Полина заболевает. Красный Крест. Баронесса Франческа де Лускони. Встреча с отцом. Доказательство поездки. Письмо Нестерова. Подтверждение Малькамо. Рождение Марии. Письмо Анибы Лабрага. Конец.

До порта Массауа мы добирались несколько дней. В пути меня настигла лихорадка, я лежала в забытьи в повозке, запряженной мулами, и мучилась от кошмаров. На меня неслись абиссинские воины в львиных шкурах на плечах, я тонула в болоте, полном крокодилов с ощерившимися пастями, пыталась найти выход из темного подземелья. Мои спутники поили меня теплой водой из тыквенной фляги и меняли на лбу влажные повязки. Все тело ломило и меня бросало то в жар, то в холод.

Очнулась я оттого, что меня сильно тошнило. Я открыла глаза и обнаружила себя в небольшой каюте с круглым окном иллюминатором. Корабль качало, поэтому я едва успела вытащить из-под койки ночной горшок и выплюнуть туда желчь, рвавшуюся наружу.

Дверь отворилась и в каюту вошла женщина в белом платье. Ее волосы были убраны под косынку со знаком красного креста на лбу.

— Где я? — спросила я.

Сестру милосердия звали Луизой. Корабль, зафрахтованный женевским комитетом Красного Креста, прибыл к берегам Абиссинии, чтобы забрать итальянских раненых, умиравших от ран и голода. Сестра Луиза рассказала мне, что к капитану корабля прорвался русский казак зверообразного вида, по глаза заросший бородой, и настоял, чтобы тот позволил забрать больную гражданку Российской Империи. Капитан поначалу не соглашался, ведь корабль предназначался для итальянцев, но Аршинов (а это был конечно он) поклялся не сойти с места, пока мне не будет предоставлена каюта и медицинская помощь. За меня заступилась одна из патронесс Красного Креста, баронесса Франческа де Лускони, прибывшая с миссией, и капитан сдался. Меня поместили в каюту и, как могли, облегчали мои страдания, пока, наконец, я не пришла в себя. Вскоре мне стало намного лучше, я уже могла самостоятельно подниматься с постели, а через сутки уже сама предложила сестрам милосердия свою помощь в уходе за ранеными. Меня облачили в такой же наряд — белое платье и косынка с красным крестом, и поначалу поручали самые простые занятия: я щипала корпию, подносила раненым питье, и просто слушала их рассказы, так как в итальянском сильна не была.

За время недолгого путешествия мы с баронессой сдружились. Это была дама весьма непрезентабельной наружности — высокая, костистая, с лицом, напоминающим лошадиное. Но у нее было такое доброе сердце, она так мастерски руководила вверенной ей миссией, что мне оставалось только восхищаться ее душевными качествами и умением досконально разбираться в любой мелочи.

Спустя двенадцать дней мы прибыли в итальянский порт Ливорно. Раненых солдат перевели на военную базу, а мне предстоял путь домой. Баронесса и тут проявила свое благородство: съездила со мной к русскому консулу в Рим, чтобы выправить мне паспорт, снабдила деньгами на дорогу и купила билет на корабль, отправляющийся в Одессу.

За дни, проведенные с баронессой де Лускони, я многое узнала о ней, да и ей рассказала о покойном муже Владимире Гавриловиче, об Аршинове, спасшем мне жизнь, и, конечно же, о Малькамо и его предложении стать царицей Абиссинии. Баронесса лишь покачивала головой, улыбка трогала ее губы.

Перед отплытием, обнимая меня, Франческа прошептала на ухо: "Милая, ты еще не догадываешься, какое счастье тебя ждет…"

Мы сердечно распрощались, и я взошла по трапу на корабль, который в скором времени доставит меня в Одессу. Заканчивалась очередная эпопея моей жизни.

* * *

На перроне стоял Лазарь Петрович и с нетерпением ожидал скорого поезда Москва-N-ск. Я увидела его первой, и соскочила с подножки, едва поезд замедлил ход.

— Боже мой, Боже мой! — восклицал отец, целуя и обнимая меня. — Загорела, как черкешенка, истощала, одни глаза светятся! Слава Богу, что целая и невредимая вернулась! Молебен закажу! Вот все рады будут!

— Папенька! — закричала я, бросившись ему на шею. — Как я рада! Как я скучала, передать невозможно!

По дому уже разносился аромат корицы — Вера пекла шарлотку с яблоками. Настенька, наша воспитанница, накрывала на стол. Мы крепко обнялись и расцеловались.

— Полина, как ты похудела! Тощая! Наверное, в мои платья влезешь. И руки шершавые, и лицо обветренное! Тебе нужен отдых.

— Полно, полно, Настенька, не нападай так сразу. Я отдохну и приду в себя, вот увидишь.

За столом, уставленным домашними яствами, мы не могли наговориться. Я рассказывала о своих приключениях, сглаживая острые углы, и все равно Настенька ахала, а Лазарь Петрович недовольно качал головой и хмурился. Вновь и вновь я вспоминала Аршинова, с которым отец был знаком, фотографа Нестерова и принца Малькамо. Вера без конца подкладывала мне на тарелку добавку, да так, что меня стало подташнивать от переедания.

Когда Анастасия, поцеловав меня и отца, ушла спать, и мы остались вдвоем, то разговор приобрел несколько другое направление.

— Скажи, Полина, — спросил отец, закуривая сигару, — ты привезла какие-либо доказательства твоего пребывания в Абиссинии? Или только рассказы? Ты же понимаешь, что я сейчас спрашиваю тебя не как отец, а как твой стряпчий и поверенный в делах по наследству тетушки Марии Игнатьевны. Я беспокоюсь, как бы ее наследство не отошло монастырям.

— Да, papa, у меня есть доказательство.

— Прекрасно! Какое?

— Я беременна.

* * *

Мое интересное положение стало главной темой пересудов в городе. У Елизаветы Павловны на ее «четвергах» только и разговоров было, как я выгляжу, как я себя чувствую, стыжусь ли я и кто отец ребенка? Версии были различные, но ни одна и близко не подходила к фантастической правде: отец моего будущего ребенка — принц далекой страны.

Беременность я переносила легко. Скорее всего, меня закалили трудности, перенесенные в Абиссинии, да еще размеренная жизнь, покой и сон сделали свое дело: встреченные на улице знакомые отмечали мой цвет лица и блеск в глазах.

О доказательствах Лазарь Петрович больше не заговаривал, но я чувствовала, что он что-то предпринимает: он уединялся в своем кабинете, листал атлас и писал письма, которые щедро облеплял марками.

И его усилия увенчались успехом. Однажды, незадолго до моих родов, почтальон принес большой плоский пакет из темно-коричневой бумаги. Обратным адресом был обозначен Париж. В пакете лежали фотографические карточки. К ним приложены два письма. С каким восторгом мы всей семьей разглядывали их: абиссинцев деревни Оромо, Аршинова, поставившего ногу на поверженного крокодила, Малькамо, разговаривающим о чем-то с Автономом, и меня в короне царицы Савской. Наконец-то я увидела себя со стороны и приятно поразилась.

Первое письмо было от Арсения Нестерова. Он писал:

"Здравствуйте, дорогая Аполлинария Лазаревна! Очень рад, что, наконец, смогу передать вам фотографические карточки, на которых вы получились изумительной красавицей! Нет, вы и в действительности хороши, но, кажется, я запутался.

Итак, все по порядку. В те дни, когда вы впали в забытье, и мы опасались за вашу жизнь, само Провидение пошло нам навстречу: в порту Массауа стоял корабль, зафрахтованный женевским комитетом Красного Креста, на который грузили раненых итальянских солдат. Николай Иванович бросился к капитану, просил, умолял, даже угрожал, пока вас не подняли на борт и не пообещали позаботиться о вас.

С чувством облегчения мы двинулись дальше: наняли небольшую лодку и пустились в плавание вдоль берегов, дабы прибыть к месту нашей колонии. Каково было наше изумление, когда мы увидели разор и запустение! Жители соседней деревни рассказали, что однажды к берегу примчался отряд дервишей и усроили побоище. Колонисты отстаивали свои жилища, как могли, но дервишей было в десятеро больше. Они исчезли так же неожиданно, каки появились. А жители разбрелись кто куда. Многие отправились в порт, чтобы вернуться обратно в Россию.

Николай Иванович, узнав об этом, впал в прострацию, потом опомнился и сказал, что идет поступать на службу к Менелику, чтобы добить этих проклятых захватчиков, заклятых врагов негуса. Лев Платонович отправился с ним, так как хотел продолжить охоту и собственные изыскания. Мы попрощались, и больше я их не видел.

Я отправился обратно в порт, чтобы сесть на корабль, идущий в Россию, но такого корабля не было, и я за еду и кров устроился в портовую службу: помогал вести учет кораблям и лодкам, грузам и почте. И однажды я увидел письмо, отправленное из вашего родного N-ска. Адресатом была церковь Марии Сионской в Аксуме. Простите меня, дорогая Аполлинария Лазаревна, но я вскрыл конверт и обнаружил письмо вашего батюшки, господина Рамзина. В письме Лазарь Петрович просит предоставить доказательства вашего пребывания в Абиссинии. Причем там было указано, что письма разосланы и в королевскую резиденцию, и в колонию, и еще в места, о которых он только слышал от вас или читал.

Не мешкая, я отправился в Аксум, и там увидел Малькамо. Когда он узнал, что вы ждете ребенка, то упал ниц и долго молился. Потом сказал, что напишет все, что полагается.

Следующим утром я пришел в церковь и Малькамо вручил мне запечатанный конверт, который я вкладываю в это письмо. При этом обнял меня и сказал, что хранитель ковчега стар и болен, и его путь — стать хранителем после смерти прежнего. Вы знаете, что это значит, Аполлинария Лазаревна? Что он до конца жизни замурует себя вместе с ковчегом! Но кто я, чтобы противостоять и отговорить принца от этого решения? Я оставил его наедине со своим решением и удалился.

Когда я вернулся в порт, то первой моей мыслью было поскорее отправить вам письмо. И я сел на корабль, направляющийся во Францию. Как я добирался до Парижа, стоит отдельного рассказа, но об этом я умолчу. Оставшись без средств к существованию, я подрядился мыть пробирки в лабораторию месье Беккереля, французского физика. Ему порекомендовали меня потому, что он был страстным поклонником фотографии, и в его лаборатории я надеялся найти реактивы, необходимые мне для проявления фотографических карточек. Месье Беккерель благосклонно разрешил мне в свободное от мытья пробирок время проявить снимки и, о ужас: все фотографии, на которых был запечатлен ковчег, оказались засвеченными. Нет, я не открывал пластинки при свете, я делал все строго по правилам и установкам, подтверждением чему служат фотографии, которые я посылаю вам. Но именно снимки ковчега не получились абсолютно! Почему? Месье Беккерель сказал, что это очень интересная физическая задача, над которой он обязательно на досуге поломает голову. Как жаль, что такое ценное доказательство существования реликвии превратилось в стопку ненужных пластинок.

У него прелестная помощница, полька по имени Мари. Я хочу попытаться счастья и поухаживать за ней, но мне все время мешает один парень по имени Пьер, носатый и лохматый. И все же я не теряю надежды.

Вот, кажется и все. Я вкладываю в конверт ваши портреты, дорогая Аполлинария Лазаревна, письмо принца, и, надеюсь, вы вскоре его получите, в целости и сохранности.

Остаюсь,

Ваш,

Арсений Нестеров,

Париж, сентябрь 1895 г.

* * *

Я отложила письмо в сторону и задумалась. Действительно, получилось очень странно: портреты людей, жанровые фотографии, да и просто пейзажи получились у Нестерова. А именно ковчег — не вышел. Не наводит ли сей факт на мысль, что само божественное провидение хочет скрыть от людских глаз реликвию, на которую мы так неосторожно посягнули?

Ребенок во мне заворочался, лягнул меня изнутри, отчего все тело пронзила сладостная истома. Я сидела и размышляла о том, какая я счастливая — у меня, наконец, будет маленький. Давно пора. Все заждались — и отец, и Вера, готовая тут же нянчить и баюкать крошку. Сколько можно быть одной, как перст?

С таким настроением я взялась за второе письмо и взрезала конверт ножом с ручкой слоновой кости. Дрожащими руками я развернула лист бумаги, на котором было написано по-французски: "Я, Малькамо бар Иоанн, негус негест, православной веры монофизитского толка, принадлежу к священной абиссинской церкви, сим удостоверяю, что взял в жены дворянку Аполлинарию Авилову, православную, в дату праздника Тимката, 12 марта 1895 года от рождества Христова. Венчание случилось в церкви Марии Сионской, в Аксуме, Абиссиния. По моему соизволению у моей жены остается фамилия Авилова, так как в моей стране ношение фамилий не заведено. Благословляю свою супругу и ребенка, зачатого от меня. Малькамо бар Иоанн, он же брат Иоанн, принявший постриг. 11 августа 1895".

Больше в письме ничего не было: ни нежных слов, ни приписки о том, как он живет, как себя чувствует. Только холодные строчки официального письма. Я почувствовала досаду, но потом одернула себя: Аполлинария, что ты себе позволяешь? Благородный принц решился на святую ложь, дабы облегчить мне жизнь и спасти репутацию в глазах общества и закона. А я видите ли, испытываю смешанные чувства! Он имеет право на обиду, и все же сделал то, что подсказывало ему человеколюбие.

И я поспешила к отцу, взяв с собой конверт из толстой коричневой бумаги.

Войдя в рабочий кабинет Лазаря Петровича, я бросилась ему на шею и расцеловала!

— Рара, ты у меня самый заботливый и замечательный отец на свете!

— Правда? — усмехнулся он. — Приятно слышать. Чем обязан такому восторгу?

— Смотри! — и я протянула отцу конверт. — Твои усилия не пропали даром.

— Интересно, интересно, посмотрим, что здесь, — сказал Лазарь Петрович, внимательно осматривая марки и печати на конверте.

— Ты внутрь загляни, — я сгорала от нетерпения.

Отец достал фотографии и принялся рассматривать их так же тщательно, как и надписи на конверте. Адвокатскую выучку не забудешь ни при каких обстоятельствах!

— Да ты красавица, Полинушка! Тебе так к лицу корона. Королевна! Настоящая королевна! Шемаханская царица!

— Абиссинская, — поправила я.

— Вот это доказательства, — удовлетворенно отметил Лазарь Петрович. — Теперь их можно в судейскую коллегию, подтверждать тетушкино завещание.

— Ты дальше смотри! — взмолилась я.

— А что, в конверте еще что-то есть? — он заглянул внутрь и вытащил письмо Малькамо. Прочитал. — Полина, это правда то, что тут написано?

— Нет, рара, — твердо ответила я. — Мы не венчались в церкви Марии Сионской, это ложь.

— Кто об этом знает?

— Ты, я, — я медлила, — и Малькамо.

— Отлично! — сказал Лазарь Петрович и потер ладони. — Малькамо далеко, ты — слабая женщина, а я — твой адвокат, который обязан хранить тайну. Тебе вредно волноваться в твоем положении.

— Отец… Я чувствую… Кажется, начинается…

* * *

Немедленно были вызваны доктор и акушерка. Вера забегала с горячей водой и полотенцами, а я лежала на кожаном диванчике и стонала, обхватив руками живот. Не помню уже, сколько времени все продолжалось, но вдруг мне стало легко-легко, акушерка что-то подхватила на руки, раздался скрипучий крик и мои муки закончились.

— Девочка! — воскликнула акушерка. — Темненькая.

— Покажите, — слабым голосом попросила я.

— Сейчас, сейчас, только пуповину обрежу и обмою.

Девочка оказалась красавицей. Кожа цвета кофе с молоком, огромные черные глаза в пол-лица, точеный носик и редкие волосики на голове. Маленькая копия Малькамо. Она немного покряхтела, чмокнула губами и чихнула. Я умилилась.

В комнату вошел Лазарь Петрович.

— Где моя внучка? — ласково произнес он?

Акушерка протянула ему ребенка. Я и не ожидала, как может меняться человек, когда он осознает себя дедом. Строгий адвокат, искусный оратор вдруг превратился в любящего деда, из которого малышка в недалеком будущем начнет вить веревки. Можно не сомневаться: может, лицом она и в отца, но характером будет в меня. Я это чувствую!

— Назовешь-то как? — спросил отец?

— Марией, — чуть слышно прошептала я. Как же иначе?

* * *

Пока я отлеживалась в постели после родов и кормила свою ненаглядную девочку, в N-ске разразился скандал. Елизавета Павловна на ближайшем четверге осудила взбалмошную вдову, перешедшую все границы приличия. Мало того, что я уехала одна в африканскую страну, так еще и вернулась с черным незаконнорожденным отпрыском. Ноги моей не будет в избранном обществе! С ней согласились почтмейстерша, супруга судебного пристава и две «синявки» из женского института. Они хотели уговорить губернаторшу подключиться ко всеобщему остракизму, но практичная, или просто равнодушная ко всему, кроме еды, губернаторша отказалась.

Все это рассказывала мне Вера, у которой были лазутчики во всех мало-мальски приличных домах. Вера обожала сплетни и слухи, к ней они стекались с неимоверной быстротой.

В дом зачастили визитеры вроде бы для того, чтобы пожелать здравия матери и новорожденной, но их заворачивали обратно, объясняя тем, что я еще не оправилась после родов.

В кондитерской Китаева на отца напала некая почтенная дама и, потрясая клюкой, завопила, что его дочь вавилонская блудница! Отец, купив эклеры, отвесил кликуше легкий поклон и предложил позвать околоточного. Та немедленно угомонилась.

Все переменилось словно по мановению волшебной палочки, когда судейская коллегия признала бумаги подлинными, а меня — выполнившей условия завещания тетка Марии Игнатьевны, и поэтому я, спустя три недели, стала полноправной владелицей тетушкиного наследства, а моя дочь получила законного отца.

На крестины в церковь Благовещения, что на Соборной площади нашего N-ска, собрался весь город. Крестной матерью я попросила быть любимую подругу Юленьку. Она приехала из Аркадии, чтобы выполнить мою просьбу. Крестным отцом выразил желание стать полковник Савелий Васильевич Лукин, тот самый, у кого в полку служил Николай Сомов, мой незадачливый воздыхатель. Елизавете Павловне Бурчиной, главной сплетнице N-ска, досталось место прямо напротив купели. Она своими глазами хотела увидеть таинство от начала до конца, чтобы было о чем потом говорить мо меньшей мере несколько недель подряд на ее пресловутых «четвергах».

Отец Иннокентий, читая молитву, опустил мою доченьку в купель — она даже не плакала. Крестные приняли ее, Марию Ивановну Авилову, обрядили в крестильную рубашечку и передали мне. Ах, как я волновалась! Слезы сами текли у меня из глаз, но это были слезы радости!

Дома, покормив и уложив Машеньку спать, я спустилась открыть дверь. На пороге стоял отец.

— Рара! — воскликнула я. — Мы же только что расстались! Случилось что?

— Она спит? — спросил Лазарь Петрович, снимая пальто.

— Да. Намаялась, бедная.

— У меня для тебя письмо. Пришло на мой адрес.

Взяв протянутое отцом письмо, я подошла к окну и распечатала его. Неразборчивым витым почерком по-русски было написано: "Уважаемая Аполлинария Лазаревна! С прискорбием сообщаю Вам, что мой племянник, Малькамо бар Иоанн, он же брат Иоанн, скончался третьего дня от всеобщей слабости и лихорадки. Перед смертью он просил меня передать Вам уверения в его любви, которая последует за ним в лучший из миров.

Остаюсь, преданный Вам, и буду вечно молить за Вас Бога,

Аниба Лабраг,

Настоятель монастыря отшельников Дебре-Маркос,

Абиссиния, 17 сентября 1895 года".

* * *

Слез уже не осталось. Я сидела, тупо уставившись в стенку, и повторяла: "Аниба Лабраг, Аниба Лабраг, АнибаЛабраг, Абра Ганнибал…" Тут я проснулась. Настоятеля монастыря звали как легендарного прадеда великого поэта! Это не могло быть совпадением. Тем более, что корона внучки Пушкина похожа на ту, что я примеряла. Значит, великий поэт был осведомлен о тайнах рода Ганнибала! Ведь захотела же его внучка корону абиссинской царицы! А еще Аниба Лабраг по-русски говорит. Что тогда получается? Моя доченька с одной стороны потомок царицы Савской и царя Соломона, а с другой — рода Ганнибалов! А как же я? Что в ней от меня. Ах, да… Характер. Как она мужественно держалась при крещении, когда ее опускали в воду.

Из бельэтажа спустился отец, навещавший внучку. Я отдала ему письмо. Он пробежал глазами и сказал:

— Что ж, вот ты и опять свободна, Полинушка.

— Ах, рара, — воскликнула я, — не понимаю, чего в тебе больше, человеколюбия или адвокатской изворотливости? Ведь доченька моя осиротела.

— Ну, полно, полно. У нее есть мы с тобой, крестные, Вера, Настенька. Все под Богом ходим.

— Надоело мне все! Сколько смертей перевидала, в скольких передрягах побывала. А сейчас хватит! У меня дочь, и я отныне буду жить только ради нее. Авантюры закончились!

— Ну, это еще как сказать, — усмехнулся отец. — Уж, я-то твой характер знаю! Tempora mutantur, etnos mutamur in illis!

К О Н Е Ц

Аскалон

июнь 2003 — январь 2006