Если долго не живешь дома, то, когда возвращаешься, все кажется другим, не похожим на то, как помнил.

Рядом с нашим домом я вдруг увидел дом, у которого кирпичами на стене был выложен василек. Всю жизнь ходил мимо и не замечал. Ведь василек конечно и раньше был, если этот дом стоит давным-давно. Не перекладывали же строители стену, пока я ездил в лагерь.

Даже наша квартира показалась мне сначала немного другой. И диван в моей комнате как будто был раньше длиннее.

Вечером мы с мамой пошли в магазин.

Мы шли молча, потому что я все хотел спросить о папе и не мог начать.

Потом я увидел мать Бабенкова. Она тоже увидела нас, замахала руками, чтоб мы подождали ее, и даже побежала - так захотелось ей нас догнать.

- Вернулись уже? - спросила она, хотя тут и спрашивать нечего: раз она видит нас в городе - значит, вернулись.

- Да, - сказала мама и свернула налево к дальнему магазину, хотя мы собирались в другой - в ближний.

- И мне с вами по пути, - проговорила Бабенкова и снова пошла рядом с нами. - А мой болван в деревне у сестры, - сказала она про Бабенкова, - они там хорошо живут, в деревне теперь лучше, чем в городе.

- Да-да, конечно лучше, - ответила мама. - Знаешь, я деньги забыла, - сказала она мне, - пошли-ка назад.

- Как же вы забыли? - спросила Бабенкова. - Вон в сетке у вас кошелек. Совсем от несчастья голову потеряли.

Она так сказала - и мне стало страшно и захотелось убежать куда-нибудь, спрятаться.

- Кошелек пустой, - сказала мама, и мы пошли назад, к дому.

Но Бабенкова тоже повернула вместе с нами и тоже пошла назад.

- Чудные, да вы хоть раскройте кошелек-то, проверьте - может, там деньги.

- Нет, я точно знаю, что оставила их в комнате.

- Дома на рояле забыли?

- Может быть, и на пианино.

- Я, пожалуй, вас провожу. Такая хорошая погода… Весь день на работе - и лета не видишь.

- Как хотите, - проговорила мама.

- А что ваш-то, совсем вас бросил или как? - спросила вдруг Бабенкова.

А я даже остановился, чтобы не идти больше рядом и не слушать их разговор.

Но все равно я слышал.

Мама не ответила и шла молча. А Бабенкова снова заговорила:

- Они все такие, подлецы. Сначала ласковыми притворяются, а потом - бежать.

И тогда мама остановилась и сказала железным голосом, каким она говорит, когда наказывает меня:

- Я не знаю, о ком вы, но к Александру Петровичу это не относится. Он очень порядочный человек, и я всегда буду его уважать.

Мама сказала это так громко, что Бабенкова даже испугалась. А потом мама добавила:

- И пожалуйста, оставьте нас в покое.

Бабенкова так и осталась стоять на месте. А мама быстро пошла к дому. И я, не глядя на Бабенкову, побежал за мамой.

В магазин мы больше не пошли. Пили чай с завалявшимися сушками и весь вечер молчали.

***

Утром, когда мы завтракали, мама вдруг сказала:

- Я знаю, ты хочешь спросить о папе. Ты ведь давно уже хочешь спросить?

И хотя я на самом деле собирался спросить, я сказал сейчас:

- Нет.

- Папа от нас уехал.

- Куда? - проговорил я и сразу почувствовал, что сказал глупость.

- Он теперь будет жить с Татьяной Филипповной.

- А мы?

- А мы - сами по себе. - Она помолчала. - Разные люди будут у тебя спрашивать или ругать папу и меня - ты на них, пожалуйста, не обижайся. Они ничего не знают и говорят просто так. А ты знай, что твой папа - хороший человек, мы с ним не ссорились, и он нас не бросил.

- Почему же тогда?… - спросил я.

- Это не так просто, как ты думаешь. Конечно, Татьяна Филипповна ему лучше помогает в работе, чем мы. Но главное не в этом. Главное в том, что мы с ним совсем разные люди: у него - одни увлечения, у меня - другие, и мы мешали друг другу. А теперь мешать не будем… Когда папа сможет, он будет приходить к тебе в гости и гулять с тобой по городу…

Мама ушла с кухни, и больше о папе мы не разговаривали.

***

Днем мама послушала, как я играю на пианино.

Я все перезабыл - и сонаты, и менуэты, и остальное - и играл так плохо, что было еще противнее слушать, чем обычно. И я с трудом доигрывал до конца.

Потом я сыграл те две песни про летчиков и космонавтов, которые мы исполняли со Светой в начале смены в четыре руки.

Мы их выучили за один раз: остались после полдника в клубе, а к ужину уже свободно играли.

- Вот видишь, - сказала мама, - ведь получается, когда ты захочешь.

А я вдруг вспомнил Галю Кругляк - как мы спорили, что не каждое дело человек может делать с удовольствием. Все-таки она была права.

***

Все следующие дни была жара. Мама уходила на работу, и я гулял один. Я обходил вокруг дома, шел по дорожкам между деревьями, возвращался назад. Однажды мне показалось, что идет сенбернар со Светой. Я побежал к ним, но когда пробежал полпути, понял, что это обыкновенная колли - шотландская овчарка - и не Света с ней, а старушка. Потом я сидел дома, и не хотелось мне играть, или читать, или слушать по радио передачу для малышей.

Я все дни думал про папу. Про что бы ни начинал думать, обязательно кончал мыслями о папе.

Однажды я решил сходить в парк к тому озеру, где в апреле пускал корабль, а потом свалился.

Теперь там кругом была трава и деревья, а от воды шел приятный сырой запах. На берегу стояли люди с удочками, и пока я к ним приближался, они несколько раз помахали мне руками, чтоб я не орал, не топал и не пугал им рыбу. Хотя близко ходили трамваи и грохотали в сто раз громче.

У тех людей в литровых банках плавали мальки - этих мальков они выловили из озера.

А один старик хлестал воду спиннингом и шепотом рассказывал, какая огромная здесь живет щука и старая - она всю рыбу съела, и ее надо обязательно поймать, а то и мальков переест. Я постоял у озера, потом поднялся назад, в парк, сел на скамейку и снова стал думать про папу.

Наверно, вид у меня был грустный и больной, потому что, когда мимо прошла старушка с плачущим ребенком, она сказала:

- Вон мальчик сидит совсем больной тяжелой болезнью и не плачет, а ты - ревешь.

И мне сразу так себя стало жалко, что я пошел домой и не выходил до вечера.

А на следующий день начались ливни и грозы.

Только выйдешь из дома - а тут по небу ползет, переваливается тяжелая черная туча и уже заранее громыхает.

Когда мы ехали в электричке вместе с мамой из лагеря, сзади сидел летчик с другом и рассказывал про грозу. Он однажды видел, как навстречу молнии с неба в ту же секунду вылетает огненный столб из земли, и они посередине встречаются - между небом и землей.

А друг сказал, что такое науке неизвестно.

Я уже тогда решил, что обязательно буду наблюдать за грозой. И теперь я стал следить за молниями из окна. Взял мамин бинокль и смотрел на тучи. Конечно, было страшно, как будто я - Рихман - друг Ломоносова, погибший при исследовании грозы. Но я все равно не отходил от окна и смотрел в бинокль на тучи, в которых мелькали молнии. Некоторые я даже успевал разглядывать, как они пролетали по небу зигзагами. Жаль, фотоаппарата у меня не было. Был бы аппарат, я бы их наснимал, сделал бы фотографии и все было бы тогда ясно. Потому что за некоторыми молниями я не успевал следить.

***

Утром мама сказала:

- Поехали, по рекам попутешествуем. Я давно хотела показать тебе город.

Она собрала еду, мы поехали к реке Фонтанке, взяли лодку на лодочной станции и поплыли по городу.

В нашем городе много красивых мест, и река Фонтанка течет как раз по этим местам.

Мы с мамой гребли вместе: правым веслом - она, левым - я.

Жаль, что у нас не было рулевого: приходилось часто оглядываться. Один раз мы слегка протаранили мост.

- Ты весло глубоко не заводи, слушай мою команду. - И мама начала командовать: - Раз - два. Раз - два.

Поблизости тоже плыла лодка, и там сидели четверо людей. Они увидели нас и решили-с нами соревноваться.

- А ну-ка, налегли! - сказала мама. - Не давай им обходить. - Она стала считать громче: - Раз - два. Раз - два!

В той лодке тоже гребли двое взрослых - правда, она сидела глубже, чем наша.

Я уже устал, а лодка не отставала.

- Вперед, еще чуть быстрей! - говорила мама. - Сейчас они выдохнутся.

Я уже греб из последних сил, а мама все командовала:

- Вперед! Ты должен воспитывать в себе спортивную злость!

Гребцы на той лодке вдруг положили весла. Они, наверно, устали больше нас.

А у меня уже появились новые силы, и я тоже стал командовать:

- Раз - два! Раз - два!

- Молодец, - сказала мама. - Всегда надо преодолевать свою слабость… Хотя папу твоего я так и не научила грести.

Мимо нас промчались две моторные лодки, от них шли высокие волны, и мы покачались на этих волнах. Мы гребли уже спокойно, потому что те четверо совсем отстали.

- Поплыли вон к тем ступенькам, - сказала мама.

В том месте к воде можно было спуститься по каменной лестнице.

Мама остановила лодку.

- На этой ступеньке я первый раз ждала твоего папу, после того как мы вернулись из туристского похода. А вон в том доме я жила. - Мама показала на старинный дом с высокими каменными статуями. Эти статуи поддерживали балконы. - Твой папа каждый день приходил под балкон и стучал по водосточной трубе три раза. Я сразу узнавала, что это - он.

Пока мама рассказывала, по каменным ступеням спустился пожилой человек.

- Девушка, - попросил он, - перевезите меня на другой берег.

Мы с мамой удивились - ведь недалеко был мост. А еще - я не люблю, когда маму называют девушкой. Хоть она и молодо выглядит, и к ней так часто обращаются, но каждый раз мне становится неприятно. Неужели они не видят, что у нее уже большой сын?

- У меня ноги болят, и до моста мне идти трудно. А в доме напротив живет мой старинный приятель. Меня всегда лодочники перевозят.

Мама помогла старику сойти в лодку, и мы перевезли его к старинному приятелю.

Мы еще долго плавали по реке Фонтанке, даже обедали в лодке. Ели те бутерброды, которые приготовила дома мама.

***

На другое утро мама варила кашу, я пошел за хлебом и маслом.

Вдруг ко мне подошли двое из чужой школы. По виду они учились классе в пятом или в шестом.

- Дай пятьдесят копеек, - сказал один.

- Нету у меня, - ответил я, хоть в кармане и лежал рубль.

Я пошел быстрее, чтобы с ними не разговаривать.

Но они тоже пошли быстрее.

- А куда ты идешь? В магазин ведь?

- Куда надо, туда и иду.

На улице было полно людей, а они приставали ко мне среди бела дня и не боялись. Я мог бы крикнуть на всю улицу: «Помогите!» Но конечно не кричал, а говорил так же тихо, как и они.

- Видишь бритву? - сказал один. - Порежем тебе щеки - на всю жизнь будешь уродом.

- Нет у меня денег.

- Хуже ведь будет, если порежем. Ты что, слов не понимаешь? - стал уговаривать меня второй. - Скажи матери, что потерял, она тебе еще даст.

Я молчал.

- Думаешь, нам охота тебя резать? А придется, если не дашь пятьдесят копеек, - снова сказал второй.

Я уже слышал про таких людей. В нашем классе у нескольких ребят отняли деньги на улице. Даже у Коли Алексеенко - он собирал взносы в Красный Крест, и эти деньги у него отняли. Никому ведь не хочется ходить с разрезанной щекой. Я слышал, что у этих людей отнимать деньги называется «бомбить».

Магазин был уже близко, но тут первый схватил меня за руку и сказал совсем тихо:

- Пошли за угол, чего с ним разговаривать. А пискнет - так прямо тут ему порежем, обе щеки.

И вдруг я увидел, что с другой стороны улицы к нам бежит Андрей.

«Теперь уж точно отнимут», - подумал я и уже полез в карман, чтобы отдать им рубль, лишь бы они поскорей отвязались.

Но Андрей вдруг с разбегу оттолкнул того, первого, который держал бритву и тащил меня за угол.

- Ты чего, мы пошутили, - сразу сказал второй.

Андрей пихнул его в плечо, и он свалился на кучу мусора.

- Мы и милицию позвать можем, - пропищал второй оттуда, с кучи.

Но Андрей не стал его слушать.

- Увижу, кто его трогает, - и он показал на меня, - фарш с макаронами сделаю.

- Шуток, что ли, не понимаешь. Мы шутим, а ты - толкаешься, - снова сказал второй. Он уже поднялся и отряхивал брюки.

Тут рядом с нами остановился автобус, и они оба оглянулись, а потом сразу в него запрыгнули. Автобус закрыл дверцы и поехал.

- Ты не бойся, - сказал мне Андрей, - я тебе всегда помогу, только крикни. - И он пошел рядом со мной. - У нас тоже отец ушел. Я еще был в детском саду, когда он ушел. Всех детей увели домой, а я один сижу в группе и реву. Меня отец первым всегда забирал, а тут - нет. Потом мать пришла и говорит: «А нас папа бросил». Понял? Во как. Она говорит: ты его уважай. А я - ненавижу. Я знаешь, что хочу? Я хочу узнать, где он живет, и стекло ему выбить. Я силу специально качаю, чтоб его не бояться. Он раза два к нам приезжал, так я в комнате заперся и не выходил. Он у дверей канючит, умоляет, чтоб я вышел, а я ему так и кричу: «Я тебя ненавижу, и иди отсюда, если ты нас бросил!»

Он так все мне рассказывал про своего отца, а я до самого магазина молчал и только слушал.

- Ты своего тоже ненавидишь? - спросил он. - Мы им все отомстим, они еще пожалеют.

Он конечно хотел от меня услышать, что я тоже буду теперь своему папе мстить. И хоть он меня только что спас, и за это надо было ему сказать что-нибудь приятное, я все-таки не сказал ничего про папу.

У магазина он остановился.

- Если что, ты меня только крикни - и я сразу тут.

В пятницу мне позвонил Федор Матвеевич. Я его сразу узнал по голосу.

- Что дома сидишь? - спросил он.

- Да так.

- А мама - тоже дома?

- Мама работает - экзамены принимает.

- Собирайся в лес за грибами. Хочешь?

- Хочу.

- Ну вот. Спроси у мамы и собирайся. Сапоги готовь, корзину. А я за тобой вечером заеду. Я с работы звоню.

Пришла мама и стала меня готовить. Я померил ее резиновые сапоги, они были мне почти как раз, если с шерстяным носком.

Мама отдала мне свой складной нож в специальных кожаных ножнах. В ноже были вилка, ложка, лезвия, штопор и открывалка консервов. Корзина тоже у нас была. И мы стали ждать Федора Матвеевича.

- Отпускаете, Маша? - спросил он. - А то поехали вместе.

- Я бы с удовольствием, - сказала мама, - только экзамены.

Мы попили чаю на дорогу и вышли из дома. Мама нас проводила до электрички.

У Федора Матвеевича за спиной была огромная корзина.

***

Пока мы ехали в электричке, солнце стало уже закатываться. Оно освещало сосны, и сосны стояли неподвижные и прозрачные.

От станции мы пошли по улице к дому, где жил знакомый Федора Матвеевича.

Знакомый сидел на скамейке у заборчика.

- В гости пустите? - спросил Федор Матвеевич.

- А я давно уж вас ожидаю, - обрадовался знакомый. - Грибы завтра будут. Вчера дочка набрала два кузова за большой поляной. А это кто с тобой - племянник?

- Это Коля, сын одного товарища, - ответил Федор Матвеевич.

А я удивился, потому что с папой они были почти не знакомы. Один раз дошли до лагеря, так и не узнав друг друга. Может быть, он маму назвал товарищем?

Знакомый повел нас в сад. Там росли яблони с огромными краснобокими яблоками. Каждая ветка опиралась на подпорку.

- Выбирайте, - сказал он нам.

А потом сам сорвал нам по три самых больших яблока и самых красных.

После этого мы попили молока с хлебом. Такую пищу я очень любил.

- На сеновале спал когда-нибудь? - спросил меня Федор Матвеевич.

- Нет.

- Сейчас будем.

Мы полезли вместе со знакомым на второй этаж по узкой лестнице. И там оказался сеновал.

С боков была крыша, в одной стене - маленькое окно, а почти весь пол застлан сеном. Сена было мне по колено и выше. Знакомый расстелил на сене палатку и принес еще разные одеяла, чтобы укрываться.

- Завтра мы уйдем с рассветом, будить вас не будем, - сказал Федор Матвеевич.

- А проспите, так моя хозяйка вас разбудит, она встает к корове в пять утра.

***

Ночью я проснулся и стал думать о папе.

Я вдруг представил, что папа мой тоже тут близко спит на сене. А завтра мы втроем пойдем в лес. И как будет весело.

- Ты об отце думаешь? - спросил вдруг Федор Матвеевич откуда-то из темноты.

А я даже не удивился, что он тоже не спит и догадался, о чем я думал.

- Ты о нем плохо не думай.

- А я не думаю, - сказал я.

- Я так гляжу на тебя, а про себя мечтаю: мне бы такого сына, как ты, вот я бы стал счастливым! Я, знаешь, с молодости, еще когда жил в рабочем общежитии, мечтал о сыне. Да все как-то не получалось у меня с семьей. Всем везло, а мне - нет.

Надо мной летал комар. Он то улетал, то снова был где-то рядом и громко пикировал на меня. Я подстерег, когда он сел мне на лоб, и прихлопнул его.

- Коля, если тебе холодно, бери еще одеяло, - сказал из темноты Федор Матвеевич.

- Не холодно. Это я комара убил.

- Тогда спи дальше.

И я стал спать дальше…

Мы вышли совсем рано - я так, наверно, и не вставал никогда.

В воздухе висел туман, и солнце было прохладное, оно едва выглядывало из-за края земли. А вся трава - в росе. Мы прошли немного по улице, и сразу начался лес.

Около леса нас обогнали пять человек с корзинами.

- Наши грибы нас дождутся, - успокоил Федор Матвеевич.

Я еще со вчерашнего вечера переживал, потому что не умел собирать грибы. Знал, что они растут на земле в лесу, на картинках конечно видел. А какие - хорошие, какие - поганки, забыл. Только мухоморы помнил.

У первой же густой низкой елки Федор Матвеевич нагнулся, отодвинул ветки и достал нож.

- Я всегда под этой елкой срезаю подосиновички. Смотри, какой хороший.

Я быстрей посмотрел, как он выглядит - подосиновик. Мы вошли в лес и пошагали по широкой тропе. Потом мы сошли с тропы и пошли между соснами.

- Тебе не обязательно рядом со мной идти, - сказал Федор Матвеевич, - если хочешь, то можешь идти в сторонке, только чтобы мы все время друг друга видели и слышали.

И я сразу же нашел много грибов. Желтые, невысокие - они росли вокруг меня большими кучами.

- Я грибы нашел! - крикнул я.

- Какие?

- Желтые!

- Это интересно, - сказал Федор Матвеевич и подошел. - Лисички. Очень вкусные грибы, особенно для жаренья. Срезай их в корзину. Повезло тебе.

Я срезал их и радовался, что вот, мы еще не успели войти в лес, а я набрал уже столько грибов.

Потом Федор Матвеевич показал мне подберезовик, сыроежку и белый.

Я тоже нашел скоро один белый.

Потом мы сидели на поваленной от ветра березе и завтракали вчерашними бутербродами вместе с яблоками, которые сорвал нам знакомый в своем саду. У моего яблока даже листья не завяли. И я их положил в корзину под грибы.

Мы еще долго ходили по лесу, и внезапно начало темнеть. Приползли темные тяжелые тучи и закрыли небо. Где-то в стороне загрохотал гром.

- Попались мы с тобой, - сказал Федор Матвеевич, - не промокнуть бы нам.

И только он это сказал, как я увидел, что к нам приближается дождь.

Из- за тучи пробилось солнце, осветило сосны и воздух, а в этом солнце блестел и мчался в нашу сторону дождь. Вот он уже рядом -бьет по соседнему дереву. Вот уже по корням нашей ели. И вот ударил по нам тяжелыми, крупными каплями.

Сначала нас не очень мочило, но потом капли стали проникать и к нам.

Тут солнце опять скрылось, стало совсем темно, налетел ветер, все деревья зашумели, заволновались, и вдруг ярко блеснула молния, и в ту же секунду гром грохнул так, что я вздрогнул.

- Это уже плохо, - сказал Федор Матвеевич. - Дерево у нас не самое высокое, молния в нас не ударит, но все равно под деревом в грозу стоять не стоит. А выйдем - так и вовсе промокнем.

Лес кругом был темный и страшный, только молнии его освещали насквозь, и гром взрывался рядом с нами.

- Ты не бойся, Коля, - успокаивал Федор Матвеевич, - это даже интересно: посмотреть грозу в лесу.

А меня все время мучила глупая мысль: вдруг Федор Матвеевич сейчас исчезнет, и я останусь один. Я даже оглядываться стал на него и думал одно и тоже: «Лишь бы он не исчез, лишь бы со мной остался».

Небо было по-прежнему черным от туч, а мы промокли уже насквозь.

- Пошли-ка из леса, нечего нам тут больше делать, - сказал Федор Матвеевич.

И мы пошли к тропе прямо под дождем. А в сапогах моих хлюпала вода - натекла с одежды и волос.

Но я не замерз, а наоборот - развеселился. Я теперь не боялся ни молнии, ни грома. И ничего я уже не боялся. И я даже запел. А Федор Матвеевич стал мне подпевать.

Мы шагали прямо по лесу, потом нашли нашу тропу, и тут гроза кончилась. Тучи сразу ушли, и снова жарко засветило солнце.

Федор Матвеевич снял с меня свитер, брюки и все выжал. Из сапог вылилось по кастрюле воды.

Мы понесли сапоги в руках, а сами пошли босиком. Лужи были теплые, и по ним было приятно идти. А от нашей мокрой одежды поднимался пар. Вокруг Федора Матвеевича была туча пара, и вокруг меня тоже.

***

Пока мы дошли до первых домов, успели почти совсем высохнуть.

- Знаешь что, - предложил Федор Матвеевич, - сейчас как раз пойдет электричка, пошли сразу на станцию. А знакомого я увижу в понедельник на работе.

В электричке я заснул и проспал всю дорогу.

- Давай-ка твою корзину, - сказал Федор Матвеевич, когда мы вышли из поезда, - а около дома ты возьмешь ее снова.

- Прибыли грибники! - обрадовалась мама, когда мы вошли в квартиру.

- Мы в грозу попали, - сказал я.

- В какую грозу? - удивилась мама. - У нас грозы не было, у нас весь день стояла жара.

- Забирайте своего сына с богатой добычей, а я поехал к птичкам, - сказал Федор Матвеевич.

- А чаю? Я пирожных напекла.

- Чай я с удовольствием, в следующий раз, а сегодня мне надо кормить птиц.

Мама завернула ему пирожные с собой, и он поехал.

Я понес корзину на кухню и вдруг увидел, что она полная. Поэтому она и показалась такой тяжелой, когда я вынес ее из электрички. А я сам набрал грибов меньше половины корзины. Значит, Федор Матвеевич переложил мне свои.

Я оставил корзину и пошел в комнату переодеваться. И тут у себя на столе я увидел конверт. А в конверте - записка от папы.

Я сразу понял, что это от папы, даже не читая. И у меня руки задрожали.

«Дорогой мой сын. Приезжали к вам с Татьяной Филипповной. Хотели погулять с тобою по городу. Так жаль, что не застали. Целую тебя. До встречи. Твой папа».

Я прочитал записку два раза. И даже переодеваться мне не захотелось.

- Давай разбирать твою добычу, - позвала мама с кухни. - Поешь супу - и начнем.

Я сидел на стуле, рядом лежал свитер. Я сидел босиком, потому что сапоги оставил в прихожей.

И вдруг я увидел, что плачу. Сижу тихо, и слезы льются из глаз.

А потом я снова подумал, как думал все эти дни: «Как же я буду без папы, как? Разве можно мне жить без папы?»

***

Потом наступило первое сентября.

Когда- то, когда я шел в первый класс, я так волновался, что у меня руки дрожали и коленки. Я держал букет, и цветы тоже тряслись.

А сейчас я шел один и все оглядывался, нет ли где ребят из нашего класса - тех, кого я не видел на медосмотре.

У школы все стояли кучками, и наш класс - тоже. Девчонки и ребята вместе.

Я пошел быстрей к ним, а они глядели на меня и радовались:

- Колька идет, смотрите!

Потом мы увидели Гришу Алексеенко, и я уже радовался вместе со всеми:

- Гришка идет, какой загорелый! Ты в Африке побывал, что ли?

И Бабенкову радовались.

- Бабенков-то! Ну и топает, ну и топает. Даже земля трясется.

Гриша Алексеенко достал камни.

- Красивые камни? Во какие камни! Это мы с отцом привезли с Тянь-Шаня. Я был с отцом в геологической партии, в палатке жили.

- Подумаешь, я со своим отцом был в тайге, к нашей палатке медведь приходил. Две банки консервов съел и ушел.

- А мы на Черном море, мы под водой плавали.

Я стоял молча и все боялся - вдруг меня тоже начнут спрашивать, где я был со своим отцом.

Я даже хотел что-нибудь придумать интересное. Но ничего не придумывалось. И я отвернулся, как будто не слышал всего разговора и в нем не участвовал.

Всех построили, и нас - тоже.

По радио заиграла торжественная музыка.

Вокруг первоклассников бегали родители и бабушки. Одна родительница громко рыдала и приговаривала:

- Вот и Наташка школьница, вот и Наташка учится.

Потом все было, как всегда. Выступил наш директор. Десятиклассники повели первоклассников в школу, и остальные тоже пошли следом.

И я вдруг услышал:

- Кольцов Коля! Коля Кольцов!

Оглянулся - оказывается, и не меня это зовут совсем, а маленького первоклассника. Он шел с красивым букетом и то ли улыбался, то ли плакал, а мать снимала его на кино.

Меня тоже снимала мама, когда я шел в первый класс, тогда они снимали вместе с папой, и даже пленка эта у нас дома есть.

***

На второй урок пришла завуч. Она раздала листочки бумаги и сказала, чтобы мы написали на них всех членов семьи и свои адреса.

Это мы и в прошлом году делали и в позапрошлом, потому что к кому бабушка приехала, у кого брат родился или сестра - надо же знать, как меняются семьи.

- А собаку тоже вписывать? - спросил Семенов своим дурацким голосом.

Все засмеялись и тоже стали спрашивать:

- А кошку?

- А говорящего попугая? Он по-испански разговаривает.

Я веселился вместе со всеми, но потом, когда начал писать на этом листке, тут же и испугался. Как мне написать про папу?

Я написал свое имя и фамилию, маму вписал, а потом отложил ручку.

- Ты чего? - спросила Галя Кругляк. - Ручка не пишет?

Но я ей не ответил.

Хоть бы урок кончился, думал я. Я бы листок незаметно сдал - и все. А вдруг завтра завуч прочитает наши листки, придет в класс и спросит: «Что же ты про своего отца не написал? Он с вами живет или не живет?».

И я так сидел, сложив руки, потом снова взял ручку и стал изображать, будто сломалось у нее перо.

- Бери мою, - сказала Галя Кругляк, - я уже написала.

- Не надо, - ответил я.

Тут на меня посмотрела Анна Григорьевна.

- Что ты крутишься, Коля? - спросила она. - Уж не в туалет ли хочешь?

- В туалет, - сказал я и сразу вскочил.

- Ну, иди.

И я пошел из класса, опустив голову и стараясь ни на кого не смотреть. Коридор был пустой. Я старался топать потише, но все равно получалось громко. И я боялся - вдруг из учительской выйдет завуч, схватит за руку и станет меня расспрашивать, в чем дело. Я вбежал в туалет, подошел к окну и стал стоять там, повернувшись к коридору спиной.

А звонка все не было.

Из крана противно капала вода. Я попробовал его завернуть, но вода закапала еще сильнее.

Потом где-то хлопнула дверь, и кто-то затопал по коридору, шаркая одной йогой.

Я спрятался за дверь, но тот человек вошел все-таки в туалет. Это был семиклассник с длинным лицом. Я его узнавал по лицу все годы, пока учился, а как фамилия - не знал.

- Ты чего? - спросил семиклассник, заглянув за дверь.

- А ты чего?

- Я ничего. Я палец, видишь, ножичком порезал. Меня к медсестре послали. Только идти неохота. Я карандаш точил и порезал.

И тут я сразу сообразил. В эту же секунду сообразил, что мне надо сделать.

Я вытащил из кармана свой ножик и отогнул лезвие.

- Ты чего? - снова удивился семиклассник. Он мочил свой палец в воде.

- Палец себе сейчас порежу.

Семиклассник сначала отодвинулся испуганно, а потом обрадовался:

- Контрольную не хочешь писать? Понятно. Во выдумали: первого сентября - и контрольную. У нас такого не было.

Я провел ножом по пальцу и ничего не порезал.

- Ты закрой глаза и жми.

Я закрыл глаза и снова провел. Потом еще раз.

- Испугался? - спросил семиклассник.

Я снова поставил нож на палец.

Тут вдруг раздался звонок, и резать было теперь необязательно.

Я пошел в класс.

У двери стояла Галя Кругляк.

- А у нас сейчас будет киноурок.

Тут из класса вышла завуч с нашими листками. У нее было недовольное лицо.

«Неужели из-за меня!» - подумал я. Но Галя меня успокоила:

- Я за тебя дописала твоего отца. Смотрю, а ты его не вписал.

***

Я всегда, когда приближаюсь к нашей квартире, заранее ищу ключ. И сейчас тоже искал в карманах, потом в портфеле - на всякий случай, вдруг там, - потом снова в карманах.

Мама утром сказала, чтоб я обедал сам и ее не ждал.

А у нас сегодня родительское собрание.

Я положил портфель на подоконник и сел сам на него. У нас широкие подоконники на лестнице. Когда шли мимо жильцы, я отворачивался, чтоб они меня не расспрашивали.

Потом мне захотелось есть. Я оставил портфель на лестнице и решил походить вокруг дома. Однажды рядом с домом я нашел десять копеек.

«Найду еще и куплю себе слойку», - думал я.

Но деньги нигде не валялись.

Я снова вернулся к нашей двери и подергал ее. Она была заперта крепко. Тут вышла соседка.

- Что, Коля, дома нет никого?

- Никого, - сказал я.

- Пошли к нам. Поедим, телевизор посмотрим.

- Я тут подожду, - сказал я, хоть есть мне захотелось изо всех сил.

Я побежал вниз, а соседка еще смотрела на меня, стоя у своей двери.

На улице я увидел Свету со Степаном Константиновичем и Барри.

Они тоже меня увидели. Степан Константинович даже рукой замахал.

- Мы идем Барри тренировать, - сказала Света, - пошли с нами.

И я конечно пошел.

- У нас Барри через барьер прыгает, по лестнице ходит, а бум - не любит. Мы идем на площадку, где бум, - говорила Света по дороге.

- Как отдохнул, Коля? - спросил Степан Константинович.

- Так мы же вместе были в лагере, ты что - забыл? - сказала Света. - Коля там знамя спас, во время торжественной линейки.

- А что к нам не заходишь? Приходи. Придешь?

- Приду, - сказал я.

На площадке, как только Барри увидел бум, так сел - и его невозможно было сдвинуть с места. Степан Константинович долго его уговаривал.

Потом Степан Константинович сам поднялся на бум и стал бегать по бревну, даже подпрыгнул на одной ноге и чуть не свалился. А мы со Светой тянули к нему Барри.

Барри наконец пошел, тоже поднялся на бревно, присел и заскулил совсем как щенок.

- Не стыдно? Такая огромная собака - и пищит, - уговаривал его Степан Константинович.

Второй раз Барри прошел по бревну смелее.

Мы отдыхали, потому что устали больше, чем он. Ведь его надо было и поддерживать, и подталкивать, и уговаривать.

Потом мы снова повели его по бревну, уже без поддержки. Степан Константинович шел внизу и держал поводок. И Барри прошагал весь бум.

- Ты почему с портфелем гуляешь? Я только сейчас заметил, - сказал Степан Константинович.

- Ключ забыл.

- Так ты и не обедал?

- Нет, - сказал я.

Я даже забыл о том, что мне недавно хотелось есть.

- Пошли-ка быстрей домой. Сказал бы хоть по дороге, мы бы тебе пирожков купили.

- Я лучше домой.

- Домой потом, а сейчас к нам - пообедаешь. Мама у нас щи варит - лучшие в мире.

И мы пошли все вместе к ним домой.

- Хочешь Барри вести? - спросил Степан Константинович и дал мне поводок.

На нас оглядывались прохожие. Они всегда оглядывались, когда видели Барри. А Барри важно шагал, медленно переставляя лапы, - огромная собака с гривой, как у льва. И я вел его за поводок.

Когда я съел суп, второе и компот, Степан Константинович предложил:

- Оставайся уроки делать.

- Нам не задали.

- И нам тоже, - сказала Света.

Я уходил, и они снова меня приглашали в гости.

***

И только я вышел из их дома, как увидел маму.

- Вот ты где! А я тебя уже обыскалась. Сегодня ведь у вас собрание? - спросила она. - Ты почему не обедал?

- Я у Светы обедал.

- А ключ твой почему дома висит? Забыл? Держи мой, а я пошла на ваше собрание.

Дома я решил поиграть в железную дорогу. Давно я ее не собирал.

Я составил уже все пути, стал расставлять станции, дома и деревья - и вдруг стало мне так грустно и одиноко!

Станцию с башней мы склеивали вместе с папой, я тогда учился в первом классе. А паровоз он мне привез в прошлую зиму. И я вспомнил, как мы весело с ним играли. Я был контролером и проверял на всех станциях билеты. И как наши поезда ходили по. разным путям, только стрелки успевай переключать.

Я даже голос папы услышал, как будто он меня позвал из прихожей.

И я подумал: а вдруг все это неправда - про папу. Просто они решили так подшутить надо мной или меня испытать. А завтра утром или даже сегодня вечером папа войдет, засмеется - и все сразу наладится.

Я не стал разбирать дорогу, а прошелся по квартире. В квартире было пусто и страшно.

Потом я долго сидел на своем диване и представлял, как папа к нам возвращается. Например, я смертельно заболею, и мама пошлет ему телеграмму, и он прилетит из Москвы. Или бы с ним что-нибудь такое произошло. Он сломает обе ноги, и его внесут к нам на носилках. А мы будем за ним ухаживать.

Когда вошла в прихожую мама, я все еще сидел на диване в своей комнате.

- Дверь у тебя не заперта, - сказала мама.

Но я ей не ответил.

- Я шла назад с Анной Григорьевной и обо всем ей рассказала. О том, что мы разошлись с папой, тоже рассказала.

Потом, когда мы попили чаю, я снова сидел в своей комнате.

Мы с папой разошлись… Шли, шли - и разошлись. Я сегодня утром тоже разошелся. Утром шел в школу, а рядом со мной - старичок незнакомый. Потом он пошел направо - за газетой к киоску, а я - дальше, в свою школу. И мы с ним разошлись. Только мы с ним и были не знакомы. А папа - он же родной. Разве можно разойтись с родным сыном? Раньше я думал, что только плохие люди, негодяи, расходятся с детьми. А теперь вот и папа разошелся. Но он же хороший. И мама тоже хорошая. А мне-то жить как же?

- Папа просит, чтобы ты пожил у них, - сказала мама из своей комнаты. - Он сегодня звонил. Все такой же наивный человек. Ведь ему надо часто уезжать, а у тебя школа и музыка…

***

На первом уроке Анна Григорьевна сказала:

- Наш класс будет шефствовать над первоклассниками. Это наша пионерская работа. Кто хочет быть октябрятским вожатым?

Я об этом вообще не думал - хочу или не хочу. Но Анна Григорьевна посмотрела вдруг на меня, и я тоже поднял руку.

Нас было одиннадцать человек. А требовалось только семь.

- Можно быть и по двое, кто хочет, - сказала Анна Григорьевна.

- Давай будем с тобой по двое, - предложила Галя Кругляк.

- Ваша первая звездочка, - сказала нам Анна Григорьевна.

Мы шли к первоклассникам, и я не очень-то знал, о чем мне надо там говорить.

- Хочешь, я буду девочками командовать, а ты - мальчиками, - предложила Галя Кругляк.

В первом классе учительница нам обрадовалась.

- Хорошо, что пришли. Вот ваша звездочка. - И она показала на три парты слева. - Пять лучей - пять человек.

В нашей звездочке было два первоклассника и три первоклассницы. Тот, что был у стены на третьей парте, принадлежал уже к другой звездочке.

Ученики смотрели на нас и молчали.

- Это ваши вожатые, - сказала учительница им, - Коля и Галя. Выбирайте в звездочке главного, - прошептала она нам.

- Сначала выберем главного, - сказал я громко. И сразу рослый первоклассник поднял руку.

- Кого ты предлагаешь главным?

- Я сам хочу главным.

- Так нельзя, это ведь выборы. - Я даже растерялся.

- А я хочу сам.

Тут поднял руку другой первоклассник.

- Его спроси, - подсказала Галя Кругляк.

- А ты кого предлагаешь? - обрадовался я.

- Я тоже хочу главным.

Первый первоклассник как услышал это, так схватил букварь и стукнул второго по голове. А второй громко заплакал. К нам подошла учительница.

- В чем дело?

- Они оба хотят быть главными, - пожаловалась Галя Кругляк.

- Главными надо выбирать девочек, - сказала учительница, - они спокойные и старательные. Вот Наташа сидит. Она будет у вас главная. Все согласны? - Учительница показала нам на девочку с краю. У нее и в самом, деле был умный вид.

***

Мы шли с Галей Кругляк после октябрятского сбора, и вдруг я увидел Свету.

Света стояла на углу и ждала, пока проедут машины, чтобы перейти улицу.

- Вон та самая девчонка стоит. - И Галя Кругляк показала на Свету. - Опять будешь на нее смотреть?

А я не знал, что сейчас делать: побежать к Свете или спокойно идти и разговаривать с Галей Кругляк, Света тоже увидела нас. Я хотел крикнуть: «Света!».

Но она сразу повернулась к нам спиной и пошла в обратную сторону.

- Я пойду, - сказал я Гале Кругляк.

- За ней побежал? Я тогда с тобой не буду в одной звездочке вожатой.

- Ну и не будь, - ответил я и побежал догонять Свету. Мне еще машины мешали, потом трамвай ехал, и было никак не перейти улицу. А Света все уходила.

И я побежал быстро, как мог, чтобы ее догнать.

- Света! - кричал я. - Света!

Она услышала, но вместо того, чтобы остановиться, пошла еще быстрее.

Наконец я ее догнал. И она остановилась.

- Ты куда идешь? - спросил я.

- Никуда, - ответила она.

- А я хотел к тебе: Можно? С Барри поиграем.

- Нельзя. Я весь день буду делать уроки, а ты гуляй со своей подругой, - сказала она и быстрыми шагами пошла к своему дому.

- А завтра? - спросил я. Но она даже не ответила.

***

Утром я шел в школу, и вдруг ко мне подбежали две первоклассницы.

Я сначала и не узнал их.

- Коля, за нами Арьев гонится! - крикнули они.

- Какой Арьев?

- Вон, за дерево спрятался.

Из- за дерева выглядывал тот рослый первоклассник, который хотел быть главным.

Малышки так и дошли рядом со мной до школы. У крыльца нас догнал Арьев и сказал: - Я все равно главным буду!

***

Я думал, что Галя Кругляк не будет со мной разговаривать из-за вчерашнего.

Я сел за парту рядом с ней и молчал. Но она сразу попросила:

- Дай линейку, я свою дома оставила.

Я дал ей линейку, и дальше мы разговаривали, как обычно.

После уроков я поехал в магазин покупать звездочки для своих октябрят. Деньги мне дала на последней перемене их учительница.

До магазина надо было ехать две остановки на трамвае.

А рядом с магазином был кинотеатр.

И только я вышел из трамвая, как увидел маму.

Она стояла у кинотеатра и смотрела по сторонам.

Я в первую минуту подумал, что это она меня ждет, оставила дома записку, чтоб я в кино бежал. А я дома не был, потому что сразу из школы в магазин, и о записке не знаю.

Только выражение лица было у нее странное, я такого никогда не видел.

Вдруг мама заулыбалась и замахала рукой. И смотрела она не в мою сторону.

Тут я увидел Федора Матвеевича. Он тоже улыбался и шел очень быстро маме навстречу.

Они остановились, что-то сказали друг другу, мама достала билеты, и они вошли в кинотеатр.

А я так и остался стоять и все продолжал смотреть на дверь. И совершенно забыл, зачем я приехал. Потом я подошел ближе к кинотеатру и посмотрел афишу фильма. На ней было написано, что фильм только для взрослых.

Я повернулся и пошел домой.

Я прошел так больше остановки и все думал про папу, про маму и про себя.

Я шагал, ни на кого не глядя, и вдруг кто-то встал прямо передо мной.

Это была Галя Кругляк.

- Ты уже купил звездочки? - спросила она. И тут я вспомнил про магазин. - Покажи, какие купил. Красивые?

- Я еще не купил, - сказал я.

- Пойдем вместе, купим.

И мы пошли с ней назад к магазину.

Я еще боялся, что вдруг кино кончилось и мы наткнемся на маму и на Федора Матвеевича. Я поэтому все время всматривался в людей, которые шли навстречу, чтобы вовремя убежать.

Но потом я подумал, что кино ведь длится два часа и мы успеем даже домой вернуться до конца фильма.

В магазине Галя Кругляк выбрала самые красивые звездочки.

Я заплатил деньги, которые нам дала учительница первоклассников.

Потом мы шли назад, и Галя рассказывала, как она была недавно в гостях и участвовала там в пьесе, изображала принцессу.

- Я просто необыкновенная была принцесса! - повторяла она.

***

Когда я в субботу пришел из школы, дверь открыл Федор Матвеевич.

- Коля пришел, - сказал он весело. - А мы с твоей мамой работаем.

В комнате пела птица, красивым голосом. Она замолчала, как будто задумалась, потом снова запела.

Я заглянул за дверь - оказывается, это была не птица, а магнитофонная лента.

Федор Матвеевич как раз выключил магнитофон, и пение смолкло.

За столом сидела мама и записывала в нотную тетрадь это птичье пение - нотами.

Федор Матвеевич еще раньше говорил, что ему с друзьями музыкальное издательство поручило составить сборник лучших птичьих песен.

- Только я нотной грамоты не знаю, - жаловался он. И теперь мама ему помогала.

Потом мы пообедали все втроем, и Федор Матвеевич рассказывал смешные истории о своей работе.

У них в цехе есть рабочий - Никифоров. Он раньше ежедневно опаздывал, и ему цеховой комитет к каждому празднику дарил будильник. У него собралось восемь будильников. Теперь он не опаздывает, потому что кончил вечернюю школу и спит нормально. Теперь будильники ему не нужны. Он их принес назад, поставил на полку в цехе и каждый день заводит. И они все хором звонят, когда начинается смена.

А на рыбалке тот же Никифоров так махнул своим спиннингом, что леска обмоталась вокруг начальника цеха. Начальник цеха полчаса ходил вдоль берега весь связанный леской, его многие пытались распутать, и пришлось леску резать.

После обеда я читал книгу «По ту сторону кванта» - об истории современной физики. А мама с Федором Матвеевичем снова работали. И я тоже слушал пение их птиц.

Одна и та же птица пела свою песню в разные дни, то утром, то вечером. И песня была не одинаковой. Раньше я думал, что у птицы песня всегда одна, а сейчас, когда я прослушал ее раз девятнадцать подряд, я понял, что птица тоже поет песню с разным настроением. То с веселым, то с грустным. Как любое слово и имя можно сказать весело, а можно грустно. И от этого у слова получается разный смысл.

Вечером я остался один, а мама пошла в кино с Федором Матвеевичем.

***

Мы поехали в Театр Юных Зрителей. Раньше, в первых классах, мы ездили всем классом вместе с родительским комитетом. А теперь - первый раз поехали сами, кто как хочет.

Я приехал рано. В гардеробе было еще пусто, и в фойе - никого. Сначала я походил около растений, посидел у огромных окон, а потом вошел в зрительный зал. В зале было темно и тоже пусто. Лишь несколько лампочек светились над дверями.

Потом на сцену выбежал человек, посмотрел на меня и закричал:

- Никифор! Никифор!

Я подумал, что сейчас он скажет Никифору про меня, почему посторонние в зале, станет ругаться.

Никифор отозвался сверху, из темноты:

- Здесь я.

- Ну-ка, дай луну еще раз, - скомандовал человек на сцене!

Никифор звякнул у себя наверху какими-то железными штуками, и весь зал пересек луч света, а на сцене стало светлее.

Человек стал бегать вдоль сцены и ругаться:

- Ну что это за луна? Что это за луна, я тебя спрашиваю?! О чем мы с тобой вчера договаривались? Мы с тобой о такой луне договаривались? Опять халтуришь?

Никифор наверху завозился, сказал что-то, выключил свой прожектор, а потом включил снова. И сцена сразу засветилась по-другому.

Все предметы на сцене, которые раньше и не видны были совсем, теперь появились, только их было видно нерезко. Даже лодка, перевернутая вверх дном, и скамейка - они тоже как будто таяли, растворялись в серебристом воздухе.

- Вот это луна, - сказал довольно человек. - Умеешь ведь, а вечно ругаться надо. - Тут он снова взглянул на меня и вдруг проговорил: - Посторонних прошу покинуть зал.

И я быстрей пошел между рядами к двери.

Теперь в фойе уже было много людей. Наш класс тоже почти весь собрался. А в очереди за лимонадом я встретил Евдокимова из лагеря. Мы вместе выпили по целому стакану лимонада.

- Ты где сидишь? - спросил я.

- На десятом ряду.

- И я на десятом!

Только места у нас были не рядом. Но Евдокимов сунул свой билет девчонке, которая уселась на соседнее место, и девчонка молча ушла. Так мы с Евдокимовым просидели весь спектакль вместе.

Когда было смешно, мы оба хохотали и поворачивались друг к другу. А когда нашего разведчика взяли в плен, он поверил предателю и чуть не стал выдавать наши тайны, мы оба вскочили. И все, кто были рядом, тоже вскочили и стали кричать:

- Не выдавай! Не выдавай!

Наш разведчик как будто услышал, что мы ему кричали, кивнул головой и вовремя замолчал.

В антракте я записал адрес Евдокимова, а он - мой, и мы договорились писать и ездить друг к другу в гости.

А когда кончился спектакль, все побежали к своим очередям в гардероб, и я его потерял. Я получал пальто и все оглядывался, где же он. Потом оделся и ждал у выхода, но его нигде не было. Все уже вышли, в гардеробе погасили свет, а я надеялся и ждал.

Но так его и не увидел.

***

В субботу вечером к нам пришел Федор Матвеевич.

- Приглашаю вас в летнее путешествие на катере, - сказал он.

- В летнее? - засмеялась мама. - Ведь сейчас октябрь. А катер откуда появился?

- Катер мне подарили. Приятель мой переезжает насовсем на Север, а катер оставляет. Только нужно каюту отремонтировать и покрасить.

Мама достала с полки географические карты, расстелила их на столе, и мы стали смотреть, в какое можно отправиться путешествие по рекам.

- Можно выплыть в Балтийское море, - сказал я, - в Петродворец.

- Это нашему катеру на час работы.

- Можно проплыть всю Неву и выйти на Ладогу, - предложила мама.

- Это интереснее, но тоже - на день, - сказал Федор Матвеевич. - А что за путешествие на один день.

Мы долго рассматривали карты и составили такой маршрут.

Один день можно плыть по Неве до Ладожского озера. Там можно поселиться на необитаемом острове, прожить несколько суток и питаться рыбой. Потом можно плыть дальше по реке Свирь в Онежское озеро. Там тоже есть острова. Потом по каналам, которые еще проложил царь Петр Первый, переплыть в Волгу. А по Волге - через знаменитые города и шлюзы электростанций - можно доплыть до Астрахани и даже до Каспийского моря. Назад - мы сами - в поезде, а катер - в багажном вагоне или на специальной платформе.

- Вот это путешествие так путешествие - на целый месяц, через всю страну. Я с детства мечтал о таком, - сказал Федор Матвеевич.

- И я тоже мечтала, - ответила мама.

В воскресенье мы поехали смотреть катер.

Это был настоящий корабль. Он стоял на берегу на специальной подставке. Только краска на бортах у него была старая, и каюту надо было подремонтировать.

- Весной придется поработать, - сказал Федор Матвеевич.

***

А в следующее воскресенье утром за мной приехал папа.

Мамы уже дома не было, когда папа приехал. Она надела новое платье и пошла с Федором Матвеевичем смотреть какой-то фильм на утренний сеанс.

А я уже ждал с вечера папу и волновался.

Когда он вошел, я даже не поздоровался, а только стоял и смотрел на него. И он тоже молчал, а потом проговорил:

- Хочешь, поедем в аэропорт. Посмотрим, как самолеты взлетают.

Он положил на стол букет цветов, я надел пальто, и мы сразу пошли на трамвай.

Мы сидели в трамвае рядом.

- Расскажи, как дела у тебя в школе? - попросил он.

Я не знал, о чем рассказывать, и сказал:

- Хорошо.

- У меня тоже - хорошо, - сказал папа. - Я придумал такую систему - просто удивительно, как люди раньше до нее не додумались. Татьяна Филипповна сейчас дома ее вычерчивает. Она тебе привет передает.

- Спасибо, - сказал я.

До аэропорта надо было ехать через весь город. С трамвая мы пересели на метро, потом ехали на автобусе.

А когда приехали в аэропорт, то оказалось, что сегодня низкая облачность, нелетная погода и самолетам нельзя ни взлетать, ни садиться. Все они стояли на своих местах, и даже людей около них не было.

- А я столько думал о сегодняшнем дне, - грустно сказал папа.

Мы пошли в буфет, и папа взял мороженое.

Пока мы сидели за столиком и даже тогда, когда в трамвае еще ехали, я хотел спросить его об одном и том же: неужели он никогда не вернется?

Если бы он захотел, я бы уговорил маму.

Но я не знал, как начать этот разговор, хотя несколько раз уже открывал рот, чтобы сказать первые слова.

Я даже не заметил, как съел все мороженое, даже вкуса его не почувствовал, так думал об этом.

А папа прикоснулся к своему только раз, и оно у него оседало и таяло.

- Мне очень трудно говорить с тобой, Коля, - сказал вдруг папа. - Я вот подготовил разные умные слова, а сейчас все они забылись… Я знаю, ты, может быть, нас презираешь?

- Нет, - сказал я и опустил голову.

- Я бы сам презирал своих родителей, если бы со мной случилось то, что с тобой. И все-таки, я прошу тебя, ты о нас плохо не думай. А маму твою я очень уважаю. Мама у тебя просто очень хороший человек - ты это знай.

- Хороший, - вдруг сказал я. - А тебя сегодня не стала ждать. Знаешь, где она сейчас? Она кино смотрит с Федором Матвеевичем и новое платье надела.

Папа даже вздрогнул после этих слов и отошел на несколько шагов от нашего столика. А все посетители стали на него оглядываться, когда он возвращался назад.

- Не говори так! - сказал папа. - Никогда больше не говори о своей маме так, таким тоном. Иначе… Иначе я сам начну презирать тебя.

После этого мы долго сидели молча. Потом папа проговорил:

- Федор Матвеевич, думаю, тоже достойный, уважаемый, хороший человек. И я не удивлюсь, если он станет жить с вами вместе.

- Я хочу жить один, - сказал я.

- Так не бывает.

Мы ехали назад той же длинной дорогой.

- И почему я решил обязательно свозить тебя в аэропорт? Нелепо! - расстраивался папа.

Когда мы подъехали к нашей улице, уже стемнело. Шел мелкий дождь.

- Знаешь, - сказал папа, - я не пойду дальше, а буду стоять тут, у дерева. Ты иди один и, когда дойдешь до дома, помаши мне рукой.

Я пошел один и тихо заплакал. Я шел один, и каждый раз, когда оглядывался, папа мне махал, а я отвечал тоже.

А потом мы долго стояли - я у своего дома, а он - у дерева - и смотрели друг на друга издалека.

Потом из нашего дома вышли люди, я последний раз помахал папе так, чтобы они не заметили, и пошел к крыльцу.

***

Однажды вечером, когда мы попили чаю, мама вдруг сказала:

- Я хочу очень серьезно с тобой поговорить.

У меня даже сердце сжалось, потому что я сразу догадался, о чем мама будет со мной разговаривать.

- Понимаешь, нам ведь с тобой одним не очень-то хорошо. А папа к нам уже никогда не вернется. Я сама ему еще весной предложила разойтись… - Мама замолчала, и я тоже молчал, даже головы не поднимал. - Федор Матвеевич сделал мне предложение выйти за него замуж. Он говорит, что нас очень любит. И ты это сам чувствуешь. Ведь чувствуешь?

Я так и не выговорил «да», а только кивнул головой.

- А я пока ответила ему вот что: «Как Коля решит, так и будет». - Мама снова помолчала. - Ты не торопись отвечать, подумай. Если ты согласен, чтоб он жил с нами, - значит, он скоро к нам переедет. Если нет - значит, я буду жить только для тебя, и значит, такая у меня судьба… Сейчас ты иди к себе и ложись. И подумай…

Я долго не засыпал.

Конечно, я мог бы сразу зареветь, закричать: «Не хочу никакого Федора Матвеевича, хочу, чтоб мы только вдвоем, чтобы ты ради меня жила!»

Но это был бы эгоизм, и только. Так пятилетние дети себя ведут, потому что думают лишь о себе.

Маме бы от такого крика точно было бы хуже…

«А папу я всю жизнь буду любить», - подумал я, когда совсем засыпал.

Утром мама спросила меня:

- Ты уже решил? И я тихо ответил:

- Я согласен.

А мама тоже сказала почти шепотом:

- Спасибо, Коля.

***

Когда я пришел из школы в последний день перед праздниками, мама готовила торт.

- Сегодня Федор Матвеевич придет к нам насовсем. Птиц он временно передаст другу, своему ученику. А у нас будет сегодня праздничный ужин, - сказала она.

Весь вечер я сидел за столом и молчал.

Федор Матвеевич тоже почти все время молчал.

***

Раньше, когда папа жил еще с нами, мы всегда Седьмого ноября выходили на улицу все втроем.

И в этот раз, когда я проснулся, мама сказала мне:

- Одевайся быстрее, пойдем смотреть демонстрацию.

А я не хотел идти с ними.

- Быстрей, а то опоздаем. Что ты там копаешься? - спросила мама минут через десять.

Я оделся и вышел.

Федор Матвеевич стоял у зеркала и завязывал галстук.

- Подожди, я тебе помогу, - сказала ему мама.

Я пошел в ванную, открыл кран и стал смотреть на воду, как она льется.

- Ну что ты копаешься? - спросила мама меня снова.

А я не отвечал.

- Коля, только честно: может быть, ты не хочешь идти? - спросил Федор Матвеевич из-за двери.

- Не хочу, - сказал я. - У меня нога болит.

- Что ты еще выдумал! - рассердилась мама. - Быстро пей чай и надевай пальто.

- Подожди, а если он и правда нездоров, - сказал Федор Матвеевич.

Я молчал.

- У тебя на самом деле болит нога? - спросила мама.

- Да.

- А что у тебя болит в ноге?

Я не знал, как ответить, подумал и сказал:

- Вся нога.

- Пусть он останется, Маша, если хочет быть дома. Зачем ему навязывать наши желания. Мы пошли, Коля! - сказал он через пять минут. - А захочешь погулять, возвращайся к обеду, к двум часам. Правильно, Маша?

- Правильно, - сказала мама.

И они ушли.

***

По радио передавали праздничную музыку, а у меня было грустное настроение, как всю эту осень. И читать не хотелось, хоть мне и дали наконец в библиотеке «Таинственный остров».

Я посидел на диване, потом оделся и вышел на улицу.

На улице по радио тоже исполнялись веселые песни. И люди все смеялись, радовались, а некоторые даже плясали.

Я шел между ними, они меня иногда толкали, я шел один и все думал о том, как теперь буду жить вот так в одиночестве. И никто мне не нужен. Папа будет жить в Москве, мама - с Федором Матвеевичем, а я - один.

И в классе тоже буду молчаливым и мрачным. А про себя, внутри, я буду придумывать какое-нибудь великое открытие. И однажды в газетах про это открытие напечатают.

«А мы- то бросили его в одиночестве, -скажут все, - он из-за нас был таким несчастным. И на него никто не обращал внимания. А он, оказывается, сделал великое открытие».

***

В обед я тоже молчал, даже «да» и «нет» не говорил, только кивал головой. А сразу после обеда ушел в свою комнату и лег на диван.

Тут ко мне постучал Федор Матвеевич.

- Можно к тебе, Коля?

Я молчал, но он все равно вошел.

- Ты мне разрешишь посидеть тут на стуле? А ты сам лежи, не вставай.

Он так полчаса, наверно, сидел около меня, а потом сказал:

- Ты, Коля, правильно переживаешь, и я тебя понимаю. Я только хочу тебе сказать, как человек человеку… Ты меня слушаешь?… - Я кивнул. - Отца я тебе конечно не заменю. Это невозможно - отца заменять - и ни к чему. Ты правильно сделал, что повесил фотографию отца над столом. Ты им гордись и люби его. А я тебе постараюсь быть другом, если ты согласен.

Он посидел еще в моей комнате, а потом вышел.

Вечером за чаем он спросил:

- Ты сможешь поехать со мной завтра к нашему катеру? Надо его укрыть на зиму. Тут нужна твоя помощь.

- Смогу, - ответил я.

***

Утром Федор Матвеевич взял ящичек гвоздей, моток проволоки, брезент.

Я тоже нес в рюкзаке кусок брезента.

Мама дала нам термос и бутерброды, и мы поехали к катеру.

Сначала мы расстелили брезент и посмотрели, как лучше накрыть им катер.

Дул ветер, и мы со всех сторон нагружали брезент кирпичами, чтобы он не улетел.

Потом Федор Матвеевич стал загибать его вниз и прибивать к борту катера, а я держал обеими руками и натягивал изо всех сил, так что даже руки быстро уставали.

Мы долго работали и несколько раз отдыхали. Иногда брезент вырывался у меня из рук, но я успевал придавить его ногой.

Потом мы пили горячий чай из термоса.

Потом снова работали.

И как раз когда все кончили, приехала мама.

Наш катер стоял уже весь укутанный. И мог не бояться ни дождей, ни морозов.

- А весной мы его снова распеленаем, - сказал Федор Матвеевич, - покрасим голубой краской, проведем красную ватерлинию, утеплим каюту, приладим двигатель и отправимся в плавание.

***

Моих первоклассников приняли в октябрята. И теперь они носят звездочки. Те самые, которые мы с Галей Кругляк купили.

- Смотри, у них самые красивые звездочки в классе, - говорила мне Галя несколько раз.

А сегодня, когда я шел в школу, я увидел, что мои октябрята тащат огромную картонную коробку. Они еле-еле несли ее и громко пыхтели. Это были те самые, которые хотели стать главными и даже слегка подрались.

Всю неделю в нашей школе собирали макулатуру, и у моих октябрят коробка была полна газет и каких-то драных книг.

- Давайте я вам донесу, - сказал я и взял их коробку.

Они сразу обрадовались и побежали вприпрыжку рядом.

Мы обогнали других первоклассников, и мои октябрята хвастали:

- Видели, какой у нас вожатый? Он одной рукой тяжести таскает!

- Коля, а ты десять килограмм поднимешь? - спросил тощий октябренок.

- Да он сорок может поднять, - сказал рослый, у которого фамилия была Арьев.

И хотя я знал, что сорок и не поднять мне, но молчал и гордо шел с их макулатурой.