У дверей нашей школы написано:

«Школа с преподаванием некоторых предметов на английском языке».

Пока нас всему учат по-русски. Но зато со второго класса у нас три раза в неделю - язык. Класс разделили на группы - по двенадцать человек - и мы учимся в специальных кабинетах. В каждом кабинете есть пианино. Весь первый год нам почти ничего не задавали на дом, а на уроках - учительница пела вместе с нами разные английские песни.

И все надписи в школе у нас по-английски. Даже над учительской и кабинетом директора. Некоторые родители долго ходят по коридорам и не могут найти нужный кабинет, пока мы им не прочитаем надпись и не переведем.

И еще к нам часто приходят разные делегации.

В этот раз делегация должна была прийти прямо в наш класс.

Анна Григорьевна сказала, что никакой показухи мы не будем делать, у нас и так в классе хорошо, и выставка самоделок - лучшая в школе. Но мы все должны принести в школу по красивой открытке с видом Ленинграда и по значку, чтобы подарить делегатам.

Мы с первого урока все ждали, когда же придет делегация.

И после большой перемены, уже после звонка, в наш класс открылась дверь и вошли человек десять ребят. А с ними - трое взрослых. Ребята боязливо на нас смотрели, будто мы их бить собираемся, и прижимались к стене, а один взрослый все время улыбался.

Этот взрослый оказался их учителем, а ребята - учениками школы города Ливерпуль.

- Сейчас для того, чтобы мы лучше познакомились друг с другом, мы проведем общий урок, - сказал учитель по-английски.

И мы все поняли. Нам даже переводить не надо было.

Свободных мест не было, поэтому английские школьники стали садиться между нами на наши парты.

Галя Кругляк болела, и рядом со мной уселся светловолосый зубастый школьник в коротких штанах - гольфах.

Я еще подумал: сразу ему дарить открытку и значок или потом?

Наша учительница английского села за пианино и заиграла народную шотландскую песенку, слова которой сочинил поэт Роберт Берне. Мы все ее хором запели, а англичане молчали - они этой песни не знали, наверно.

Их учитель только улыбался и кивал головой.

Потом он сел за пианино и заиграл нашу «Катюшу». Все англичане сразу запели ее по-английски, а мы сначала растерялись; мы могли «Катюшу» петь только по-русски. Учительница наша так и запела - по-русски, а уж потом мы.

Мой сосед пел, надувая в щеки воздух, и смешно выкрикивал слова в конце.

Мы допели до конца, немного посмеялись, как у нас получилось, а потом по очереди стали задавать классу английские загадки. И все их отгадывали.

Урок кончился быстро, но Анна Григорьевна сказала, что мы можем оставаться на перемене в классе и поговорить с нашими английскими гостями.

Я сразу достал открытку и значок и положил их перед англичанином.

- Бери, пожалуйста, - сказал я. - Это мой подарок.

«Только бы он в ответ не подарил жевательную резинку», - думал я.

Нам сколько раз в школе объясняли, что брать у иностранцев жевательную резинку стыдно. У нас скоро свою станут выпускать, и ее будет навалом на всех прилавках.

А он как раз полез в карман, долго рылся и вытащил пластик резинки.

«Ну что делать, что теперь делать? - подумал я. - Ведь гостей нельзя обижать».

И тут я вспомнил про ириски «Золотой ключик». Я их вчера купил двести граммов и забыл вынуть дома.

Я быстрей достал пакет и протянул англичанину.

- Это конфета «Золотой ключик», - сказал я.

Англичанин взял осторожно конфету, развернул и положил на язык.

- О, конфета! - обрадовался он. - Как называется?

- «Золотой ключик». Есть такая сказка.

- Знаю, - сказал англичанин, - я ее читал.

- А я «Питера Пэна» во втором классе читал.

- Я тоже, - ответил англичанин.

- А «Тома Сойера» ты читал?

- Читал. Перед отъездом в Советский Союз.

И мы стали перечислять друг другу разные книги, и оказалось, что многие из тех книг читали и он и я.

Тут к нам собрались все, брали ириски из пакета и рассказывали сначала про книги, а потом просто всякие истории.

- Как жалко, - сказал англичанин, - мы только с тобой хорошо познакомились, а уже надо уходить. Теперь мы поедем на экскурсию к рабочим, которые делают детские игрушки. Фабрика детских игрушек.

Прозвенел звонок, и английский учитель позвал своих ребят. Я даже адрес не успел записать, даже не узнал, как зовут моего англичанина.

***

Однажды у нас зазвонил телефон, папа снял трубку, удивился и сказал:

- Тебя, мужчина какой-то.

- Коля? - спросил мужской голос.

И я сразу понял, кто это, потому что голос был веселый.

- Это дядя Федя. Не забыл? Вместе в электричке ехали.

- Нет, не забыл, - сказал я.

- Так хочешь птиц моих послушать?

- Хочу.

- Я за тобой завтра заеду, хочешь? В четыре часа.

- Завтра у меня урок музыки в четыре часа.

- Ах ты, жалость-то какая. А перенести урок нельзя?

- Нет, учительница только в это время может.

- А я думал показать тебе соревнование. Друг из Москвы привез знаменитого щегла. Ну да ладно, в другой раз как-нибудь. В воскресенье-то я езжу, самое время. А хочешь, вместе половим, я тебя научу. В общем, ты меня не забывай, а я тебе позвоню на днях, идет?

- Идет, - сказал я.

- Ну, будь здоров. Маме привет передавай. Повезло тебе, красивая у тебя мама. Ты ее не обижай. Не обижаешь?

- Нет, - сказал я, - не обижаю.

- Молодец. Ну, будь здоров. И он повесил трубку.

Мамы дома не было, а когда она пришла, я про звонок забыл и привет ей не передал.

***

После весенних каникул папа поехал в Москву, в командировку на выставку, на ВДНХ.

Папа и в прошлом году ездил туда на месяц и в позапрошлом.

И всегда он получал медали за разные свои изобретения. А предпоследний его проект прибора даже хотели представить к Государственной премии.

Папин поезд уходил поздно вечером, но мы все равно поехали его провожать.

Я люблю ездить на такси. Мчишься с огромной скоростью по темным улицам, как будто в космическом корабле по космосу. А потом громко затормозишь на перекрестке, и все прохожие проходят мимо и заглядывают внутрь такси. А ты смотришь на них из-за стекла.

Но если прохожий переходит улицу не на месте, я ужасно нервничаю, злюсь на него и чуть не кричу: «Ну куда идешь! Под машину же лезешь!»

Один раз я даже так и закричал, и водитель засмеялся:

- В шофера ты не годишься, очень вспыльчивый.

По вокзалу папа сам нес свой чемодан, мы шли рядом, а потом папа встретился с Татьяной Филипповной, с сотрудницей из его отдела.

Татьяна Филипповна два раза была у нас дома. И все равно, она сначала нас не узнала, по ее лицу было видно, как она нас с мамой разглядывает через толстые очки, и думает: «Кто же это такие?».

Когда она была у нас дома, она говорила, что с тех пор, как помнит себя, всегда ходит в очках.

Я видел иногда таких трехлетних ребят в очках. Они почему-то всегда сутулые и не очень здоровые с виду. И Татьяна Филипповна такая же. Когда она в первый раз к нам пришла, я даже подумал, что она старушка.

Мы пошли вдоль вагонов, на которых было написано: «Красная стрела. Москва - Ленинград». И папа взял чемодан у Татьяны Филипповны, хоть она и повторяла несколько раз:

- Не нужно, он легкий. Он совсем легкий.

Я так люблю сидеть в купе и смотреть в окно. Даже папа заметил и сказал:

- В этот раз я уж обязательно постараюсь, чтобы ты ко мне приехал.

- Суждены нам благие порывы, - сказала мама, отвернувшись к двери, и грустно улыбнулась.

Это она про мою поездку так сказала. Там еще дальше есть слова: «но свершить их, увы, не дано». Эти слова написал Пушкин сто пятьдесят лет назад.

- Ну почему же, - сказала Татьяна Филипповна, - я напомню Александру Петровичу. И буду помогать ему, когда приедет Коля.

А мама снова грустно улыбнулась.

Потом мы вышли, стали прощаться.

Татьяна Филипповна сразу замерзла и ушла в вагон.

- Не грустите, - сказал папа, - что ни случается, все к лучшему.

- Только я обязательно в Москву поеду, - напомнил я. А мама вдруг отвернулась и заплакала.

Поезд как раз пошел.

Папа прыгнул в вагон и встал рядом с проводницей. Я немного пробежал рядом с ним, а потом он меня обогнал…

***

Мне снилось, что вся мебель в моей комнате - живая. И мой письменный стол, и диван, и стулья. Я сидел на шкафу, сгорбившись, чтоб не задеть головой потолка, а они все стояли вокруг, смотрели вверх и плакали. Но я стал петь веселые песни, чтобы их развеселить. Я так громко пел во сне, что даже проснулся.

Сначала я подумал, что сон еще продолжается, а потом понял, что это плачет мама в большой комнате.

Я долго не мог заснуть, а она все плакала.

А мне было страшно. Мне всегда делается страшно, когда она плачет, и я даже двинуться не могу, даже горло у меня становится деревянным - и ни звука я им не могу сказать.

Потом в большой комнате стало тихо, и я заснул.

Утром мама спросила:

- Ты что такой грустный?

Я не ответил. Не мог же я ей сказать: оттого, что она плакала ночью.

***

В эту неделю было такое теплое солнце, что весь снег растаял. Асфальт кругом был сухой, и земля во многих местах - тоже сухая. По городу еще ходили люди с лыжами, и одна тетка на улице про них сказала:

- И где они только снег находят?

А в парке на озере растаял лед. Он растаял не весь, а только сверху и теперь погрузился под воду.

С Серенады мы с мамой привезли кору, и я сделал из нее парусные корабли. Даже не простые, а двойные - катамараны. И мне давно хотелось их попускать в озере, потому что в ванне было для них мало места.

В четверг после уроков я дома поел и взял корабли на озеро. Мама в это время ушла на занятия в свою музыкальную школу.

Солнце так сильно стало греть, что я даже вспотел, пока шел к озеру. У воды я поправил паруса на кораблях и пустил их вдоль берега. Они сначала стояли, покачивались, а потом дунул ветер, и они помчались совершенно прямо, не зарываясь носом, потому что я им точно сделал руль.

«Смешно, месяц назад я здесь катался на санках с горки, а сейчас корабли пускаю», - подумал я.

И только я так подумал, как увидел ту самую девочку, с которой катался.

Я сразу отогнал корабли от берега, и они у меня снова поплыли прямо и стремительно.

А я нагнулся над водой и следил за ними пристальным взглядом.

«Ну и корабли мои, корабли! Самые лучшие корабли!» - думал я. И не оглядывался на девочку. Сейчас она сама подойдет и посмотрит, как ходят по озеру мои корабли. «Надо им флаги сделать. А еще - один будет пиратским и станет на них нападать».

Вдруг сзади меня кто-то затопал, запыхтел и несильно ткнул в спину.

Я схватился рукой за скользкую землю, другой рукой тоже схватился, а тот снова ткнул меня в спину, так же несильно, но я уже падал в воду.

В первый момент я не испугался, а только подумал, что как стыдно перед девочкой.

Я сразу замахал ногами и руками и встал на корточки, потому что у берега было неглубоко. Но тут холодная вода сжала мне горло, и лицо, и все тело, и я, как дикое животное, стал мычать:

- Аэ, аэ, аэ.

А девочка кричала:

- Фу, Барри! Барри! фу! Он упал, папа!

И я увидел такую огромную собаку, каких в жизни никогда не видел.

И еще сообразил, как мне попадет от мамы за то, что я упал в воду. И ведь это никак не скроешь: вся моя одежда мокрая.

Вдруг ко мне подскочил человек, схватил за руку, больно дернул и выбросил меня на берег.

Девочка стояла рядом и плакала. Собака тоже была рядом и лакала воду из озера.

- Он, честное слово, нечаянно, - плакала девочка. - Он только понюхал, и все.

А я сел на мокрую землю, вдруг затрясся, застучал зубами и никак не мог остановиться.

- Не ушибся? - спросил человек и нагнулся ко мне. - Ты далеко живешь? Дома есть кто-нибудь?

- Папа, он близко, он близко живет! - заговорила девочка.

А я хотел сказать, что нет, не близко, а далеко, но зубы так у меня стучали, что я ничего не мог сказать, а только замотал головой, поднялся, поскользнулся и снова чуть не упал.

Человек стал снимать свое пальто, потом накинул вдруг его на меня, схватил меня на руки, как ребенка, и сказал:

- Ты веди Барри, я его понесу к нам, там разберемся.

- Там корабли! Мои корабли! - вспомнил я.

- Какие еще корабли? - Он посмотрел на воду. - Сейчас главное - спасать не флот, а самого адмирала.

Он бежал по парку, громко пыхтя, и нес меня. Один раз он сказал:

- Ну и тяжелый ты вырос!

А я старался не смотреть ни на кого, потому что на нас-то уж все смотрели.

Он перебежал через улицу, вбежал в свой дом, и девочка бежала за нами, а еще рядом неслась огромная собака.

Он открыл квартиру, положил меня на пол в прихожую и сказал:

- Раздевайся быстро, а я включу горячую воду в ванне.

Я стал снимать его пальто. Вокруг меня сразу натекла большая лужа, и я не знал, куда мокрую свою одежду класть - ведь не в лужу.

- Все, все снимай - и ботинки, и носки! - крикнул отец девочки из ванны.

Тут в квартиру вошла и девочка с собакой. Мы с девочкой друг на друга не смотрели. А собака сразу начала меня нюхать, ткнулась носом мне в щеку.

- Готов? - спросил девочкин отец. - Сейчас заодно и помоешься. - И он засмеялся.

Я все еще стучал зубами, хоть и не так сильно, и уже давно стоял на полу.

- Пошли.

И он повел меня в ванну.

- Я домой лучше, - сказал я.

Но он не ответил.

Вода была такая горячая, что я отдернул ногу.

- Это только кажется, что она горячая, ты не бойся. Видишь, я спокойно держу свою руку, - стал уговаривать отец девочки. - Тебе сейчас обязательно надо распариться.

Наконец я залез в ванну весь, подрожал еще минутку, а потом стало жарко, я лежал просто так и не двигался.

- Полежи, отмокни, отогрейся немного, - сказал отец девочки. - Я пойду сушить твою одежду.

Я сидел в ванне полчаса или час, иногда добавляя горячую воду.

А потом отец девочки вошел и сказал смущенным голосом:

- Понимаешь, у нас мальчиковой одежды нет… Прямо не знаю, в чем тебя выпустить в комнату. Может быть, ты Светино фланелевое платье наденешь?

Я на такие слова даже ничего не ответил. Потому что в ванне мне сидеть уже надоело и не занимать же весь день ванну у людей. А с другой стороны, девчачьи колготки, сидеть в платье тоже стыдно.

- Я домой пойду, - сказал я.

- Пойдешь, - согласился Светин отец. - Высохнет одежда - и пойдешь. Ты вот что, - сказал он, - давай будем играть в маскарад. Я тебе сейчас принесу маскарадный костюм; Красной Шапочкой будешь? Света будет Бабушкой, а я - Волком.

Он сходил в комнату, принес мне фланелевое платье, тапки и настоящую красную шапочку.

- Вытирайся и выходи играть.

Но я еще долго сидел так, в полотенце, не надевая платья, потом надел и стоял за дверью, а потом уж Светин отец застучал и сказал:

- Красная Шапочка, мы забыли с тобой познакомиться. Меня зовут Степан Константинович, мою дочь - Света, собаку - Барри, А тебя как?

- Коля, - сказал я из-за двери.

- Красная Шапочка по имени Коля, вылезай быстрей, тебя Бабушка ждет и Серый Волк с другом Барри под кустом подкарауливают.

Я вышел из ванны, но игра у нас как-то не очень получилась.

Из- под платья у меня торчали ноги в колготках. Я топал тапочками в прихожей и боялся войти в комнату, где сидела Света.

А Света вдруг закричала:

- Папа, передача! Мы про передачу забыли!

И включила телевизор.

- Да ну ее, - сказал папа, - надоела мне эта передача.

И в то же время какой-то голос стал читать стихи для малышей, экран засветился, и я увидел на экране Светиного отца.

Я сначала не поверил - думал, похожий человек, потому что Светин отец стоял рядом со мной и тоже смотрел на экран. Но тут Света сказала:

- Голос сначала не твой, а потом - твой.

Светин отец на экране прочитал стихи и сел около столика. К нему повернулся диктор и сказал:

- А теперь расскажите нашим юным телезрителям, девочкам и мальчикам, как вы стали художником, почему вы начали иллюстрировать для них книжки.

Это в телевизоре.

А в комнате Светин отец сел на диван и сказал:

- Сейчас будет это неприятное место. Надо было как-то иначе тогда сказать. И рисунок получился слабый.

- Я был таким же, как все мальчишки. Любил подраться и поозорничать, у меня был самый громкий в классе голос, и его, наверно, не очень любили учителя, потому что подавал я его во время чужих ответов, - говорил Светин отец с экрана. - Но однажды, лет в двенадцать, я увидел девочку в окне уходящего поезда, и хоть я никогда ее больше не встретил, но повсюду я стал рисовать ее лицо… Рисунок выглядел примерно так… - И Светин отец провел три линии на бумаге.

Получилось лицо. Хороший рисунок, всего из трех линий, а уже красивое лицо. Мне бы так никогда не нарисовать.

- Садись на диван, - сказал мне Степан Константинович. - По телевизору не выступал?

- Нет.

- Будешь выступать, узнаешь. Вроде бы нормальный человек, а как наведут на тебя камеру, сразу и руки чужие, и голос не свой. Вон какой я там деревянный.

- Не деревянный, а нормальный, - сказала Света.

Степан Константинович сходил на кухню - проверить, как сохнут мои брюки. А Света проговорила:

- Мой папа не только книжки иллюстрирует, а еще и картины пишет. Зато я рисовать совсем не умею.

Я посмотрел на шкаф и увидел там за стеклом много книг.

- Это все папа иллюстрировал, - подтвердила Света.

Две из них я читал и хорошо помнил рисунки, потому что они мне понравились. Одна у меня даже дома была.

После выступления Степана Константиновича передавали кино. Мы посмотрели половину фильма и стали пить чай с вкусными сухарями и с медом.

А потом мои брюки высохли, и Степан Константинович сказал:

- Ну, дети, давно пора за уроки. Сейчас я тебя провожу, а то родители твои уже переволновались. Надо было им позвонить, да я с расстройства забыл. Мама поздно приходит?

- Она сейчас как раз придет. А так дома никого нет.

- А папа? - спросила Света.

- Ну мало ли где могут быть папы, - сказал Степан Константинович.

- Папа в Москве. Он изобретатель и сейчас павильон готовит на выставке. Ему, может быть, Государственную премию дадут.

- Ого, - сказал Степан Константинович, - с кем мы познакомились.

Я наконец переоделся в свою одежду. Она была теплой и жесткой.

- Пальто, конечно, не высохло, но ты пойдешь в моей куртке. Барри! - крикнул Степан Константинович.

И огромная собака сразу прибежала из боковой комнаты.

- Это какая порода? - спросил я.

- Это сенбернар, самая большая порода в мире, - сказала Света. - Папа его из Москвы привез.

Мы вышли на улицу. Было уже почти темно. Барри сразу залаял страшным басом.

- Тихо! - сказал ему Степан Константинович.

И Барри замолчал.

- А у тебя тоже есть собака? - спросила Света.

- Нет, - сказал я.

И стало мне грустно.

Мы подошли к дому, а с другой стороны появилась моя мама.

- Что случилось? - спросила она сразу.

- Ничего, ничего не пугайтесь, - стал успокаивать Степан Константинович, - одежда уже высохла. Просто ваш сын нечаянно искупался. Его столкнул вот этот наш гиппопотам. - И он показал на Барри. - Но мы его попарили в ванне, напоили чаем с медом, думаю, что не заболеет.

***

Я встретил Свету. Она сама подошла ко мне.

- Здравствуй, - сказал я, - а где ваша собака?

- Барри на даче, вместе с папой. Папа там пишет новую картину к выставке.

- А мама у тебя тоже есть?

- Конечно, есть, - Света даже удивилась. - Она в тот день была на даче, а папа - в городе.

Мы пошли по улице и все разговаривали.

- Почему вашу собаку так зовут - Барри?

- Ты разве не знаешь, я думала, все знают. В честь знаменитого Барри из Швейцарии. В Швейцарии, в горах, был монастырь святого Бернара, Сент-Бернар. Там выращивали собак, сенбернаров. А во время метели собаки выходили в горы и спасали людей. Барри - так он спас сто или даже двести человек. Эти собаки знаешь какие редкие?

Пока Света со мной разговаривала, сбоку от нас по другой стороне улицы шел Андрей. Сначала он просто так шел, только на нас поглядывал. Потом вдруг начал показывать мне кулак. Идет и грозится.

На него бы этого Барри вывести, сразу бы убежал.

- А я новые корабли делаю, - сказал я Свете, - те, старые, кто-то вытащил из озера.

- А я иду на почту отправить письмо немецкой девочке. Мы с ней уже два года переписываемся. Жаклин - так ее зовут. Она живет в Дрездене и пишет мне по-русски.

Мы как раз дошли до почты.

- До свидания, - сказала Света и пошла на почту.

Я как раз хотел сказать, что тоже марки хочу посмотреть.

Но теперь повернул назад. И Андрей пошел следом за мной, но не приближался.

***

Мы шли с Бабенковым из школы, и Андрей выскочил прямо на нас. Он хотел нас обойти, но я загородил ему дорогу.

- Ты чего это за мной следишь? - спросил я его громко.

- Когда? - спросил Андрей тоже громко, как будто и не ходил позавчера и не грозился.

- Позавчера - вот когда. Ходит еще, кулак показывает.

- И показываю.

- Допоказываешься.

Я думал, Бабенков мне поможет, если что. А он сказал:

- Здесь не надо, здесь люди ходят. Ну, я пошел, - сказал он мне и отвернулся.

Андрей сразу обрадовался, что я один, а не вместе с Бабенковым.

- Я приемы знаю, понял? - сказал он.

- Испугался я твоих приемов!

Но он неожиданно схватил мою правую руку и вывернул ее назад, так что я пригнулся к земле и чуть не закричал.

- Больно? - радовался Андрей.

- Пусти, говорят!

- А хочешь, совсем отверну?

Я испугался: вдруг он и в самом деле совсем отломает мне руку - и промолчал.

Он повел меня так по улице к моему дому. Я шел согнувшись, в одной руке у меня был портфель, а другая - вывернута за спину. И я не мог ничего сделать, мог только идти, куда он меня ведет, не мог ни дернуться, ни выпрямиться, потому что сразу становилось больно.

А Бабенков - хоть бы что. Двинулся спокойно в свою сторону.

Андрей довел меня так почти до моего дома.

- Еще со Светкой пойдешь, не то сделаю, - сказал он тихо и отпустил.

А я тряс рукой, потому что было все еще больно.

- Понял? - спросил он.

- Не понял, - сказал я.

Он снова бросился за мной, но я убежал в свой дом, а идти к нам на лестницу он побоялся.

***

Однажды вечером нам позвонил дядя Дима с папиной работы.

- Газеты читаете? - спросил он маму.

- Читаем.

- Ну и что вы там вычитали?

- Разное.

- А про то, что Сашу представили к Государственной премии, читали?

- Как, уже? - удивилась мама.

- Сегодняшняя «Правда» у вас дома есть?

- Конечно.

- Ну вот и читайте на третьей странице.

Я принес маме газету, и мама тут же по телефону прочитала дяде Диме все о папиных прошлых изобретениях.

- Вот так-то. Жаль, его в Ленинграде нет. Собрались бы сегодня, порадовались.

- Да, жаль, - вздохнула мама. - Поздравляю вас, - сказала она дяде Диме.

- А меня-то с чем?

- Ну, все-таки он ваш друг.

***

А через несколько дней папа прислал письмо.

Мама свой листочек сразу заперла в секретер, а мои протянула мне.

«Дорогой мой сын, - писал папа, - мне без тебя, как всегда, грустно. Может быть, и тебе без меня тоже. Я решил отложить все дела и пригласить тебя на субботу и воскресенье в Москву. Лишь бы мама тебя отпустила. Если она согласится, то пусть посадит тебя в дневной экспресс рядом с каким-нибудь взрослым человеком, а мы в Москве с Татьяной Филипповной тебя встретим».

Я так обрадовался, что подпрыгнул раза три в комнате.

Только мама была грустной. Я даже испугался, что она меня не пустит.

Но мама сказала:

- Конечно, я тебя отпускаю. Ты ведь давно мечтал. И с папой надо тебе увидеться. Расскажешь, как он там живет.

Мама сходила в нашу школу и договорилась с директором, чтобы меня отпустили на субботу.

***

Мы шли из школы вместе с Бабенковым, и он вдруг сказал:

- Ты чего врал, что к отцу в Москву едешь? Твой отец вас бросил, понял? Я слышал, как моя мать говорила.

Мне самому иногда такие мысли приходили в голову. Но я старался об этом не думать, даже глаза зажмуривал и головой мотал, чтобы выгнать мысли, так становилось страшно в те минуты. И сейчас тоже мне стало страшно, но я старался не выдавать себя и закричал:

- Ты что, на солнце перегрелся?

- Я-то не перегрелся, а ты вот - заврался. Отец его бросил, а он - в Москву, говорит, едет.

- Да еду же я! Отец там в командировке. Его сейчас к Государственной премии представили. Газеты читаешь?

- Читаю.

- Плохо читаешь.

- А когда писали про премию?

- Давно уже, неделю назад. В газете «Правда», понял? И в «Ленинградской» было.

- А в «Ленинских искрах» писали?

- Не знаю, - сказал я. - Она детская, а это же взрослые премии. Я нащупал в кармане железнодорожный билет.

- Мой билет, во, видишь? Написано: «Ленинград - Москва. Детский. Пятьдесят процентов».

- А что же тогда мать моя говорила? Вот тоже - дает, - захихикал Бабенков. - Ну и путаница!

***

Я, конечно, Москву много раз видел по телевизору. И Красную площадь, и Останкинскую башню.

Когда мы подъезжали в нашем сидячем поезде к Москве, было уже темно. Останкинская башня красиво светилась в небе, и все пассажиры смотрели на нее в окна.

Потом поезд стал подходить к платформе.

- Ты не волнуйся, - сказал мне человек, который сидел рядом со мной, - если тебя не встретят, у меня переночуешь. У меня такой же сын и дочка еще есть.

Поезд остановился, все начали толкаться со своими чемоданами к двери, а я смотрел в окно и папу не видел. В окна стучали разные люди, кому-то там улыбались, махали руками, а папы на платформе не было.

- Ну что? Пойдем или будем ждать? - спросил человек, который ехал со мной рядом. Теперь он уже стоял. И мы были одни в пустом вагоне.

- Ждать, - ответил я.

- Выйдем на платформу, к вагону. Мы пошли на платформу.

И только я спрыгнул на асфальт, как ко мне подбежала Татьяна Филипповна. Она даже не разглядывала меня, а узнала сразу.

- Да вот же он! - закричала она. - Саша! Саша! Александр Петрович, вот же он!

Она крепко схватила меня за руку и не отпускала.

- Вот тебя и встретили, - сказал мой бывший сосед. Тут подбежал и папа»

- Ну наконец-то! - И он засмеялся. - Большое вам спасибо. - Это он сказал человеку. - А мы смотрели тебя в тринадцатом. Мама, видимо, сказала «двенадцать», а я услышал «тринадцать».

***

На другой день папа и Татьяна Филипповна провожали меня на вокзале.

Поезд был такой, в котором я ехал, может быть, даже тот самый, только вагон теперь второй - у самого локомотива. Первого вагона у поезда совсем не было.

- Ты, пожалуйста, люби и слушайся маму, - говорил на прощание мне папа, - я ее всю жизнь буду уважать. Мама у тебя - очень хороший человек.

Татьяна Филипповна вдруг заплакала. Она плакала негромко и одновременно улыбалась.

- Не обращайте внимания, - говорила она.

- Папа, а ты скоро вернешься? - спросил я.

Он долго не отвечал, будто снова думал о своих расчетах, а потом посмотрел в сторону и сказал:

- Не знаю.

Всю дорогу назад я смотрел в окно и думал про папу.

Несколько часов назад я чуть не потерялся.

Мы были на Выставке достижений народного хозяйства, на ВДНХ; я побежал в очередь за мороженым, а папа с Татьяной Филипповной остановились около знакомого человека. Потом они прошли мимо очереди и меня не заметили. Такая там была толпа народу. Я тоже их не заметил, хоть и оглядывался во все стороны.

- Придется к милиции обратиться, - говорил человек рядом со мной, пока я оглядывался кругом.

Потом он вдруг схватил меня за руку.

- Вон там - не твой отец?

- Мой! - обрадовался я и закричал: - Папа! Папа!

- Вы просто два совсем одинаковых человека, вам потеряться трудно. - И мой сосед засмеялся. - А вот на мать ты не похож.

- Это не мама, - сказал я, - это папина сотрудница.

Нам с папой и раньше говорили, что мы с ним похожи. Я люблю сравнивать его фотографии, какой он был в детстве, и свои. И правда - на них как будто один человек.

Еще на выставке, до того, как я чуть не потерялся, папа отвел меня в сторону, заглянул в глаза и спросил:

- Скажи, только честно, как мама?

И хотя несколько ночей подряд, когда я просыпался, то слышал, как мама плакала, и всякий раз страшно мне становилось, и всякий раз я лежал, не знал, что делать, я все-таки сказал сейчас:

- Мама - хорошо.

Папа снова заглянул мне в глаза и кивнул. Но я понял, что он мне не поверил.

И тогда я снова подумал, что они, наверно, поссорились.

Ведь даже самые лучшие друзья иногда ненадолго ссорятся.

Я чуть не сказал об этом папе, когда они меня провожали. Несколько раз я набирал воздух, чтобы сказать: «Папа, помирись, пожалуйста, с мамой».

Но всякий раз не мог эти слова выговорить. Это как с поздравлением - в уме произносишь легко и просто, а вслух не выговорить.

Потом поезд тронулся, и уже поздно было спрашивать.

А через шесть часов наш поезд был уже в Ленинграде.

Маму я увидел сразу, в окно.

- Ну, что папа? Как у него дела? - спрашивала мама, пока мы ехали домой.

Мы о его делах в Москве даже не разговаривали. Но я ответил:

- Хорошо.

- Твой папа очень хороший человек, - сказала мама. - Я его всю жизнь буду уважать. А ты тоже должен его любить, он твой отец.

И я подумал: «Наверно, они и не ссорились. Просто это мне показалось из-за глупостей Бабенкова. А мама плачет оттого, что ей тоскливо без папы».

***

Утром я сразу попал на изложение. О Москве.

Анна Григорьевна прочитала нам такой рассказ «Моя Москва», а мы все стали писать, что запомнили, как обычно.

Только свой рассказ автор, наверно, написал лет десять назад, потому что он о многом интересном не говорил.

А я написал про все, что видел. И о Царь-пушке в Кремле, и об Останкинской башне. Я оттуда наблюдал город. На сорок километров во все стороны видно, и лифт туда взлетает так быстро, как самолет. Я думал, мы еще на третьем этаже, а мы уже были на сто пятьдесят третьем. И о проспекте Калинина написал. Даже про робота на выставке вспомнил. Тот робот сначала кланяется и здоровается с посетителями, а потом поет, танцует и веселится.

Я сдал изложение уже после звонка и сразу начал переживать. А вдруг надо было написать только про то, что Анна Григорьевна прочитала. Она посмотрит мое изложение и объявит классу:

- У нас появился новый хвастун. Съездил в Москву на два дня и теперь хвастает.

Я и дома об этом думал, и на другое утро, когда шел в школу.

Анна Григорьевна наши изложения успела проверить и на первом уроке уже начала их раздавать.

А я все ждал: вот сейчас мое, сейчас до меня она дойдет и скажет.

Наконец я увидел свои странички, я их сразу узнал по почерку.

И Анна Григорьевна тут же заговорила.

- Очень интересная работа, - сказала она. - Ее написал Коля Кольцов. Пожалуй, это не изложение, а сочинение. Я с удовольствием его прочитала и сама узнала много интересного о Москве. Я даже директору, Екатерине Николаевне, ходила читать. И ей тоже оно понравилось.

Хотя Анна Григорьевна говорила одни хорошие слова, я все равно продолжал переживать.

***

В позапрошлое лето я чуть не утонул.

Мы тогда приехали на месяц в Молдавию, в деревню.

Наш дом стоял на берегу Днестра. В Днестре вода была всегда теплая, будто специально подогретая, но мутная. И течение было мощное. Если по горло зайдешь, то уже не устоять - сбивает с ног.

Но в одном месте была заводь со спокойной водой. У нашего берега течения почти не было, а у другого оно ускорялось, потом река делала поворот, а за поворотом неслась как бешеная, потому что там было узкое место и посередине - пороги.

В тот день я плавал по заводи на надувном матрасе. Папа под вишневым деревом что-то читал, а мама играла в бадминтон с соседкой.

И вдруг, когда я выплыл на середину и собирался поворачивать назад, кто-то с берега закричал диким голосом:

- Мальчик тонет!

Я даже оглянулся: может, помощь моя нужна? Но вокруг в реке никто не тонул.

«Вот дураки - пугают зря!» - подумал я. И вдруг увидел, что мама бежит к воде и размахивает руками. И папа тоже отбросил книгу и бежит по берегу к повороту.

Только тут я понял; что кричали про меня.

Я греб уже изо всех сил к своему берегу, но матрас перестал слушаться: он стал разворачиваться - и его понесло течением туда, где были пороги.

- Держись! Держись за матрас крепче! - кричала мама из воды и плыла кролем вдогонку за мной.

- Маша, перестань! - закричал папа с берега. - Я возьму его на себя.

- Не прыгай, ты утонешь! - крикнула мама папе. - Я его догоню.

Но папа уже прыгнул с крутого берега в реку.

А я рулил изо всех сил, чтобы не напороться на главный порог, но мой матрас все равно несло на него.

По берегу бежали люди, двое прыгнули в лодку, все что-то кричали, но я уже их не слышал.

Тут с обеих сторон за матрас ухватились мама и папа.

- Разворачивай, разворачивай! - кричала мама папе. А папа успокаивал меня:

- Держись, главное, держись крепче!

Мы понеслись с бешеной скоростью. Я уже не рулил, а только сжимал изо всех сил края матраса.

Потом в глаза и в нос мне ударила пена, и мы проскочили пороги.

Дальше снова было спокойное течение.

Вдруг на нас из порогов выскочила лодка. В ней сидели двое людей.

- Живы? - спросили они. - Помощь нужна?

- Маша, у тебя все в порядке? - спросил папа.

- Возьмите в лодку мужа, он ведь плавать едва умеет, - сказала мама.

- Что еще за выдумки, - обиделся папа, - уж до берега-то я доплыву.

А я лежал на матрасе и все еще не мог слова сказать, даже зубы у меня стучали, хоть и была жара.

- Ну что, испугался? - И мама засмеялась. - Не будешь соваться в следующий раз. И ты тоже, - стала ругать она папу. - Ну что ты доказал? Не умея плавать, бросается в реку. Не хватало мне еще вас обоих вытаскивать. О чем ты думал?

Мы уже выплыли на мель, и папе вода была по колено.

- Я тебя спрашиваю: ты-то о чем думал? - сказала в третий раз мама.

- Я не думал, - ответил папа. - Я в это время ни о чем не думал. Но ты видела - мой способ был все-таки проще, чем твой. Если рассчитать скорость, то с берега…

- Даже здесь у него математика! - перебила мама.

В следующие дни они водили меня за руку почти все время, а потом мама стала учить меня плавать по-настоящему, а не по-собачьи, как я умел раньше.

***

Когда папа много работал дома, мама играла только по утрам. Он уходил - она сразу садилась к пианино.

А теперь она стала играть иногда по полдня.

Несколько лет назад ее приглашали выступать с концертами, но она тогда отказалась. Потому что пришлось бы ездить по разным городам, а кто же о нас с папой стал бы заботиться?

Дома мама чаще всего играла Бетховена. А я всегда ждал, когда она начнет играть Моцарта или Шопена. Или Чайковского - я тоже любил слушать.

Сегодня она играла как раз Чайковского, а я все ждал, чтобы она скорей кончила.

Я никак не мог перестать думать о папе после разговора с Бабенковым. И глаза зажмуривал, и по лбу себя колотил кулаками - не помогало.

Наконец она кончила играть, и я встал со своего дивана, чтобы пойти к ней в комнату и спросить. Обо всем, что говорил Бабенков.

Я уже подошел к двери, и вдруг услышал, что она плачет.

Я хотел назад вернуться, но дверь скрипнула, и мама сразу дернулась, отвернулась от меня и спросила:

- Тебе что-нибудь надо?

- Ничего, - сказал я тихо и вернулся к себе.

Последние дни была жара.

В школу мы ходили без пальто, а в классах даже сидели с открытыми окнами.

Анна Григорьевна сказала, что мы всю программу прошли - и теперь последние дни можно заняться внеклассным чтением.

На ее уроках мы по очереди читали вслух книгу писателя Арро «Вот моя деревня».

А потом кончился последний урок и начались каникулы.

Этих каникул так ждешь, а как наступят, не знаешь, чем и заняться.

Был бы Гриша Алексеенко, мы бы с ним сделали моторный самолет - у него была книга, и в ней все подробно рассказывалось: как и из чего делать.

Но Гриша сразу уехал.

И я весь день гулял около дома один, потому что мама была на занятиях.

Однажды на нашей улице остановился грузовик. Из него вышли двое людей, вытащили из-под сиденья домкрат и стали менять колесо.

- Это надо же такому случиться! - повторял один.

- Ничего, поставим запаску и наверстаем, - утешал его второй, - время есть.

Я стоял около них и смотрел, как они работают. И вдруг второй тоже начал меня рассматривать.

- Тебя не Коля ли зовут? - спросил он.

- Коля.

- Здравствуй. Я же Федор Матвеевич. Ну что, поедем смотреть птичек?

А я сразу его вспомнил, еще когда он не сказал про птиц. Это с ним мы ехали в электричке, и он потом звонил, приглашал к себе.

- Сейчас ты нам попить принесешь. Ты ведь живешь здесь?

- Рядом, - сказал я.

Я сбегал домой, налил полбидончика гриба из банки, как раз вкусный был гриб, взял чашку и все принес Федору Матвеевичу.

- Ты нас просто спас, - сказал Федор Матвеевич, - мы бы тут умерли от жажды, и машину бросать нельзя. А вкуснота какая, - сказал он, когда выпил гриб. - Научим его в награду водить машину?

- Пусть в кабину лезет, - ответил друг. - Только вы осторожно.

Я залез в кабину, сел за руль, а Федор Матвеевич - рядом. И он стал мне объяснять, как машиной управляют:

- Эта педаль - сцепление, а рядом - ножной тормоз. Ручной тоже есть - вот этот рычаг, он применяется на стоянках.

Он мне раза три объяснял, с чего начинается езда: поворачиваешь ключ зажигания, ставишь нужную передачу, снимаешь тормоз, чуть отпускаешь сцепление, подаешь машину вперед.

Я держался за широкий руль и представлял, как стремительно еду по шоссе.

Потом Федор Матвеевич снова помогал другу, потом они сходили к нам помыться.

- А главное - научиться мгновенно тормозить, - говорил Федор Матвеевич. - Борцу важно уметь правильно падать, а шоферу - мгновенно тормозить.

Они еще два раза прокатили меня по нашей улице. Я сидел между ними, и один раз даже сам нажал на стояночный тормоз.

Потом они поехали туда, где их ждали, а я пошел домой.

- Ты маме передай привет, не забудь, - попросил Федор Матвеевич.

***

В этом году все говорили, что наступила ранняя весна.

Даже диктор по радио каждое утро рассказывал, где уже посеяли хлеб, а где начали сеять на десять дней раньше, чем в прошлом году.

И в парке тоже земля высохла, на кустах проросли светлые листочки.

Я специально пошел в тот парк, думал - вдруг увижу Степана Константиновича с Барри и со Светой.

И правда - только я подошел к парку, как сразу увидел Барри.

С ним гуляла Света.

Барри меня сразу узнал. Сначала обнюхал, а потом лизнул руку.

Мы стали играть в прятки.

Света от него пряталась за скамейку или за дерево, и я говорил:

- Ищи Свету!

И Барри сразу бросался нюхать ее следы на тропинках, бегал по старым прошлогодним листьям между деревьями, а потом мчался прямо по следу к тому месту, где пряталась Света.

Потом я попробовал спрятаться, думал, что он меня еще не так хорошо знает, может быть, и не найдет.

Я спрятался в большой ящик, туда складывали метелки и совки. В этом ящике я сидел скрючившись, крышка была закрыта, но все было видно в щелку между досками.

Света говорила:

- Коля! Коля! Ищи Колю.

И Барри забегал по тропинке, нашел мой след, сразу побежал к ящику, встал на него ногами и залаял.

Он бегал, высунув язык, громко дышал, а изо рта у него шел пар.

Потом он увидел большую лужу и стал из нее пить.

А с языка у него падали тяжелые капли.

- Это любимая его лужа, он из нее всегда пьет, когда бегает по парку, - сказала Света.

А потом мы перевели его через дорогу и я пошел домой.

- Приходи завтра играть, - сказала Света. Я шел домой и пел разные веселые песни.

***

Гриша Алексеенко уже вернулся от бабушки из деревни, а я все был в городе.

Мы решили сделать большой корабль и отправить его в плавание по Балтийскому морю.

Этот корабль мы уже давно собирались начать. Нашли хорошую доску около забора, кусок жести для киля.

А я взял у мамы рукав от старого плаща «болонья», из него можно было сделать непромокаемый парус.

Погода была такая теплая, что и в куртке стало жарко.

Гриша вынес из квартиры ножовку, топорики, два ножа; мы все разложили около его дома на скамейке и работали часа два.

Разные люди к нам подходили, интересовались, чем это мы занимаемся, давали полезные советы, а один принес даже медные гвозди, чтобы ими украсить палубу. Ведь железные - заржавеют после дня плавания, а медные долго будут красивыми.

***

Через несколько дней корабль мы построили. И мачты закрепили, чтобы они не шатались даже при штормовом ветре. И паруса пришили.

Потом мы испытали корабль в ванне. В ванне было ему тесно: он за две секунды проходил всю свободную воду, когда мы начинали дуть в паруса.

В корабле был один секрет. Мы сделали как бы трюм, а туда вложили записку:

«Всех, кто найдет этот корабль в Балтийском море или в Атлантическом океане, просим написать нам по адресу…»

И дальше были наши адреса и наши подписи: «Ученики 4-го «а» класса 105-й школы Алексеенко Григорий и Кольцов Николай».

Эту записку мы завернули в алюминиевую фольгу, фольгу - в полиэтилен, а полиэтилен - снова в фольгу. И закрепили в трюме.

На другой день мы вместе с Гришиным братом-десятиклассником поехали на Кировские острова.

Гриша взял с собой бинокль. Это был настоящий военный бинокль, его Гришин дедушка привез с фронта как трофей.

У бинокля и краска была обтерта, а на коричневом кожаном футляре даже дырка от пули. Та пуля пробила футляр насквозь, пробила шинель Гришиного деда, а самого деда только поцарапала.

На Кировских островах было пусто, не то что по воскресеньям. Только матери катали в колясках детей да женщины высаживали в клумбы цветы из низких ящиков с рассадой.

Мы втроем дошли до Стрелки, туда, где стоят львы с каменными шарами. Там мы сошли по ступенькам вниз и Торжественно спустили наш корабль.

Он сразу заколыхался на волне, потом задул ветер - и корабль быстро понесся в сторону моря.

Мы долго наблюдали за ним в бинокль.

Простыми, невооруженными глазами его уже было не видно.

Рядом с нами на ступеньках около каменных львов собрались люди и тоже стали смотреть в ту сторону, куда глядели мы. Некоторые просили у нас бинокль и разглядывали корабль.

Потом корабль совсем скрылся за волнами.

***

А через несколько дней я поехал в лагерь.