Утром у меня началось Восьмое марта.

Я сразу вспомнил об этом, как проснулся.

Восьмого марта у нас два праздника: мамин день и папино рождение. Ему сегодня исполнилось тридцать пять лет.

У меня уже давно был металлический рубль - им на подарки. И вдруг позавчера этот рубль потерялся.

Поэтому я решил просто купить в киоске открытки и написать на них поздравления.

Теперь я, как оделся, сразу достал поздравления и посмотрел еще раз, где маме, где папе, чтоб не перепутать. Мама была на кухне. Она резала лук, и лицо у нее было в слезах.

Я ей подарил открытку, а потом стал резать лук, потому что меня слезы не пронимают, только иногда, в конце.

Потом я пошел в большую комнату. Папа уже разложил на столе свои чертежи.

Я всегда заранее приготавливаю торжественные слова, которые надо сказать. Например: «Дорогая мама, поздравляю тебя с Международным женским днем Восьмое марта». Или: «Дорогой папа, поздравляю тебя с днем рождения, желаю крепкого здоровья и долгих лет жизни».

Только ни разу эти слова у меня не выговаривались. Хоть я и учу их почти наизусть, но в последний момент молча протягиваю открытку и улыбаюсь.

Папа даже не заметил мою открытку. Он проговорил:

- Хорошо, хорошо, иду.

И не посмотрел в мою сторону. Наверно, подумал, что я его зову завтракать.

Тогда я положил открытку прямо на чертеж.

Он на нее взглянул удивленно, как будто я ему не открытку, а ботинки на чертеж положил, потом внимательно прочитал и только тогда повернулся ко мне.

- Как же, спасибо, Коля.

Он положил открытку на стол и вдруг спросил:

- Сейчас какой год?

Он написал этот самый год сбоку на открытке, потом от него отнял год своего рождения, получил в разности тридцать пять и удивился:

- Уже тридцать пять!

Как будто сам, без подсчета не знал, сколько ему лет.

После этого он положил открытку на подоконник и снова повернулся к чертежу.

- Ты иди погуляй пока, - посоветовал он мне.

- Мы еще не ели, - ответил я.

- Ну, поиграй, походи по комнате.

Я снова пошел на кухню к маме и стал помогать ей расставлять посуду для завтрака.

***

После завтрака мама спросила папу:

- Ты мне поможешь донести продукты с рынка?

- Никак не могу, - вздохнул папа. - Я до вечера должен сделать этот расчет. Иначе мне нечего будет показывать.

- Придется одной, - сказала мама и стала одеваться. Я бы ей помог, хотя на базар ходить ненавижу, но она меня не попросила, а, наоборот, сказала:

- Ты дома не сиди, бери лыжи или санки и отправляйся гулять.

Я взял санки и пошел мимо домов в парк на гору, откуда катался в прошлое воскресенье.

Летом на этом месте пруд, настоящее озеро, там даже среди подводной травы плавают большие рыбины. А зимой - высокая гора, и с нее хорошо кататься, если песком ее не посыпают.

На той горе в прошлое воскресенье я видел девочку в синем вязаном берете. У нее тоже были санки. Она несколько раз поворачивалась ко мне лицом и улыбалась.

Сегодня ее не было, а было много ребят, некоторые даже из нашей школы.

Я съехал вместе с ними раз пять, но стало мне скучно, я собрался идти домой, чтобы санки оставить, а взять лыжи.

И вдруг пришла та самая девочка в синем беретике. И глаза у нее тоже были синие, а волосы - светлые.

Я сразу развеселился и поехал с горы так быстро, что протаранил двоих и вместе с ними въехал в канаву.

Девочка тоже скатилась раза два, а потом остановилась на верху горы и стала смотреть на меня, как я поднимаюсь и тяну за собой санки. Я сразу отвернулся, будто ее не замечаю вовсе, но все равно чувствовал ее взгляд на себе. Я даже поскользнулся, чуть веревку от санок не выронил и чуть не упал. А когда поднялся наверх, она вдруг у меня спросила:

- Мальчик, скажи, пожалуйста, сколько времени?

Она так неожиданно это спросила, что я сначала и не понял, о чем она говорит. Слова слышал, а не понимал их. Потом я еще минуту молчал, как дурак. А она удивленно на меня смотрела: может, подумала, что я глухонемой. Потом я наконец открыл рот.

- Не знаю, - сказал я.

И голос у меня был не свой, а чужой, хриплый. После этого я сразу пошел домой, даже побежал, и санки догоняли меня, стукали по пяткам.

***

Мама еще не вернулась, а папа продолжал сидеть над чертежами и считать на логарифмической линейке. Потом он писал мелко-мелко в свою большую расчетную тетрадь.

- Что, уже обед так быстро? - спросил он, когда я вошел в комнату.

- Нет, я погреться пришел, - сказал я, хотя было мне жарко.

- Ты разве не с мамой?

- Я один, на санках катался.

- На санках, на саночках, на салазках, - пробормотал папа и снова начал считать.

А я решил, что лучше пойду встречу маму. И встретил ее на улице, далеко от дома.

Она мне дала ручку от сетки с картошкой, и мы понесли эту сетку вместе.

- Хоть один у нас мужчина растет дома, - сказала мама.

***

Вечером к нам пришли гости. Дядя Дима и дядя Герасим. Это были папины друзья с его работы.

Дядя Дима пришел первый. Он подарил маме цветы, разделся и сразу бросился к папиным чертежам.

Папа ходил по комнате и терпеливо улыбался.

- Гениально! - сказал дядя Дима. - И почему мне это не пришло в голову? Почему такие вещи всегда приходят именно тебе?

Потом пришел дядя Герасим. Он тоже подарил маме цветы. И когда он еще снимал пальто, дядя Дима уже кричал:

- Гера! Гера! Ты посмотри, что этот именинник придумал! Ты взгляни!

Дядя Гера долго смотрел на чертеж, отворачивался к темному окну, шевелил губами, снова смотрел в чертеж, потом ткнул в него пальцем и сказал:

- А в этом ты уверен?

- Пожалуйста. - Папа сунул ему расчетную тетрадь с формулами.

- Да, эта штучка может не выдержать, - сказал дядя Дима и вздохнул, - а жаль.

Дядя Гера внимательно прочитал папины формулы и вдруг стал громко смеяться.

- Маша! Маша! - это он позвал мою маму. - Вы знаете, кто живет в одной квартире с вами? Вы живете с гением. Да-да, с подлинным, с настоящим гением!

- Этот гений превратился в считающую машину. Все выходные с утра до вечера корпит над своими расчетами, - отозвалась мама. - Лучше бы он стал нормальным.

Если бы меня назвали гением, я бы сразу заулыбался. Я всегда улыбаюсь, когда меня хвалят. Стараюсь удержаться от улыбки и не могу.

А папа был даже недоволен.

- Тут еще рано радоваться. Вот этот узел мне кажется неудачным, - сказал он. - Вижу, что можно сделать лучше, а как - не сообразить.

- Сообразишь! Конечно, сообразишь! - уверял дядя Дима.

Потом мама заставила их убрать чертежи и принесла разную вкусную еду.

Она готовила ее еще вчера и сегодня половину дня. Но эту еду, по-моему, никто, кроме меня, не замечал. Весь вечер только и говорили о папиных расчетах, о каких-то кривых да о папиной сотруднице Татьяне Филипповне, которая сегодня больна, а вообще-то умнющая женщина.

Дядя Дима так увлекся разговором, что пытался намазать маринованный гриб на кусок хлеба, будто это было масло.

***

По дороге в школу меня догнал Бабенков.

- А я тебя вчера видел, - сказал он.

- Где? - удивился я.

- В парке. Ты с одной девчонкой разговаривал, в синем берете.

- Ничего я не разговаривал!

- Скрываешь! - обрадовался он.

В раздевалке у меня испортилось настроение.

Я вспомнил про маленький прыщик, а может быть, бородавку, которая выросла у меня на правой руке около большого пальца. Сколько раз смотрел на руки в школе и дома - ничего не было. А вчера стал мыться перед сном и увидел.

Сейчас я снял рукавицы и опять посмотрел на руки.

Если бы не надо было показывать их Шустровой перед уроками, я бы и не переживал. Научился бы все делать левой рукой, а правую носил бы в кармане, пока не вылечил.

Я подумал, что, может, лучше опоздать на урок, а потом вбежать вслед за Анной Григорьевной.

Но Шустрова - такая. Она и в перемену может подойти со своим санитарным списком.

Мы с Бабенковым повесили пальто и пошли по лестнице на наш второй этаж.

Шустрова стояла уже у дверей класса.

- Показывайте-ка руки, - сказала она издалека.

Если на то пошло, руки надо в конце дня проверять, а не в начале. Потому что утром-то уж у всех руки чистые.

Я показывал, а они у меня даже дрожали. И я сам на Шустрову не смотрел.

Она поставила в списке плюс и ничего не сказала.

- Все, да? - спросил я.

- Что - все? - удивилась Шустрова.

Но я уже понял, что она ничего на моей руке не заметила, и сразу развеселился.

- А хочешь, ноги покажу?

- Дурак, - ответила она и покраснела.

Сколько раз над ней так шутят, а она все равно краснеет.

***

Когда меня взрослые спрашивают:

- Как ты учишься, Коля?

Мама всегда отвечает вместо меня:

- Он у нас отличник. Круглый отличник.

И люди удивляются:

- Молодец! Это ведь так трудно! Современные дети очень перегружены уроками.

Я сижу за партой вместе с Галей Кругляк. Вот она - перегружена. Ее дома заставляют почти все уроки переписывать по два раза, иногда по три. Поэтому она ничего, кроме уроков и музыки, дома не делает и почти не читает книг.

А у меня все получается само собой. Мне, конечно, тоже нравится получать пятерки, и я тоже стараюсь в тетрадях писать аккуратно, только с первого раза, а не со второго, как Галя Кругляк. Но вообще-то я отличник из-за того, что мне все интересно. Мы даже поспорили об этом с Галей. Она говорит, что ей интересно только рисовать, и если бы ее родители не заставляли, она бы по всем предметам получала одни тройки и была бы им рада. Зато целый день она рисовала бы цветы или кукол. И таких людей, говорила она, которым интересно делать любые уроки, не бывает. Это так она думает. Поэтому я, значит, большой притвора: тоже учусь, как и она, из-под палки и только притворяюсь, что мне самому все интересно.

Я ей пробовал доказывать, что не притворяюсь. Что мне интересно любое занятие, кроме музыки. Как сажусь что-нибудь делать, так и появляется удовольствие. Я даже два раза дома мыл пол - и то с удовольствием. Но Галя так и не поверила тогда. Она только повторяла:

- Ну и притвора! Ну и притвора!

***

Не успел начаться второй урок, а мне уже прислали записку:

«Уговор дороже денег. Г. А.».

Я оглянулся на Гришу Алексеенко и кивнул.

Но через пять минут он прислал новую записку:

«Промедление смерти подобно. Г. А.».

Это был урок математики. В перемену после урока я должен был выполнить ужасную вещь.

Когда я первый раз увидел учителя Игоря Павловича, я подумал:

«Во великан! Мне бы таким быть!»

Он широкоплечий, с большими руками, ходит огромными шагами по классу и диктует зычным басом свои математические правила.

Однажды мы втроем открывали дверь школы рано утром и не могли открыть, потому что она примерзла. А Игорь Павлович подошел к двери, спокойно взялся за ручку левой рукой, чуть-чуть дернул - и дверь отскочила с огромной скоростью.

Позавчера я поспорил с Гришей Алексеенко, что космический корабль может лететь с любой скоростью, с какой захочет, лишь бы изобрели специальное ракетное топливо. А Гриша говорил, что быстрей, чем летит свет, ничто в мире лететь не может. А я точно где-то читал, что космонавты развивали скорость больше скорости света. Только я читал, оказывается, научно-фантастический рассказ. Он хоть и научный, но еще больше фантастический. То есть в нем можно фантазировать как угодно.

А Гриша поднялся к своему брату-десятикласснику, взял у него учебник по физике и прочитал мне все о скорости света.

Так я проспорил, и теперь я должен подойти в перемену к Игорю Павловичу и громко сказать ему:

- Привет, малышка!

- И не симулируй, чтобы у тебя был голос не заикающийся и не хриплый! - еще позавчера предупредил меня Гриша.

Сейчас на уроке я еле слушал то, что объяснял Игорь Павлович своим зычным басом. Я представлял, как подойду, скажу ему это самое, а он схватит меня за ухо и потащит по всему коридору, потом по лестнице вниз к директору. Потом вызовут моих родителей.

Я- то, когда спорил, был уверен, что прав, потому и согласился на такое условие. Мне было смешно даже представлять, как это Гриша скажет Игорю Павловичу: «Привет, малышка!». Я тогда десять минут подряд хохотал.

Недаром говорят: нельзя много смеяться без причины, потом плакать будешь.

Урок кончился быстро, как никогда.

Игорь Павлович написал на доске домашнее задание и пошел в коридор. Мы тоже все встали, и Гриша сразу подошел ко мне.

- Испугался, да? - сказал он. - Так нечестно - сам проспорил, а теперь испугался.

- Ничего я не испугался! - разозлился я.

А я, если разозлюсь, то мне, и правда, ничего не страшно.

И я выбежал в коридор.

Игорь Павлович шел уже к лестнице, чтобы спуститься в учительскую.

Я побежал ему вдогонку. А Гриша побежал за мной. А за Гришей побежал почти весь наш класс, даже девчонки, потому что все видели, как мы спорили позавчера. Я обогнал Игоря Павловича на лестнице и остановился перед ним.

И он тоже передо мной остановился и удивленно на меня посмотрел.

- Ты что-нибудь забыл, Коля? - спросил он.

У меня вдруг кончился весь воздух от быстрого бега, и я только прошептал:

- Да, забыл.

И уже хотел придумать что-нибудь такое, будто я и в самом деле забыл.

Но тут на лестницу выбежал весь наш класс. Все остановились недалеко от нас и начали на меня смотреть.

Игорь Павлович удивленно оглянулся и сказал:

- В чем дело, ребята?

- Он вам что-то сказать хочет, - пропищал по-дурацки Бабенков.

- Ты мне хочешь сказать? - спросил меня Игорь Павлович и посмотрел на меня с огромной высоты.

И я стал совсем маленьким и слабым человечком и прошептал:

- Я? Нет, я не хочу.

- Хочет, хочет! Он позавчера проспорил! - снова прокричал Бабенков, теперь уже своим голосом.

И вдруг у меня вырвалось само собой:

- Привет, малышка!!

Я еще услышал, как Игорь Павлович изумленно кашлянул, а после этого я побежал по лестнице вниз, потом по коридору к боковой запертой двери, она всегда была заперта, потому что это запасной ход на случай пожара.

Там, у запертой двери было темно и пусто. Я уткнулся в нее лицом, ни о чем не думал и только повторял:

- Что я наделал! Что я наделал!

Зазвенел звонок на урок. Я слышал, как все протопали к своим классам. А я все стоял, уткнувшись в холодную дверь, и повторял:

- Ну что я наделал! Что я наделал!

Вдруг я услышал, что ко мне кто-то подходит.

Я еще больше уткнулся в дверь, замолчал и сжался.

Я, наверно, по шагам догадался, что это сам Игорь Павлович.

Он подошел ко мне и сказал:

- Привет, великанище. Хватит переживать, иди на урок.

Но я все стоял, уткнувшись в дверь.

Тогда он положил руку мне на плечо.

- Я тебя ни в чем не виню, понял? Беги на урок и больше не переживай.

Он повернулся и стал подниматься по запасной лестнице.

И когда затихли его шаги, я тоже побежал на урок.

По пустому коридору к нашему классу как раз шла Анна Григорьевна. Я ее успел обогнать.

Потом, когда она вошла, а мы поднялись около парт, она посмотрела на меня и сказала с удивлением:

- Что это ты стал так прытко бегать, Коля Кольцов?

А я промолчал.

- Я думала, тебя к директору вызвали, - прошептала Галя Кругляк, когда мы сели.

***

По пятницам и вторникам к нам домой приходит учительница музыки.

Она не простая учительница, а преподает музыку в педагогическом институте.

Когда- то папа учился вместе с ней в одном классе. А три года назад мама уговорила ее заниматься со мной.

Галя Кругляк тоже занимается музыкой дома, только с другой учительницей. Родители Гали осенью не могли найти польский сборник фортепианных пьес, а у нас он есть. И я иногда прихожу к ней домой за этим сборником, если она его забывает принести в школу.

Сегодня она как раз забыла и позвала меня к себе.

Мы вышли из школы и наткнулись на собаку.

Она бродила около деревьев, бежала за некоторыми людьми шагов двенадцать, а потом возвращалась назад к школе.

Я ей свистнул, и она сразу бросилась ко мне, даже завизжала от радости.

- У тебя нет конфеты? - спросил я Галю.

- Есть, только дома.

- Дома у меня тоже есть. Видишь, какая ласковая, надо ей дать что-нибудь, - сказал я про собаку.

Но Галя шагнула от собаки в сторону.

- Ты что, не знаешь, что уличных собак и кошек трогать нельзя?

- А может, она и не уличная.

- Уличная. Видишь, без номерка. А собаки без регистрационного номера подлежат уничтожению. Вон там объявление висит, на углу дома.

- Буду я еще твои объявления читать, - сказал я и погладил собаку.

И собака сразу запрыгала от радости.

- Вот заболеешь лишайниками, тогда узнаешь.

- Не лишайниками, а стригущим лишаем, я и то знаю, хоть и не читал твои объявления.

Мы так шли к Галиному дому, и вдруг я увидел ту девочку, которая каталась на горке. Она была на другой стороне улицы и несла батон в полиэтиленовом мешке.

- А я вчера песенку Бартока начала, - говорила в это время Галя.

Но я как будто ее не слышал, а все старался не смотреть на ту девочку, крутил головой по сторонам, но само собой получалось так, что я каждую минуту снова поворачивался к ней лицом.

И она вдруг тоже внимательно на меня посмотрела.

- И адажио я кончила, - продолжала говорить Галя.

А мне вдруг расхотелось идти с ней рядом, и я сказал:

- Ой, я в школе ручку забыл. Ты иди, я сбегаю.

Но она на меня удивленно взглянула:

- Ничего ты не забыл. Я сама видела, как ты ее клал в портфель.

Я сказал:

- Ну, я все равно сбегаю, собаке конфету куплю.

- Ты сначала возьми польский сборник, а потом беги.

И тут я только сообразил, что мы стоим около ее дома.

А та девочка идет уже далеко и несет батон в прозрачном полиэтиленовом пакете.

- Ты чего все время оглядываешься? - спросила меня подозрительным голосом Галя.

- Ничего.

- Вон та девчонка прошла, видишь?

- Какая? - я притворился, будто не знаю, какая.

- Вон та, с батоном, не из нашей школы. Вот у них собака - огромная, как лев… Ну, пошли.

В это время на крыльцо Галиного дома выскочил Андрей из пятого класса. Он всю последнюю зиму ко мне приставал.

- Куда собрался? - сказал, он мне сейчас. - Посторонним вход запрещен.

- Пусти. Он ко мне за нотами, - сказала Галя. - А то я бабушку позову.

- А я - дедушку. - И он неожиданно толкнул меня вниз со ступенек.

Я даже чуть не упал в снег.

- Только появись еще у моего дома, - пригрозил он.

Он, конечно, разные борцовские приемы знает и при мне восьмиклассника поборол. Я молчал, только кулаки у меня сжимались сами собой.

- Не связывайся ты с ним, иди домой, - сказала Галя. - Я после обеда сама тебе принесу.

И я пошел.

- Идет, даже ноги трясутся! - смеялся он на крыльце. А я шел к дому и представлял, как тоже однажды выучу приемы и тогда уж ему все скажу. Или был бы у меня старший брат, показали бы мы этому Андрею вдвоем…

***

Моя мама тоже преподает музыку. Она работает в детской музыкальной школе.

Папа иногда удивляется, почему мама не учит меня сама. А мама говорит, что детей всегда должны учить чужие люди, так получается лучше, потому что со стороны способности и недостатки виднее. Великого композитора Прокофьева, например, в детстве учил Глиэр, который сам был тогда студентом, хотя у Прокофьева мама тоже неплохо играла.

Папа каждый раз шутит:

- А Моцарта учил Сальери.

- Допустим, не Моцарта, а Шуберта, - поправляет мама.

Раньше я уроки музыки любил, но это было года три назад.

- Ты послушай великих пианистов! - говорит мама. - Послушай, как замечательно они играют!

А я и так слушаю их с удовольствием. Хоть по десять раз могу слушать. И в филармонии, и с пластинки.

Зато себя я слушать не могу. Я же чувствую, что все не так играю, как хочется. А лучше - не получается. Плохую игру мне противно слушать, я уши затыкаю, когда неправильно кто-нибудь играет.

- Искусство без ремесла невозможно, - говорит мама, - ты должен сначала овладеть техникой, чтобы руки у тебя сами работали, чтобы ты не думал о них.

Но мне стыдно себя слушать, когда я играю любимые произведения.

И скучно без конца повторять одно и то же. Ведь для того, чтобы разучить новую вещь, ее надо раз восемьдесят играть и потом повторять каждый день, а то забудется. Мама моя, хоть и работает в музыкальной школе, но сама тоже каждое утро играет по два часа.

Учительница теперь на меня часто жалуется маме.

- Опять ты играешь несобранно! - ругает учительница меня. - Остановись. Посиди минуту, соберись. Начинай сначала.

Я играю и думаю в это время о разном.

Сегодня я вспомнил про прыщик около большого пальца на правой руке. Учительница смотрит на мои руки, как я играю, и все видит. Тут уж у меня совсем ничего не стало получаться.

Учительница даже обиделась.

- Еще несколько таких занятий, и я откажусь с тобой заниматься, - сказала она, уходя.

И мама чуть не заплакала.

- Не стыдно, Коля? Мы для тебя лучшего педагога пригласили, а ты - шаляй-валяй. Неужели тебе неинтересно? Неужели тебе не хочется учиться музыке?

Если бы я сказал, что мне и правда не хочется, мама бы по-настоящему заплакала. И я просто молчал.

***

Вечером папа принес паровоз.

Когда папа занят, с ним лучше не заговаривать, все равно не услышит. Зато, когда свободен, он сразу начинает со мной играть.

Мы с ним играем в железную дорогу.

Есть дороги с шириной между рельсами шестнадцать миллиметров, есть - двенадцать и есть маленькие - девять с половиной.

У нас дорога средняя - двенадцать. Иногда мы ездим в воскресенье по магазинам, в конце месяца, когда магазины не выходные, и ищем новые части. У нас много рельсов, стрелок, тупиков, а перекрестков - всего два. И подвижных составов у нас - два тепловоза и электровоз. А паровоза не было. Но теперь и паровоз есть.

Паровоз папе привез знакомый по работе человек. Эту дорогу делают в разных странах. Человек съездил в командировку за границу и привез паровоз.

Мы с папой сразу стали раскладывать на полу рельсы, расставлять станции. Станции мы с ним сами склеивали.

- Подожди, папа! - крикнул я. - Зачем ты сюда тупик ставишь? Я здесь хочу стрелку подсоединить.

Потом мы включили дорогу и попробовали наш паровозик. Он так красиво ездил, как настоящий. Сначала один.

Потом я к нему подсоединил три цистерны, потом цистерны отсоединил - и он повез вагон-ресторан и два спальных. А два тепловоза у нас повезли платформы с автомобилями, а на запасном пути стояла еще электричка.

Поезда останавливались у станций, папа объявлял отправление, а потом проверял у меня билет и щелкал компостером.

Я решил подсоединить еще два моста, чтобы сделать пересечения на разных уровнях, отключил дорогу, и тут папа вдруг вскочил.

- Все ясно, - сказал он.

Я подумал, что это он мне сказал, и спросил его:

- Что ясно?

Но папа уже пошел к своему портфелю за расчетной тетрадью.

- Что ясно? - снова спросил я.

- Что? Ты что-то сказал? - отозвался он.

- Что ясно-то? - спросил я, хотя уже понял, что он отключился от меня к своему проекту.

- Ясно? - удивленно спросил он. - Ах, да, ясно. Да-да, конечно, все ясно. Все очень ясно, ясненько, ясновато, - забормотал он.

Я сидел на полу посреди комнаты, вокруг меня были всякие рельсы, маленькие раскрашенные домики, клееные деревья. И не хотелось мне больше играть.

В комнату вошла мама.

- Не сиди на холодном полу, - сказала она, - опять будет насморк.

Я молчал. И даже разбирать дорогу на части мне не хотелось. Даже прикасаться к ней.

А только что так хорошо мы играли.

- На ужин рыбу или творог? - спросила мама.

- Да-да, обязательно, - отозвался папа.

Он быстро записывал в расчетную тетрадь очередные свои формулы.

- Я спрашиваю, что ты хочешь - творог или рыбу? Ты меня совсем не слушаешь.

- Да-да, я слышу. Творог и рыбу. Рыбу или творог. Мама махнула рукой, вздохнула и пошла на кухню.

***

Папа работал весь вечер. У него на столе лежали три толстенные книги - справочники. Иногда он искал в этих справочниках нужные числа, подставлял числа в огромные формулы к себе в тетрадь, считал на логарифмической линейке.

Я ночью проснулся, пошел на кухню попить гриба, а он все сидел со своими расчетами. На столе горела маленькая лампа, и он даже на меня не оглянулся.

***

Раньше мама любила ходить в туристские походы. Она даже с папой познакомилась в одном таком походе, когда они были студентами.

Сейчас иногда мама смотрит в окно, как солнце светит, и вздыхает:

- Съездить бы куда-нибудь подальше, вечером у костра посидеть.

В этом году еще осенью она сказала, что теперь я вырос и на лыжах-то уж она со мной походит. И мне купили лыжи с настоящими универсальными креплениями. На них даже слаломом можно было заняться, если бы захотелось.

Утром в воскресенье мы встали, мама посмотрела на солнце и сказала:

- Поехали, сын, за город?

- А папа? - удивился я.

- А папа пусть чертит.

- Да-да, вы поезжайте, а я тут один поработаю, мне надо как следует подумать.

Мама достала рюкзаки - мне и себе. В свой положила бутерброды и термос, а в мой - фонарик, яблоки и спички. Вдруг мы в лесу заблудимся, тогда костер разожжем.

В электричке было много людей, все с лыжами. Нам хорошо, у нас платформа близко от дома, называется Ланская. Зато иногда в вагон войдешь, а мест уже нет, потому что все сели в городе.

Я взял с собой книгу «История удивительных открытий» - о разных изобретателях в древности. Эту книгу читал брат Гриши Алексеенко, десятиклассник, потом Гриша, а теперь они дали мне.

В электричке я книгу открыл в том месте, где написано про Архимеда, какие он изобретал военные машины. Две тысячи триста лет назад, когда к Сиракузам на острове Сицилия подошел римский полководец Марцелл, то Архимеда все горожане стали просить о помощи. Раньше Архимед занимался только наукой, а изобретать машины стеснялся, говоря, что машины - просто игрушки геометрии, забава для тупоумных ученых, а у него есть гораздо более серьезные темы для размышлений. Но Архимеда умоляли и горожане, и сам царь Гиерон, его родственник. Архимед уступил и в несколько дней придумал невиданные машины для обороны города. Когда на Сиракузы пошли штурмом римские легионы, а со стороны моря приблизился флот, сиракузцы онемели, объятые ужасом, столько было у римлян воинов и кораблей. Но тут Архимед пустил в ход свои машины. Одни машины захватывали железными когтями вражеские корабли, поднимали их носом вверх и переворачивали. Другие - выбрасывали с огромной силой тяжелые камни, стреляли копьями, словно пулеметы.

Римские воины так перепугались, что сразу бросались бежать, как только видели конец веревки или бревно над стенами города.

- Еще одна машина Архимеда против нас! - кричали они в страхе.

Архимед же удивлялся, когда его благодарили горожане и царь.

Даже во время обороны он считал эти машины игрушками ума и серьезно к ним не относился. Он снова засел за свои геометрические рассуждения и чертил на полу мелом разные сложные фигуры.

А я подумал: «Вот если бы он всерьез стал придумывать для людей разные машины, мы бы, наверно, уже давно не только на Марс и Венеру слетали б, а и на другие звездные системы».

Я так увлекся книгой, что и не заметил, когда мы приехали в Зеленогорск.

- Очнись, - сказала мама.

И я сразу стал убирать книгу в рюкзак.

Мы с мамой надели лыжи прямо около станции и пошли по лыжне в сторону Серенады.

Вокруг были высокие сосны и ели. Нас иногда обгоняли люди и спрашивали:

- К Серенаде мы правильно идем?

- Правильно, - отвечала мама.

Ветра совсем не было, и солнце здорово грело щеку, особенно если замереть, зажмуриться и поднять лицо. И воздух между деревьями был теплый, сосновый.

Некоторые люди снимали с себя куртки и оставались только в лыжных брюках.

Я так и не понял, какая гора называется Серенадой. Там было много гор, высоких и низких, крутых и попроще.

Я съезжал следом за мамой на огромной скорости с одной горы, потом, совсем не отталкиваясь, по инерции, въезжал на другую, съезжал с нее, взлетал на третью. Надо было только внимательно смотреть, чтобы не налететь на сосну.

А одна гора была страшно крутая и внизу утыкана обломками лыж.

Мама сказала, что она называется Лоб.

Когда мы забрались на эту гору и я заглянул вниз, то даже попятился, чтобы нечаянно лыжи меня туда не повезли.

- Неужели съедете? - спросил человек, который был здесь вместе со своей дочкой.

- Когда-то съезжала, - засмеялась мама, - попробую.

- Что вы, это же самоубийство! - испугался человек. - Не надо, я пошутил.

- Сейчас посмотрим.

Мама сразу оттолкнулась и помчалась с жуткой скоростью вниз, а внизу круто свернула и поехала с новой горы, с пологой.

- А мы с тобой лучше вернемся назад, - сказал человек дочке. - Мне еще жизнь дорога. Она, наверно, чемпионка какая-нибудь.

А я закричал:

- Мама! Все нормально? И мама ответила:

- Хорошо! Спускайся ко мне там, где полого!

И на меня многие люди с уважением посмотрели, потому что все следили, даже остановились, когда мама мчалась со Лба.

Потом мы ели холодные бутерброды и пили чай, такой горячий, что его надо было отпивать маленькими глотками.

Я пил из зеленой кружки, а мама - из крышки термоса. Из кружки поднимался пар, и этим паром было смешно дышать.

Мы еще покатались немного с гор. Я все-таки налетел на одну сосну, которая стояла прямо на пути, не успел свернуть. Я небольно стукнулся о нее плечом и упал. А один человек недалеко от нас так трахнулся лбом о дерево, что сидел потом полчаса, держась за голову, и друзья повели его к станции, даже лыжи его понесли.

Мы тоже поехали назад, и солнце сильно грело, с больших сугробов падали капли на лыжню.

В электричке напротив нас сел человек с птицами.

У человека был большой рюкзак и специальная клетка. Вместо железных прутьев на клетке была натянута белая материя. А с одной стороны - сделано стеклянное окошечко. Я посмотрел в это окошечко и увидел двух белых птичек с голубыми крылышками.

А человек осторожно поставил клетку, сел напротив нас и сразу стал нам улыбаться.

- Какие у вас красивые птицы, - сказала мама, - никогда таких не видела. Как их название?

- Это белая лазоревка, князек, - сказал человек гордо и снова заулыбался. - Сколько лет мечтал их поймать. Некоторым даже за всю жизнь не удается.

Он заглянул в окошечко.

- Волнуются. Ничего, посидят дня три в кутейке, привыкнут, можно их и в клетку выпустить.

- Вы птицелов? - удивилась мама.

- По выходным. А в другое время на заводе работаю. А вы - спортсменка? - спросил он.

- Нет! - И мама тоже засмеялась. - Я учительница музыки. Это мы с сыном покататься решили.

- А папа ваш куда же уехал? В командировке?

- Папа наш чертит. Он у нас без выходных работает.

- Хочешь, посмотри поближе моих птичек, не бойся, смотри прямо в окошко, - предложил человек мне.

И я стал смотреть, как они прыгают друг за другом, поворачивают голову, косятся на меня, клюют рябину.

- Очень редкие птички! А какие красивые! - сказал человек. - Я ведь тоже некоторых птиц петь учу, так что я как бы ваш коллега.

- Разве птиц учат петь? - удивился я.

- Еще как! На певца в консерватории столько времени не расходуют, сколько на хорошую птицу.

- И они, наверно, не отвлекаются на уроках, как ты, - сказала мне мама.

- Нет, они у меня старательные. Да и я знаю все их привычки. У меня жаворонок живет - я его прямо из гнезда взял, выкормыш. И два соловья. Иволгу - тоже выкормил, взял из гнезда. Такая боязливая птичка.

Я даже не поверил его словам, и мама, наверно, тоже.

- И все эти птицы живут у вас дома? - спросила мама.

- Конечно. Канареек или там волнистых попугайчиков я не держу. Хорошему птичнику их держать стыдно. Хочешь моих щеглов послушать? - спросил он меня.

- Еще бы он не хотел, - сказала за меня мама. - Слушать - это он любит. А вот сам стал заниматься музыкой хуже. Как будто у него какая-то пружинка сорвалась.

- С птицей такого не бывает. У нее если организм требует пения, так она запоет в любых условиях. Телефон у вас есть? Если хотите, могу как-нибудь позвонить. В выходные-то я сейчас все время буду за городом, а в будни - пожалуйста. Ко мне люди часто приходят. И с магнитофонами. У меня запишут, а дома у себя потом устраивают птичьи концерты. Вы скажите номер, я запомню. Если есть у мальчика интерес, пожалуйста.

Мама сказала ему наш телефон, а он сказал, что его зовут Федор Матвеевич.

Мы вышли на Ланской, а он поехал дальше, к вокзалу.

***

Утром по дороге в школу меня догнал Бабенков.

- Слышал, а? Шустрова переезжает!

- Куда?

- Ее родители поменяли квартиру с другим городом и переезжают. Она сегодня последний день.

Как- то так получается, что Бабенков всегда узнает секреты.

«Может, и руки не будут проверять», - обрадовался я и спросил Бабенкова:

- А кто санитаром будет вместо нее?

- Ты, конечно.

- Я?

- А кто же еще.

Тут уж я не обрадовался. Значит, я должен буду стоять у дверей, как она, и проверять руки. А у самого бородавка растет. Кто-нибудь увидит и скажет:

- Ты сначала свои руки приведи в порядок, а потом чужие проверяй.

Я так задумался, что даже не заметил, как мы подошли к школе.

***

Я уже давно слышал, что некоторые люди выводят бородавки кислотой.

На перемене я спросил у Гриши Алексеенко:

- Где кислоту продают, ты не знаешь?

- Наверно, в аптеке, - сказал он, - только на нее рецепт нужен.

Мы с Гришей пошли к его брату.

- Какая кислота? - спросил брат. - Серная, соляная, может, уксусная? Если уксусная, то дома у матери возьми уксусу, вот тебе и кислота, смотри эссенцию не бери, она жжется.

- Мне уксусную надо - сказал я, хоть и не знал, какую.

Я только сейчас услышал, что уксус - тоже кислота. И Гриша Алексеенко, как всегда, вздохнул:

- Вырасти бы побыстрей, а то ничего не знаем.

***

После школы, когда мама пошла на вечерние уроки, я взял из стола уксус. Уксус я любил нюхать, он пахнет маринованными грибами.

Я капнул из бутылочки на руку. Но все сразу пролилось в раковину. Я снова капнул.

Уксус не помогал.

Когда пришел папа, я его сразу спросил:

- Какая кислота бывает самая страшная?

- Синильная, - сказал папа, - ее шпионы используют и разные убийцы.

И тогда я понял, что надо делать. Я незаметно оделся и побежал к аптеке. Там было много людей, а у прилавка стояла старушка в белом халате.

- У вас синильная кислота без рецептов есть? - спросил я старушку.

Старушка даже подавилась от удивления.

- Зачем тебе такая кислота, мальчик?

- Нужно, - сказал я тихо и опустил голову.

- Сейчас узнаю, подожди.

Старушка ушла куда-то, а через минуту вернулась.

- Зайди к заведующему, мальчик.

И она пустила меня прямо за прилавок в коридор, а оттуда в специальный кабинет.

В кабинете сидел старичок. Он и был заведующий.

- Это тебе нужна синильная кислота? - спросил старичок. - Тебе самому?

- Мне.

- Может, тебе другая нужна, а ты забыл, может, соляная - для желудка.

- Нет, синильная.

- Хорошо, синильная. А сколько тебе нужно?

Я подумал и сказал:

- Литр.

А старичок сразу засмеялся.

- Милый мальчик, - сказал старичок, - синильная кислота сама по себе в природе не присутствует, она сразу разлагается. И слава богу, потому что от литра ее могло бы умереть шесть тысяч человек. Теперь ты понял, что за страшную кислоту ты у нас спрашиваешь? Я знаю, ты ведь не хочешь, чтобы внезапно умерли шесть тысяч человек?

- Не хочу.

- Так зачем же ты пришел? Тебе нужно что-нибудь вылечить, или тебя кто-то послал?

- Вылечить, - сказал я.

Я больше ничего не говорил, потому что боялся заплакать, а только протянул старичку руку.

- Нормальная, хорошо развитая кисть, - сказал старичок, - даже помытая.

- Вот, - показал я на прыщик около большого пальца.

Старичок взял лупу и внимательно стал разглядывать.

- С этим мы сейчас справимся, - сказал он. - С этим мы справимся без кислот.

Он взял из белого шкафа бутылочку и капнул мне какую-то жидкость оттуда на руку.

- Я думаю, теперь все у тебя пройдет. Можешь зайти дня через три снова. Только не стремись больше приобрести вещь, о которой совсем ничего не знаешь.

Он вывел меня из своего кабинета во двор. Через несколько дней я мылся в ванне, смотрю на руку - а она чистая и все в порядке.

***

Шустрова не пришла в школу. И утром у нас никто не проверял руки.

- Давай ты проверяй, - сказал Бабенков.

Но меня ведь никто не выбирал санитаром.

- Оля Шустрова улетела на Север и больше к нам не вернется. Нам нужен новый санитар, - сказала Анна Григорьевна на перемене. - Я вам советую выбрать Колю Кольцова.

Откуда только знал обо всем Бабенков? Никто в классе не догадывался, а он уже наперед мне говорил.

И Шустрова - тоже. Улетела, даже не попрощалась. Как будто не ее был класс.

Она улетела, а мы здесь учимся. И все происходит без нее так же, как и при ней, только я теперь санитар. А все остальное одинаково - будто она и не училась у нас, будто и на свете никогда не жила.

Анна Григорьевна дала мне тетрадь учета, и теперь в нее надо ставить плюсы и минусы всем ученикам по списку ежедневно.

- И сегодня тоже надо проверить, - сказала Анна Григорьевна, - проверишь на следующей перемене.

В следующую перемену все разошлись по своим группам - у нас был английский.

А я ходил по коридору из группы в группу и проверял чистоту рук.

Теперь мне некоторые говорили:

- А хочешь, ноги покажу.

И когда так сказали в десятый раз, я понял, почему Шустрова злилась. Я и сам уже разозлился, потому что надоедает подряд слушать одну и ту же глупую шутку.

Руки были у всех чистые. Я ставил в тетрадь одни плюсы.

Вдруг Бабенков вырвал у меня тетрадь и стал с нею бегать по коридору.

Я побежал за ним.

Он от меня отпрыгивал и махал перед носом тетрадью.

Потом ему надоела такая игра; он подбросил тетрадь под потолок, а сам побежал в класс.

Я прыгнул, чтобы схватить тетрадку, и наткнулся прямо на директора, на Екатерину Николаевну.

Я с директором ни разу еще не разговаривал за четыре года, только иногда видел, как строго она ругает учеников. Она строгая, но справедливая, - говорили все.

Я стоял перед ней с растрепанной тетрадкой, а она молча на меня смотрела.

- Отдышался? - спросила она меня потом.

Я не ответил.

- Что это за тетрадь?

- Санитарная.

- Так ты еще и санитар?

- Его сегодня выбрали, - сказали ребята из нашего класса.

- Хорош санитар. Тебе самому хоть «скорую помощь» вызывай да смирительный укол делай.

Я, конечно мог сказать про Бабенкова, что бегал из-за него, но молчал.

- Стыдно? - спросила директор.

- Стыдно, - тихо сказал я.

- Тогда иди умойся и отправляйся на урок. Только тетрадь не замочи.

И директор пошла дальше по коридору.