Я уже четыре дня ходил до школы вместе с Федором Матвеевичем.

- На утреннюю прогулку - шагом марш! - командовал он самому себе, брал у мамы бидон для молока, сетку, и мы вместе выходили из дома.

Он меня провожал, а потом отправлялся в магазин за продуктами. Всю неделю он работал во вторую смену.

- А в следующую неделю я вас буду провожать до автобуса, - сказал я ему.

- Если не проспишь, - ответил он и засмеялся. - Ух, как я любил в твоем возрасте поспать, только редко удавалось.

Мы с ним специально пораньше вышли, чтоб не торопиться и поразговаривать, и вдруг он остановился около высоких деревьев, задрал голову.

- Ты посмотри, Коля, чижики! На нашу улицу чижи прилетели!

Я раньше в городе никогда не обращал внимания на птиц. А если и смотрел, то думал, что все они или воробьи, или синицы, или вороны.

- Послушай, как они веселятся! - радовался Федор Матвеевич. - Самые дружные птички - это чижики. На старой моей улице я их никогда не видел, а к вам - прилетают.

Я посмотрел на птиц. Они прыгали по веткам и громко пели. И правда, песни у них были совсем не воробьиные.

- Чижика мы могли бы держать и дома, за ним просто ухаживать, - сказал Федор Матвеевич, когда мы пошли дальше.

- А давайте купим, - предложил я.

- Что ты, Коля, покупать я не буду. Это только канареек покупают, потому что они не водятся у нас в диком виде. А певчую птицу надо самому выбрать в лесу по песне, по характеру или по красоте. Хочешь, поедем в лес?

- Конечно, хочу! - сказал я.

- Давай съездим на воскресенье, если не будет мороза. Я знаю еловый лес, там в теплые зимы всегда живут чижики. А то я тебе сколько уж рассказывал, а так ни разу и не показал.

- И он у меня будет жить?

- Обязательно будет. А как он поет! Какой он веселый! Сам увидишь, - сказал Федор Матвеевич. - Только бы мама тебя отпустила.

***

Когда с человеком дружишь, встречаешь его каждый день. А уж раз-то в неделю - обязательно.

Сейчас мы со Светой поссорились, и я за месяц видел ее только два раза.

Мы шли по улице в разные стороны. Если бы она поздоровалась или бы сама ко мне подошла, я бы с ней сразу заговорил. Но она проходила, глядя в сторону, и я тоже на нее старался не смотреть.

И вдруг она к нам прибежала домой. Когда я открыл дверь и увидел ее, то удивился, даже не отошел от двери.

У нее было такое лицо, как будто она меня не видит и пришла совсем не ко мне.

- Федор Матвеевич дома? - спросила она.

Я опять удивился и ответил:

- Дома.

- Я к Федору Матвеевичу.

Федор Матвеевич в это время заряжал фотопленку в ванной.

- Света? - крикнул он оттуда. - Раздевайся, Светочка, давно я тебя не видел.

- Федор Матвеевич, у нас Барри заболел, - сказала Света.

Она пальто не снимала, только подошла к двери в ванную.

- Сейчас я выйду, - отозвался Федор Матвеевич.

- А чем заболел? - спросил я.

- Не знаю. Папа в Тюмени, а мама поехала на дачу, меня одну оставила.

- Нос у него горячий? - спросил Федор Матвеевич все еще из ванной.

- Очень горячий. И он не ест, лежит на подстилке и на улицу не хочет.

- Понимаешь, в птичьих болезнях я кое-что знаю, а собачьи - не очень. Сейчас я позвоню другу.

Федор Матвеевич вышел из ванной и сразу встал у телефона.

- Знаю, что они чумой болеют, а какие признаки у этой чумы - дело для меня темное. А может, он просто поел что-нибудь на улице.

- Он на улице никогда не ест, ему Светин отец запрещает. Это называется «отказ от корма», - сказал я.

- Ну конечно, он ведь - служебная собака, - поправился Федор Матвеевич.

- Может, «скорую помощь» вызвать, для животных? Папа оставлял телефон, только я не знаю, куда он делся.

- Сейчас все сделаем. Сначала позвоним другу - если он свободен, то можно не переживать. Он у меня тоже птичник, а сам работает ветеринарным доктором. Только бы застать его дома.

Федор Матвеевич набрал номер и сразу обрадовался:

- Застал!… Игорь, - начал говорить он другу, - Игорек, у тебя мотоцикл на ходу?… Ну, слава богу. Игорек, подъедь ко мне, Пожалуйста, у нас тут у друзей заболела собака… Да нет, не у меня, откуда у меня собака, у друзей, я говорю. - Он послушал, что ему говорил товарищ. - Редкой породы, сенбернарыч… И девочка дома одна, плачет.

Я посмотрел на Свету - она и в самом деле собиралась плакать.

- Ну, спасибо. Сейчас мы тебя встретим… Едет, - сказал Федор Матвеевич и положил трубку, - минут через двадцать пять встретим.

Мы оделись, оставили маме записку, где мы, и вышли на улицу.

Мимо проезжали разные машины, но мотоцикл не показывался.

- Он с коляской, - сказал Федор Матвеевич, - его сразу узнаешь.

Потом из- за поворота вывернул мотоцикл, с огромной скоростью понесся к нам и около нас громко затормозил.

- Ну ты и носишься, смотреть страшно, - сказал Федор Матвеевич пожилому человеку в мотоциклетном шлеме.

- Сам просил торопиться, - ответил человек.

Он снял шлем, вынул из коляски чемоданчик и спросил, как настоящий врач:

- Где больной?

Мы пошли к Светкиному дому.

Света открывала дверь, а Барри молчал, хотя раньше всегда встречал своим зычным басом.

Доктор снял куртку, вытер лицо и руки большим носовым платком, прошел в комнату к Барри, нагнулся над ним, а тот лежал и равнодушно смотрел куда-то в сторону.

- Баричек, Барри, - заговорила Света.

Доктор осторожно протянул руку, погладил. Потом провел рукой против шерсти. Потом сказал Свете:

- Девочка, поднимите собаку, пусть он пройдется. Света сказала:

- Стоять!

Барри приподнялся, а потом снова лег.

- Позовите его из кухни, а я посмотрю, как он ходит.

Света ушла в кухню и позвала Барри оттуда.

Барри медленно пошел к ней, не обращая на нас внимания.

Там он попил воды и вернулся назад.

- Чумка, - сказал доктор, - кожная форма. Сегодня ты его не чесала?

- Нет, - ответила Света.

- Если бы чесала, уже утром заметила бы. Видишь, какое воспаление на коже. - Он снова провел рукой против шерсти. - Главное, чтобы не перешла в нервную форму. Большие собаки плохо ее переносят, чаще приходится усыплять. - Он посмотрел на Барри из коридора. - А жаль будет, хороший пес. Играл с какой-нибудь собакой на днях?

- Играл в воскресенье, с уличной какой-то.

- Вот и заразился. Ни в коем случае с уличными собаками не играйте.

Доктор вынул из чемодана маленькую пластмассовую коробочку.

- Я выпишу рецепт. Будете делать уколы четыре раза в день, лекарства купите в обычной аптеке. Сейчас я сделаю первый укол, а вы учитесь. Где у вас можно прокипятить шприц?

Света достала большую миску, туда положили настоящий шприц, две иглы, и мы стали ждать, когда закипит вода.

Потом доктор вымыл руки, собрал шприц, достал ампулу с жидкостью, сломал у нее горлышко, набрал жидкость в шприц, иглой шприца проткнул дырку в металлической пробке маленькой бутылочки, где был на дне порошок, и перелил туда жидкость. Порошок растворился, доктор набрал все назад в шприц, сменил иглу и стал делать укол Барри так же, как делают людям. Протер ваткой, смоченной в спирте, место на коже у задней ноги, воткнул иглу.

Барри даже не зарычал.

- Уж больно ты волосатый, - говорил ему доктор, выдавливая всю жидкость из шприца под кожу Барри. - Ничего, у меня рука легкая… Я вам все это оборудование оставлю, только не разбейте. Дня три придется поколоть. В шесть утра, в двенадцать дня, в шесть вечера и в двенадцать ночи.

- В двенадцать дня как же мы сможем? - сказал Федор Матвеевич. - Сейчас конец месяца, меня с работы не отпустят. В другие часы - я могу.

- Завтра среда? - спросил доктор. - Ладно, у меня следующие три дня вечерний прием, уколю вашего пса сам. Жалко, уж очень славный пес.

Света нашла лишний ключ от квартиры и дала его доктору, потому что мама у нее днем завтра тоже работала и дома никого бы не было.

- Постарайтесь его кормить тем, что он любит. И поливитамины давайте, обязательно поливитамины! - сказал доктор, когда уходил.

- Спасибо тебе, Игорь. Видишь, без тебя бы загубили собаку.

- Рано еще говорить спасибо. Лишь бы не перешло в нервную форму. У таких собак она почти всегда кончается параличом. Ну, будем надеяться и лечить. И на улицу выводите на одну лишь минутку, не больше.

Доктор вышел из дома, и я видел в окно, как он пошел в своей куртке по улице в сторону мотоцикла.

- Теперь, Света, сходим за лекарством, а в шесть утра и вечером буду ходить к вам в гости. Уколы делать я умею, - сказал Федор Матвеевич.

И мы все пошли в аптеку.

***

Я проснулся рано утром и посмотрел на будильник.

«Неужели про укол забыли!» - испугался я и выскочил из своей комнаты.

В прихожей пальто Федора Матвеевича не было.

А на кухне висела записка:

«Коля, не волнуйся, я пошел сделать укол, а потом сразу съезжу, покормлю птичек. Ф. М.»

И я снова пошел досыпать.

***

А днем я встретил Андрея.

- Ну чего, опять со Светкой помирились? - сказал он.

- Мы и не ссорились.

- Как же не ссорились, я-то знаю. А вчера вместе с отчимом побежали к ней - я видел.

- С каким отчимом?

- Ну с этим, с Федором Матвеевичем.

- Он мне и не отчим.

- А кто же еще, конечно отчим.

Я хотел сказать, что он мне друг, но подумал, что после такого Андрей меня совсем засмеет. Скажет, что взрослых друзей не бывает.

***

А через два дня ровно в пять часов зазвонил телефон.

- Коля, ты? Это дядя Федя говорит, Федор Матвеевич. Слушай, милый, я сегодня приду поздно, конец месяца на работе, конвейер гоним, все задерживаются.

«А Барри как же?» - подумал я.

- Придется вам колоть или Светиной маме, ты меня извини, что так плохо получается.

Он еще спросил, сумею ли я. Я хотел сказать, что боюсь, но вдруг в телефоне послышался треск, потом короткие гудки, и ничего не стало слышно.

Я так разволновался, что выбежал на улицу без пальто. Потом все-таки вернулся, потому что солнце уже скрылось и дул ветер.

Света была дома одна. Барри лежал в комнате.

А я, когда волнуюсь, я почему-то улыбаюсь. Совсем не хочу улыбаться, наоборот, надо сказать о грустном, а у меня вдруг рот расширяется.

Света увидела, что я улыбаюсь, и тоже развеселилась.

Но тут я сказал:

- Федор Матвеевич сегодня не придет. Он сказал, чтобы мы делали без него.

- Без него? - удивилась Света. - Я боюсь.

- Так ведь укол-то надо делать!

- А вдруг шприц сломается, и иголка останется в Барри.

- Не останется, мы осторожно.

- Колоть, наоборот, надо быстро, - сказала Света. - Осторожно, но быстро - это мне Федор Матвеевич сказал… Подождем маму лучше?

Мы стали ждать ее маму. Было уже десять минут седьмого, а мама все не приходила.

- Что же делать! - повторяла Света. - Я боюсь сама.

- Давай я ему сделаю, - сказал я, хоть тоже боялся.

Мы разобрали шприц и стали его кипятить так, как показывал доктор.

Света сказала, что Барри стало лучше, у него уже аппетит появился.

У него и правда шерсть была сегодня не клочьями, не как тогда, и смотрел он здоровее.

- Зато ему теперь больно от уколов, потому что мы колем в одни и те же места.

Она достала из холодильника мясной фарш, насыпала туда витаминного порошка, а я собрал шприц, приготовил смесь для укола, и она была у меня уже в шприце. Я даже брызнул ею капельку, чтобы воздуха не было.

- Руки у тебя не дрожат? - спросила Света.

- Дрожат немного.

- У меня тоже трясутся. А надо, чтобы не дрожали. Может, маму подождем?

- А половина седьмого? Мы и так на полчаса опоздали.

- Ты постарайся, ладно? - сказала Света.

- Конечно постараюсь.

Она позвала Барри на кухню. Он стал есть из миски фарш с витаминами, а я в это время начал делать ему укол.

Он дернулся слегка, когда я воткнул ему иглу, но я, наверно, делал все не очень больно, потому что он терпел.

Только я вытащил иглу и смазал ему кожу, как вошла Светина мама.

- Уже одни успели? - удивилась она. - А я всю дорогу бежала. Мне как Федор Матвеевич позвонил, я так и заволновалась.

- Коля колол, а я - Барри отвлекала, - сказала Света. - Теперь еще в двенадцать ночи, и больше, наверно, не надо.

- Молодцы, какие вы у меня молодцы, - радовалась Светина мама, - я бы и не сумела, побоялась, а вы - сами справились.

***

Ссора получилась из-за меня.

Несколько дней мама уходила на работу утром и возвращалась домой поздно, потому что заменяла сразу двух учительниц. Одна учительница поехала на десять дней к своему сыну в другой город, а другая - заболела. И мама работала за них за двоих да еще за себя, то есть за троих.

А я занимался музыкой со своей учительницей, и она опять ругала меня за лень.

- Ведь ты не занимался вчера? - спросила она.

- Занимался, - сказал я, потому что и в самом деле занимался.

- Что ты меня обманываешь. Ведь ты помнишь, что говорил Рубинштейн: когда я не играю один день, я замечаю, что играю уже хуже. Если я не играл два дня - это замечают уже мои музыкальные критики. А если я не занимаюсь три дня, то вся публика говорит, что я стал играть плохо. Ты понимаешь, только ежедневные занятия.

- Я вчера занимался, - отвечал я.

- У меня взрослые занятые люди, студенты, стараются больше, чем ты. Ты совсем утерял выразительность! - снова ругала она.

А я не ленюсь. Хоть мне и не интересно, я все равно делаю все упражнения, разучиваю, что она задает. Только куда-то удовольствие от игры пропало. Я же не виноват, что делаю без удовольствия.

- Механический человек, робот, сыграл бы лучше, чем ты сейчас, - обижалась она. - Я учу тебя сколько времени. Меня многие упрашивают, приглашают, а мне некогда. И ведь были у тебя способности, были!

Она ругала меня, а я молча сидел около пианино, водил пальцем по клавишам и ждал, когда она кончит.

А потом она написала маме записку, вложила ее в конверт и заклеила.

- Отдашь маме.

Когда она уходила, пришел Федор Матвеевич. Он посмотрел на ее лицо и спросил:

- Что-нибудь плохо?

- Мальчик расскажет вам сам, до свидания.

Мама вечером вернулась с работы усталая.

Федор Матвеевич уже два раза грел еду к ее приходу, но она сказала:

- И есть мне не хочется. В середине дня очень хотела, а сейчас - не тянет. Я просто так посижу на диване.

Она села, и тут ей попалось на глаза письмо учительницы.

- Это мне письмо? - удивилась она.

- Да, тебе, - сказал я.

Мама начала его читать, а потом отбросила:

- Ну что она пишет, что пишет! «Ленивая, бездушная игра, не могу расходовать время на такие занятия».

- Может быть, у Коли просто кончились способности? - сказал тихо Федор Матвеевич. - Я слышал, как он играет, будто над ним висит палка.

- Как это - кончились способности. Не бывает такого. Если они были, - значит, есть. Бывает, когда получается хуже, бывает - когда лучше, но чтобы весь год подряд одни жалобы! Неужели тебе действительно надоела музыка?! - спросила мама.

Я молчал.

- Отвечай, я тебя спрашиваю. Тебе надоели уроки? Или что-нибудь не так?

- Надоели, - сказал я.

- Может, ему стоит прекратить… хотя бы на время?

- Что значит - прекратить? Бросить сейчас учиться - это значит пустить по ветру три с половиной года. Будь у тебя свой сын… - сказала мама и замолчала.

- Если ты будешь так со мной говорить, я обижусь, - проговорил Федор Матвеевич.

А мне захотелось сразу куда-нибудь убежать, спрятаться, заткнуть уши. Потому что я не могу слышать, как ссорятся взрослые.

- Я ничего обидного не сказала. Будь у тебя свой сын, ты бы не предлагал ему бросить занятия, если он отучился три года.

- Если бы ему было неинтересно, я бы не стал его заставлять. У Коли к музыке сейчас душа не лежит, я же вижу. Он увлекается другими вещами, а к музыке - не лежит.

- Что ты видишь? Ну что ты можешь увидеть, если ты ничего в этом не смыслишь! - сказала громко мама.

И Федор Матвеевич даже вздрогнул, а потом тихо проговорил:

- Так я с тобой разговаривать не буду.

- Что, разве я сказала неправду? Что же ты обижаешься?

- Я лучше пойду пройдусь, - сказал Федор Матвеевич, - а ты за это время отдохнешь и успокоишься.

Он взял в прихожей пальто, не стал его надевать, а прямо с ним в руках вышел из квартиры.

- Иди к себе, - вдруг сказала мне мама, - нечего тебе слушать наши разговоры.

А я испугался. Я подумал, что Федор Матвеевич только сказал, что пойдет прогуляться, а на самом деле он на нас обиделся и поехал в свою комнату. И может быть, снова станет там жить. Заберет своих птиц у друга и будет, как раньше, жить в своей комнате с птицами.

Я вспомнил, как плохо мне было сразу после лагеря и осенью, как я ходил один по улицам и домой не хотелось мне приходить.

Раньше, если бы с мамой моей кто-нибудь ссорился, я бы всегда думал, что она права. А сейчас я очень испугался за Федора Матвеевича - ведь она его несправедливо обидела. И все из-за меня, из-за того, что он меня защищал. Получилось, что это я виноват в их ссоре. И я еще больше стал переживать. Наверно, надо было сказать что-нибудь такое, чтобы они сразу замолчали. Например, вскочить на диван и закричать: «Если вы так хотите, буду я учиться. Хотите - на пианино, хотите - на барабане. На чем скажете, на том и буду, только замолчите!»

Я посмотрел на будильник. Федора Матвеевича не было уже час.

Неужели он уехал и больше к нам не вернется?

На улице шел то ли снег, то ли дождь и было темно.

Может быть, он уже сидит в своей комнате, радуется, что снова вернулся и не будет больше никогда с нами разговаривать.

Мама тоже, наверно, испугалась, потому что вдруг сказала:

- Пойдем поищем Федора Матвеевича.

Я сразу стал одеваться, и мы вышли на улицу.

Прохожих было мало, и они быстро куда-то исчезали, даже их лица я не успевал разглядеть.

Мама сначала огляделась по сторонам, а потом предложила:

- Ты ищи в этой половине, а я в той. Не боишься?

И я пошел за дома, в сторону большого пруда, который еще называют Зеркальным.

Мне навстречу шли разные люди. К некоторым я подходил поближе, чтобы их рассмотреть в темноте. Один даже остановился и спросил:

- Ты не потерялся, мальчик?

А я ответил:

- Нет, я гуляю.

Я отошел от него немного, и вдруг он мне закричал:

- Мальчик, ну-ка иди сюда!

Я подходить не стал.

- Родители у тебя дома? - спросил он издалека.

- Дома.

- А почему ты гуляешь в такую погоду? Кто тебя выпустил?

- Я домой иду, - сказал я и быстрей спрятался за кусты.

И вдруг на мокрой скамейке у голого сырого дерева я увидел Федора Матвеевича.

Я сразу понял, что это он, хоть он и сидел ко мне спиной, сгорбившись на той скамейке.

Я к нему подошел и сел рядом.

Он молчал, и я молчал тоже.

Потом он спросил:

- Замерз?

- Нет, - сказал я, хотя и замерз.

А он вздохнул.

- Ты не обижайся на маму. Видишь, она устает сейчас на работе, поэтому и раздражается. Это она все от усталости наговорила. Ведь верно?

- Верно, - сказал я.

- Ну, пойдем домой, успокоим ее.

- Она вас тоже ищет, только в другой половине, - сказал я.

Он положил руку мне на плечо, и мы так и шли вдвоем в темноте среди голых кустов и деревьев.

У дома стояла мама.

- Наконец! - сказала она. - А я так переволновалась!

Мы поднялись все вместе на крыльцо.

- Ты, Коля, иди домой, - сказал вдруг Федор Матвеевич, - погрейся. А мы еще немного походим. Я такую слякоть люблю, если ноги сухие.

- Я тоже люблю, - сказала мама.

Дома я почитал немного разные истории из «Морской энциклопедии». Мне ее дал Гриша Алексеенко, а ему - подарил брат на день рождения. Там были рассказы и про рыб и про людей и разные смешные морские случаи. И даже флаги всех флотов мира там были нарисованы.

Как раз когда я стал расстилать себе на диване постель, пришли Федор Матвеевич и мама. Они тихо прошли на кухню и стали там пить чай.

***

Седьмого марта папа заехал за мной вечером с букетом больших белых цветов.

Он открыл дверь своим ключом, вошел в прихожую и вдруг растерялся, потому что получилось, будто он вошел без разрешения в чужую квартиру.

Федор Матвеевич заулыбался, пожал ему руку и стал предлагать:

- Раздевайтесь, проходите, пожалуйста, посмотрите наших птиц. У меня их тут только две, да у Коли - чижик, но все-таки интересно.

Папа стоял в пальто у стены и смущенно оглядывался.

- Спасибо, - отвечал он, - я постою здесь. Пусть только Коля быстрей одевается.

- Все-таки попейте с нами чаю, у нас сегодня вкусные конфеты, - звал Федор Матвеевич.

Но папа так и не разделся.

А я быстрее надевал костюм и галстук.

- Как идут дела с вашим новым проектом? - спросил Федор Матвеевич.

- Спасибо, - отвечал папа, - как всегда, то быстро, то тянутся. Татьяна Филипповна очень мне помогает, без нее я бы давно запутался. Тот проект, который представили к премии, я взял назад, хочу кое-что освежить, переделать.

Я уже оделся и выбежал в прихожую.

- Платок возьми, - прошептал мне Федор Матвеевич. Хорошо, что он напомнил, потому что у меня опять начался насморк.

Платок я сунул в пиджак, надел пальто и шапку.

- Вырос он как за год, - сказал Федор Матвеевич. - Я в прошлом году увидел его в электричке - совсем был ребенком. А теперь уже - отрок, подросток.

- Да, вырос он сильно, - подтвердил папа. - Жаль, не застал Машу, - сказал он, - передайте ей мои поздравления с завтрашним праздником.

Он повернулся к двери, увидел в своей руке букет цветов и вдруг сказал удивленно:

- А цветы? Чуть не забыл о цветах. Этот букет - для нее, а я чуть не увез обратно!

- Спасибо. - И Федор Матвеевич улыбнулся. - Маша любит именно каллы.

- Да? - Папа снова удивился. - Ну, естественно, у нее должны быть какие-то любимые цветы, как же я об этом не подумал раньше. Вы говорите, я угадал?

- Попали в точку, - подтвердил Федор Матвеевич.

- Ну что же, всего вам доброго. - И папа снова пожал руку Федору Матвеевичу.

- А вам - хорошего дня рождения.