соколиную крепость в пыль. Освободила пленников, причём опять никто не спросил наших великих и многомудрых, что с ними делать. Долинники сами разобрались кого в лазарет везти, а кому удар милосердия подарить. Магистр в бешенстве. Информация сразу попала под гриф «Совершенно секретно», но толку — уже все орденские территории знают, а скоро и весь трёхсторонний мир будет в курсе, что без Ястребов обойтись всё-таки можно.

— И что за долина? Чья?

— А чёрт её знает, — пожала плечами Марикита. — Название какое-то дурацкое, не поймешь чьё — не хелефайи, не гоблины, ни гномы и не вампиры. Бессмысленный набор звуков, я даже не запомнила.

— Да где хоть она?

— Держись покрепче за стул, дядя Фрэнк. Я не шучу, от такой новости ты действительно свалишься. Приготовился?

Староста кивнул.

— Что за долина, и где, я не знаю, но уничтожили они Весёлый Двор.

У зомбака остановилось дыхание, потемнело в глазах. Весёлого Двора нет. Ховена нет. Виалдинга нет. Или прокля тые твари успели уйти?

— Нет, дядя Фрэнк, из весёлодворцев не ушёл никто, — сказала Марикита. — Всех уничтожили. Убили просто и без затей, зато необратимо.

— И правильно, — ответил Чен. — Освободители не должны убивать с муками, изощрённо. Они ведь не погубители, не истязатели. Не разрушители. Они просто убирают грязь. Но состязаться в жестокости с палачами не должны никогда, иначе им же и уподобятся. Просто освободить от гнуси мир. Но не заполнять его новой болью. Освободители не причиняют мук даже врагам. Убивают, но не терзают. Они всё правильно сделали, девочка. Даже месть должна оставаться чистой. В особенности — месть.

Зомбак молча смотрел в столешницу. Весёлого Двора больше нет. Чен боялся пошевелиться, развеять сладкий сон.

— И это ещё не всё. Дядя Фрэнк, они приняли в долину весёлодворских зомбаков. Наравне со всеми долинниками.

— Что? — не поверил собственным ушам Чен.

Марикита повторила.

— Я слуга правителю долины, — тихо сказал Чен. — Пёс у его ног. Ещё никто нас не… — он не договорил.

— Ястребы тебе так послужат — мало не покажется, — процедила Марикита. — Говорят, — понизила она голос, — что гроссмейстер в долину посольство налаживает. Не в последнюю очередь ради того, чтобы правитель ему зомбаков отдал. И ещё говорят, что правитель и Соколов не любит, и Ястребов. Так они, Ястребы то есть, хотят послать представителей в такой день, когда выгнать нельзя будет. Правитель долины скоро женится, невеста — старейшина, так что сам понимаешь — на такой свадьбе должны быть представители хотя бы Аравийской республики и ордена. Любого, хоть Ястребов, хоть Соколов. Эти, кстати, тоже с новой долиной подружиться хотят. Заявили, что правитель взял с ордена свою виру, и теперь их отношения начинаются с чистого листа.

Староста крепко выругался.

— Дядя Фрэнк, — твёрдо сказала Марикита, — я не думаю, что людь, свершивший такое деяние, поддастся на сказки орденов. Здесь пернатых ждёт крутой облом.

— Ты права, девочка, — ответил староста. — Права.

Зомбаки немного помолчали.

— Когда это было? — спросил Чен.

— Около месяца назад. Плюс-минус неделя.

За соседним столиком их с напряжённым вниманием слушал парень лет двадцати, тощий, крупномосластый, короткие, почти под ноль рыжие волосы. Широкое веснушчатое лицо побледнело, а зеленовато-карие глаза горели так, что Мариките страшно стало — прямо злой дух какой-то, ю-ю из джунглей. Разве что одет как и все в деревне — шорты цвета хаки, пёстрая майка с Ястребиными знаками: овал, в нём два глаза, а между ними — цветок лотоса. Парень почувствовал испытующий взгляд Мариктиы, глянул в ответ — остро, пронзительно, не каждый Ястреб так сможет. Девушка перекрестилась и пробормотала короткую охранительную молитву.

— Кто такой? — спросила она.

— Иван. Русский. Неделю назад рыбаки на побережье подобрали.

— У него странный взгляд, — сказала девушка.

— И не только взгляд.

Она посмотрела на Ивана внимательнее. Тот спокойно, словно ничего и не произошло, ел рыбу. Невероятное напряжение, которое так напугало Марикиту, исчезло, как и не бывало.

Рыба. Девушка от изумления приоткрыла рот: рыбы у него в тарелке с избытком хватит, чтобы накормить четырёх крупнотелых зомбаков, не то что такой ходячий скелет. И кто только позарился на столь скверный материал — ни красоты, ни силы, было бы ради чего зомбачить.

Тут Марикиту бросило в дрожь.

— Дядя Фрэнк, — прошептала она, — но ведь он — человек.

— Ну и что? Или ты раньше никогда человека не видела? И сама человечицей не была?

— Человек сидит в зомбачьем кабаке. Ест зомбачий хлеб, пьёт зомбачье пиво.

— Не хлеб, а рыбу.

— Дядя Фрэнк! — Марикита едва не сорвала голос на шёпотном крике, но всё-таки сказала так, что сосед не услышал: — Как много ты видел человеков, которые садятся с нами за один стол?

— За свои семьдесят лет зомбачьей жизни я могу их по пальцам одной руки пересчитать. Иван будет четвёртым.

— Он Ястребиный шпион?

— Вряд ли, — задумчиво проговорил Чен. — Зачем бы им так по-глупому подставляться? И зачем вообще шпион, когда стукачей немеряно?

— И что он в деревне делает?

— В поле работает, в хлеву, — ответил Чен. — Вчера ходил с рыбаками на лов — те не жаловались.

— А живёт где?

— У Кармелы. Она им, похоже, куда как довольна.

— У тебя в деревне неделю живёт человек, а ты так просто об этом говоришь!

— Действительно, — удивлённо, словно только сейчас понял, сказал староста. — Человек живёт в зомбачьей деревне.

— Слава Иисусу, дошло! — ядовито сказала Марикита.

Чен украдкой глянул на рыжего. Тот доел рыбу, поблагодарил кабатчика, расплатился. Кабатчик что-то ему сказал, человек рассмеялся. У ограды человека остановил один из рыбаков, спросил, идёт ли он с ними на вечернюю ловлю. Человек мгновенье поразмыслил и согласился.

— Тогда иди к пристани, переоденься, — сказал рыбак. — Робу у Вальтера возьмёшь.

— Хорошо.

Человек ушёл.

Марикита ошеломлённо смотрела ему вслед. Никто из зомбаков словно и не видел, что говорит с человеком.

— Так и есть, — ответил на её вопрос Чен. — Никто не думает о нём как о человеке.

— Как о зомбаке, что ли, думаете? — зло спросила она.

— Нет. Как об Иване. А кто он — человек, зомбак, дух из моря — мне как-то всё равно. И другим тоже.

— Он волшебник?

— Совсем нет. Полный ноль в магии, такого бездаря я ещё не видел.

— Но… — Марикита не понимала, — как он вас тогда оморочил?

— Это иное, — раздумчиво сказал Чен. И добавил осторожно, словно искал путь в трясине: — Иван смотрит на нас как на равных. Нет ни страха, ни высокомерия, ни брезгливости, ни угодливости. Он смотрит на нас как на людей и оценивает только людские качества. Видит саму твою душу, и ты забываешь о собственной природе, и смотришь только на своё истинное Я, то, которое больше, чем раса, должность, богатство или бедность. — Староста перевёл дыхание. — Мне трудно объяснить, Марикита, просто с Иваном всё время было некогда подумать, что он человек. Всегда находятся темы поважнее таких пустяков как происхождение. Я не могу объяснить.

— Я поняла, — медленно проговорила девушка. Немного помолчала и сказала: — Будет лучше для всех, если Иван уйдёт из деревни. Такой людь обязательно притянет к себе перемены — и не только для себя. Прогони его.

— Поздно, — ответил староста и невесело рассмеялся: — Перемены начались в тот день, когда рыбаки приволокли Ивана с побережья. С того самого дня мир и начал меняться. К худшему это перемены, или к лучшему, я не знаю. Но одно скажу твёрдо — мир изменяется необратимо.

* * *

Зомбачья деревня Славяну нравилась: чистые просторные улицы, домики в испанском и итальянском стиле, засаженные цветами палисадники, возле каждого дома небольшая беседка, — зомбаки любят принимать гостей, а сидеть в доме никому не хочется.

Как выглядят другие ожившие умертвия, Славян не знал, а зомбаки ничем от людей не отличаются — те же глаза, теплая кожа, так же растут волосы и ногти. Так же как и люди зомбаки пьют, едят и занимаются сексом, но только зомбаки бесплодны. Человеческим прошлым не гордятся и не стесняются, было и было. Года себе считают по дню оживления. Здесь от мужчины сорокалетнего вида можно услышать «Мне семь лет», и от восемнадцатилетнего парня — «Мне пятьдесят».

В Весёлом Дворе с зомбаками дело приходилось иметь редко, но достаточно, чтобы научиться отличать от человеков — по мягким скользящим движениям, почти незаметному дыханию и очень глубокому, богатому на интонации голосу. И едва уловимому аромату цветов — мёртвые действительно не потеют, тут поговорка права. Хотя любому, кто назвал бы зомбаков мертвецами, Славян дал в морду — более живых и жизнелюбивых людей он не встречал никогда.

— Ты сегодня идёшь в поле? — спросила Кармела. Сидели они на кухне.

— Нет, — ответил Славян. — На пристань. Мы с Вальтером баркас чиним, хотим сами на промысел ходить. Надо ещё третьего найти.

— Мне казалось, тебе нравится работать на земле.

— Мне тоже. — Славян замолчал, уткнулся в тарелку.

Земля не принимала. У зомбаков началась пахота, некоторые культуры на Срединном Мадагаскаре сеют в июне. За любимую работу Славян взялся с охотой, учился пахать древним способом — плуг и лошадь, готовил почву к севу. Работал честно, основательно, сноровисто, но отклика земли не услышал, былая чуткость ушла. А земля никогда не допустит к себе того, кто не может услышать её речь, уловить дыхание, слить со своим воедино. Того, кто к ней равнодушен — землю надо любить и холить.

Тут ещё блондиночка из кабака. Женским любимцем Славян никогда себя не считал, но если симпатичная девчонка при виде тебя начинает креститься со страху, симптом паршивый. Добился-таки своего Ховен: пусть в Сокола Славян и не превратился, но и человеком быть перестал. Да и людем, раз даже ко всему привычные зомбаки боятся.

Нет, хорошо что и в Датьере, и в Нитриене его считают мёртвым. Так и есть, прежний Славян умер. А Славяну нынешнему в благодатных долинах не место.

— Иван, — осторожно прикоснулась к его руке Кармела, — что с тобой?

— Ничего, — стряхнул он глухую тоску, улыбнулся. — Так, взгрустнулось что-то.

— Я не хочу, чтобы ты ходил в море. Я боюсь.

— Ерунда. Ничего со мной не случится. Иди ко мне. — Он поднял Кармелу из-за стола, поцеловал губы, шею, ложбинку меж обольстительных грудей, опять губы. — У нас всё будет хорошо.

Кармела поверила.

— Ну всё, иди на пристань, — сказала она. — Если опоздаешь, зануда Вальтер до обеда бурдеть будет.

Иван ещё раз поцеловал её на прощание и ушёл.

Кармела улыбнулась ему вслед. Когда рыбаки принесли выброшенного на побережье межсторонней бурей человека, в свой дом она взяла его без всяких надежд и дальних мыслей — человеку надо где-то лечиться, а у Кармелы есть пустая комната. Человек должен был оклематься и уйти. Но вот поди ж ты, остался. Не испугался ни зомбаков, ни бедной деревни. И сама Кармела ему чем-то приглянулась, хотя в деревне есть женщины и покрасивее, и помоложе — Кармеле вечные сорок, и хотя выглядит она очень даже ничего, седины нет, кожа гладкая, упругая, глаза с огоньком, сорок есть сорок. Но молоденькому мальчику она нравится по-настоящему, зомбаки телепаты слабые, даже с хелефайями не сравнятся, не говоря уже о вампирах, но чтобы разобраться в человеческих чувствах, Кармелиных умений хватит. «С тобой спокойно», — говорит он.

Да, милый, покой я смогу тебе дать, — но как мало по сравнению с бурей в твоей душе! Потому тебя и влечёт море: такое же бездонное и бурлящее, как и ты сам, с глубокими провалами во тьму и смертоносными рифами. Только зря ты надеешься найти у него ответ, помощь в своих бедах, лекарство от своей боли — море всего-навсего большая вода, ни ума, ни сердца. Если бы ты хоть что-нибудь мне рассказал! Но Иван молчит. И будет молчать, оберегать — его женщины не должна коснуться никакая тень. Не понимает, дурачок, как глубоко ранит невозможность помочь тому, кого любишь.

* * *

Баркасы чинить, как и плавать, Иван не умел, но учился быстро и охотно. Вальтер — сильно загорелый голубоглазый блондин тридцатидвухлетнего вида — смотрел, как аккуратно он красит внутреннюю стену рубки.

Вальтер обмакнул кисть, стал красить вторую стену.

— Ты не против, если на лов с нами пойдёт Алиса? — спросил Ивана.

— Нет.

— Но вроде бы у вас женщина на корабле — к несчастью, — сказал Вальтер.

— Ерунда какая. Я не суеверен. А ты?

— Я зомбак. У нас другие поверья.

— Тем более.

Вальтер немного помолчал и спросил:

— Ты не боишься жить среди умертвий?

— Боялся бы — давно сбежал.

— А почему остался?

— Надо ведь где-то жить, — ответил Иван. — Когда нет дома, домом можно назвать любую точку трёхстороннего мира. Ваша деревня не хуже и не лучше любой другой. А деревенская жизнь мне всегда нравилась.

Зомбак глянул на него настороженно:

— Мы довольно сильно отличаемся от твоих соплеменников. И всё-таки ты здесь, а не в человечьей деревне.

— С человечьей точки зрения, — усмехнулся Иван, — все волшебные расы со странностями. Почему зомбаки должны быть исключением? Но помогли мне вы, а не человеки, хотя межсторонняя буря выбросила ближе к их деревне, а не к вашей. Вы даже русский всей деревней выучили, пока я в бреду муть всякую нёс. Такую тактичность и вежливость я и вообразить-то не мог. Я в долгу у деревни.

— Вздор, — отмахнулся зомбак. — Помогать пострадавшим от бури в рыбацкой деревне обязаны все, иначе море нашлёт на нас беду. Можешь назвать это глупым суеверием, но море лучше не гневить.

Иван глянул в бескрайнюю синь моря и неба.

— Не вздор. Море действительно позволит овладеть собой только тем, кто помогает уцелевшим в буре. И тем, кто не забывает о долге благодарности.

— Из тебя отличный рыбак получится, — сказал Вальтер и, потрясённый внезапным осознанием, едва не выронил кисть: — Как ты назвал нас, человек?!

— Зомбаками, — чуть удивлённо ответил Иван.

— Нет, до того! Ты назвал нас «волшебной расой».

— Ой, — искренне огорчился человек. — Извини, пожалуйста. Я совсем не хотел тебя обидеть.

У зомбака перехватило дыхание.

— Обидеть? Человек, нас все называют лишь трупаками.

— А нас — обезьянышами. Нормальные люди таких слов не произносят, а тем, кто так говорит, бьют морду.

Зомбак отшвырнул кисть, схватил человека за футболку, притянул к себе:

— Ты действительно считаешь нас волшебной расой?

— Ну да, — недоумённо ответил Иван. — А кем ещё?

— Почему?

— Вопросик…

— Отвечай! — встряхнул его Вальтер.

— Ну… — принялся подыскивать формулировки человек, — м-м… У вас у всех волшебнические способности на четвёртом-пятом уровне из девяти возможных. Это минимум, а бывает и выше. Есть собственный язык, который не относится ни к одной из человечьих языковых групп. Гви рдиос, как и все языки волшебных рас, уникален, сам по себе…

— Но ты его откуда знаешь? — перебил Вальтер.

— Были знакомые зомбаки, выучил, — просто, как о само собой разумеющемся, ответил Иван. — Может, отпустишь? — попытался высвободиться.

Но Вальтер ухватил ещё крепче.

— Продолжай! Почему ещё ты считаешь зомбаков волшебной расой?

— Долгожительство. Высокая регенерация, даже больше вампирской. Сила, скорость реакции втрое выше человеческих… Да что я тебе объясняю, учу рыбу плавать? — рассердился человек. — Сам не знаешь, почему ты волшебная раса? — Он высвободился боевым Соколиным вывертом. Подобрал кисть, опять начал красить стену. Обернулся к Вальтеру и добавил: — А самое главное — все волшебные расы малость свихнутые.

— Волшебные расы живут в долинах.

— Вот за что вас, зомбаков, уважаю — хватает смелости не прятаться за чарокамным кругом.

Невероятные слова отдались в ушах колокольным звоном. А человек опять красит стену, пропади она совсем. Вальтер осторожно подошёл к нему, пригляделся. Да нет, вроде обычный человек, не призрак и не галлюцинация. И на безумца не похож.

Он схватил Ивана за плечо, резко повернул к себе, так, что тот едва не упал.

— Поклянись! — потребовал Вальтер. — Клянись пред изначалием.

Человек удивлённо хлопал глазами.

— В чём?

— В том, что ты, человек, считаешь нас, зомбаков, волшебной расой. Что уважаешь. Клянись!

— Да пожалуйста, — в зеленовато-коричневых, яшмовых глазах Ивана посверкивали солнечные искорки, ситуация забавляла. Но на смертной клятве солгать невозможно.

— Клянись, — тихо сказал зомбак.

Человек посерьёзнел, искорки исчезли, глаза стали спокойно-отрешёнными, взгляд сосредоточенный и рассеянный одновременно, как у воина перед решающей битвой — Вальтер невольно разжал пальцы и попятился.

— Клянусь пред изначалием, — уверенно сказал Иван, — что все поступки зомбаков, которым я был свидетелем за неделю моей жизни в деревне Белая Рыба, считаю правильными и достойными уважения. Клянусь, что считаю зомбаков волшебной расой. Клянусь, что решение зомбаков жить в большом мире, а не прятаться в волшебных долинах, считаю отважным и уважаемым. — Человек рассмеялся, в глазах опять сияли искорки, и спросил: — Теперь твоя душенька довольна?

Смотреть на человека Вальтер боялся и с преувеличенным тщанием принялся красить стену.

— У нас нет души, — ответил через несколько взмахов кисти. — Мы живые убитые. Знаешь ведь, как зомбаков делают — сначала убьют, потом воскресят модифицированным. Переделанными.

— Либо живые, — сказал Иван, — либо убитые. И то и другое сразу не бывает. Раз что-то делаешь, значит живой. Мертвяки только лежат да смердят. А живыми убитыми в Земле Кемет рабов называли. Тех, кто не живёт, а только существует.

— Земля Кемет — это Древний Египет? — уточнил Вальтер. — Ты говоришь как вампир.

— Привык, — слегка смутился Иван. — У меня друзья-вампиры всегда говорят «Земля Кемет», ну и я привык.

— Странно ты себе знакомства выбираешь — вампиры, зомбаки.

— Гоблины, хелефайи, человеки, гномы. Все, кто живёт в мире.

— В каком смысле? — глянул на него Вальтер.

— В обоих.

Зомбак долил в баночку краски.

— Живые убитые… — повторил он. — Ты действительно думаешь, что мы можем считать себя живыми? Ведь мы — сделанные.

— Остальные волшебные расы тоже не на пальме выросли. Однако не смущаются.

— Но человеки…

— Но человеков ты можешь назвать сырьём, — перебил Иван. — Заготовками для более совершенных зомбаков. Но у тебя и твоих соплеменников хватает ума и порядочности называть нас людьми.

Иван опять красит стену — ровно и аккуратно. Словно и не ведётся самый странный разговор в жизни Вальтера — и прошлой, и нынешней. Ему что, такие беседы не в диковинку?

— А душа? — спросил Вальтер. — Я могу сказать, что у меня есть душа?

— Это тебе решать. Если считаешь, что она тебе нужна, значит есть. Не нужна — нету.

— А у тебя душа есть?

— Раньше была. А теперь — не знаю. Скорее нет, чем есть. Сгорела.

Вальтер настороженно глянул на человека. Заявленьице.

— Иван, а кем ты был в прошлой жизни?

— Агрономом. Точнее — студентом.

Откуда прошлая жизнь у зомбака, понятно. Но у человека она появляется, только если происходит нечто, раскалывающее жизнь на «до» и «после».

Иван докрасил стену, перешёл к следующей. Всё те же спокойные, ровные, уверенные движения. Вальтеру бы сотую долю такой уверенности. Но то, что Иван говорит…

И не лжет.

Что же с тобой случилось, человек? Почему ты совсем один?

— А кто ты сейчас? — спросил зомбак.

— Именно это я и пытаюсь решить. Кто я такой сейчас, и кем я стану дальше.

— Трудные вопросы, — проговорил Вальтер.

— Но отвечать-то надо.

Иван глянул на часы. Приближалась сиеста.

— Иди уж, — сказал Вальтер. — Сам докрашу.

Иван смутился, стал ещё аккуратнее водить кистью.

— Иди, — повторил Вальтер. — Не заставляй свою женщину ждать.

Парень ответил благодарной улыбкой, быстро оттёр руки, метнулся к сходням.

— Постой, — окликнул Вальтер. — На счёт твоих вопросов… Могу немного подсказать. Правда, только на счёт себя и Алисы, но это ведь лучше, чем совсем ничего, верно? И для меня, и для неё ты морской товарищ. Тебе можно доверять и в бурю, и в штиль, и в большой лов. Нам ты тоже можешь доверять во всех трёх морских судьбах. Клянусь пред изначалием.

— Спасибо, — ответил человек. И ушёл. Всё правильно, после таких слов каждый должен немного побыть один.

Зомбак взялся за кисть.

* * *

По обычаям Средин-Мадагаскарских моряков, корабль на воду спускают на закате. После всю ночь празднуют, а на рассвете выходят в первое плаванье. И на праздничных столах должна быть только сухопутная пища, никакой рыбы и морепродуктов, — удачи рыбакам не будет.

Имя баркасу придумала Кармела — «Соловей», говорила, что у них не корабль получился, а песня. Алиса — высокая рыжекосая красавица двадцати пяти лет на вид — раздобыла две бутылки прекрасного шампанского, одну — баркасу и морю, вторую — им. Вальтер поджаривал мясо. Рыбаки втыкали в песок столбы, подвешивали гирлянды из фонариков, расставляли столы. Музыканты настраивали инструменты. Спуск на воду нового баркаса, рождение новой морской тройки — всегда большой праздник, пришли даже рыбаки из человечьей деревни, принесли вино и пирожные, принялись помогать обустраивать праздничную площадку. Только Славян чувствовал себя не у дел.

Море тоже его не приняло. Славян не слышал его так, как слышали рыбаки, не чувствовал. Море ему нравилось, но не влекло, так и осталось далёким и ненужным. Пустота в груди никуда не делась. Даже красавец «Соловей» не вызывал никаких особых чувств — всего лишь мимолётное удовлетворение от хорошо сделанной работы.

— Опять грустишь? — Кармела прикоснулась к плечу.

— Нет, что ты, — ответил Славян. — Вздрючился немного, — сказал он правду, лёгкая тревога и в самом деле была. — В первый раз идём на собственном корабле.

— Всё будет хорошо, — ответила Кармела.

— Да, — обнял её Славян, повёл к празднику.

Староста разбил о борт «Соловья» бутылку шампанского. Славян, Алиса и Вальтер бросили в море по ломтику хлеба. Загодя прикормленные чайки расхватали угощение. Зрители восторженно завопили, захлопали в ладоши — море приняло жертву, признало новую команду. Католический священник прочитал молитву, окропил корабль. Сплясал на палубе шаман. Оба культовых служителя старательно делали вид, что не замечают друг друга, и нежно поглядывали на столы с угощением.

Баркас спустили на воду, Славян, Алиса и Вальтер выписали на море положенную восьмёрку, подвели корабль к причалу. Когда сошли на берег, Кармела, муж Алисы и староста налили им шампанское.

Праздник начался. Славян танцевал, ел поджаренное на углях мясо, метал в нарисованную на деревянной доске мишень рыбацкие ножи и выиграл для Кармелы главный приз — коралловые серьги и ожерелье.

Человеки смотрели на него с удивлением и восхищением: нашёлся человек, способный метнуть нож лучше зомбаков. Есть чем загордиться. Славян едва заметно усмехнулся. Наивные рыбаки и представить себе не могли нормативы спецподразделений Весёлого Двора. Сегодняшние броски — так, мелочь, криворукий середнячок.

С неменьшим удивлением поглядывали и зомбаки: почерк Соколиной спецуры они узнали сразу. Только ни один Сокол, хоть бывший, хоть настоящий, не пойдёт в морскую тройку к зомбакам. Взгляды стали ещё настороженней.

К полуночи Славяну пляски, вино и угощение надоели. Захотелось немного тишины. Он ушёл с площадки, сел на скамейку у сарая для сетей.

К нему подсели Вальтер и Алиса.

— Ты чего загрустил, морской друг? — спросила Алиса. — Сегодня наш праздник.

— Не загрустил, а задумался. Крепость опять снизила расценки на рыбу.

— Иван, — попросил Вальтер, — не нужно. Сегодня праздник.

— Есть надо и в праздник. Даже зомбакам — надо. А с такими расценками мы не то что прибыль получить — «Соловья» содержать не сможем, придётся идти в наёмники к Ястребам.

— Как будто есть выбор, — зло ответила Алиса.

— Есть, — сказал Славян. — Отвезти улов на рыбный рынок в Майнтирани или Техисополис. Там цену дают хорошую, даже оптовики. А если продать без посредников, сразу в рыбные лавки, то заработаем ещё больше.

— Умный ты… — пробурчал Вальтер. — Мы же зомбаки. У нас никто не купит. Нам даже в городе не по каждой улице ходить можно. На двух третях магазинов и ресторанов надпись «Трупаков не обслуживаем».

— Ничего себе, — только и сказал Славян.

— А ты думал…

— Переживём, — отмахнулся Славян. — Я-то человек. Поговорю с торговцами сам. Кстати, — сообразил он, — а кому продаёт улов человеческая деревня?

— Ястребам, — сказал зомбак. — Для них расценки повыше, но тоже фигня.

— А они почему в город не привозят?

— Не знаю, — удивлённо ответил Вальтер. — Боятся, наверное.

— Чего?

— Не знаю, — с не меньшим удивлением ответила Алиса. — Ястребов.

— И что конкретно они могут сделать?

— Никто не рисковал проверять, — ответила зомбачка.

— Если объединить улов обеих деревень, — задумчиво сказал Славян, — мы смогли бы открыть в городе сеть собственных рыбных магазинчиков. Таких, что обслуживают спальные районы. «Всегда только свежая рыба и морепродукты, цены от производителя» — что-нибудь в таком роде.

— Иван, — вздохнул Вальтер, — это звучит красиво. А на деле — зомбаки не имеют права заниматься коммерцией до тех пор, пока не получат гражданство Мадагаскара.

— Не понял, — Славян удивлённо посмотрел на него. — Так у зомбаков нет гражданства?

— Почти у всех. Сначала надо доказать свою лояльность Братству Небесного Круга, прожить в единственной его стране, которая предоставляет вид на жительство зомбакам, сто лет, не нарушая закон. И только потом будет гражданство. А до тех пор мы никто.

— Ничего себе! — только и выговорил Славян.

— Поэтому мы так все и удивились, — сказала Алиса, — когда ты остался в Белой Рыбе. Пока ты здесь, на тебя распространяется всё тот же столетний ценз проживания.

— Чёрт с ним, с цензом, — ответил Славян, — об этом потом. Сейчас надо с рыбой разобраться. Везём её в город?

— Ну давай, — неуверенно ответила Алиса. — Попробуем. Вальтер, ты как?

— Везём, — ответил зомбак.

— Вот и ладно, — подытожил Славян. — А сейчас пошли к гостям. Глупо получается: хозяева праздника — и сидим чёрт знает где.

* * *

Магистру ордена Салливану пришлось начать прекрасное августовское утро с на редкость скверных финансовых отчётов. С тех пор, как рыбозавод крепости Молния вынужден был сравнять закупочные цены с городскими, да ещё и уравнять их и для человеков, и для зомбаков, прошёл месяц. Прибыль завод продолжает приносить, но по сравнению со сверхприбылью от почти дармовой рабсилы и сырья впечатление просто ужасающее.

Магистр поудобнее сел в кресле, тщательно причесал густые чёрные волосы, чуть тронутые элегантной сединой. Вопреки современной орденской моде, он, как и в далёкой юности, предпочитал длину чуть ниже плеч, — слегка волнистые волосы подчёркивали мужественную красоту лица, придавали облику столь ценимую женщинами романтичность. Орденское облачение — длинная широкая мантия с большим отложным воротником и свободными рукавами — удачно маскирует, что некогда тренированное тело порядком обрюзгло, магистр по-прежнему выглядит образцам рыцарской и боевой доблести, а лиловый цвет подчеркивает глубину чёрных глаз.

Магистр вызвал генералов Кохлера и Декстра.

Первым, как и всегда, появился начальник разведки — седоватый шатен подчёркнуто невыразительного облика, выглядит приложением к собственной мантии с тремя генеральским звёздочками на воротнике. Вслед за Кохлером явился и Декстр, командир Мадагаскарского подразделения геометриков. Невысокий, худощавый, жилистый блондин с серыми глазами и острыми, резкими почти до уродства чертами лица. Мантий Декстр не носил никогда, терпеть не мог болтающихся под ногами тряпок, для него существовала только обычная орденская форма цвета хаки.

Магистр жестом велел замершим по стойке «смирно» генералам садиться.

— Что по зомбакам, Кохлер?

— Ситуация выходит из-под контроля, магистр. Зомбаки вдруг начали называть себя волшебной расой…

— Вдруг?! — с яростью перебил Салливан.

— Именно вдруг, магистр. Вы позволите объяснить, или мне сразу отправляться на гауптвахту?

— Объясняй, — процедил магистр, длинными миндалевидными ногтями цвета белого жемчуга выбил замысловатую дробь. Как ни досадно слушать о собственных промахах, а в ситуации разобраться надо. Тем более, что она действительно выходит из-под контроля.

— При изготовлении зомби материалу внедряется в подсознание заклятье подчинения, так называемая «догма покорности», — сказал Кохлер. — И зомби служат Соколам так же верно, как и зацепленные за Жажду вампиры. Но, в отличие от договора крови, догма покорности при определённых обстоятельствах разрушается быстро и необратимо. Что за обстоятельства, сейчас не суть важно, главное, что покорный и абсолютно преданный Соколам зомби превращается в вольного зомбака. Тут всё понятно?

Магистр кивнул. Умертвиями он прежде интересовался мало, и теперь безропотно выслушивал даже элементарные вещи: Кохлер может назвать важную мелочь, о которой магистр понятия не имеет.

— Зомби делают по образцу вампиров, и хотя как телепаты они очень слабы, друг друга чувствуют на значительном расстоянии, и даже могут координировать свои действия.

— Сколь значительном? — уточнил магистр.

— Пятьсот метров. — Кохлер глянул на ногти: не нужно ли обновить лак? Нет, пока всё в порядке. — Плюс-минус полсотни, в зависимости от личных способностей.

— Не кисло, — скривился магистр.

— Ещё как, — хмыкнул геометрик. — В отличие от зеркалки телепатосвязь перехватить сложнее, расшифровать — тем более, этот их язык…

— В отношении догмы покорности, — сказал Кохлер, — такая способность оборачивается тем, что первый же освободившийся зомби принимается освобождать соплеменников. Это похоже на ураганную эпидемию: за трое суток, максимум за неделю, в радиусе ста километров не останется ни одного зомби, только зомбаки.

— Так нам время от времени удавалось ослаблять боевую мощь Соколов, — сказал Декстр.

— И тут же на наши головы сваливалось целое стадо бесхозных умертвий, — ответил магистр. — Которые надо куда-то девать. Уничтожить бы, и дело с концом, но союзнички, чёрт бы их взял, начинают вопить о гуманизме. Какой может быть гуманизм по отношению к умертвиям, если они не люди? — Магистр досадливо махнул рукой. — Пришлось выискивать для них территории.

— Поэтому мы вскоре и отказались от разрушения догмы, — сказал Декстр. — Гораздо надёжнее избавить мир от умертвий, пока они ещё зомби. Но от спонтанных разрушений никуда не денешься.

— Ну и причём здесь сегодняшние непотребства? — потерял терпение магистр.

— При том, — ответил Кохлер, — что от догмы покорности остаются корневые установки. Именно благодаря им зомбаки безропотно принимали то, что их считали полускотом-полувещами, и даже не помышляли возмутиться, назвать себя чем-то бо льшим. Но примерно в начале июня у одного зомбака корневые установки исчезли. Результаты вы видите. Дальнейшее предугадать легко.

Магистр хмуро кивнул. Зомбаки направят петицию в Межрасовый Совет, потребуют признать их народом. А значит, орден теряет рабов, доходы упадут.

— В Совете их наверняка не поддержат, — сказал Кохлер. — Умертвий ненавидят все, даже волшебные расы. О человеках и говорить нечего — в большинстве религий умертвия приравниваются к демонам. Это на Мадагаскаре, под нашим давлением, зомбаков пускают в церкви. А на большой земле…

— Поддержат, — решительно сказал Декстр. — Хотя бы однопроцентный перевес зомбаки получат — а больше и не надо.

— Основания? — спросил магистр.

— Стопроцентно «за» выступят вампиры, все общины. Зомбаков они жалеют ещё с Соколиных времён: как-никак собратья по несчастью.

— Вампирья поддержка скорее повредит, чем поможет, — сказал Кохлер.

— Да, но это около двадцати процентов голосов, — возразил Декстр. — Ещё процентов пятнадцать дадут хелефайи.

— Кто?! — изумился магистр. — Да эльфы трупаков ненавидят.

— Времена меняются, магистр. Владыка Риллавен выступит «за». И его поддержит половина Хелефайриана. Затем добавятся несколько гномьих и гоблинских долин. Кое-кто из человеков — некоторые обожают остроухих так, что не осмелятся спорить даже по такому поводу. Необходимые пятьдесят один процент зомбаки получат.

— При условии, что нитриенец выступит «за».

— Выступит, — заверил Декстр. — Хотя бы в память брата. Да и собственные убеждения у него значительно поменялись — под влиянием всё того же Бродникова.

— Учитывая обстоятельства кровосоединения, генералы, я не думаю, что владыка Риллавен испытывает к свалившемуся на голову побратиму особую симпатию.

— Учитывая обстоятельства побратимства, магистр, — задумчиво сказал Кохлер, — Риллавен и за Фиаринга, и за Бродникова жизнь отдаст не колеблясь. Как и Фиаринг за обоих братьев. Как и Бродников, будь он жив. Нет, магистр, братьев Риллавен любит очень. Даже мёртвых — Бродникова и Данивена.

— Интересная была особь, — хмыкнул Декстр. — Делать Бродиников ничего не делал, но где бы ни появлялся, наступали перемены. Везде — у эльфов, упырей… Даже у Соколов.

— А он точно подох? — глянул на начальника разведки Салливан.

— Да, на этот раз точно. Сгорел в межпространственном взрыве. Хватило дурости полезть с возвраткой Мёбиуса на внесторонье.

— Не могу сказать, что меня это особенно огорчило… — ответил магистр. — Слишком непредсказуем. Пусть до сих пор перемены были в нашу пользу, дальше, подозреваю, начались бы осложнения.

— Да уж, чего один Датьер стоит, — согласился Кохлер.

— Чёрт бы с ним, с Датьером, — сказал Декстр, — но дипломатическое партнёрство со всем Хелефайрианом и Союзом Общин… О вооружённой акции в Датьере теперь не может быть и речи. Имел Бродников к этому отношение или нет, но хорошо, что подох.

— Хватит о покойниках окончательных, — прервал магистр, — вернёмся к умертвиям. Источник эпидемии установили?

— Приблизительно, — ответил Кохлер. — Треугольник деревень Белая Рыба, Морское Солнце и Пять Пальм. Точнее проследить не удалось, поздно опомнились. Узнали только, что источником эпидемии стал зомбак в одной из трёх деревень.

— Причину разрушения установок знаете?

— Нет, — сказал Кохлер. — Ни выбросов сырой магии, ни пространственных возмущений, ни следов работы волшебников. Ровным счётом ничего. А чтобы разрушить установки, воздействие должно быть громадное, волшебник ниже шестого ранга просто не потянет. Или хотя бы цунами на деревню обрушилось, — сильный стресс мог вызвать подобный эффект. Так нет же, ничего не произошло! А установки исчезли.

— Ещё каким-нибудь способом их убрать можно? — спросил магистр.

— Аналитики работают, может, что-нибудь и накопают.

— А вернуть установки можно?

— Аналитики работают.

— Декстр, — обернулся магистр к геометрику, — как скоро можно уничтожить зомбаков?

— По всему Мадагаскару — за полгода, — ответил он. — Расход живой силы — три Ястреба на одного зомбака. И то, если посылать хорошо обученных, опытных бойцов. Зелень считайте минимум по пятёрке на зомбачье рыло.

— Вон пошли! — рявкнул магистр. — Толку от вас как от дырявого ведра на пожаре.

Генералы вылетели за дверь. Магистр хмуро уставился в столешницу, задумался. С неподконтрольными отныне зомбаками надо что-то делать.

* * *

Закат на море похож на кадры к фантастическому фильму: синее небо ближе к морю начинает золотиться, у линии горизонта полыхает золотом и багрянцем, а море меняет оттенки от пламенного до голубого, от голубого до серебристо-прозрачного у берега, и только золотистая дорожка солнца тянется от горизонта почти к самому прибою. А посредине приглушённо сияет огненный шар. Славян ещё немного полюбовался закатом и пошёл в человечью деревню.

Корзинкой она называется вполне заслуженно, таких хороших корзинщиков встретишь редко. Славян задумчиво созерцал большие корзины для рыбы, плетёные ящики для морепродуктов. Даже не знаешь, что выбрать, всё одинаково хорошее. Пожалуй, вот эти, в жёлто-зелёную клетку, под цвет золотистой, с зелёной крышей, рубки «Соловья». Только мало их.

— Ещё такие же можете сделать? — спросил он корзинщика, полноватого мулата лет пятидесяти. В этой части Мадагаскара человеки говорили по-французски.

— Отчего ж не сделать, сделаю. Тебе сколько, Иван?

— Три корзины уже есть… Ещё семь. И пять ящиков.

— Хорошо, приходи завтра на закате.

Корзинщик и Славян договорились о цене, ударили по рукам. Теперь осталось договориться с плетельщицами сетей. В городе и тару, и сети можно купить дешевле, но Вальтер и Алиса отказались наотрез, говорили, что в сети, сплетённые вручную, рыба идёт охотнее, а в корзинах улов хранится лучше, чем в пластиковых ящиках. Славян не спорил, рыбакам видней.

К плетельному двору идти мимо кабака, и рыбаки зазвали Славяна на кружку пива. Славян предпочёл заказать жаркое — не успел поужинать. Да и не нравилось ему пиво, бойцам спецподразделений брезгливое отвращение к опьяняющим веществам внедрялось в первую очередь.

Славян уже доедал мясо, когда под навес кабака зашёл рыцарь ордена, картинно красивый голубоглазый брюнет лет двадцати трёх. Под тонкой летней формой с погонами старшего лейтенанта бугрятся мощные пласты мышц, каждое движение преисполнено уверенностью в собственном превосходстве и великой значимости, надменный и неодолимо властный взгляд повергает в трепет. Истинный воин. Деревенские вскочили на ноги, склонили головы. Рыцарь прошёл к барной стойке, потребовал двойное виски. Кабатчица, миловидная кареглазая рыжулька с натянутой приветливостью улыбнулась, поставила перед ним стакан. Рыцарь небрежным жестом дозволил деревенщине сесть.

И заметил тощего конопатого рыбака, который при его появлении мало того, что сидеть осмелился, так ещё и как выбирал ломтиком хлеба подлив, так и выбирает, как жрал, так и жрёт. Но вставать, чтобы поучить плебея вежливости, к исходу жаркого дня не хотелось. Рыцарь взял ещё виски. Сидел, поигрывал форменным хлыстиком.

Славян выскреб вкуснющий подлив и попросил у кабатчицы чай с печеньем. Чай здесь заваривали с пряными добавками, ароматный, с лёгкой горчинкой. Со сладким печеньем получался очень приятный контраст.

— Сейчас принесу, — улыбнулась официантка, племянница кабатчицы, похожая на тётушку как слегка помолодевшее отражение в зеркале. Девушка забрала грязную посуду.

На кухню идти пришлось мимо рыцаря, и парень хлопнул её по попке.

Кристиана возмущённо вскрикнула, местные себе такого никогда не позволяли. Рыцаря испуг насмешил, он схватил официантку за руку, притянул, поцеловал.

— Не смейте, — тихо сказала она, — я порядочная девушка.

Рыцарь опять рассмеялся, поцеловал ещё раз, провёл ладонью по бедру от колена до самой талии и отпустил. Кристиана убежала в кухню, на глазах сверкали слёзы, — девичьей добродетели в деревне значение придавали огромное, и прикоснуться к девушке или чужой женщине для деревенских немыслимо. Осмелься тронуть официантку рыбак или корзинщик — из кабака вышвырнули бы пинками, но перечить Ястребу никто не решился. Рыцарь смерил деревенщину презрительным взглядом, самодовольно усмехнулся.

Не будь этой невыносимо наглой, упоённой собственным скотством улыбки, Славян бы сдержался, — привлекать к себе лишнее внимание не хотелось. Но улыбка пьяного не столько от виски, сколько от собственной безнаказанности рыцаря, его дурной кураж взбесили.

— Эй, старлей, — сказал Славян, — не хами.

В первое мгновение рыцарь даже не понял, что обращаются к нему. Потом сообразил.

— Ты, — велел он рыбаку, — иди сюда.

— Тебе надо, ты и иди, — равнодушно ответил рыбак.

От неожиданности рыцарь выругался по-казарменному.

— Если я подойду, тебя в ящик будут складывать по кускам.

— Возможен и обратный вариант, — всё с тем же безразличием ответил рыбак.

— Чего? — изумился плебейской наглости рыцарь.

— Противника недооценивает глупец, — процитировал «Слово о поединке» рыбак, — затевает драки невежа, задирает слабейшего трус. Каким из трёх имён назвать тебя, любитель кабацких потасовок? Назову всеми тремя сразу.

Чтобы рыбак читал воинские трактаты, да ещё цитировать мог — да мир рехнулся! Плебеи в конец обнаглели.

— Ну всё, козёл пистонный… — начал было рыцарь.

— Странное имя, — задумчиво сказал рыбак и повторил, словно пробовал каждый звук на вкус: — Козёл Пистонный. Эт’где ж тебя таким имечком снабдили?

Тратить время на дальнейшие дискуссии рыцарь не стал, к зарвавшемуся плебею подскочил в один прыжок, замахнулся хлыстом…

…и с диким, рвущим глотку воем рухнул на дощатый пол. Перепуганное внезапной нестерпимой болью тело сотрясла судорога. Рыбак встал из-за стола, пинком поднял рыцаря на ноги. У Ястреба по спине пробежали колючие мурашки: так наказуемых поднимать умеют только палачи, фирменный приём.

— Ну и как тебе нравится слабость? — спросил Славян. — Как тебе нравится беззащитность? — он опять ткнул рыцаря большим, указательным и средним пальцами в нервные узлы. «Треугольник боли» в Весёлом Дворе охотно использовали и на палаческой разминке, готовя материал к основной пытке, и на тренировочных площадках, вразумляя нерадивых курсантов.

Теперь Славян дождался, когда болевой шок у рыцаря пройдёт сам.

— Кристиане ты причинил то же самое, — сказал он. — Те же самые страх, боль и унижение. Тебе понравилось? Поднимайся!

Дрожащий, мертвенно бледный от пережитой боли рыцарь поднялся. Ноги едва держат, дышит судорожно, со всхлипами. Словно корзинщик, а не орденской воин. Славян удивился: неужели Ястребы не обучают своих бойцов выстраивать болевой барьер? Или такое умение только для спецподразделений?

— Всё понял? — спросил его Славян.

— Да, досточтимый. Я виноват в нарушении рыцарского устава, досточтимый.

От страха рыцаря трясло сильнее, чем от свежепережитой боли. Рыбаку он безразличен! Странный воин, который зачем-то сидит в рыбацкой деревне, не получает никакого удовольствия ни от мучительства, ни от торжества собственной силы. Глаза скучающие и равнодушные, словно занят малоприятным, нудным, но нужным делом — забор красит или в хлеву убирает. С таким же равнодушием и убьёт. Видит в нём не человека, а нечто неодушевлённое, материал. Такого ужаса рыцарь не испытывал никогда. Пусть будет все что угодно — горечь ненависти, лед презрения, пламя ярости, но только не пустота. Не эта белая стена.

Пусть убьёт, но как людя, как врага. Убьёт, а не выкинет из жизни как завалявшуюся бумажку из кармана.

— Надо извиниться, — сказал Славян.

— Простите, досточтимый, — рыцарь сложил ладони лодочкой, поклонился почтительно и низко, как самому магистру. — Я виновен и мне нет оправданий. Простите.

— Не у меня, — остановил Славян. — У девушки, которую ты оскорбил. Кристя! — окликнул он. — Иди сюда. Рыцарь изволил осознать недопустимость своего поведения и хочет извиниться.

Кристиана вышла в зал. Рыцарь подошёл к ней, принёс самые почтительные извинения по всем правилам орденского этикета. Девушка неуверенно кивнула.

— Заплати за выпивку, — сказал рыцарю Славян, — и можешь проваливать.

Повторять рыцарь не заставил. Шлёпнул на барную стойку всё, что было в кармане, включая два презерватива и пластинку с мятными таблетками, и пулей вылетел из-под навеса. На улице сотканное из боли и страха наваждение схлынуло.

— Я, смерд, ещё вернусь, — пообещал рыцарь.

— Ты с именем определись, — посоветовал Славян. — Смерд тебя зовут, или Козёл Пистонный.

Деревенские рассмеялись. Рыцарь вспыхнул от ярости, но лезть к рыжему без оружия нелепо.

— Я вернусь, — пообещал рыцарь.

— Если с первого раза ничего не понял, то приходи, конечно, объясню ещё раз. Меня Иван зовут. Живу в деревне Белая Рыба. В Корзинке буду завтра на закате. Не опаздывай, не люблю ждать. А теперь убирайся, надоел ты тут всем.

Рыцарь метнул ему ненавидящий взгляд, ушёл. Деревенские со страхом посмотрели ему вслед, а на Ивана глянули как на приговорённого к смерти — со смесью жалости и опасения, словно боялись заразиться несчастьем. Он ответил лёгкой усмешкой: в спецподразделениях Весёлого Двора таких, с позволения сказать, бойцов называли упыриным кормом.

* * *

Человеки много едят и спят, их тела так несовершенны… Останься Кармела человечицей, давно была бы глубокой старухой. Или вообще уже не была.

Кармела с нежностью и грустью посмотрела на своего юного возлюбленного. В лунном свете он казался фантомом, который на рассвете растает. Почти так оно и есть: очень скоро мальчик станет зрелым мужчиной, а затем стариком… Если только было можно отдать ему хоть частицу своей силы, уберечь от бремени лет. Но нет. Нет. Кармела поняла хелефайев, которые стараются держаться от человеков подальше. Не хотят платить за краткие мгновенья счастья веками тоски по ушедшим. Почему-то этих бабочек-однодневок так легко полюбить… Есть в них что-то, чего так отчаянно не хватает волшебным расам. Совершенно особая сила и стремление к запределью. Выйти за пределы данного судьбой мира, увидеть бесконечность и не испугаться можно только с человеком. И тут же его потерять. Будь проклята человеческая недолговечность! А вампиры охотно заводят друзей и возлюбленных среди человеков. Говорят, что сколько бы ни дало им жадное время человечьих любви и дружбы, это всё будет принадлежать им. И что боль потери не слишком высокая цена, и любовь, и дружба того стоят. Что лучше один день с другом, чем сто лет без него.

Вот и разбери, кто из них прав.

Кармела осторожно потянулась, встала с постели, оделась. Глянула на спящего возлюбленного. Иван не спал, смотрел в потолок.

— Поздно уже, — сказала она. — Почему ты не спишь?

— Не могу. — Иван встал, оделся. — Пойду искупаюсь.

— Это из-за рыцаря? — спросила Кармела.

— Да. Я не должен был…

— Иван, — обняла его Кармела, — может, тебе уехать на несколько дней в джунгли? Я знаю одного отшельника из человеков, его хижину никто не найдёт, если он сам того не захочет. Даже Ястребиные собаки не найдут.

— Кармела, — едва слышно рассмеялся Иван. Печально рассмеялся. — Дело не в рыцаре, а во мне. Я не должен был так поступать.

— Но ведь ты был прав.

— В том-то и дело. Я уничтожил собственную правоту.

— Не понимаю, — сказала Кармела. — Зарвавшегося мальчишку надо было проучить. Ты всё сделал правильно. Тех, кто наслаждается чужой болью и слабостью лечат только их собственной болью. Чтобы поняли, каково это! И чем раньше получат урок, тем лучше. Надеюсь, что для того пацана было не поздно.

— Немного поздновато, но ещё можно вразумить, — ответил Иван. — Парень он так не плохой, глуповатый только, и учителя скверные достались. Но ещё раза два-три по морде получит, поумнеет. Не обязательно буквально.

— Ну так в чём ты не прав?

Иван сел на кровать, опустил голову.

— Ему хватило бы пары крепких затрещин. Ну юшку из носу пустить, если совсем упёртым окажется. А то, что я устроил… Это ещё гаже его выходки.

— Иван…

— Что Иван? — зло переспросил человек. — Вспомни Соколов, Кармела. Их рыцарей. Я стал таким же.

Глупость сказанного была столь огромной, что Кармела её даже не поняла.

— А Соколы-то здесь при чём?

— Безразличие к людям, — ответил Иван. — Мне было всё равно, что станет с тем парнем — изувечу я его, убью. Сначала да, он взбесил меня до невозможности. Достал. Но когда я ударил, все чувства исчезли. Мне стало всё безразлично. И ударил не по-людски. Так не дерутся. Так убивают.

— Тебе-то откуда знать как убивают? — ответила Кармела с высоты пятидесяти лет жизни зомбачкой, из которых двадцать семь приходилось на локальные войны.

— Я убивал. И учился убивать.

Иван сказал правду, убивать он действительно умеет. И обучили его Соколы.

— Но почему ты не рыцарь? — спросила Каремела.

— Сбежал.

— Сбежал? — изумилась она. — Из Соколиной крепости? Сбежал, будучи не материалом, а курсантом?

— Да.

— И ты ещё равняешь себя с Соколами?! Ты?! — Кармела села на корточки, заглянула Ивану в лицо. — Я ещё не видела людя, который отказался бы от рыцарского пояса. Сам ушёл от Соколов, оказался убивать. Иван, то, что ты сделал — подвиг.

— Это бегство, — ответил Иван. — Обычное трусливое драпанье. Подвиг совершили те, кто уничтожил Весёлый Двор.

У Кармелы перехватило дыхание.

— Ты был там? У Ховена?

— Да.

Зомбачка вгляделась в лицо Ивана, как могла глубоко вчувствовалась в эмоциональный и ментальный фон.

— Иван… Оттуда не уходил ещё никто. Ты смог, не дал себя ни во что превратить. Ты сумел выстоять. Я… — Кармелу захлестнули собственные воспоминания. — Я и представить не могла, что такое возможно. Но ты смог.

— Не смог. — Иван встал. — Извини. Мои призраки тебе ни к чему. — Он шагнул к двери.

— Стой, — удержала его Кармела. — Не смей уходить.

Мыслей Ивана она не разобрала, но холодный ментальный поток напугал до дрожи.

— Ты о чём подумал? — вскричала она. — О чём ты подумал?!

— Ни о чём.

— Врёшь, — сказала зомбачка. — Ты только что решил уйти из деревни. Уехать.

— Среди людей мне не место, — ответил Иван.

— А я? Меня ты бросишь?

— Да. От таких как я надо держаться подальше всем, даже умертвиям.

— И не надейся сбежать, — сказала Кармела. — Я тебя никуда не отпущу. Ты мой. Каким бы ты ни был, ты мой.

— Кармела, пойми, я опасен.

— Нет.

— Да. — Иван шагнул к двери. Зомбачка схватила его за плечо. Всерьёз, во всю зомбачью силу.

— Ну и куда ты собрался? Тебе ведь некуда идти. Во всём трёхстороннем мире места для тебя нет. Ты будешь везде чужим. Тебя оттолкнёт любая земля и любая вода. Тебя повсюду ждёт только пустота.

От взгляда Ивана у неё ослабели руки. Так смотрят из бесконечного ничто. Зомбачка попятилась и села на кровать.

— Значит, буду жить в пустоте, — сказал он.

— Не получится. — Кармелу трясло от страха, но отступать она не собиралась. — Пустота тебя тоже оттолкнёт. И ещё быстрее, чем земля или море. В пустоте тебе нет места. Ты для неё слишком силён.

Человек ответил удивлённым взглядом.

— Так что ж ты предлагаешь делать? — спросил он.

— Сотвори свой собственный мир. Ничего другого тебе не остаётся. Создай себе день и ночь, сделай небо, землю и море. Выстрой дом.

— Роди сына, посади дерево, — ехидно ответил Иван, — и сможешь назвать себя настоящим мужчиной.

— Рожать — привилегия женщин, — сказала Кармела. — А становиться мужчиной тебе не нужно. Ты и так мужчина. И людь.

— Нет. Людь — нет.

— Людь, Иван. И очень сильный людь. Ховен разбудил твою силу, хотел забрать себе, но ты не дал, ушёл. И теперь не знаешь, что со своей силой делать. Так сотвори мир, Иван. Это единственное дело, на которое стоит потратить силу.

— Сотворить мир в пустоте, — сказал Иван. Сел на пол, задумался. — Сделать оазис в пустыне. Превратить мёртвую землю в живую. Один мой друг хотел именно этого. И у него получилось. Но я не он. Я не сумею сделать мёртвое живым.

— И не надо. У тебя другой путь — делать из ничто нечто.

— И как это должно выглядеть? — спросил Иван. Жуткая пустота из его глаз исчезла, идея понравилась. Столь любимых Кармелой солнечных искорок ещё не было, но из своего бесконечного белого ничто Иван уже вынырнул.

— Да откуда я знаю, — ответила Кармела. — Я всего лишь плетельщица кружев, а не миротворица. Попробуй — узнаешь.

— Кармела, — медленно, раздумчиво спросил Иван, — а что будет, если ты попадёшь на Техничку?

— Ничего особенного. Магию потеряю. Но я и так ею почти не пользуюсь, так что потеря из тех, какие не жалко.

— А жизнь?

— О, это нет, — усмехнулась зомбачка. — Пока не истощится заклятье внесмертия, я буду жить. Говорят, рассчитано оно на три тысячи лет, зомбаки живут как гномы или гоблины, но так это или нет, ещё никто не проверил — ни один зомбак дольше, чем пятьсот лет не протянул, всех убили. Но ты это к чему?

— Если и делать из ничто нечто, — сказал Иван, — то только в истинной пустоте, иначе всего лишь игра получится, самообман. Есть в трёхстороннем мире место, где у меня не было никогда и ничего. Одна только пустота. Везде хоть что-нибудь есть: воспоминания, друзья, враги, да просто мои следы. А там вообще ничего. Воспоминаний, и тех нет, потому что вспоминать о моей тогдашней жизни нечего. Идеальное место, лучше не найти.

— И где оно? — с ноткой недоверия спросила Кармела.

— Смешно, только это город, где я вырос.

— Вырос?

— Да, родился я в одном городе, а когда мама умерла, получилось так, что я попал в интернат другого.

Кармела немного подумала.

— Знаешь, я не удивлена. Твоё детство и должно быть никаким. Люди такой силы получаются только из тех, кто сотворил себя из пустоты.

Иван рассмеялся.

— Да нет у меня никакой силы. Было дело, одно время воображал себя вождём и учителем, а в итоге лопухнулся как распоследний идиот и шлёпнулся мордой в песок.

— Если не вождь и учитель, тогда кто ты? — спросила Кармела.

— Не знаю. Пока рыбак, но море для меня игрушка, я никогда не смогу полюбить его по-настоящему.

— Всё правильно, — ответила Кармела. — С твоей верностью невозможно любить сразу двоих. Ты ведь любишь землю?

— Люблю, — погрустнел Иван. — Но не слышу. Разучился.

— Так научись заново. Ты изменился, и слышать теперь должен по-другому.

Иван глянул на неё с удивлением.

— А вот это мне и в голову не приходило. Действительно, если уже давно всё по-другому, и слушать надо по-другому. Но как? — спросил её Иван.

— Не знаю, я землю никогда не слушала, у меня кружева есть. Попробуй так и эдак, что-нибудь да получится.

— Метод тыка — тоже метод, — согласился он.

— Иван, а какой он, твой город?

— Очень красивый, много старинных домов. Широкий такой, раскатистый, но тихий. Тебе понравится. Я сам узнал его толком лишь когда в универ поступил. Интернат в пригородном посёлке, так что парень я больше деревенский.

— Заметно, — сказала Кармела. — Для деревни ты свой, рыбачья она или земледельная. И когда мы поедем?

— Не знаю, — ответил Иван. — Постараюсь побыстрее.

— Если у тебя нет денег, чтобы уехать на материк и оплатить врата, то у меня отложено немного, как раз хватит…

— Дело не в деньгах. Тем более, что врат на Техничку нет, придётся через внесторонье идти. Кармела, я сначала должен научиться управлять собственным телом.

— То есть? — насторожилась зомбачка.

— Тот парень из кабака… Я ведь не хотел его ни пугать, ни мучить. Просто дать по не в меру наглой морде. А получилось… Кармела, один друг сказал, что у меня умное тело, которое может само принимать решения. Его такая способность восхищала… А я её ненавижу. Однажды я убил по воле тела, сам того не желая. Теперь вот истязал. — Иван немного помолчал. — Ненавидеть себя бессмысленно, проще убить. Но самоубийство — выбор слабаков, это значит сдаться заранее, даже не попытавшись бороться. Я не амёба. Я хочу попробовать. Ну а если не получится, тогда придётся себя уничтожить, монстрам среди людей не место. Но сначала надо попытаться.

— Что попытаться?

— Овладеть телом. Научиться им управлять. Чтобы не я делал то, что взбредёт в спинной мозг моему телу, а чтобы тело делало то, что нужно мне. Во всю его силу и ум.

— Я понимаю, — сказала Кармела. — Тело у тебя действительно очень неглупое — для человека. Но управлять ты им и впрямь не умеешь. Как думаешь учиться?

— Не знаю, — ответил Иван. — Думал, ты подскажешь, воин ведь ты, а не я.

— Я — воин?

— Ну да. Все зомбаки прирождённые воины. И опыт боевой у тебя немалый.

— Был опыт. Двадцать три года назад.

— Главное — был. Воин остаётся воином навсегда, сколько бы кружев ты не сплела.

Кармела пожала плечами.

— Не думаю, что могу тебе что-нибудь подсказать. У зомбаков всё по-другому, боевая ипостась, телесная трансформация… У человеков такого нет.

— Кармела, — оживился Иван, — прими боевую ипостась. Может, станет попонятнее.

— Отстань. Я двадцать три года её не принимала.

— Ну попробовать-то можно, — настаивал он. — Пойдём в гостиную, здесь тесно.

— Лучше во двор.

— А ещё лучше — на побережье.

Кармела начала было отнекиваться, но Ивана одолело непрошибаемое русское упрямство, пойти пришлось.

За годы деревенской жизни боевые навыки подрастерялись, на трансформацию потребовалась целая минута. Иван, привалившись к фонарному столбу, смотрел, как у Кармелы уплощается грудь, кожа становится серо-зелёного цвета, на руках появляются длинные мощные когти, глаза наполняет сплошная чернота — ни зрачка, ни радужки, одна лишь тьма.

— Жуть, — сказал он, и у Кармелы на миг замерло сердце. Но Иван продолжил: — Боевой норматив, то есть минимальная скорость — три секунды. Давай обратно, и ещё раз попробуй.

Кармела попробовала. Теперь ушло полминуты.

— Ещё раз, — сказал Иван.

Через пятнадцать минут трансформаций Кармела совершенно вымоталась, но вернула свою былую скорость — полторы секунды. На радостях вывела весь боевой канон «Призрак». Иван восторженно вопил «круто!», «ну высше!», «Кармела, ты прелесть!». Восхищение возлюбленного польстило чрезвычайно, сильнее обычных комплиментов.

— Вы что делаете? — к ним со стороны причалов подошли три зомбака.

— Разминаемся, — ответил Иван.

— Нормальные молодожёны в койке разминаются. А вы чёрти чем заняты.

— Знаток разминок, — обиделась Кармела. — Да ты хоть помнишь, как принимать боевую ипостась?

— Помню.

— И сколько уйдёт у тебя на трансформацию? — с высокомерным презрением спросила она. — Минута или две?

Кармела молниеносно сменила боевую ипостась на бытовую, подошла к рыбакам и приняла боевую. Завистливый восторг соседей польстил даже больше восторгов Ивана.

— Ну, — смерила мужчин оценивающим взглядом, — что покажете вы?

Получилось у них скверно — минута, полторы и минута с четвертью. Взбешённые неудачей зомбаки плюнули на все дела и принялись отрабатывать трансформацию. Потом каноны. Через час пришли их приятели, узнать, чем столько времени можно заниматься на берегу. Посмотрели, поохали, и присоединились к тренировке. Через два часа на берегу собралась вся деревня.

Кармела, не меняя боевой ипостаси, подошла к Ивану.

— Что-то здесь слишком тесно стало, — сказала она. Голос вибрировал на частоте, которая вызывает у большинства людей чувство страха. Но Иван зомбаков в боевой ипостаси посмотрел предостаточно, и к их голосам давно привык.

— Ты знаешь местечко поуединённее? — спросил он.

— Да. Тут совсем рядом, — Кармела обняла его, когтями, способными разрывать сверхпрочный кевлар с Технички, нежно прикоснулась к щеке Ивана, к губам, погладила шею. Иван обнял её за талию, поцеловал.

— Я слышал, — сказал он, — для совершенствования боевого мастерства нужны особые тренировки. Ты не знаешь, какие?

— Ну-у, — улыбнулась Кармела, — думаю, смогу вспомнить пару позиций.

— Только пару? Или можно рассчитывать на тренировку посерьёзнее? Хотя бы с четырьмя позициями? А лучше с пятью?

— Разминка покажет.

* * *

Кохлер мечтал только об одном — чтобы магистр начал орать свою обычную матерную ругань. Спокойствие Салливана пугало почти до обморока. Что магистр способен вытворить в таком состоянии начальник разведки и вообразить не мог, хотя знал Салливана уже восемьдесят лет.

Декстр чувствовал себя гораздо увереннее, его зомбачьи дела напрямую не касались.

Зато генерал Ройс, командир сухопутных войск общего назначения, едва сдерживал дрожь. Смуглое лицо побледнело, серые глаза поблекли, короткие тёмные волосы взмокли от пота. Генерал поймал себя на том, что нервно комкает мантию.

Магистр смерил их брезгливым взглядом, жестом велел садиться.

— Подробности, — приказал он.

— Две недели назад, — начал Ройс, — один из молодых рыцарей вверенного мне подразделения подвергся оскорблению в человечьей деревне Корзинка.

— И что он там делал? — спросил магистр.

— Отбывал увольнительную. Отдыхал сообразно званию.

— В деревне Корзинка?

— Вы сами неоднократно повторяли, магистр, что рыцарство должно быть ближе к народу. Люди должны знать, кто их защищает.

— Ну и в чём состояло его приближение к народу? — поинтересовался магистр.

— Рыцарь собирался побеседовать с рыбаками, выяснить, с какими трудностями они сталкиваются, чем орден может им помочь.

— Похвальное намерение, — ядовито одобрил магистр. — И что же дальше?

— Рыбаки… Точнее, один из рыбаков превратно истолковал действия рыцаря и оскорбил его.

— Проще говоря, магистр, — вмешался Декстр, — парню надоели гарнизонные шлюхи, и он пошёл в деревню, попытался влезть на одну из тамошних баб и получил от её мужика по рылу.

— Это правда, генерал? — глянул на Ройса магистр.

— Генерал Декстр несколько преувеличил, — начал Ройс.

— Значит, правда, — сказал магистр. — Вопросы взаимоотношений рыцарей с местным населением мы обсудим позже. Дальше, генерал. Как могло получиться, что ваш рыцарь огрёб зуботычину от селянина? — в голосе магистра явственно проступило бешенство и Ройс с Кохлером испуганно сжались.

— Всё предельно просто, магистр. — Декстр никогда не упускал возможности лишний раз пнуть соперника. — Вместо того, чтобы готовить бойцов, генерал Ройс обрастил своих парней грудой никчёмного мяса, — кивнул спецназовец на могучие бугры мышц предводителя войск общего назначения, — которое только и годится, что лишний паёк жрать да перед шалавами красоваться. Рыцарь, досточтимый Салливан, всего лишь наткнулся на людя, который владеет элементарными боевыми навыками. Подчёркиваю — элементарными. Кстати, раса у него какая?

— Человек и простень, — ответил Кохлер.

Декстр небрежно взмахнул кистью — сами видите, магистр. А теперь представьте, что будет, когда войска Ройса столкнуться с профессиональными бойцами волшебных рас.

— Продолжайте, Ройс, — сказал магистр. — Что дальше было?

— Мои офицеры, досточтимый, решили, что подобная дерзость со стороны плебея недопустима и должна быть сурово наказана.

— И отмеривать наказание пошли всей боевой пятёркой, — процедил магистр. — Дальше, генерал. Рассказывайте.

— Тот человек, Иван Чижик, с совершенно недопустимой наглостью поджидал их в деревенском кабаке.

— Чижик? — удивился магистр.

— Да, досточтимый. Ivan Chizhik. Он русский.

— Чижик, Чижиков или Чижов? — уточнил магистр. — И откуда он взялся?

— Выбросило межстронней бурей в зомбачью деревню Белая Рыба, — ответил Кохлер. — А фамилия его действительно Чижик. Когда один из бойцов пятёрки увидел его, то сказал: «И что, мы должны разбираться с этим чижиком?». На что тот ответил: «По всей вероятности. Я Иван Чижик, рыбак из Белой Рыбы, а вот вы что за приблуды?».

— Понятно. Дальше, генерал Ройс.

— Мои люди уже хотели объяснить плебею предписанные этикетом правила разговора простеня с рыцарем ордена, но близ Чижика сидели зомбаки из его морской тройки. Едва рыцари вошли под навес, они приняли боевую ипостась…

— Зомбаки произвольно сменили ипостась?! — от изумления и испуга Декстр привскочил. — Без приказа и до нападения рыцарей?!

— Да, генерал Декстр, — ответил начальник разведки. — Уничтожена последняя из корневых установок. Теперь зомбаки не просто свободны от нас, они свободны и от собственных слабостей. Боевую ипостась могут принимать произвольно и полностью её контролировать.

— То есть контроль извне стал невозможен, — ответил Декстр. — Но как?

— Неизвестно, — понурился начальник разведки. — Я подаю в отставку. На этот раз эксперты не смогли определить даже исходную точку эпидемии.

— В отставку удрать собрался? — зло сказал магистр. — А работать кто будет? Теперь, когда зомбаки, так их и переэдак, неподконтрольны? Ройс, что там с рыцарями?

— Да ничего особенного, — ответил Кохлер. — Трупаки очень мило извинились перед своим морским другом, попросили ни в коем случае на них не обижаться, но конфликт должны разрешить зомбаки и рыцари между собой, не вмешивая посторонних. Дожидаться, когда умертвия встанут из-за стола, рыцари не стали. По отношению к бойцам из войск общего назначения в полном боевом облачении зомбак идёт один к пяти рыцарям. Как раз по одному на Ройсову боевую звезду. А там зомбаков было двое. Рыцари предпочли отступить.

— То есть удрали со всех ног, — буркнул магистр.

— А что им оставалось? — заступился за рыцарей Декстр. Ройс от удивления даже рот приоткрыл. — Лезть против зомбаков с хлыстиками?

— Чёрт с ними, с летёхами, — сказал магистр. — Меня гораздо больше интересует, что было после.

— После, — вздохнул Кохлер, — селяне Корзинки начали кричать, что из-за богомерзких умертвий рыцари сожгут их дома. На что трупачка ответила, что пока орденская, прошу прощения, срань думает, что в деревне живут зомбаки, к Корзинке они и на снайперский выстрел не подойдут. И продемонстрировала, почему.

— И деревенщина не испугалась? — спросил магистр, хорошо знавший, что представляют собой такие демонстрации. Раскрошенный за пару секунд голыми руками в щепу стол — это как минимум.

— Наоборот, привела в восторг. Селяне настояли, чтобы несколько зомбаков с недельку пожили у них в деревне, а часть селян напросилась пожить в Белой Рыбе. В итоге к октябрю ни одного чисто зомбачьего поселения на острове не останется. Только смешанные. В городах мигом поисчезали таблички «Трупаков не обслуживаем».

— Ну ещё бы, — сказал Декстр. — Зомбак в боевой ипостаси — это вам не запуганный полузомби, которого можно хлыстом по роже вытянуть.

— И последняя новость, генералы, — сказал магистр. — Его проспиртованное величество Амос Четырнадцатый соизволил протрезветь достаточно для того, чтобы подписать заготовленный премьером закон, по которому зомбаки получают гражданство Мадагаскара после шести месяцев проживания. И это ещё не всё. Они признаны нацменьшинством со всеми положенными по конституции правами. А зомбаков на острове — четверть населения. Вы представляете, какую армию подгрёб себе под зад не в меру шустрый и сообразительный племянник венценосного алкаша?

— Весело, — сказал Декстр.

— Ещё как, — согласился Кохлер. — Захоти племянничек вышвырнуть нас с острова, зомбаки помогут с редкостным энтузиазмом. А он захочет. На орденских территориях чернь платит налоги нам, а не короне.

— Это не ещё не всё, — добавил магистр. — У Соколов освобождаются всё новые и новые зомби. Мадагаскарский пример оказался заразительным — теперь взять их к себе хотят многие правители.

Ройс немного подумал и предложил:

— Зомбаки ведь волшебная раса. А все волшебные расы живут за чарокамным кругом. Почему бы зомбакам не основать собственные долины — независимые государства?

— Потому что они заявили, что не прятались по долинам все полторы тысячи лет своей истории, не будут прятаться и теперь, — сказал магистр.

— И что теперь делать ордену? — спросил Ройс.

— Не знаю, — рявкнул магистр. — Думай. Или генеральские звёзды тебе для красоты нацепили?

* * *

Вальтер купил для «Соловья» бортовой компьютер.

— Ещё пять лет назад я был отличным хакером, — сказал он Славяну, настраивая операционную систему. — Не хуже хелефайев.

— А тебе сколько?

— Восемьдесят три. Освободился, как ты понимаешь, пять лет назад.

— Ты говоришь как бывший зек.

— Так и есть, — ответил зомбак. — Жить под догмой покорности ничуть не лучше тюрьмы.

— Да, — согласился Славян, — устраивать разнообразные тюрьмы Соколы умеют.

— Ты хорошо их знаешь?

— Тюрьмы или Соколов?

— А что, есть разница?

— Для рыцарей есть.

— Ну так мы ж не рыцари, — фыркнул зомбак. — И никогда ими не будем.

— Да. Рыцарство не для нас.

— Ты говоришь так, словно на тебя рыцарский пояс силой нацепить пытались.

— У Соколов ты только компьютерами занимался? — ушёл от скользкой темы Славян.

— Нет, конечно. Компьютеры — игрушка новомодная, до них я возвратки Мёбиуса делал. Простые тоже, но это так, мелочь.

— Ничего себе, — восхитился Славян. — Круто!

— На самом деле нет, — признался Вальтер. — Сделать возвратку не сложно, всего-то волшебство третьего уровня нужно. Другое дело, что не каждый сможет. Меня потому и зазомбили, что я в прошлой жизни был волшебником-возраткоделом. Дар довольно редкий, и Соколы предпочли подстраховаться, обессмертить меня таким образом. А бойцом я всегда был скверным, даже в боевой ипостаси. Зато в ней возвратки легко мастерить.

— Так ты ходочанин? — обрадовался коллеге Славян.

— С чего ты взял? Нет.

— Но как ты тогда возвратки делал? Они ведь зацеплены на внесторонье.

— Ты ходочанин-внесторонник, — уверенно сказал Вальтер.

— Был ходочанином. Теперь всё кончилось. Жизнь на одинарице даром не проходит.

— Навыки по-новой наработаешь. А способность к ходочанству никуда не делась, поверь бывшему волшебнику.

— Почему бывшему? — удивился Славян.

— Потому что я теперь зомбак. Волшебников в общепринятом понимании у нас нет. Только мастера — возвраток, щитов, оморочек. Только узкие специализации.

— Понятно… Но как можно сделать возвратку, не заходя на внесторонье? — вернулся к прежней теме Славян.

— Объясни рыбе, как надо плавать, — ответил Вальтер. — А слепому, что такое красный цвет. Ты не волшебник, но зато ходочанин. То, что делает возвратка, ты гораздо лучше делаешь и без вспомогательных средств. Зато совершенно бездарен в магии… — Вальтер энергично почесал затылок. — Понимаешь, возвратка — это верёвка, которая вытягивает тебя в точку, на которую закреплена. Как бы объяснить?.. Ну, чтобы вбить в стену крюк и привязать к нему верёвку, вовсе не обязательно быть кузнецом и прядильщиком, верно? Так и с возвраткой. Ты наполняешь перстень заклятьями и заклинаньями, которые связаны с внестроньем, но заглядывать на него нужды нет. Хотя сами заклинания придумали волшебники-ходочане, воспользоваться ими могут и люди начисто лишённые способности видеть щели. Просто надо уметь выстроить правильное сочетание заклинаний и заклятий, привязать их к точке. Уметь разобраться в её свойствах. Не понял?

— Понял. Что-то вроде того, как пианино настраивать.

— Точно!

Вальтер закончил отлаживать компьютер.

— Всё, работает. Навигационная система у нас теперь есть, можем ходить на дальний лов.

— Вальтер, если вопрос бестактный, можешь не отвечать, — сказал Славян, — но как ты, волшебник, попал к Соколам?

— Я родился на орденской территории. В четырнадцать лет у меня обнаружили волшебнические способности и отправили в орденскую школу. Затем в университет. Потом сделали зомби. Так что я не выбирал. Ордену я принадлежал от рождения.

— Ты был рыцарем?

— Что ты! — рассмеялся Вальтер. — Нет. Всего лишь наёмником. А в орден меня так и не приняли, сочли ненадёжным. Не знаю, почему. В прошлой жизни я в орден вступить хотел, ведь с рождения вся моя жизнь вокруг него вертелась. Родители работали на орденской фабрике, в образовательную школу я ходил мимо их окружной резиденции, после школы играл в их парке. Квартиру мы снимали у ордена, продукты покупали в их магазинах.

— И казалось, — ответил Славян, — что Соколам принадлежит весь мир, а за его пределами только непригодный для жизни хаос, в котором властвуют жуткие чудовища Ястребы. И хотя с Соколами живётся не слишком хорошо, без них жить нельзя вообще. И лучше всего живётся тем, кто стал Соколами. А потом вдруг выяснилось, что Ястребы ничем от Соколов не отличаются, и жить прекрасно можно и без тех, и без других. И ты надеялся, что рыцари будут доверять людю, который это понял?

— Об этом я не подумал. Действительно. — Вальтер даже немного удивился, надо же как всё просто оказалось. Он глянул на часы. — Полдень скоро. Обедать по домам пойдём или в кабак?

Славян тоже глянул на часы. Под циферблатом календарь. Тридцать первое августа.

— Завтра первое сентября, — сказал он.

— Ага, осень начинается, — ответил зомбак. Глянул на Славяна. — Ты чего вдруг посмурнел?

— Да так, — Славян заставил себя улыбнуться. — Ничего особенного.

Всего лишь начало учебного года. Вернись Славян на Техничку, ещё можно восстановиться в университете, получить диплом. Не то чтобы так нужны были «корочки», работать можно и без них, знания никуда не делись, но жаль потраченного на учёбу времени — столько вкалывал, на красный диплом шёл, и всё зря, даже синего нет. И скоро годовщина похищения… Славян жёстким усилием заставил себя не думать об отце и братьях, не вспоминать. Пока он не станет полноценным людем, о возвращении и думать нечего. Ни в Нитриен, ни на Техничку ему нельзя. На Техничку в особенности — неизвестно, как скажутся следы Соколиных воздействий в мире без магии, Славян запросто может стать маньяком-убийцей. Вот уж без чего Тула прекрасно обойдётся.

— Иван, — встряхнул его за плечо Вальтер. — Ты чего?

— Ничего, — ответил Славян. — Всё когда-нибудь заканчивается. Даже осень. — И решил: — Пошли в кабак. Оттуда к тренировочной площадке ближе.

А главное, в кабаке Кармелы нет. Ни к чему ей сейчас Славяна видеть, в своих заморочках надо разбираться самому.

Вальтер кивнул, кабак так кабак, не всё ли равно.

* * *

Под конец дня Декстр зашёл выпить кофе с коньяком в один из многочисленных маленьких ресторанчиков близ крепости. К нему подсел Кохлер, заказал красное вино.

— Магистр зол как сатана под Рождество, — сказал он. — Я даже боюсь идти на доклад.

— И не ходи, — посоветовал Декстр. С разведкой спецура дружила всегда. — Придумай себе особо важную операцию. Такую, чтоб требовала личного генеральского руководства в течение дней трёх, а лучше — недели.

— Что случилось? — спросил Кохлер. — Ты тоже что-то кислый.

— Скиснешь тут. — Декстр помрачнел ещё больше. — Гроссмейстер приказал в четверо увеличить спецподразделения Мадагаскарского округа. За счёт местных резервов, с большой земли людей прислать не могут, самим не хватает.

— Да его высокочтимость спятить изволила! — возмутился Кохлер. — Как будто люди, пригодные для службы в элитных боевых группах, растут на пальмах. Да тут пока одного найдёшь… Потому каждый боец и идёт на вес золота, что подходящих людей мало.

— Я выскреб всё хоть мало-мальски пригодное у Ройса, прошерстил моряков Каньчинской. Чёртова баба меня едва не сожрала, за каждого бойца цеплялась как репей за овечий хвост. А толку… Всего одна рота. Ференц, я не могу тащить в спецподразделения всякий сброд! Или я беру действительно лучших, или геометрики прекратят существование, сравняются с войсками общего назначения.

— Да, — кивнул Кохлер. — Снижать планку нельзя. Но противопоставить зомбакам можно только спецуру. В Братстве назревает раскол. Начнись вооружённые столкновения с зомбаками, вампиры встанут на их сторону. Хелефайи заявили, что останутся нейтральны: против зомбаков идти они отказались наотрез, но и разрывать отношения с орденом пока не хотят.

— Пока? — не поверил услышанному Декстр.

— Именно. Пятитысячелетние привычки не так-то просто менять, но былой верности Братству у них больше нет. Мир меняется, Пауль, и так быстро, что мы за ним не успеваем.

— А гоблины, гномы?

— Эти всегда болтались, как определённый предмет по волнам, между нами и Соколами, — ответил Кохлер. — Сейчас половина племён поддерживает их, половина нас, — нейтральных не осталось.

— Что они о трупаках говорят?

— Что мы должны предложить им членство в Братстве, пока Соколы не предложили вступить в Коалицию.

— Предлагать то, — хмыкнул Декстр, — что наверняка будет отвергнуто?

— Да. Но и в Коалицию трупаки не пойдут.

— Что сделают гоблы и шпендики, начнись заваруха с умертвиями?

— Не знаю, они пока не определись, но рассчитывать на их поддержку я бы не стал. Против тоже вряд ли пойдут… Скорее всего останутся нейтральны.

— Итак, — подытожил Декстр, — волшебные расы решили посмотреть, как мы справимся с трупаками. Решают, стоят Ястребы того, чтобы служить нам и дальше, или нет.

— Многие из человечьих правителей тоже.

— Ну понятно… Чем они хуже долинников? Уходит наша власть, Ференц. И если не прижмём к ногтю вампиров и зомбаков, уйдёт совсем. Пятитысячелетний орден падёт.

— Поэтому гроссмейстеру и нужны геометрики, — сказал Кохлер. — Положение спасёт только спецура. Соколы закрыли все зомбачьи проекты и сделали упор на спецподразделения.

— Мутанты? — спросил Декстр.

— Да. Но в отличие от прошлых лет без психопрограммирования, после разгрома Весёлого Двора оморочкам и перенастройкам не доверяют. Стоит произойти небольшому сбою, и программа начинает раскручиваться в обратном направлении — программники действуют против Соколов. И куда как с бо льшим пылом, чем действовали за них. Психика не терпит столь грубого насилия, и при первой же возможности стремится не только освободиться от оков, но и требует уничтожить насильников. — Кохлер скривил губы в злорадной усмешке: — Тоньше действовать надо. Так, чтобы объект воздействия и не почувствовал. Но тонкости Соколам не хватало всегда.

— Спецура против спецуры, — сказал Декстр. — Да ещё вассалов к покорности приводить…

— Справимся, — ответил Кохлер. — Таких кризисов были сотни. Но мы всегда справлялись. Пока мы распоряжаемся волшбой, власть орденов неодолима. Можно обойтись без техники, но обойтись без волшебства не может никто. Это основа жизни на Магичке и одно из главных условий жизни на Срединнице.

— Волшба волшбой, но мне нужны люди.

— Создай поисковые группы и отправь по деревням. Там полным-полно здоровых крепких парней и девчонок. Крестьяне в большинстве своём тупы как их бараны и коровы, но когда среди быдла уродится человечек сообразительный, то даст фору любому рыцарю с родословной длиной в километр. Хотя бы наш магистр. Или гроссмейстер.

— Ястребы стремительно теряют популярность, — сказал Декстр. — А в орденских областях нас ненавидят. Вербовщики себя не окупят.

— Если пойдут в человеческие деревни, — змейски улыбнулся Кохлер. — А ты пошли их в смешанные поселения. Зомбаки ежедневно тренируются, каждое воскресенье устраивают воинские состязания. Человеки видят их боевое совершенство и завидуют. Зависть тем острее, чем глубже человеки осознают недостижимость такого уровня мастерства. Но геометрики могут побеждать зомбаков, это знают все, это проверено и доказано множеством войн. Ради того, чтобы утолить зависть, показать превосходство, человеки не то что в орден, в дерьмо вступят по самые уши.

— Можно попробовать, — с долей сомнения ответил Декстр.

— Пауль, вербовки — моя работа, я знаю о них всё. И не обижайся, но твои ребята тут не годятся. Я своих умельцев пошлю. Только ты дай им чёткую характеристику объекта вербовки, эталон. И курсанты у тебя будут.

— Что потребуешь взамен, крылатый брат?

— Ничего. Во время кризиса услугами не считаются.

— Ференц, не крути. Чего ты хочешь?

Кохлер рассмеялся.

— Ну ладно. Пятнадцать процентов курсантов через год отдашь мне. Разведке тоже люди нужны. Но выбираю я.

— Пять, — отрезал Декстр. — Знаю я, как ты выбираешь, все сливки снимешь.

— Десять.

— Договорились.

Генералы ударили по рукам, заказали ром — обмыть сделку.

— Ференц, — раздумчиво сказал Декстр, — а могут твои умельцы эльфийские и гобловые банды пошерстить? Там полно толковых ребят, которые рады бы свалить от боссов, да некуда.

— По вышвыркам разведка работала всегда. Это вы нос воротили, то вам не то, это не это. Раса, длина родословной… Ничего, прижало, так и плебеев геометриками делать начали, и даже инородцев.

— Не бухти. — Декстр заказал ещё кофе с коньяком. — Кстати, о плебеях. В какой деревне Ройсовым толстомясым засранцам рыльники начистили?

— Корзинка. А парня зовут Иван Чижик. Но за него ты мне должен человека из нынешних выпускников.

— Именно человека?

Кохлер на мгновение задумался.

— Пожалуй, нет. Людя.

— Чёрт с тобой, бери любого, — согласился Декстр. — Но Чижика я тебе и через год не отдам, и через десять.

— Именно поэтому я сейчас и беру у тебя выпускника. Всё честно.

— Да, — неохотно признал Декстр. И решил: — Договорились.

Генералы опять ударили по рукам.